Читать онлайн Академия потерянных душ бесплатно

Глава 1 "Ромашковый чай"

Нервно покусывая нижнюю губу, я без особого желания открыла табель оценок.

Философия – C.История – C.Маркетинг – C.

Три буквы. Три аккуратные, бездушные пощёчины.

Дальше смотреть не имело смысла. Поступление в университет стало моей самой большой ошибкой. Не катастрофой – нет. Скорее медленным, осознанным шагом в сторону чужой жизни. Моей и не совсем моей. Потому что этот выбор был сделан не только мной. И не только ради меня. Мне пришлось долго спорить с мамой, снова и снова объясняя, почему это образование мне не нужно. Я говорила о творчестве, о свободе, о том, что не хочу провести жизнь за цифрами и отчётами. Но все мои доводы разбивались об один-единственный аргумент:

– На всякий случай.

В глубине души я понимала: она права. Образование художницы вряд ли обеспечило бы мне стабильный доход. Да и в Шеффилде выбор был невелик. Из всех университетов этот оказался самым доступным – по деньгам и по ожиданиям.Факультет «Бизнес и менеджмент».Перспективы карьерного роста.Высокая заработная плата.И ещё сотня обещаний, за которыми скрывалось привычное бла-бла-бла.Меня убедили.Я покорно отправила заявку на поступление. А уже через неделю на почту пришло письмо о зачислении – сухое, официальное и окончательное.

Так прошло два года с момента моего поступления в университет. И ровно два года – как я стабильно пропускала пары ради стабильной работы, которая приносила мне «невероятные» деньги.

– Уорен! – рявкнул Джо из-за барной стойки, перекрикивая гул зала. – Если ты ещё секунду постоишь столбом, второй столик уйдёт без чаевых. И угадай, кто в этом будет виноват?

Я подняла взгляд. В баре пахло разлитым пивом, пережаренным луком и чем-то сладким из дешёвых коктейлей. Липкий пол слегка пружинил под ногами, а неоновая вывеска над стойкой раздражающе мигала, словно тоже насмехалась надо мной.

Да, именно об этом я и говорила.Мило, правда? Не жизнь – а просто мечта.

– Уже иду, – пробормотала я, смяв лист с оценками и швырнув его в мусорное ведро.Вытащив из кармана блокнот и ручку, я лениво направилась к столику и натянула на лицо самую фальшивую улыбку из своего арсенала – ту самую, которая должна была убедить посетителей, что я здесь по собственному желанию.– Добро пожаловать в закусочную «Джо». Готовы сделать заказ?

Четверо парней одновременно подняли на меня глаза и расплылись в слишком одинаковых улыбках. Над их столиком гудела старая лампа с жёлтым, уставшим светом, а в воздухе висел запах горячего масла и дешёвого алкоголя.

– Четыре «жабы в норке» и фасоль в томатном соусе, – ответил за всех блондин.

Он захлопнул меню и лениво толкнул его к краю стола.

– Напитки? – спросила я, не поднимая глаз.

– Эль. Каждому, – добавил он.

Я сделала пометку в блокноте.

– И твой номерок, – протянул шатен рядом с ним.

Он повернулся ко мне всем корпусом и подмигнул. Мятая футболка висела на нём мешком, словно утюг был для него мифическим существом. Парень наклонился ближе и потянулся к моей руке.

Со стороны раздался свист. Кто-то хлопнул ладонью по столу.

Я краем глаза заметила Джо за стойкой. Он бросил быстрый взгляд в нашу сторону, поморщился – и тут же отвернулся, делая вид, что ему срочно нужно протереть стаканы.

Улыбка сползла с моего лица.

– Ещё одно неверное движение, – сказала я ровно, отдёргивая руку, – и я принесу вам миксер. Беспроводной. И очень тяжёлый.

Шатен фыркнул, но откинулся на спинку стула. Я забрала меню и развернулась к кухне. Липкий пол чавкнул под подошвами, а за дверью гремела посуда и шипело масло. Свист и смешки за моей спиной стали громче.

Когда ноги наконец привели меня на кухню, в нос ударил густой запах жареной свинины с луком. Масло шкворчало на сковородках, вытяжка над плитой гудела, будто вот-вот сдастся, а где-то в углу кто-то раздражённо хлопнул дверцей холодильника. Живот предательски заурчал от голода.

Я оторвала лист с заказом и бросила его на стойку.

Вернувшись в зал, я медленно оглядела закусочную. Потёртые кабинки, столы с облезлым лаком, следы от бесконечных кружек эля. Терпи, Эмили. Ещё четыре года бездарной жизни – и ты уйдёшь в отрыв. По крайней мере, так я пыталась себя убеждать.

Иногда мне казалось, что я случайно оказалась не в своём мире. Наблюдая за людьми, я всё время ловила себя на одном и том же вопросе: как им удаётся так легко находить себя? Делать то, что нравится. Развиваться. Двигаться дальше. Подниматься всё выше по той самой лестнице, которую принято называть жизнью.

А где на ней я?

Мысль о собственной бессмысленности давила, как тесная обувь: вроде можно терпеть, но с каждым шагом становится только больнее. День за днём я всё сильнее ненавидела людей, этот город, весь мир вокруг.И, что хуже всего, – себя.

– Как обычно, летает в облаках, да, Джо? – протянула Менди.

Она оттолкнулась от стойки и скинула тёмные волосы с плеч, нарочито медленно, словно делала это на сцене. В зале кто-то сразу же присвистнул. Менди была главной язвой этой закусочной и её неофициальным украшением. В основном из-за неё сюда и таскались парни из Университета Шеффилда.

– Работа сама себя не сделает, – добавила она, бросив на меня взгляд, полный сладкого превосходства.

Я молча закатила глаза.

Смысл её жизни я поняла ещё в первый рабочий день – бесить меня при любой возможности.

Я сгребла свои учебники с барной стойки и направилась к шкафчику. Металлическая дверца скрипнула, как будто разделяла мои чувства по поводу происходящего.

Снова вернувшись в зал, я оглядела полностью всю закусочную. Терпи, Эмили, еще четыре года бездарной жизни, и ты уйдешь в отрыв. На самом деле, для меня до сих пора загадка, что я делаю в этом мире? Наблюдая за людьми, мне всегда было интересно, как им так легко удавалось найти себя, заниматься тем, что по душе, развиваться и двигаться дальше, поднимаясь высоко-высоко по той самой лестнице, которая называется «Жизнь». А каков мой смысл жизни? Бессмысленное существование угнетало меня и с каждым днем я все больше ненавидела людей, свой город, мир. Я ненавидела себя.

– Как обычно она летает в облаках, Джо, – самая главная язва этой закусочной – Менди. Девчонка скинула свои темные волосы с плеч и хитро улыбнулась. Она была местной красоткой, по большей части именно из-за неё сюда ходили парни из нашего местного Университета Шеффилда. Какой её смысл жизни я поняла с самого первого своего рабочего дня – это бесить меня. Закатив глаза, я собрала свои учебники с барной стойки, чтобы отнести их обратно свой рабочий шкафчик.

– Стерва, – как можно тише пробурчала я.

– Что ты сказала? – Менди скривилась и выскользнула из-за барной стойки, цокая каблуками по липкому полу.Глухая стерва.

Я уже собиралась выйти из зала, когда врезалась во что-то твёрдое и тёплое.

Подняв голову, я утонула в двух голубых, как океан, глазах. Чётко очерченные скулы выделялись так, что, казалось, о них можно порезаться. Серый плащ на незнакомце промок насквозь, с него медленно стекали капли дождя, оставляя тёмные пятна на полу. Он провёл рукой по белокурым, всё ещё влажным волосам и улыбнулся – спокойно, уверенно.

– Кто здесь хозяин? – его бархатистый голос скользнул по слуху, как мёд.

Чёрт.Он выглядел так, будто сошёл с обложки Vogue и по ошибке зашёл в захудалую закусочную.

Я молча кивнула в сторону Джо.

– Благодарю, – сказал он и направился к барной стойке.

Я опомнилась только через секунду и со всех ног рванула к шкафчику, запихнула туда учебники и поспешила обратно в зал – ровно к тому моменту, когда разговор стал интересным.

– Хочешь работать официантом? – брови Джо удивлённо поползли вверх.

Менди резко вскочила с барного стула и подлетела к нему.

– Ты принят! – радостно выпалила она.

– Что? – одновременно переспросили мы с Джо.

В зале стало заметно тише: посетители с любопытством начали прислушиваться, делая вид, что заняты своими тарелками.

– Он принят, – с нажимом повторила Менди.

– Детка, у нас сейчас нет возможности нанимать ещё одного сотрудника, – Джо почесал затылок, явно сомневаясь.

– Ну папо-о-очка, – протянула она сладким голосом.

Да, стоит уточнить: Менди была его дочерью. А значит, её слово здесь весило слишком много.

Джо тяжело вздохнул.

– И что ты предлагаешь?

Менди медленно повернулась в мою сторону и улыбнулась.

– Эмили, ты уволена.

– Что?! – я уставилась на неё, чувствуя, как внутри закипает злость. Хотелось вцепиться ей в волосы и проверить, так ли они идеальны, как ей кажется.

– Ты только посмотри на этого красавчика. Как там тебя?..

– Владислав, – спокойно ответил он.

– Все девчонки будут ходить сюда только из-за его прелестной мордашки, – продолжила она. – А от неё толку маловато, – Менди кивнула в мою сторону и скривилась, будто её ужалила пчела.

– Вообще-то… – Джо задумчиво почесал подбородок и оценивающе посмотрел на Владислава. – Это разумно. Ты принят.

– Чокнутая семейка, – процедила я, сорвала с себя фартук и швырнула его на барную стойку.

Моё терпение окончательно лопнуло. Я подошла к Владиславу почти вплотную и прошипела:

– Не думай, что за красивое личико тебе будут платить больше.

Он лишь приподнял бровь, явно забавляясь.

– А когда наш заказ принесут?! – крикнул шатен за вторым столиком.

Я развернулась и бросила через плечо:

– Не забудь оставить свой номерок за тем столиком.

Пусть теперь у них будет новый «любимчик».

Быстро собрав вещи, я вышла из закусочной и глубоко вдохнула прохладный воздух, пахнущий мокрым асфальтом и дождём. Неоновая вывеска за спиной тихо потрескивала, отражаясь в лужах.В глубине души я даже ликовала: больше мне не придётся видеть лицо этой темноволосой язвы.

С другой стороны, учёбу нужно чем-то оплачивать.Впрочем, об этом я подумаю завтра.

Оказывается, красота действительно решает всё. Хотя нельзя сказать, что природа обделила меня и с этой стороны. Мои имбирно-рыжие волнистые волосы всегда были моим сокровищем. Иногда мне казалось, что в них скрыта какая-то странная, почти таинственная сила – они притягивали взгляды, завораживали. И каждый раз вопрос: «А натуральные?» почему-то умудрялся задевать.

В кармане куртки завибрировал телефон. Я достала его и провела пальцем по экрану.

– Декан хочет тебя видеть, – сказала Мишель.

Мишель Олбри – моя лучшая подруга и староста курса. И единственный человек в этом университете, который действительно понимал: делать мне здесь нечего.

– Пусть подавится моим табелем оценок, – буркнула я.

– Эмили…

– М-м?

– Я на громкой связи.

Чёрт.

Ещё одна моя особенность – помимо рыжих волос – мастерски создавать себе проблемы.Мистер Эндерсон только что услышал всё.

– Мисс Уорен, – раздался его баритон, ровный и неприятно спокойный, – табель ваших оценок не входит в меню моего ланча. Или вы предлагаете составить мне компанию?

У меня дёрнулся уголок губ.

– Мистер Эндерсо-о-он…

– Уверяю вас, вкус был бы отвратительным, – он повысил голос. – У вас есть неделя, чтобы исправить оценки за первый и второй семестры. В противном случае я вышвырну вас к чёртовой… – он кашлянул, – гхм… вы будете исключены.

Супер.Сначала работа, теперь образование. Всё за один день. Я просто виртуозно закапываю себя.

– Я перезвоню, – тихо сказала Мишель и отключилась.

Мелкие капли дождя застучали по лужам, будто насмехаясь. Я стояла посреди тротуара, чувствуя, как холод постепенно пробирается под куртку.

Казалось, этот мир решил добить меня окончательно.

И самое паршивое – я прекрасно понимала: всё, что происходит сейчас, я заслужила сама. Это и есть результат моих решений. Моих выборов. Моей жизни.

Вторую половину дня я провела дома, обзванивая каждое объявление со словом «Требуется».И каждый разговор заканчивался одинаково: им нужен был не просто человек на должность, а человек с опытом. Желательно – с внушительным.

Зачеркнув очередной номер в списке, я раздражённо бросила телефон на стол и захлопнула крышку ноутбука. Экран мигнул и погас. В голове роились бесполезные мысли, накладываясь друг на друга, а чувство неуверенности медленно, но настойчиво сжимало разум.

– Ты сегодня рано, – мама вошла на кухню, держа в руках бумажные пакеты с продуктами.

Пакеты тихо зашуршали. От них пахло свежим хлебом, яблоками и чем-то тёплым, домашним – будто этот запах заранее знал, что мне сейчас нужно.

– Меня уволили.

Мама замерла, затем аккуратно поставила пакеты на стол.

– Что случилось? – спросила она и посмотрела на меня так, будто в комнате больше никого не существовало.

– Ты родила меня недостаточно красивой.

Она моргнула. Потом прищурилась, явно решая, стоит ли смеяться.

– Это сейчас была шутка? – осторожно уточнила мама.

– Наполовину.

Я коротко пересказала ей всё, что произошло за день, вплоть до разговора с деканом. Она слушала молча, раскладывая продукты, но я знала: каждое слово она ловит и запоминает.

– Твоя жизнь на этом не закончилась, – наконец сказала она спокойно. – Ты найдёшь работу. И оценки исправишь. Нужно просто приложить чуть больше усилий.

– И проявить желание… – пробормотала я.

– Вот видишь, – мягко улыбнулась мама. – Ты сама всё прекрасно понимаешь.

Она наклонилась, легко поцеловала меня в лоб и включила плиту. На сковородке зашипело масло, и кухня наполнилась привычными, уютными звуками – будто мир всё ещё стоял на месте, несмотря ни на что.

Мама никогда меня не ругала и не судила. У неё была одна странная особенность – она умела со мной разговаривать. И, что ещё важнее, умела слушать. Иногда мне казалось, будто она действительно слышит мои мысли.

Однажды я продумывала идеальный план побега на ночную тусовку. План был безупречным. И существовал исключительно в моей голове.– Даже не вздумай, юная леди. Завтра учёба, – сказала мама, закрывая дверь в мою комнату.

Или вот ещё. Когда я рассталась с Эриком – уже бывшим бойфрендом, – я вынашивала план мести. Этот гадёныш изменил мне с первокурсницей с театрального факультета. Мне хотелось сделать ему так же больно, как он сделал мне.– Не нужно мстить, дорогая. Жизнь всё расставит по своим местам, – сказала мама, поглаживая меня по спине.

Как она это делает, я до сих пор не понимаю.

– Да-да, я у тебя замечательная мама, – вдруг сказала она, не оборачиваясь.

Вот! Слышали?

– С этим не поспоришь, – я как можно убедительнее закивала. – Кстати…

– М-м? – мама медленно нарезала овощи на разделочной доске. Нож глухо постукивал, задавая спокойный, почти убаюкивающий ритм.

– Сегодня мне снова снился сон.

Нож замер в воздухе.

Каждую ночь мне снилось что-то необычное. Совсем недавно я бежала от огромной волны огня, возникшей будто из ниоткуда. Сердце колотилось так, словно вот-вот вырвется из груди, а языки пламени дышали мне в спину. В какой-то момент впереди появился свет – яркий, тёплый. Он тянул меня к себе. Я бежала к нему, как к спасению.

Проснувшись в холодной, пропитанной потом постели, я заметила, что мои руки были испачканы чёрной сажей. Тогда я списала всё на лунатизм.Но каждый раз после таких снов со мной происходило что-то… странное.

– Всё то же самое? – тихо спросила мама, не оборачиваясь.

– Не совсем. В этот раз мне снилось, будто я нахожусь внутри огромной горящей сферы. Она полностью обволакивала меня. Будто я и была этой сферой. Понимаешь?

Мама положила нож на стол слишком аккуратно.

– Ты ведь ни с кем больше об этом не говоришь? – осторожно спросила она.

– Я… – я запнулась. – Ну, вообще-то я всем об этом говорю. Вот сегодня, например, мы обсуждали это с Менди.

Мама резко повернулась. Её взгляд был тяжёлым.

Ну вот. Опять я нарываюсь.

– Господи, нет! – поспешно добавила я. – Конечно, нет. Я ни с кем это не обсуждаю. Мне не хочется, чтобы меня воспринимали как городскую сумасшедшую.

Она подошла ближе и мягко подняла мой подбородок. В её глазах мелькнула тревога, которую она явно старалась скрыть.

– Ты говорила об этом своему психотерапевту?

– Я больше не пойду к этому шизику, – вспыхнула я. – Он ненормальный! Кроме того, что поит меня ромашковым чаем и выслушивает мои сны, он вообще ничего не делает. Два года прошло! Может, у него вообще нет лицензии?

Мама вздохнула и провела ладонью по моему плечу.

– Это и есть терапия, детка, – сказала она мягко. – Иногда кажется, что ничего не происходит. Но это не значит, что внутри не идёт работа.

Я отвела взгляд. В отражении тёмного кухонного окна мне на мгновение показалось, будто за моей спиной что-то шевельнулось. Я моргнула – и видение исчезло.

Звонок в дверь раздался резко, будто кто-то нарочно оборвал наш разговор. Мы с мамой одновременно повернулись в сторону коридора.

– Иди открой.

Она снова взялась за готовку.

Я молча направилась к двери и дёрнула ручку.

– Мишель?

– Подруга, прости меня, умоляю! – она тут же кинулась ко мне, сжимая в объятиях так крепко, будто боялась, что я исчезну. – Мне стоило предупредить тебя заранее!

– Да брось ты, – пробормотала я, хлопнув её по спине.

– Клянусь, я не хотела тебя подставлять, – Мишель уже стянула куртку и уверенно прошла в дом. – Добрый вечер, миссис Уорен!

– Как успехи, Мишель? – отозвалась мама с кухни.

– Прекрасно! – бодро ответила та. – Я принесла все конспекты, которые пропустила ваша дочь. Пора заняться учёбой!

Она радостно захлопала в ладоши.

Мишель была заядлой отличницей. И что удивительно – меня это совсем не раздражало. Она всегда знала, чего хочет, и шла к этому, не оглядываясь.

– Ладно, мам, мы наверх, – я схватила подругу за руку и потащила в свою комнату.

Закрыв дверь, я плюхнулась на мягкий диванчик, который тихо скрипнул, принимая мой вес.

– Ну, – протянула я, – выкладывай. Что на этот раз?

– Ты уволилась?

– Что?

– Что? – тут же повторила Мишель.

– Откуда ты знаешь?

– Я заехала в закусочную, – она скривилась. – Менди так громко хвасталась, как выгоняла тебя пинками, что это слышал, наверное, весь квартал.

– Стерва.

– Зато знаешь… – Мишель мечтательно улыбнулась. – Какой там сейчас красавчик работает…

– Ты плохая подруга.

– Я лучшая твоя подруга, – парировала она. – И ты это знаешь.

– Где твои конспекты? – я прищурилась.

Мишель с победным видом полезла в сумку и начала вытаскивать тетради одну за другой. Когда на стол легла внушительная стопка, у меня округлились глаза.

– Ты издеваешься?

– Неделя, Уорен.

– Я не ходила всего несколько дней! – возмутилась я.

– Ты хотела сказать – несколько недель, – спокойно поправила она и придвинула ко мне тетради.

– Что?

– Что? – снова повторила Мишель.

– Ненавижу, когда ты так делаешь! – я всплеснула руками. – В смысле – несколько недель?!

– Сегодня пятница.

– Да, пятница, третье мая, – автоматически ответила я. Мне даже не нужно было смотреть в календарь. По пятницам в «Джо» подавали фасоль в томатном соусе – это я помнила отлично.

Мишель замолчала. Затем медленно посмотрела на меня.

– Эмили… – она сделала паузу. – Сегодня пятница, тридцатое мая.

В груди что-то сжалось.

Я резко повернулась к стене и уставилась на календарь. Цифра 30 смотрела на меня без всякой жалости.

– Ты меня пугаешь, – прошептала я.

Я застыла, лихорадочно перебирая в памяти последние недели. Пусто. Ни одного чёткого воспоминания. Будто кто-то аккуратно стёр целый кусок моей жизни.

– Всё нормально, – поспешно сказала Мишель и помахала рукой перед моим лицом. – Ты здесь?

– Да, – солгала я.

Меня это пугало. Сильно.

– Ла-а-адно, – протянула она, натягивая куртку. – Оставляю тебя с сокровищем знаний. Мне ещё нужно заехать к Тайлеру.

– Угу.

Я смотрела на тетради, на календарь, на закрытую дверь – и окончательно убедилась: что-то в моей жизни идёт совсем не так.

Утром следующего дня я неохотно сидела в кресле своего психотерапевта.

Кресло было слишком мягким – таким, в котором тело расслабляется быстрее, чем разум. Я ненавидела это ощущение. Пахло ромашковым чаем и старой бумагой. Часы на стене тикали слишком громко, будто нарочно напоминая, что время здесь идёт иначе.

– Как ты себя чувствуешь сегодня, Эмили? – спросил мистер Харрис, не поднимая глаз от блокнота.

– Как человек, который потерял почти месяц жизни и даже не заметил этого, – сухо ответила я.

Он кивнул. Конечно, он кивнул. Они всегда кивают.

– Ты выглядишь напряжённой.

– А вы удивлены? – я скрестила руки на груди. – Меня уволили, декан грозится вышвырнуть из университета, а теперь выясняется, что май внезапно решил закончиться без моего участия.

Харрис наконец поднял глаза. Его взгляд был спокойным, слишком спокойным.

– Ты уже сталкивалась с провалами в памяти раньше?

– Нет, – я ответила слишком быстро.

– Расскажи про сны.

Я поморщилась.

– Опять?

– Именно про них, – мягко, но настойчиво сказал он.

Я вздохнула и уставилась в потолок, где едва заметно мерцала лампа.

– Огонь. Каждый раз огонь. Иногда я бегу от него, иногда… – я замолчала, подбирая слова. – Иногда мне кажется, что я и есть он.

Ручка в его руке на мгновение замерла.

– Что ты чувствуешь в эти моменты?

– Страх, – честно сказала я. – И… силу. Будто если я остановлюсь, случится что-то ужасное.

– А когда ты просыпаешься?

Я сглотнула.

– Тогда начинается самое странное.

Я рассказала ему про сажу на руках. Про ощущение жара, которое не проходило даже под холодной водой. Про то, что иногда предметы вокруг будто… реагируют на меня. Я не стала упоминать про пропавшие три недели. Почему-то язык не повернулся.

Харрис молчал дольше обычного.

– Эмили, – наконец сказал он, – ты никогда не задумывалась, что эти сны могут быть не символами?

Я резко посмотрела на него.

– В каком смысле?

Он закрыл блокнот.

– В смысле, что иногда психика защищает нас не образами, а воспоминаниями, которые мы пока не готовы принять.

– Вы хотите сказать, что я что-то помню… но не помню? – мой голос стал тише.

– Я хочу сказать, что тебе стоит быть внимательнее к себе, – ответил он уклончиво. – И к тому, что происходит вокруг тебя.

В этот момент свет в кабинете моргнул.

Всего на секунду.

Но мне показалось, что воздух стал горячее.

– У вас часто лампа мигает? – спросила я.

Харрис нахмурился и посмотрел на потолок.

– Нет.

Я сжала пальцы. Кожа на ладонях вдруг потеплела.

Очень сильно.

– Эмили, – его голос стал напряжённее, – покажи мне свои руки.

Я медленно разжала кулаки.

Между линиями ладоней проступали тонкие тёмные следы, будто от пепла.

– Эмили, – мистер Харрис встал и направился к небольшому столику у окна, – давай начнём с простого. Тебе нужно успокоиться.

Он взял чайник, из носика которого всё ещё поднимался тонкий пар, и аккуратно налил воду в керамическую кружку с выцветшим узором.

– Ромашковый чай, – сказал он, протягивая её мне. – Он помогает снять напряжение. Ты слишком перевозбуждена.

Я посмотрела на кружку. Пар поднимался лениво, запах был знакомым – мягким, почти убаюкивающим. Именно этот чай он предлагал мне каждый раз, когда разговор заходил слишком далеко.

– Вы всегда предлагаете его, – заметила я, не принимая кружку.

– Потому что он работает, – спокойно ответил Харрис. – Сделай пару глотков. Нам важно, чтобы ты оставалась здесь и сейчас.

Я всё же взяла чашку. Тёплая керамика обожгла ладони – сильнее, чем должна была. Я поморщилась.

– Горячо.

– Осторожнее, – он тут же сел напротив, внимательно наблюдая за мной. – Иногда тело реагирует острее, когда разум перегружен.

Я поднесла кружку к губам и сделала маленький глоток.

Вкус был… странным. Не таким, как обычно. Горечь проступала сильнее, а за ней появлялось ощущение, будто что-то медленно растекается по груди – не тепло, а скорее тяжесть.

– Что вы туда добавляете? – спросила я, нахмурившись.

– Ничего, кроме ромашки, – слишком быстро ответил он. – Дыши. Медленно.

Я сделала вдох.

И вдруг заметила, что тикание часов на стене стало глуше. Комната будто слегка отдалилась, края предметов потеряли чёткость.

– Мне… – я сглотнула, – мне кажется, что я засыпаю.

– Это нормально, – мягко сказал Харрис. – Иногда твоему сознанию нужно отдохнуть. Особенно если оно держит слишком многое внутри.

Я посмотрела на свои руки.

Тёмные следы между линиями ладоней начали бледнеть. Медленно. Словно их стирали изнутри.

Сердце заколотилось.

– Вы же это видите? – мой голос дрогнул.

Он посмотрел – и отвёл взгляд.

– Эмили, – сказал он тихо, – иногда лучше не цепляться за то, что может напугать. Доверься процессу.

Я попыталась поставить кружку на стол, но пальцы вдруг стали непослушными.Тепло разливалось внутри медленно, вязко, будто кто-то осторожно укутывал меня изнутри. Звуки кабинета притупились: тиканье часов стало глухим, голос мистера Харриса – далёким, почти неразличимым.

– Просто закрой глаза, – сказал он где-то сбоку. – Это безопасно.

Я хотела ответить, но язык не слушался. Веки потяжелели сами собой.

Темнота накрыла мягко, без резкого падения.

Я стояла.

Под ногами была гладкая поверхность, тёплая, пульсирующая, словно живая. Воздух дрожал от жара. Вокруг – огонь. Не пламя, нет. Скорее свет, плотный и объёмный, заключивший меня в огромную сферу.

Я не горела.Я была этим огнём.

Каждое движение отзывалось силой, будто мир подстраивался под меня. Здесь не было страха. Только ясность. Понимание. Я знала, что именно отсюда я исчезала. Отсюда – возвращалась.

Где-то далеко прозвучал голос.

– Эмили…

Он тянул меня назад, разрывая пространство, заставляя свет трескаться.

Я попыталась сопротивляться.

– Я не хочу забывать, – прошептала я, и огонь дрогнул.

В следующее мгновение я резко вдохнула и открыла глаза.

Кабинет психотерапевта возник передо мной, слишком яркий, слишком реальный. Я сидела в кресле, вцепившись пальцами в подлокотники. Сердце колотилось так, будто я только что бежала.

– Эмили? – голос мистера Харриса звучал напряжённо. – Ты меня слышишь?

Я моргнула.

Часы на стене снова тикали. Лампа горела ровно. Всё выглядело так, словно ничего не произошло.

Но я знала – произошло.

Во рту стоял горький привкус ромашки. Кожа на ладонях всё ещё хранила тепло.– Что… – я сглотнула. – Что это было?Мистер Харрис сидел на своём месте, сложив руки на коленях. Его лицо выглядело слишком собранным.

– Ты на несколько минут потеряла сознание, – сказал он. – Такое иногда случается при сильной тревоге.

– Несколько минут? – я огляделась. – Вы уверены?

Я посмотрела на кружку с чаем. Она стояла на столе пустая. Я точно помнила, что сделала всего один глоток.

– Я не допивала, – сказала я медленно.

Харрис чуть наклонил голову.

– Ты была дезориентирована. Возможно, не заметила.

Я опустила взгляд на свои руки.

Следов сажи не было.

Слишком чисто.

– Вы что-то сделали, – тихо сказала я.

– Я помог, – ответил он спокойно. – Ты была на грани.

Я попыталась встать. Ноги дрожали, но держали.

– Сколько сейчас времени? – спросила я.

Он посмотрел на часы.

– Десять сорок.

Я резко подняла голову.

– Я пришла к вам в девять.

Харрис выдержал паузу.

– Мы говорили дольше, чем тебе показалось.

– Нет, – я покачала головой. – Я чувствую, когда время… пропадает.

Он встал.

– Эмили, тебе нужно поехать домой. Отдохнуть. Сегодня никаких решений.

Я шагнула к двери, но остановилась.

– Скажите честно, – я посмотрела ему прямо в глаза. – Вы знаете, что со мной происходит?

На секунду. Всего на одну короткую, почти незаметную секунду – его взгляд дрогнул.

– Я знаю, – сказал он наконец, – что ты очень устала.

Я усмехнулась.

– Вы плохой лжец.

Я вышла из кабинета и тихо прикрыла за собой дверь.

Коридор был почти пуст. Лампы под потолком гудели, линолеум холодил подошвы. Я сделала шаг вперёд – и внезапно врезалась в кого-то.

– Ох… – я отшатнулась.

– Прости, я не… – он осёкся.

Я подняла голову – и сердце неприятно ёкнуло.Это был он. Тот самый незнакомец из закусочной «Джо». Тот самый красавчик, из-за которого Менди устроила спектакль и из-за которого меня, в итоге, вышвырнули с работы.

На мгновение его голубые глаза расширились. Совсем чуть-чуть – но этого хватило, чтобы понять: он не ожидал увидеть меня здесь. Его уверенность треснула, как тонкое стекло, прежде чем он снова взял себя в руки.

– Ты… – выдохнул он. – Это неожиданно.

– Для меня тоже, – холодно ответила я.

Серый плащ был сухим и аккуратно застёгнутым – ни следа вчерашнего дождя. Он выглядел слишком собранным для случайного посетителя и слишком напряжённым для человека, который просто проходил мимо.

– Ты в порядке? – спросил он, но взгляд его скользнул к двери кабинета за моей спиной.

– А ты что здесь делаешь? – я прищурилась.

– Решаю вопросы, – ответил он после короткой паузы.

Я усмехнулась.

– Забавно. Обычно сюда приходят, когда вопросов становится слишком много.

Он не улыбнулся.

– Иногда – чтобы не допустить этого.

Я скрестила руки на груди.

– Знаешь, – сказала я, – из-за тебя меня уволили.

Он явно растерялся.

– Из-за меня?

– Да, – я кивнула. – Ты оказался слишком хорош для закусочной. Менди решила, что красивое лицо принесёт больше прибыли, чем я.

Он выдохнул и провёл рукой по волосам.

– Прости. Я не планировал оставлять тебя без работы.

В его голосе не было фальши. Скорее – раздражение. На самого себя.

– Тебе легко извиняться, – бросила я. – Ты получил работу, я – нет.

– Я не хотел, чтобы так вышло, – сказал он и посмотрел мне прямо в глаза. – Честно.

Я уже собиралась пройти мимо, но он вдруг произнёс:

– Эмили.

Я замерла.

– Откуда ты знаешь моё имя?

Он тоже понял, что сказал лишнее.

– Ты… представилась вчера, – быстро ответил он.

Слишком быстро.

– Не припомню, – я сузила глаза.

Между нами повисла странная, плотная пауза, словно воздух стал гуще.

– Владислав, – сказал он наконец, протягивая руку, будто хотел вернуть разговор в безопасное русло.

Я секунду колебалась, затем пожала её.

Его ладонь была тёплой. Слишком тёплой.

Под кожей снова шевельнулся знакомый жар – тот самый, из сна.

Он это почувствовал.

Его пальцы едва заметно напряглись, а взгляд потемнел.

– С тобой что-то происходит, – сказал он тихо. Это был не вопрос.

Я резко отдёрнула руку.

– Не твоё дело.

Я развернулась и направилась к выходу.

– Эмили, – окликнул он.

Я не обернулась.

– Будь осторожна, – добавил он уже другим тоном. Слишком серьёзным для незнакомца. – И… постарайся пока не пить ромашковый чай.

Я на мгновение застыла.

А затем вышла на улицу, чувствуя, как внутри медленно разгорается огонь.

Глава 2 "То, что нельзя помнить"

Я проснулась резко, будто кто-то вырвал меня из сна.Несколько секунд я просто лежала и смотрела в потолок, пытаясь понять, почему сердце бьётся так быстро, а в голове – странная пустота. Не усталость, не сонливость. Именно пустота. Я не помнила вчерашний вечер.Совсем. Я помнила утро. Кофе. Смутное чувство тревоги, которое тогда показалось мне беспричинным. Помнила, как держала телефон в руках и долго смотрела на экран, будто собиралась сделать что-то важное. А дальше – обрыв. Как будто кто-то аккуратно стёр несколько часов моей жизни.

Но были вещи, которые я всё же помнила.

Меня уволили.

Это знание всплыло резко, неприятно, будто холодной водой окатило. Я больше не работала. Помнила разговор с Джо, короткие фразы, напряжённые лица… но не помнила почему. Причины не было. Ни ошибки, ни скандала, ни поступка, за который меня могли бы выгнать. В памяти оставался только итог – пустое рабочее место и чувство стыда, которое я не заслужила.Я приподнялась на локтях и провела ладонью по виску.

– Отлично, Эмили… – пробормотала я.

Комната выглядела странно. Не чужой – нет. Но слишком правильной. Плед был аккуратно сложен, шторы раздвинуты ровно настолько, чтобы утренний свет мягко падал на пол. Я так не делала. Я точно это знала.Я встала, и меня слегка повело. Холодный пол коснулся ступней, по коже пробежали мурашки. Было ощущение, будто я проснулась не у себя дома, а в декорации, идеально воссоздающей мою комнату. Телефон лежал на прикроватной тумбочке. Ровно. Слишком ровно.Я взяла его, и экран загорелся. Несколько обычных уведомлений – ничего, что могло бы объяснить эту пустоту внутри. Я уже собиралась отложить его, когда мысль ударила неожиданно ясно.

Университет.

Мне нужно было исправить оценки.

Это я помнила. Не потому, что хотела – потому что иначе не могла. Мой табель был похож на приговор, и если я не начну снова ходить на пары, не появлюсь там лично, всё закончится окончательно. Я не любила университет. Никогда не любила. Он не был для меня домом, не был местом силы или надежды. Скорее – напоминанием о том, сколько раз я не дотянула. И всё же именно туда мне предстояло вернуться.Я медленно опустилась на край кровати.В груди снова сжалось – то самое чувство тревоги, которое преследовало меня последнее время. Только теперь к нему примешивалось что-то ещё. Будто моя жизнь начала рассыпаться, а я пропустила момент, когда это произошло.Меня уволили. Я ничего не помню о вчерашнем вечере. И мне нужно вернуться туда, куда я меньше всего хотела возвращаться. Почему-то я была уверена: все эти вещи связаны.Я спустилась вниз медленно, держась за перила, словно дом мог внезапно пошатнуться вместе со мной. Деревянные ступени тихо скрипнули под ногами – знакомый звук, который обычно успокаивал. Сегодня он почему-то резал слух. Кухня встретила меня тишиной. Мама всегда была здесь по утрам. Даже если вставала раньше обычного, я первым делом чувствовала запах – жареная яичница, бекон, иногда подгоревший тост. Этот запах был чем-то вроде якоря, подтверждением того, что мир на месте, что всё идёт как должно.Сегодня в воздухе не было ничего. Ни тепла плиты. Ни аромата кофе. Ни шороха шагов. Я остановилась на пороге кухни и нахмурилась.

– Мам? – позвала я, уже зная, что ответа не будет.

Тишина осталась глухой и плотной. Я прошлась взглядом по комнате: чистая раковина, выключенный свет под шкафчиками, холодная поверхность стола. Всё выглядело так, будто здесь никто не был с самой ночи. Странное беспокойство скользнуло под кожу.Мама никогда не уходила, не предупредив. Даже если задерживалась или уезжала рано, она всегда оставляла записку. Я машинально взглянула на холодильник – пусто.Я достала телефон и уже набрала её номер, когда меня прервал резкий звонок.Домашний телефон. Я вздрогнула. Мы почти им не пользовались, и этот звук прозвучал слишком громко, слишком неожиданно. Несколько секунд я просто смотрела на аппарат, словно он мог укусить.

Звонок повторился.

– Да иду я… – пробормотала я и сняла трубку.

– Эмили? – раздался знакомый голос, и напряжение в груди немного ослабло. – Наконец-то. Это Мишель.

– Привет… – ответила я, и только сейчас поняла, насколько мой голос звучит хрипло. – Что случилось?

– Я не смогла до тебя дозвониться вчера вечером, – сказала она без лишних вступлений. – И сегодня утром тоже. Телефон у тебя вообще был вне зоны.

Я нахмурилась.

– Правда? Я… не помню, – призналась я и тут же замолчала, не зная, стоит ли продолжать.

– Ты в порядке? – в её голосе появилось беспокойство. – Ты просто пропала. Я уже начала переживать. Я облокотилась на край стола и закрыла глаза.

– Не совсем, – честно сказала я. – Но сейчас… вроде да.

Мишель на секунду замолчала, будто взвешивала что-то у себя в голове.

– Слушай, – наконец произнесла она мягче. – Я всё равно собиралась ехать в университет. Давай я заеду за тобой. Поедем вместе.

Университет.

Слово отозвалось внутри неприятным холодком.

– Ты уверена? – спросила я, хотя уже знала ответ.

– Более чем, – сказала она. – Тебе сейчас не помешает компания. И… честно? Мне будет спокойнее, если ты не поедешь одна.Я медленно выдохнула и посмотрела на пустую кухню. На холодную плиту. На тишину, где обычно была мама. На телефон в моей руке, так и не набравший номер.

– Хорошо, – сказала я. – Заезжай.

После того как мы попрощались, я ещё несколько секунд держала трубку в руках, прислушиваясь к тишине дома. Почему-то мне казалось, что как только я выйду за порог, всё окончательно изменится.Я собралась быстро, почти на автомате. Натянула первое попавшееся пальто, закинула в сумку тетрадь, которую давно не открывала, и ещё раз оглядела дом, будто проверяя, не забыла ли что-то важное. Мысль о маме снова кольнула, но я отложила её – сейчас мне нужно было просто выйти.Мишель уже ждала у дома.Её машина стояла у обочины, двигатель тихо урчал, а сама она сидела за рулём, постукивая пальцами по рулю. Когда она увидела меня, то сразу махнула рукой, будто боялась, что я передумаю.Я села на пассажирское сиденье, и дверь захлопнулась с глухим звуком, отрезая меня от дома.

– Ты выглядишь так, будто вообще не спала, – сказала Мишель, трогаясь с места.

– Почти угадала, – ответила я, глядя вперёд. – Такое чувство, будто ночь прошла мимо меня.Она бросила на меня быстрый взгляд, но ничего не сказала. Мы ехали по Шеффилду медленно, вместе с утренним потоком машин. Город был серым и влажным, словно выцветшим. Небо нависало низко, тяжёлыми тучами, и казалось, что вот-вот пойдёт дождь. Асфальт блестел после ночной сырости, а окна домов отражали мутный свет утра. Я всегда любила этот город. Но сегодня он выглядел чужим.

– Я боюсь, что не успею наверстать лекции, – сказала я вдруг, сама не ожидая, что выскажу это вслух. – Я столько пропустила… Это уже не исправить.Мишель резко выдохнула и повернулась ко мне, даже не скрывая возмущения.

– В смысле «не успеешь»? – она подняла брови. – Ты шутишь?

– Нет, я серьёзно, – ответила я.

– Эмили, – она покачала головой, – я тебе всё приносила. Конспекты, распечатки, даже свои заметки на полях. Ты что, думаешь, я просто так бегала к тебе?Я растерянно замолчала.

Конспекты.

Это слово ударило неожиданно сильно.– Ты… приносила? – медленно переспросила я.Мишель бросила на меня удивлённый взгляд.

– Конечно. Позавчера. Ты реально этого не помнишь?Я отвернулась к окну. Серые дома проплывали мимо, сливаясь в одно размытое пятно. Теперь я вспоминала. Смутно. Как Мишель стояла в моей комнате с кучей тетрадей в руках. Как я удивилась огромному количеству конспектов. Эти воспоминания были неясными, будто покрытыми плотным туманом.

– Я… забыла, – тихо сказала я. В машине повисла пауза.

– Эми, это уже странно, – осторожно произнесла Мишель. – Ты в последнее время слишком много забываешь.Я сжала пальцы на ремне безопасности. Слишком много.

Вчерашний вечер.Причина увольнения.Мамино отсутствие.Теперь ещё и это.

Я смотрела на серое небо Шеффилда и чувствовала, как внутри растёт тревога, холодная и тяжёлая. Это были не просто провалы. Они складывались в узор, который мне не нравился.

– Со мной что-то не так, – сказала я почти шёпотом, больше себе, чем Мишель.Она ничего не ответила, но чуть крепче сжала руль.А город продолжал тянуться вперёд – мокрый, пасмурный, равнодушный, будто знал обо мне больше, чем я сама.Когда мы подъехали, университет встретил нас своей привычной тяжеловесной тишиной. Он был огромным, растянувшимся на несколько корпусов, но при этом удивительно скромным. Никаких стеклянных фасадов, никаких новых вывесок – старые стены, потемневшие от времени, и ремонт, сделанный явно не в этом десятилетии. Самое бюджетное место для обучения в городе. Это знали все. И именно поэтому я была здесь.Мы вышли из машины, и я невольно подняла взгляд на здание. Серое небо словно давило сверху, подчёркивая его массивность. Университет никогда не пугал меня – скорее угнетал. Он не обещал будущего, он просто напоминал, что выбор иногда делают не потому, что хотят, а потому что иначе нельзя.

– Готова? – спросила Мишель, закрывая машину.

– Нет, – честно ответила я. – Но выбора у меня всё равно нет.Мы вошли внутрь и направились к аудитории. Коридоры были наполнены гулом голосов, шагов и эха. Я ловила на себе взгляды – удивлённые, оценивающие, иногда откровенно любопытные. Я давно здесь не появлялась, и это было заметно.Аудитория оказалась уже почти полной.Большая, с высокими потолками и сплошными рядами сидений и столов, уходящих вверх амфитеатром. Потёртые поверхности, исписанные инициалами и датами, скрипящие кресла – всё выглядело ровно так же, как и раньше. Ничего не изменилось. Кроме меня.Мы нашли свободные места и сели. Я почувствовала, как несколько человек повернули головы в мою сторону. Кто-то шептался, кто-то просто разглядывал, не скрывая интереса.

– Смотри, вернулась? – донеслось сзади. Я сделала вид, что не слышу.

– Надо же, жива, – раздался голос сбоку. Я медленно выдохнула.Одна из девушек, сидевшая через ряд от нас, обернулась и окинула меня оценивающим взглядом. На её губах играла неприятная улыбка.

– Смотрите-ка, – протянула она достаточно громко. – Наша прогульщица решила вспомнить, где учится.Несколько человек тихо хихикнули. Я почувствовала, как у меня сжались плечи. Слова попали точно в цель – не потому, что были обидными, а потому что в них была доля правды.

– Видимо, чудеса всё-таки случаются, – добавила она, не отводя от меня взгляда. Я уже открыла рот, чтобы ответить, но Мишель наклонилась ко мне ближе.

– Не обращай внимания, – прошептала она. – Её хлебом не корми – дай кого-нибудь уколоть.

Я кивнула, хотя внутри всё равно осталось неприятное чувство.Я села ровнее и посмотрела на кафедру. В этой аудитории я провела слишком много часов, чтобы чувствовать себя здесь уверенно. Университет не ждал меня. Он просто принял моё возвращение как факт.Я опустила взгляд на стол и медленно достала из сумки тетрадь.Она была почти новой. Чистая обложка без надписей, ровные страницы, на которых не успели появиться ни формулы, ни пометки, ни торопливые строчки на полях. Всего несколько записей в самом начале – аккуратных, будто я тогда ещё верила, что буду всё успевать. Я провела пальцами по белому листу и невольно усмехнулась.У меня просто не было времени её заполнять. Всё уходило на работу – смены, переработки, усталость, из-за которой я возвращалась домой и падала без сил. Университет оставался где-то на втором плане, а теперь настигал меня с пустыми страницами и немым упрёком. Я вздохнула и повернулась к Мишель.

– Какая у нас сейчас пара? – спросила я рассеянно, будто это был самый обычный день.Она посмотрела на мою тетрадь, потом на меня и мягко улыбнулась. В этой улыбке не было ни упрёка, ни раздражения – только понимание.

– Психология, – ответила она тихо. Слово отозвалось внутри странным эхом.

Психология.

Я кивнула и снова посмотрела на чистый лист перед собой. Почему-то именно сейчас он казался слишком белым, почти ослепительным. Как будто ждал, когда я наконец начну что-то записывать. Или вспоминать.Я сжала ручку в пальцах и вдруг поймала себя на мысли, что эта пара может оказаться куда важнее, чем я предполагала. Я всё ещё смотрела на чистую страницу тетради, когда в аудитории внезапно стало тише. Гул голосов начал стихать, кто-то поспешно убрал телефон, кто-то выпрямился на месте. Я подняла голову. В аудиторию вошёл преподаватель.Седовласый, уже в возрасте, с прямой осанкой и спокойной, уверенной походкой. На нём был строгий серый костюм, идеально сидящий, без единой лишней детали. Такие люди будто не позволяли себе быть неаккуратными ни в одежде, ни в мыслях.Он медленно прошёл к кафедре, скользя взглядом по рядам. Этот взгляд не был суровым, но в нём чувствовалась привычка замечать больше, чем хотелось бы студентам. Когда его глаза на мгновение задержались на мне, у меня внутри неприятно сжалось. Я не знала почему. Он положил на стол папку, аккуратно выровнял её по краю и только после этого посмотрел на аудиторию.

– Доброе утро, – произнёс он ровным, чуть хрипловатым голосом.

Ответом ему стало нестройное, ленивое приветствие.Я машинально выпрямилась и крепче сжала ручку. Было странное ощущение, будто именно с его появлением в комнате стало холоднее. Или, наоборот, слишком внимательно.Я смотрела на преподавателя, пытаясь вспомнить хоть что-нибудь.

Имя. Лицо. Голос.

Ничего.

Это насторожило сильнее, чем я ожидала. Я знала почти всех преподавателей по психологии – если не по именам, то хотя бы в лицо. А этот был абсолютно чужим. Будто я видела его впервые не только сегодня, но вообще. Я нахмурилась и наклонилась чуть ближе к Мишель.

– Я его не знаю, – прошептала я. – Он у нас раньше не вёл?

Мишель едва заметно толкнула меня локтем, призывая сидеть тише, и склонилась ко мне.

– Эмили, – прошептала она с лёгкой усмешкой, – это новый преподаватель. Его взяли где-то месяц назад.Я удивлённо моргнула. Месяц.

– Серьёзно? – так же тихо спросила я.

– Абсолютно, – кивнула она. – Он уже ведёт у нас психология почти четыре недели. Просто ты… – она замялась, подбирая слова, – тебя не было.Я отвернулась обратно к кафедре. Преподаватель наконец поднял голову и обвёл аудиторию внимательным взглядом.

– Сегодня, – начал он спокойно, – мы поговорим не о расстройствах и не о диагнозах. Он сделал небольшую паузу, словно давая словам осесть.

– Мы поговорим о защите.В аудитории стало тише. Даже те, кто до этого шептался, замолчали.

– Человеческий мозг устроен так, что в моменты сильной тревоги, стресса или эмоционального перенапряжения он начинает… отключать лишнее, – продолжил он. – Не потому, что ломается. А потому, что пытается нас спасти. Я почувствовала, как ручка в моей руке сжалась сильнее.

– Когда переживание становится слишком интенсивным, память может начать глушиться, – сказал он, глядя поверх наших голов. – Мозг блокирует доступ к событиям, мыслям или чувствам, которые способны снова запустить триггер.Он сделал шаг в сторону кафедры.

– Проще говоря, если воспоминание причиняет боль или усиливает тревогу, сознание временно убирает его в тень. Не уничтожает. Не стирает. А прячет.У меня внутри что-то неприятно сжалось.

– Именно поэтому люди в состоянии сильного волнения могут забывать разговоры, целые дни, принятые решения, – продолжил он. – Это не слабость и не рассеянность. Это защитный механизм.Я медленно опустила взгляд на свою почти пустую тетрадь.

Вчерашний вечер.Причина увольнения.Конспекты, которые мне приносила Мишель.

– Но есть один важный момент, – его голос стал чуть ниже. – Если источник тревоги не исчезает, мозг продолжает глушить память снова и снова.Он посмотрел в аудиторию внимательнее.

– И тогда человек начинает жить с пробелами, не понимая, откуда они взялись.

Мне стало не по себе. Словно эта лекция была не для всех.А только для меня.В аудитории повисла напряжённая тишина. Никто не спешил первым заговорить, будто все вдруг начали примерять услышанное на себя.И тут кто-то поднял руку.Парень через несколько рядов от меня – высокий, с растрёпанными тёмными волосами и уставшим взглядом. Он выглядел так, будто давно не спал, но при этом слушал очень внимательно.

– Можно вопрос? – спросил он.

– Конечно, – кивнул преподаватель.Парень опустил руку, но не сразу заговорил, словно подбирал слова.

– А если мозг глушит память слишком часто… – начал он, – можно ли в какой-то момент потерять контроль над тем, что именно он скрывает?

В аудитории кто-то тихо выдохнул.Я почувствовала, как у меня похолодели пальцы. Преподаватель внимательно посмотрел на него, не перебивая.

– Я имею в виду, – продолжил парень, – может ли случиться так, что человек перестаёт понимать, какие воспоминания настоящие, а какие – просто… отсутствуют? И можно ли это вовремя заметить?Вопрос повис в воздухе.Я не смотрела на преподавателя, но чувствовала, как внутри всё сжимается. Этот вопрос был слишком точным. Слишком близким.Мне показалось, что аудитория стала меньше. Теснее. Будто стены пододвинулись.Я ждала ответа. И почему-то боялась его услышать. Преподаватель не ответил сразу. Вместо этого он медленно прошёлся взглядом по аудитории, будто оценивая не вопрос, а тех, кто его услышал. Его лицо оставалось спокойным, но в этом спокойствии появилось что-то напряжённое. И вдруг его взгляд остановился. На мне. Я почувствовала это мгновенно, даже не поднимая головы. То странное ощущение, когда тебя рассматривают слишком внимательно, будто видят не только снаружи.Я всё же подняла глаза. Он смотрел прямо на меня. Пауза затянулась. В аудитории стало настолько тихо, что я слышала собственное дыхание и лёгкий скрип кресел где-то вверху рядов. Мне захотелось отвести взгляд, но я не смогла.Почему именно я?На мгновение мне показалось, что он что-то понял. Или узнал.Преподаватель медленно кивнул, словно приняв какое-то решение, и только после этого перевёл взгляд обратно на аудиторию.

– Хороший вопрос, – наконец произнёс он.Но внутри у меня уже всё сжалось.Потому что эта пауза сказала гораздо больше, чем любой возможный ответ.И мне совсем не хотелось знать, что именно.

– Да, – сказал он спокойно. – Такое возможно.Одно короткое слово прозвучало в тишине слишком отчётливо.

– Когда защитный механизм срабатывает часто, границы между сохранённым и подавленным начинают размываться, – продолжил преподаватель. – Человек может не осознавать, что именно было утрачено, потому что мозг убирает не только воспоминание, но и саму необходимость его искать.

Я почувствовала, как внутри что-то холодеет.

– В таких случаях создаётся иллюзия целостности, – он слегка наклонил голову. – Вам кажется, что вы помните всё важное. А пробелы выглядят… логично. Оправданно.Я машинально кивнула, хотя он обращался не ко мне.

– Именно поэтому заметить это самостоятельно почти невозможно, – продолжил он. – Чаще всего тревогу бьют окружающие. Те, кто видят несостыковки. Забытые разговоры. Повторяющиеся вопросы.Мишель едва заметно шевельнулась рядом со мной.

– Но, – добавил преподаватель после короткой паузы, – подавленная память никуда не исчезает. Она остаётся. И при определённых условиях может начать возвращаться.Я опустила взгляд на тетрадь. Строки, которые я так и не начала писать, вдруг поплыли перед глазами.

– И тогда, – его голос стал чуть тише, – человек сталкивается не только с воспоминанием, но и с причиной, из-за которой оно было спрятано.

По аудитории прокатился едва уловимый шёпот. Я сглотнула.Если это правда…То что именно мой мозг так старательно от меня скрывает?Я наклонилась к Мишель и прошептала, стараясь, чтобы мой голос звучал как можно более обычным:

– С каких пор углублённая психология стала связана с маркетингом?Мишель удивлённо посмотрела на меня, будто не сразу поняла, о чём я.

– Всегда была связана, – так же тихо ответила она. – Особенно сейчас.

Я нахмурилась.

– В смысле?

– Мы же не просто психологию изучаем, – Мишель пожала плечами. – Нам показывают, как люди реагируют на стресс, страх, тревогу. Что они запоминают. Что вытесняют. Как на это можно влиять.

Я медленно выдохнула.

– И ты считаешь это нормальным? – спросила я.

– Это… практично, – осторожно сказала она. – Маркетинг давно работает с эмоциями. Просто теперь нам объясняют, почему это работает.

Я снова посмотрела на преподавателя. Он продолжал говорить, спокойно, уверенно, будто ничего необычного не происходило. Но теперь его слова звучали иначе. Не как теория. Как инструкция.Я почувствовала, как внутри поднимается тревога.Если память можно глушить.Если эмоциями можно управлять. То где проходит граница между защитой и вмешательством?И почему мне казалось, что эту границу кто-то уже давно перешёл – в моей жизни?Я снова посмотрела на преподавателя, пытаясь сосредоточиться на его словах, но в какой-то момент они начали сливаться в одно ровное гудение. Как будто звук стал дальше, а аудитория – чуть менее реальной.

– …поэтому крайне важно понимать, – говорил он, – что защита психики не бесконечна.И вдруг —

Резкий звонок.

Громкий, неприятный, разрезавший тишину аудитории, как нож. Я вздрогнула так сильно, что ручка выскользнула из пальцев и с глухим стуком упала на стол.Всё закончилось мгновенно. Я не заметила как пролетело время.Студенты зашевелились, кто-то облегчённо выдохнул, кто-то тут же потянулся за телефоном. Напряжение, висевшее в воздухе последние минуты, рассыпалось, словно его и не было.Преподаватель замолчал на полуслове. Он посмотрел на часы, затем снова поднял взгляд на аудиторию.

– Продолжим на следующей лекции, – сказал он ровно.

И уже начал складывать бумаги в папку. Я сидела неподвижно, будто не успела вернуться в реальность вместе со всеми. Сердце билось слишком быстро, а в голове было ощущение, словно меня резко выдернули из глубокой воды.Мишель наклонилась ко мне.

– Ты как? – тихо спросила она.

– Не знаю… – честно ответила я.

Я подняла глаза – и на мгновение наши взгляды снова встретились.Преподаватель смотрел прямо на меня. Не долго. Не демонстративно. Но достаточно, чтобы по спине пробежал холодок. В его взгляде не было удивления или строгости. Скорее – спокойное, почти уверенное понимание.Будто он знал, что этот звонок спас меня от чего-то.Или, наоборот, лишил шанса узнать слишком много. Он закрыл папку и вышел из аудитории. А ощущение тревоги осталось.И стало только сильнее.После лекции мы с Мишель почти молча дошли до кафетерия. Мне хотелось сменить обстановку, уйти подальше от аудитории и этого странного ощущения, будто кто-то копался у меня в голове.Кафетерий был полон студентов. Шум, звон посуды, запах дешёвого кофе и выпечки – всё это неожиданно подействовало успокаивающе. Здесь жизнь шла своим обычным, понятным ритмом.Мы взяли кофе и сели за столик у окна. Снаружи всё ещё было пасмурно, серое небо нависало над кампусом, и редкие капли дождя начали оставлять следы на стекле.

– Странная была лекция, – сказала я, наконец нарушив тишину.Мишель хмыкнула, помешивая кофе.

– Я знала, что тебе не понравится.

– Мне не то чтобы не понравилось… – я запнулась, подбирая слова. – Просто ощущение, будто он говорил не в общем, а… слишком конкретно.

Мишель задумалась.– Он всегда так читает, – сказала она. – Умеет давить на больные места. Многие после его пар выходят какими-то… загруженными.

– И тебя это не смущает? – спросила я.

– Смущает, – честно ответила она. – Но, если подумать, в этом есть смысл. Мы же изучаем, как работает человеческое мышление. Было бы странно, если бы это никак на нас не влияло.

Я сделала глоток кофе. Он был слишком горячим и горьким, но именно это помогло мне немного прийти в себя.

– Он говорил так, будто знает, что происходит с людьми на самом деле, – тихо сказала я. – Не в теории.

Мишель посмотрела на меня внимательнее.– Ты опять про себя?Я не ответила сразу.

– Возможно, – наконец сказала я. – Просто… если всё, что он говорил, правда, то получается, что я не забывчивая. И не безответственная.

– А человек, который пытается справиться, – мягко сказала Мишель.Я усмехнулась, но внутри стало чуть легче.

За окном дождь усилился, и капли начали стекать по стеклу, сливаясь в неровные дорожки. Я смотрела на них и думала о лекции, о паузах, о взгляде преподавателя.Я сделала несколько глотков кофе и вдруг вспомнила про тетрадь.

– Я даже не посмотрела, что там записала, – сказала я больше себе, чем Мишель, и достала тетрадь из сумки. – Надо хоть понять, о чём он говорил дальше.Я открыла её на странице с сегодняшней датой.Почерк был мой. Я узнала его сразу – немного неровный, с привычными наклонами, словно я писала быстро, не думая о красоте букв.Но содержание…Посреди страницы, без заголовков и пунктов, было написано всего одно предложение.

«Память не исчезает. Она ждёт момента.»

Я замерла.

Это была не лекционная запись. Не конспект. Не выдержка из слов преподавателя. Это было… утверждение. Личное. Осознанное.Я медленно перечитала строчку. И ничего не вспомнила. Ни момента, когда писала.Ни мысли, которая могла привести к этим словам.Ни ощущения, что я вообще открывала тетрадь в конце лекции.

– Мишель… – тихо сказала я и повернула к ней тетрадь. – Ты помнишь, чтобы я это писала?

Она посмотрела и пожала плечами.– Ну… да. Ты что-то записала, когда он говорил про память. Я подумала, что это важно.Я сглотнула.

– Я не помню этого, – сказала я. – Совсем.Мишель нахмурилась, теперь уже по-настоящему.

– Эми, это было двадцать минут назад.Я закрыла тетрадь, будто эта фраза могла продолжать на меня смотреть.Двадцать минут.

Не вчера.Не ночью.Не в состоянии усталости.

Прямо сейчас.

Я сидела в кафетерии, среди людей, с горячим кофе в руках – и не помнила собственных действий. Внутри медленно поднимался холод.

Если я могу забыть себя на двадцать минут…то что ещё я уже забывала – и даже не замечала этого?Я ещё раз посмотрела на тетрадь, словно надеялась, что строчка исчезнет сама собой. Память не исчезает. Она ждёт момента.– Он ведь говорил почти то же самое, – сказала я тихо. – На лекции. Про защиту. Про то, как мозг прячет воспоминания.

Мишель хмыкнула и откинулась на спинку стула.– Ну конечно, – с лёгкой усмешкой сказала она. – Вот что бывает, когда наконец начинаешь слушать психологию, а не смотреть в потолок.

Я бросила на неё взгляд.– Я серьёзно.

– Я тоже, – ответила она, но в её голосе уже не было прежней беззаботности. – Просто… ты записала удачную мысль. Бывает. Иногда мозг работает даже без нашего ведома.

Она улыбнулась, но эта улыбка вышла натянутой.– Ты же сама говорила, что лекция зацепила. Вот и результат.

– Я не помню, как это писала, – сказала я.

Мишель на секунду замолчала, потом пожала плечами.– Ну, бывает, – сказала она чуть быстрее, чем обычно. – Автопилот. Ты просто задумалась. У всех так.

Она снова посмотрела на тетрадь.– Хотя… – добавила она уже тише, – странно, что ты совсем этого не помнишь.

Вот оно.Не насмешка.Не шутка.

Тонкое беспокойство, которое она пыталась спрятать.– Меня пугает не фраза, – призналась я. – А то, что я могла её написать и тут же стереть этот момент из памяти.

Мишель сделала вид, что внимательно изучает свой стакан с кофе.– Эми, – сказала она наконец, – если честно, ты в последнее время и правда странно себя ведёшь. Но это не значит, что с тобой что-то не так. Я закрыла тетрадь.

– А если значит?

Она посмотрела на меня прямо.– Тогда мы разберёмся, – сказала она чуть жёстче. – Но давай не делать из одной строчки конец света.

Я кивнула, хотя внутри всё сжалось. Потому что для меня эта строчка была не просто словами. Это было напоминание, написанное моей рукой.И я не знала, для кого именно. Для себя – или для той версии меня, которая знала больше и исчезла всего на двадцать минут.

После кафетерия мы с Мишель разошлись по своим делам. Она ушла на следующую пару, а я вдруг поняла, что больше не могу просто сидеть и делать вид, будто ничего не происходит.

Мне нужен был кто-то, кто посмотрит на это со стороны.Я вышла в коридор. Здесь было прохладнее, тише. Студенты проходили мимо, кто-то смеялся, кто-то говорил по телефону, и на фоне этой обычной жизни моя тревога казалась особенно неуместной. Я остановилась у окна и достала телефон.Имя психотерапевта высветилось почти сразу. Я смотрела на экран несколько секунд, прежде чем нажать «вызов». Сердце билось неровно, будто я собиралась признаться в чём-то запретном.

Гудок.

Ещё один.

– Эмилия? – раздался знакомый спокойный голос.Я выдохнула.

– Да. Здравствуйте… простите, что звоню без записи.

– Ничего страшного, – ответил он. – Ты в порядке?

Я посмотрела на отражение в стекле. На своё лицо – слишком напряжённое для обычного учебного дня.– Не совсем, – сказала я честно. – Со мной происходит что-то странное. Я… забываю моменты. Не просто события, а действия. То, что делаю прямо сейчас.

На другом конце повисла короткая пауза.– Ты сейчас где? – спросил он.

– В университете.

– Хорошо, – сказал он ровно. – Давай без паники. Расскажи, что именно произошло.Я закрыла глаза и медленно начала говорить. Про лекцию. Про тему памяти. Про фразу в тетради, которую написала сама и не помнила этого.Пока я говорила, мне казалось, что слова наконец-то выстраиваются в линию. Что хаос внутри хоть немного упорядочивается.

– Эмилия, – сказал он тем самым ровным, профессионально-спокойным тоном, который я знала слишком хорошо, – такие состояния иногда возникают на фоне стресса. Особенно если человек долго игнорирует тревожные сигналы.Я кивнула, хотя он не мог меня видеть.

– Да, я понимаю, – сказала я. – Просто раньше со мной такого не было. По крайней мере… не так.

На том конце линии повисла пауза. Очень короткая. Почти незаметная.– Не совсем, – ответил он.

Я напряглась.– В смысле? – осторожно спросила я.

Он будто спохватился.– Я имею в виду, – продолжил он уже мягче, – ты и раньше говорила о забывчивости. О моментах, которые выпадали из памяти, когда уровень тревоги был особенно высоким.Я нахмурилась и посмотрела на своё отражение в стекле.

– Я… говорила? – переспросила я.

– Да, – спокойно ответил он. – Ничего критичного. Ты тогда не придавала этому значения.

Он сказал это так уверенно, будто речь шла о чём-то совершенно обычном. И в то же время – так, словно осторожно обходил детали.– Странно, – сказала я. – Я этого не помню.

– Это нормально, – тут же отозвался он. – Память избирательна. Особенно в периоды эмоционального напряжения.

Слишком быстро.Слишком готово.

Я поймала себя на неприятной мысли:он говорил так, будто уже знал, что именно я сейчас скажу.– Мы обсуждали это подробно? – спросила я.

Снова пауза.– В общих чертах, – ответил он. – Не более того.Я сжала пальцы сильнее.

– Хорошо, – сказала я. – Тогда, наверное, мне действительно стоит прийти.

– Да, – подтвердил он. – И, Эмилия…

– Да?

– Если ты вдруг вспомнишь что-то до нашей встречи – запиши. Даже если это покажется незначительным.

Я невольно посмотрела на сумку, где лежала тетрадь.– Записать, – повторила я.

– Именно, – сказал он. – Иногда память возвращается фрагментами. И важно их не потерять.

Он попрощался, а связь оборвалась. Я убрала телефон и ещё какое-то время стояла неподвижно.Он помнил.Он определённо помнил больше, чем говорил. И делал вид, будто мы начинаем этот разговор с нуля.Я медленно выдохнула. Если даже мой психотерапевт осторожничает…значит, правда может быть куда менее безобидной, чем мне хотелось бы.И, возможно, я уже была к ней ближе, чем думала.

К вечеру я вернулась домой выжатой, будто весь день не училась, а боролась с чем-то невидимым. Дом встретил меня тишиной – не гнетущей, а осторожной, словно он боялся потревожить мои мысли.Я разулась и сразу заметила записку на кухонном столе. Белый листок, прижатый кружкой.Я подошла ближе и прочитала:

«Я ушла к старушке Эмме, буду поздно».

Почерк мамы. Ровный, знакомый. На секунду мне стало спокойнее. Значит, она просто ушла. Всё в порядке. Но почти сразу это чувство сменилось лёгким недоумением.Почему записка?Мама всегда звонила. Даже если уходила ненадолго. Даже если знала, что я занята или не отвечу сразу. А тут – бумажка, будто мы снова живём в прошлом веке.Я посмотрела на время на телефоне и убрала записку обратно на стол, стараясь не зацикливаться.

В своей комнате я включила свет и только теперь заметила аккуратную стопку тетрадей и листов на столе.

Конспекты.Мишель.

Я медленно подошла ближе и провела пальцами по обложке. Теперь я вспомнила, как она приносила их мне. Как говорила, что я «потом разберусь». И как я каждый раз откладывала это «потом».Я села за стол и открыла первую тетрадь.Почерк Мишель был чётким, аккуратным, с выделенными заголовками. Я попыталась читать, вникать, переписывать – как нормальный студент, который решил наверстать упущенное.Но мысли не держались. В голове крутилась одна и та же мысль, навязчивая, липкая.Почему мама оставила записку, а не позвонила? Я отложила ручку и откинулась на спинку стула. И ещё. Почему именно сегодня она пошла к старушке Эмме?Я нахмурилась. Несколько дней назад мама сама говорила, что к Эмме приехали дети. Что теперь ей есть кому помогать, и она не будет одна. Тогда зачем?Я снова посмотрела на конспекты, но сосредоточиться уже не могла. Внутри нарастало странное ощущение – будто этот день складывался из мелких несостыковок, которые по отдельности ничего не значили, но вместе начинали тревожить.Я закрыла тетрадь. В доме было тихо. Слишком тихо для вечера, в который всё должно было быть обычным. Мысли о записке не отпускали. Я ещё раз посмотрела на конспекты, на открытую тетрадь, на недописанную строку – и поняла, что больше не могу притворяться, будто всё нормально.Я взяла телефон.Имя мамы высветилось сразу, как только я открыла список вызовов. Я нажала на него почти автоматически, ещё надеясь, что сейчас услышу её голос и сама посмеюсь над своей мнительностью.

Гудок.

Второй.

Третий.

Я задержала дыхание, прислушиваясь, будто могла угадать ответ раньше, чем он прозвучит.Никто не ответил.Вызов оборвался, и экран снова стал тёмным.

– Наверное, не слышит… – сказала я вслух, больше для себя, чем всерьёз.Я подождала минуту и набрала ещё раз.Гудки тянулись медленно, слишком медленно. Я поймала себя на том, что считаю их, как шаги по пустому коридору.И снова – тишина.

Телефон показал: «Нет ответа».Я опустила руку и посмотрела на дверь комнаты. Дом оставался таким же спокойным, неподвижным. Ничего не изменилось. Но внутри у меня что-то сдвинулось.Мама никогда не игнорировала мои звонки.Даже если была занята. Даже если не могла говорить – она всегда сбрасывала и перезванивала позже. А сейчас…Я снова посмотрела на записку в памяти.

«Буду поздно».

Я медленно выдохнула и положила телефон рядом с тетрадью. Попыталась вернуться к конспектам, но взгляд всё время скользил к экрану, словно он мог загореться сам собой. Тишина в доме стала гуще. И почему-то впервые за день мне пришла в голову мысль, от которой стало холодно:

а вдруг мама не просто занята —а не может ответить?

Я тут же отогнала её. Пока это всего лишь звонок без ответа.Пока ещё слишком рано делать выводы. Но чувство тревоги уже пустило корни. И я знала: если телефон не зазвонит в ближайшее время,я больше не смогу спокойно сидеть за этим столом.Я ещё какое-то время сидела в темноте, прислушиваясь к дому. Телефон так и лежал рядом, экран оставался чёрным. Ни звонка. Ни сообщения. В конце концов усталость взяла своё. Я закрыла тетрадь, аккуратно сложила конспекты Мишель в стопку и легла на кровать, не раздеваясь. Свет выключать не стала – просто отвернулась к стене и закрыла глаза, убеждая себя, что мама скоро вернётся, что всё это – просто накопившийся стресс.Мысли путались.

Записка.Лекция.Фраза в тетради.

Я не заметила, как дыхание стало ровнее. И тогда сон снова пришёл – без предупреждения. Мне снилось, что я стою в коридоре. Длинном, узком, с высокими потолками. Свет был тусклым, словно его пропускали через мутное стекло. Я знала это место, но не могла вспомнить – откуда. Под ногами скрипел пол.Где-то впереди хлопнула дверь.

– Мам? – позвала я.

Мой голос прозвучал глухо, будто его сразу поглотили стены. Я сделала шаг – и вдруг поняла странную вещь: я уже была здесь раньше. Не во сне. По-настоящему.На стене рядом со мной висели часы. Они шли, но стрелки двигались слишком быстро, перескакивая минуты. Я почувствовала тревогу – ту самую, от которой, как говорил преподаватель, мозг пытается защититься.И прежде чем я успела обернуться, кто-то тихо сказал у меня за спиной:

– Ты не должна была это помнить.

Я обернулась. Но вместо коридора вокруг меня вспыхнул свет – яркий, ослепляющий. Стены словно исчезли, и всё пространство наполнилось жаром. Я почувствовала, как воздух стал тяжёлым, обжигающим.

Огонь.

Он поднимался снизу, быстро, беззвучно, будто знал, куда идти. Пламя скользнуло по полу, коснулось моих ног, и я инстинктивно отступила, но шагнуть было некуда.– Нет… – вырвалось у меня.

Жар усиливался. Огонь поднимался выше, обволакивая, отрезая пути к бегству. Но самое страшное было не это. Он не причинял боли.Он будто поглощал меня – слой за слоем, воспоминание за воспоминанием. Я чувствовала, как что-то уходит, исчезает, растворяется в пламени.

– Остановись… – прошептала я, не зная, к кому обращаюсь.Огонь поднялся до груди, до плеч, и в этот момент я поняла: если он дойдёт до головы – я больше ничего не вспомню. Никогда. Я закричала.И в ту же секунду проснулась.Я резко села на кровати, задыхаясь, с бешено колотящимся сердцем. В комнате было темно и тихо, но ощущение жара не исчезло сразу. Кожа горела, словно сон оставил след. Я обхватила себя руками, пытаясь успокоиться.Это был всего лишь сон. Всего лишь. Но тревога не уходила.Я посмотрела на дверь комнаты, на тени на стенах, на телефон, лежащий рядом. И почему-то первым делом подумала не о себе.

О маме.

Потому что если огонь во сне забирал воспоминания,то в реальности кто-то делал это куда аккуратнее.И я боялась, что следующий сон окажется не предупреждением —а прощанием.

Глава 3 "Последний глоток"

Я услышала шаги на кухне.

Сначала мне показалось, что я всё ещё сплю. Дом всегда издавал звуки – скрип, щелчки, вздохи старых труб. Но эти шаги были другими. Узнаваемыми. Мамиными.

Я резко села на кровати. Сердце забилось быстрее – от облегчения и тревоги одновременно. Значит, она вернулась. Просто поздно. Всё в порядке.

Я встала и вышла в коридор. На кухне горел свет. ]Мама стояла у стола, спиной ко мне, и медленно наливала себе воду. Движения были спокойными, слишком спокойными для человека, который не ночевал дома.

– Мам? – позвала я.

Она обернулась.

– Доброе утро, – сказала она ровно. – Ты рано встала.

Я замерла.

Голос был её. Лицо – её. Даже халат тот самый, в котором она всегда ходила по утрам. И всё же… что-то не сходилось. Я не могла сразу понять, что именно, но внутри возникло то же чувство, что и в университете: будто я смотрю на идеально собранную копию.

– Ты… не пришла ночью, – сказала я осторожно.

– Я же оставила записку, – ответила она и сделала глоток воды. – Сказала, что буду поздно.

Слишком логично.Слишком правильно.

– Я тебе звонила, – добавила я. – Несколько раз.

Она на секунду задержала взгляд на стакане, прежде чем поставить его на стол.

– Наверное, не слышала, – сказала она спокойно. – У Эммы плохая связь.

Эммы.

Это имя снова неприятно кольнуло.

– Как она? – спросила я.

Мама подняла на меня глаза и улыбнулась. Той самой улыбкой, которой пользовалась, когда не хотела вдаваться в подробности.

– Всё так же, – сказала она. – Ты же знаешь.

Я кивнула, хотя не знала.

Она выглядела… свежей. Ни следов усталости, ни раздражения, ни привычной утренней рассеянности. И самое странное – она не спросила, как прошёл мой день. Не спросила про университет. Про меня.

– Мам, – тихо сказала я. – Ты уверена, что с тобой всё в порядке?

Она посмотрела на меня внимательнее.

– Конечно, – ответила она. – А почему ты спрашиваешь?

Я не нашла слов.

Потому что ты не такая, как всегда.Потому что ты вернулась – но будто не совсем.

– Просто… – я замялась. – Ты выглядишь иначе.

Она улыбнулась шире.

– Ты, наверное, просто не выспалась, Эмилия.

И в этот момент я поняла, что именно было не так. Она назвала меня полным именем. Она делала это только тогда, когда была раздражена. Или… когда хотела держать дистанцию. Я почувствовала, как по спине медленно пробежал холод.

Мама стояла передо мной.Говорила со мной.Смотрела на меня.

Но где-то глубоко внутри росло страшное, почти невозможное ощущение:

она вернулась домой —а я так и не поняла, откуда именно

Я уже собиралась отвести взгляд, когда заметила это.

Мама потянулась к шкафчику над раковиной и достала кружку. Мою любимую – тёмно-синюю, с маленькой трещинкой на ручке. Она поставила её на стол и потянулась к чайнику.

Я напряглась.

– Мам… – осторожно сказала я. – Ты же не пьёшь из неё.

Она остановилась на полсекунды. Почти незаметно.

– Почему? – спросила она, не глядя на меня.

– Ты всегда говорила, что она «неприятная на ощупь», – ответила я. – И что трещина тебя раздражает.

Она медленно повернулась ко мне.

– Правда? – переспросила она спокойно.

Это было не «ой, точно».Не «забыла».А именно – правда?

У меня внутри что-то сжалось.

– Да, – сказала я. – Ты никогда её не брала.

Мама посмотрела на кружку, потом снова на меня. И улыбнулась – чуть иначе, чем раньше. Слишком ровно.

– Видимо, я просто решила попробовать, – сказала она. – Люди иногда меняют привычки.

Она взяла кружку в руки.

И я увидела, как её пальцы сжались ровно там, где была трещина.

Мама всегда избегала этого места.

Всегда.

Я почувствовала, как холод медленно поднимается от живота к груди.

Это была мелочь.Глупая деталь.Такая, которую легко списать на усталость или невнимательность.

Но именно из таких мелочей и складываются вещи, которые невозможно игнорировать.

Я молча смотрела на неё, пока она делала первый глоток.

И в этот момент мне пришла пугающе ясная мысль:

Если моя память может меня подводить,то что, если сейчас подводит не она?

А если что-то изменилось не во мне —а в том, кто стоит передо мной на кухне?

Мама сделала ещё один глоток и поставила кружку на стол.

– Ты сегодня идёшь к своему психотерапевту, – сказала она вдруг, словно между делом. – Постарайся не опаздывать.

Я резко подняла на неё взгляд.

– Откуда ты знаешь? – спросила я.

– Ты сама говорила, – ответила она спокойно.

Я замерла.

Я этого не говорила.Ни вчера. Ни сегодня. Ни вообще.

– Когда? – уточнила я, стараясь, чтобы голос не дрогнул.

– Вчера, – сказала она. – Ты была взволнована.

Снова это слово.

– Мы вчера долго разговаривали? – спросила я.

Она чуть наклонила голову.

– Достаточно, – ответила она. – Ты плохо спала.

Я почувствовала, как по спине пробежал холод.

– А Эмма? – спросила я. – Как она?

– Всё так же, – сказала мама. – Её дети уже уехали.

Это было неправдой.

Я чётко помнила разговор несколько дней назад. Помнила, как мама говорила, что дети Эммы только приехали и собирались остаться.

– Ты уверена? – спросила я тихо.

Она посмотрела на меня чуть дольше обычного.

– Конечно, – сказала она. – Почему ты сомневаешься?

Я отвела взгляд.

– Просто пытаюсь вспомнить, – сказала я.

Мама подошла ближе и положила руку мне на плечо. Прикосновение было тёплым, знакомым – и всё же от него стало не по себе.

– Ты слишком много думаешь, Эмили, – сказала она мягко. – Тебе нужно отдохнуть.

Она убрала руку.

И именно в этот момент я поняла, что что-то окончательно сместилось.

Мама всегда говорила иначе.Всегда.

Я стояла на кухне, чувствуя, как привычный мир медленно трескается, и понимала:если моя память мне изменяет, то кто-то очень умело пользуется этим.

И самое страшное было не то, что я чего-то не помню.

А то, что кто-то знает об этих пробелах —и чувствует себя в них слишком уверенно.

Мы так и стояли на кухне – слишком близко, слишком молча. Я чувствовала, как внутри нарастает давление, будто ещё секунда, и я скажу что-то лишнее.

И именно в этот момент раздался звонок.

Резкий, громкий, чужой.

Домашний телефон.

Мы обе вздрогнули – но мама среагировала быстрее. Слишком быстро. Она уже тянулась к трубке, когда я сделала шаг вперёд.

– Я возьму, – сказала я.

Она остановилась.

На мгновение – всего на долю секунды – в её взгляде мелькнуло что-то похожее на колебание. Потом она кивнула.

– Конечно.

Я подняла трубку.

– Алло?

В ответ – тишина. Шуршание. Дыхание, слишком близкое к микрофону.

– Алло? – повторила я.

– Эмилия, – произнёс голос. Низкий, спокойный. Мне он показался знакомым – но я не смогла сразу понять, откуда. – Ты сейчас дома?

У меня пересохло в горле.

– Да, – ответила я. – А вы кто?

Короткая пауза.

– Скажем так, – произнёс голос, – я человек, который хотел убедиться, что ты не одна.

– Что за глупости?

Пауза.

Не такая, как бывает, когда человек подбирает слова.А такая, когда он проверяет ответ.

– Слушай меня очень внимательно.

У меня по спине пробежал холод.

– Сейчас будь особенно осторожна, – продолжил он. – Не говори лишнего. Не задавай прямых вопросов. И не показывай, что ты что-то поняла.

– Что?.. – выдохнула я.

– Потому что человек, который стоит перед тобой сейчас, – сказал он ровно, – это не твоя мама.

Мне показалось, что пол под ногами едва заметно качнулся.

– Ты это и сама чувствуешь, – добавил голос. – Уже чувствуешь. Просто ещё не готова признать.

Я медленно обернулась.

Мама стояла у кухонного стола и смотрела на меня. Спокойно. Терпеливо. С лёгкой улыбкой – той самой, которая ещё минуту назад казалась привычной.

Теперь – нет.

– Не делай резких движений, – сказал голос в трубке. – И главное – не оставайся с ней наедине дольше, чем нужно.

– Кто вы? – прошептала я.

Он не ответил сразу.

– Я тот, кто не должен был вмешиваться так рано, – наконец сказал он. – Но у тебя слишком быстро возвращается память.

Слишком быстро.

– Она знает об этом? – спросила я, не отрывая взгляда от мамы.

– Она знает, что ты чувствуешь, – ответил голос. – Но пока не уверена, что именно ты вспомнила.

Я сжала трубку так, что побелели пальцы.

– И ещё, Эмилия, – добавил он тихо. – Если она предложит тебе остаться дома… не соглашайся.

Щелчок.

Связь оборвалась.

Я медленно опустила трубку.

– Кто это был? – спросила мама.

Её голос прозвучал мягко. Заботливо. Почти идеально.

Я посмотрела на неё – и впервые за всё утро ясно поняла:

я действительно чувствую это.

Не страх.Не панику.

А инстинкт.

– Не знаю, – ответила я и заставила себя улыбнуться. – Ошиблись номером.

Мама кивнула.

– Такое бывает.

Она отвернулась к плите.

А я стояла посреди кухни и знала:если я сделаю неверный шаг,если скажу хоть одно лишнее слово —

следующий звонок может уже не спасти.

– Ты сегодня никуда не спешишь, – сказала она так, будто это уже решено. – Останься дома. Тебе нужен отдых.

Вот оно.

Я почувствовала, как внутри всё сжалось, но заставила себя выглядеть спокойно. Вспомнила голос в трубке. Не показывай, что поняла.

– Вообще-то у меня дела, – сказала я, пожав плечами. – Университет. Потом встреча.

Она чуть наклонила голову, разглядывая меня внимательнее.

– Ты плохо спала, – произнесла она мягко. – Сегодня лучше никуда не ходить. Я могу позвонить и всё отменить.

Слишком заботливо.Слишком настойчиво.

– Не надо, – ответила я быстрее, чем собиралась, и тут же замедлилась. – Я сама разберусь.

Мама сделала шаг ко мне.

– Эмили, – сказала она тихо, – дома тебе будет безопаснее.

Это слово прозвучало неправильно.Не как обещание.Как предупреждение.

Я заставила себя улыбнуться.

– Мне правда нужно выйти, – сказала я. – Я ненадолго.

Она смотрела на меня несколько секунд. Я почти не дышала, боясь выдать себя. Потом её лицо снова стало спокойным.

– Хорошо, – сказала она. – Только не задерживайся.

Я кивнула и прошла мимо неё в коридор. Сердце колотилось так громко, что я была уверена – она слышит. В комнате я быстро схватила сумку, проверила телефон, сунула тетрадь внутрь – и сразу же пожалела об этом. Но оставлять её здесь было страшнее.

– Я ушла, – сказала я из коридора.

– Будь осторожна, – ответила она.

Я вышла за дверь и только на лестничной площадке позволила себе вдохнуть полной грудью.

Свежий воздух ударил в лицо, как холодная вода. Я спустилась по ступенькам, не оглядываясь, хотя каждую секунду ждала, что дверь откроется и меня окликнут.

Этого не произошло.

Когда я вышла на улицу, ноги дрожали. Дом выглядел обычным. Окна – тёмными. Ничто не выдавало того, что внутри осталось нечто, чему я больше не доверяла.

Я шла быстро, почти бежала, пока не оказалась за углом. Только тогда остановилась и прислонилась к стене.

Я ушла.

Но вместе с облегчением пришло другое чувство – острое и тяжёлое.

Я не знала, куда идти.Не знала, кому верить.И не знала, когда именно всё пошло не так.

Знала только одно:возвращаться туда сейчас – нельзя.

Я добралась до университета почти на автомате. Ноги несли меня сами, будто это было единственное место, где я ещё могла притвориться нормальной. Кампус жил своей обычной жизнью: студенты спешили на пары, кто-то смеялся, кто-то ругался из-за дедлайнов. Мир выглядел так, будто в нём ничего не сломалось.

Это только во мне что-то пошло не так.

Мишель я заметила сразу. Она стояла у входа в корпус, листая что-то в телефоне, и подняла голову, как только увидела меня.

– Эми! – она махнула рукой… и тут же нахмурилась. – Подожди.

Я остановилась перед ней.

Её взгляд скользнул по мне слишком внимательно. По волосам, собранным кое-как. По сумке. Потом – по одежде.

– Ты… – она прищурилась. – Ты же в этом была вчера.

У меня внутри всё оборвалось.

– Что? – глупо переспросила я.

– Куртка. И свитер, – сказала она медленно. – Ты в них была вчера в университете. Ты вообще домой заходила?

Я открыла рот – и не нашла, что ответить.

– Эмили, – в её голосе появилась тревога. – Что с тобой происходит? Ты выглядишь так, будто не спала всю ночь.

Я посмотрела по сторонам. Слишком много людей. Слишком много чужих ушей.

– Пойдём, – сказала я тихо. – Пожалуйста.

Мы отошли в сторону, к лестнице, где было тише. Я облокотилась на перила, потому что ноги вдруг стали ватными.

– Я не узнаю маму, – выпалила я.

Мишель моргнула.

– В смысле… не узнаёшь?

– Она выглядит как она, говорит как она, – я запуталась в словах, дыхание сбилось. – Но она делает вещи, которые никогда бы не сделала. Говорит фразы, которые она никогда не говорила. И она знает то, чего знать не должна.

– Эми… – осторожно начала Мишель.

– Подожди, – перебила я. – Это ещё не всё.

Я сглотнула.

– Мне позвонили. На домашний телефон. Какой-то мужчина. Он сказал, чтобы я была осторожна. Сказал, что человек, который сейчас рядом со мной… – голос сорвался, – …что это не моя мама. И что я сама это чувствую.

Мишель молчала. Но теперь это было не недоверие. Это было настоящее, сдерживаемое беспокойство.

Я закончила говорить и замолчала, будто выдохлась до конца.

Несколько секунд Мишель просто смотрела на меня. Без улыбки. Без привычного тепла. Она медленно убрала руку, которой держала меня, и сделала шаг назад.

– Эми… – сказала она осторожно. – Ты сейчас слышишь себя?

У меня внутри всё сжалось.

– Я серьёзно, – сказала я. – Я не придумываю. Я чувствую, что это не она.

– Вот именно это меня и пугает, – перебила она. – Ты чувствуешь. Не знаешь. Не видела. Не проверила. Просто решила – и сбежала.

– Я не сбежала, я испугалась, – ответила я тише.

– Ты испугалась – и сразу поверила какому-то голосу по телефону, – сказала Мишель жёстче. – Какому-то мужчине, который сказал тебе, что твоя мама – не твоя мама.

Я открыла рот, но она не дала мне вставить ни слова.

– Эмили, это уже перебор, – сказала она прямо. – Серьёзно. Я понимаю тревогу, я понимаю провалы в памяти, я даже понимаю панику. Но это… – она махнула рукой. – Это уже звучит как паранойя.

Это слово ударило сильнее, чем я ожидала.

– Ты думаешь, я всё выдумала? – спросила я.

– Я думаю, что ты себя накрутила, – ответила она. – Университет, увольнение, бессонница, лекция… всё наложилось. А теперь ты видишь угрозу там, где её нет.

– А если она есть? – прошептала я.

Мишель устало провела рукой по лицу.

– Тогда почему она выглядит как твоя мама? Говорит как твоя мама? Живёт в твоём доме? – спросила она. – Почему единственный «доказательство» – это твои ощущения?

Я почувствовала, как под ногами будто исчезает опора.

– Потому что я чувствую, что что-то не так, – сказала я. – Я всегда это чувствую.

– Иногда чувства обманывают, – сказала она мягче, но уже холодно. – Особенно когда человеку плохо.

Она посмотрела на мою одежду, на растрёпанные волосы, на тетрадь, сжатую в руках.

– Эми, тебе правда нужно отдохнуть. Или поговорить со специалистом. А не бежать в университет и говорить, что твою маму подменили.

Я молчала.

– Прости, – добавила она, – но я не могу поддерживать это. Я не хочу быть частью… – она замялась, – …этого сценария.

Вот и всё.

Не крик.Не скандал.Просто шаг назад.

– Я не схожу с ума, – сказала я глухо.

Мишель посмотрела на меня с сожалением.

– Я надеюсь, – сказала она. – Правда.

Она ушла первой.

А я осталась стоять у лестницы, среди людей, шума, движения – и вдруг поняла, что теперь я действительно одна.

Потому что самое страшное – это не когда тебе не верят.

А когда ты сама больше не знаешь, доверять ли собственным ощущениям или уже начинать бояться их.

Оставшуюся часть дня я провела в университете так, будто меня здесь не было.

Я ходила на лекции, садилась на свои места, открывала тетрадь – и всё это делала автоматически, не включаясь ни во что по-настоящему. Аудитории сменяли друг друга, голоса преподавателей сливались в ровный фон, и только одно оставалось неизменным.

Я была одна.

Даже когда рядом сидела Мишель.

Она села рядом со мной на следующей паре – так же, как делала всегда. Положила сумку, достала тетрадь, аккуратно разложила ручки. Но ни разу не посмотрела в мою сторону. Ни одного слова. Ни одного вопроса.

Я ловила себя на том, что жду – что она наклонится ко мне, как раньше, спросит, как я, скажет что-нибудь обычное. Но этого не происходило.

Она смотрела только вперёд.

Когда преподаватель задавал вопрос, она отвечала. Когда кто-то шептался сзади – улыбалась. Но для меня её будто не существовало.

Это было хуже, чем ссора.

Игнорирование было точным, выверенным и окончательным.

Я сидела, уставившись в конспект, и чувствовала, как внутри всё медленно рушится. Не резко. Не с громким треском. А тихо, слой за слоем.

Может, она права, – думала я.Может, я правда перегнула.Может, это всё из-за меня.

Эта мысль крутилась снова и снова, пока не стала невыносимой.

На последней лекции я поймала себя на том, что больше не слышу слов. В ушах стоял гул, пальцы похолодели, а буквы в тетради начали расплываться.

Мне стало трудно дышать.

Я поднялась со своего места, даже не осознав этого сразу. Просто поняла, что больше не могу сидеть. Что если останусь ещё хоть минуту – сломаюсь прямо здесь, среди чужих людей.

Я вышла в коридор и прислонилась к холодной стене.

Руки дрожали.

Ты сходишь с ума.Все так думают.Даже Мишель.

Эта мысль ударила больнее всего.

Я медленно сползла по стене и села прямо на пол, закрыв лицо ладонями. Мне хотелось исчезнуть. Не убежать. Не спрятаться. Просто перестать чувствовать всё это разом.

Слёзы подступили неожиданно, и я не стала их сдерживать. Они текли тихо, без рыданий, без звуков – так, будто и на это у меня уже не осталось сил.

Я не знала, кто прав. Не знала, что со мной происходит. И не знала, где проходит граница между интуицией и безумием.

Но в одном я была уверена. Если я и схожу с ума, то делаю это в полном одиночестве. И именно это было самым страшным.

Я не знаю, сколько времени просидела так – прижавшись спиной к холодной стене, с закрытыми глазами и ощущением, что внутри всё рассыпается. Шаги проходящих студентов звучали глухо, будто из другого мира.

– Эмили.

Я вздрогнула. Этот голос я не ожидала услышать здесь. Я медленно подняла голову.

Передо мной стоял преподаватель по психологии. Тот самый. Седовласый, в строгом сером костюме, без папки, без лекционных листов – будто он оказался здесь случайно. Или вовсе не случайно.

– Вам плохо? – спросил он спокойно.

Я поспешно вытерла лицо ладонью и поднялась, стараясь выглядеть собранной.

– Нет… – сказала я слишком быстро. – Просто закружилась голова.

Он посмотрел на меня внимательно. Не оценивающе. Не обеспокоенно. А так, словно уже знал ответ и просто позволял мне солгать.

– Такое бывает, – сказал он. – Особенно когда человек долго держит напряжение внутри.

Я кивнула, не доверяя своему голосу.

– Вы пропустили часть лекции, – продолжил он. – И ушли раньше.

Я не помнила, как ушла.

– Простите, – сказала я. – Я…

– Не нужно, – перебил он мягко. – Я не для этого подошёл.

Он сделал паузу.

– Вам сейчас кажется, что вы остались одна, – сказал он ровно. – Что люди вокруг перестали быть надёжной опорой.

У меня перехватило дыхание.

– Это временно, – добавил он. – Но очень важно, что вы с этим делаете дальше.

Я посмотрела на него.

– Вы следили за мной? – спросила я почти шёпотом.

Он чуть улыбнулся. Не весело. Скорее – устало.

– Я просто наблюдателен, – сказал он. – Это профессиональное.

Он посмотрел в сторону аудитории, потом снова на меня.

– Сегодня вам лучше уйти домой. Или туда, где вы чувствуете себя в безопасности.

Слово безопасность снова прозвучало неправильно.

– А если я не уверена, где это? – спросила я.

Он задержал взгляд чуть дольше, чем требовалось.

– Тогда, – сказал он, – избегайте мест, где вас пытаются удержать.

Я почувствовала, как по спине пробежал холод.

– Вы сейчас о чём? – спросила я.

– Пока ни о чём конкретном, – ответил он. – Но вы всё понимаете быстрее, чем думаете.

Он сделал шаг назад.

– Эмилия, – добавил он напоследок. – Если почувствуете, что начинаете сомневаться в себе слишком сильно – это значит, что вы как раз на верном пути.

Он развернулся и ушёл, оставив меня одну в коридоре.

Но теперь одиночество было другим.

Потому что кто-то ещё видел,что со мной происходит.

И, что страшнее всего,говорил об этом так,будто это должно было случиться.

После его ухода я ещё несколько секунд стояла неподвижно, глядя в пустой коридор. Слова преподавателя продолжали звучать в голове, цепляясь за уже существующий страх.

Если начинаешь сомневаться в себе – значит, на верном пути.

Я не знала, утешение это или предупреждение.

Я достала телефон. Экран засветился, отражаясь в стекле окна – бледное лицо, покрасневшие глаза, слишком напряжённый взгляд. Я не узнавала себя. Или, наоборот, узнавала слишком хорошо.

Мистер Харрис

Имя психотерапевта было в списке вызовов последним.

Я не хотела звонить. Не потому, что не доверяла ему – а потому, что боялась услышать подтверждение тому, чего пока не решалась назвать вслух.

Но оставаться здесь я больше не могла.

Я нажала «вызов».

Гудок.Второй.

– Эмилия, – ответил он почти сразу. – Ты решила прийти?

Я закрыла глаза.

– Да, – сказала я. – Я сейчас выхожу из университета. Мне… мне нужно поговорить. Лично.

– Хорошо, – сказал он спокойно, будто ждал этого. – Я буду в кабинете. Приезжай.

Мистер Харрис не задал ни одного уточняющего вопроса. Не спросил, что произошло. И это почему-то напугало сильнее всего.

Я сбросила вызов и направилась к выходу.

На улице было пасмурно. Небо висело низко, воздух был тяжёлым, как перед дождём. Я шла быстро, не оглядываясь, будто боялась, что если замедлюсь, всё это снова накроет меня с головой.

Психотерапевт был последним человеком, перед которым я ещё могла позволить себе быть честной.

Если он скажет, что со мной всё в порядке – я попробую поверить. Если скажет, что нет – значит, хотя бы это будет произнесено вслух.

Я не искала утешения.

Я искала точку опоры.

И, возможно, именно сейчас делала шаг туда, где правда перестанет прятаться за туманом и чужими голосами.

Даже если мне не понравится то, что я услышу.

Кабинет был таким же, как всегда. Те же нейтральные стены, мягкий свет, кресло напротив и ощущение, будто здесь время идёт чуть медленнее. Обычно это успокаивало. Сегодня – нет.

Я села, сцепив пальцы так крепко, что побелели костяшки.

– Я… – начала я и замолчала.

Слова не шли. Не потому, что их не было, а потому что я не знала, какие из них безопасны.

– Не торопись, – спокойно сказал он. – Говори так, как получается.

Я выдохнула.

– У меня провалы в памяти, – сказала я наконец. – Не просто забывчивость. Я не помню разговоры. Моменты. Иногда – собственные действия.

Я подняла глаза, ожидая реакции. Он лишь слегка кивнул.

– Это началось не вчера, – продолжила я. – Просто раньше я могла как-то объяснить это усталостью. Сейчас – нет.

Я сглотнула.

– Иногда мне кажется, что я живу с задержкой. Что мир движется вперёд, а я… просыпаюсь уже после.

Харрис сделал пометку в блокноте, но не перебил.

– Сегодня утром, – сказала я тише, – я посмотрела на маму и поняла, что не узнаю её.

Это прозвучало страшнее, чем я ожидала.

– Она выглядит как она. Говорит как она. Но… – я запнулась, подбирая слова, – она ведёт себя не так. Знает вещи, которых знать не должна. Делает ошибки, которые она никогда не делала.

Я резко усмехнулась.

– Я понимаю, как это звучит.

Я отвела взгляд.

– Мне позвонил незнакомый человек. Он сказал, что я не одна. Что мне нужно быть осторожной. Что человек, который сейчас рядом со мной, – не тот, кем кажется.

Я замолчала.

В кабинете было тихо. Слишком тихо.

– И знаете, что самое страшное? – продолжила я, не поднимая глаз. – Не то, что это может быть неправдой. А то, что часть меня… поверила.

Я сжала пальцы сильнее.

– Я чувствую себя сумасшедшей, – сказала я наконец. – Как будто всё, на что я опиралась – память, интуиция, близкие люди – перестало быть надёжным. И я больше не понимаю, где я ошибаюсь.

Я подняла на него взгляд.

– Скажите честно, – попросила я. – Со мной что-то не так?

Слова повисли между нами.

– Эмилия, – сказал он спокойно, – я задам тебе один вопрос. Он может показаться странным, но ответь честно.

Я кивнула.

– Когда ты смотришь на маму и чувствуешь, что это «не она»… – он сделал короткую паузу, – ты боишься за себя или за неё?

Я растерялась.

– Я… – начала я и замолчала.

Я ожидала другого вопроса. Про память. Про стресс. Про тревогу. Но не этого.

– Я не знаю, – призналась я. – Наверное… за себя.

Он кивнул, будто это что-то подтверждало.

– Это важно, – сказал он. – Потому что в подобных состояниях мозг часто ищет источник угрозы вовне, когда внутри слишком много напряжения.

– То есть вы считаете, что я всё это выдумываю? – спросила я резко.

– Нет, – ответил он сразу. – Я считаю, что ты реально это чувствуешь.

Он подался вперёд.

– Но ощущение «подмены» не всегда связано с другим человеком. Иногда это способ психики сказать: «я больше не узнаю привычный мир».

Мне стало холодно.

– Тогда почему это так конкретно? – спросила я. – Почему именно мама?

Он не ответил сразу.

– Потому что она – твоя опора, – сказал он наконец. – А когда опора начинает казаться ненадёжной, тревога усиливается в разы.

Я опустила взгляд.

– А звонок? – спросила я. – Мужчина по телефону. Это тоже моя тревога?

– Ты не можешь быть уверена, что разговор был таким, каким ты его помнишь, – сказал он осторожно. – При сильном эмоциональном напряжении восприятие может искажаться.

Это было… разумно.

Слишком разумно.

– Вы думаете, я опасна? – тихо спросила я.

Он посмотрел на меня внимательно.

– Я думаю, ты напугана, – сказал он. – И тебе нужно заземление. Режим. Предсказуемость. Без резких решений.

– То есть мне нужно вернуться домой? – спросила я.

Он выслушал меня до конца и какое-то время молчал, глядя в окно, будто принимая решение.

– Да, – сказал он наконец. – Тебе действительно лучше поехать домой.

У меня внутри что-то неприятно дрогнуло, но я кивнула.

– Сейчас тебе нужен покой, – продолжил он. – Знакомая обстановка, минимум контактов. Сегодня не стоит принимать никаких решений.

Он встал.

– Я сейчас принесу тебе чай, – добавил он уже по пути к двери.

Я напряглась.

– Чай?

– Ромашковый, – сказал он через плечо. – Он хорошо снимает тревожность.

Дверь закрылась, и я осталась одна.

И именно в этот момент в памяти всплыл голос Владислава.

Спокойный. Чёткий. Без лишних объяснений.

«Пока не пей ромашковый чай. Ни здесь, ни дома.»

Тогда это показалось странным. Почти нелепым. Но сейчас слова отозвались внутри слишком резко, чтобы их игнорировать.

Дверь снова открылась.

Он вошёл с кружкой в руках и поставил её передо мной.

– Выпей, – сказал он мягко. – Это поможет тебе успокоиться перед дорогой.

От чая шёл лёгкий пар. Запах был ненавязчивым, почти приятным.

Я посмотрела на кружку – и не притронулась.

– Я не хочу, – сказала я.

Он удивлённо поднял брови.

– Почему?

– Мне не нравится ромашка, – ответила я, стараясь говорить ровно. – От неё мне бывает нехорошо.

Он слегка улыбнулся, но не убрал кружку.

– Это обычная реакция тревожного состояния, – сказал он. – Организм сопротивляется тому, что может его успокоить.

– Я всё равно не буду, – сказала я.

Он придвинул кружку ближе.

– Эмилия, – произнёс он уже настойчивее, – тебе сейчас важно снизить напряжение. Это всего лишь чай.

Всего лишь.

– Я сказала, что не хочу, – повторила я.

Он вздохнул, словно я доставляла ему неудобство.

– Ты слишком сопротивляешься помощи, – сказал он. – Это плохой знак.

– Или хороший, – ответила я неожиданно для себя.

Он посмотрел на меня внимательнее.

– Выпей, – сказал он уже без улыбки. – Это действительно нужно.

В этот момент я окончательно поняла: дело не в чае.

Я отодвинула кружку от себя и встала.

– Я поеду домой, – сказала я. – Без чая.

Несколько секунд он просто смотрел на меня. Потом кивнул.

– Хорошо, – сказал он. – Как хочешь.

Но его взгляд оставался тяжёлым, изучающим.

– Только помни, – добавил он, – ты сама отказалась от стабилизации.

Я вышла из кабинета с ощущением, будто сделала что-то запрещённое. В коридоре я остановилась и глубоко вдохнула.

Он настаивал слишком сильно. И Владислав предупреждал не просто так.

Я не знала, кому верить.Но точно знала одно:

если что-то очень хотят заставить тебя сделать,когда ты и так сомневаешься в реальности —это не забота.

И, возможно, сегодня самым правильным решениембыло не пить этот чай.

Я вышла из кабинета и почти сразу заметила разницу.

Обычно после таких разговоров меня накрывало: мутило, кружилась голова, мысли путались, будто кто-то резко выключал свет внутри. Я шла – и не понимала, как именно дошла до остановки. Как будто тело двигалось без меня.

Но сейчас было иначе.

Я шла по улице и помнила каждый шаг.Каждый звук.Каждую мысль.

Город был серым, шумным, живым – и я была в нём по-настоящему. Не с задержкой. Не сквозь туман.

Я остановилась и поймала себя на странном ощущении:моя голова была… тихой.

Не пустой – ясной.

Я достала телефон и посмотрела на время. Прошло всего пятнадцать минут. Обычно за это время я уже теряла нить происходящего. Сейчас – нет.

Это напугало сильнее, чем если бы всё было как обычно.

Значит, дело было не во мне.

Я поехала домой с осторожностью, будто возвращалась в место, которое больше не считала безопасным. В автобусе я не закрывала глаза, не слушала музыку – просто наблюдала, фиксируя всё вокруг, словно собирала доказательства собственной нормальности.

Дом встретил меня тишиной.

– Мам? – позвала я, входя.

– Я на кухне, – отозвалась она почти сразу.

Слишком быстро.

Я зашла.

Она стояла у плиты, помешивая что-то в кружке. Запах был знакомый. Слишком знакомый.

Ромашка.

– Ты уже вернулась? – сказала она и улыбнулась. – Я как раз сделала тебе чай.

Вот так просто.Без вопроса.Без паузы.

– Я не хочу, – сказала я сразу.

Она чуть замерла, но почти сразу продолжила мешать.

– Ты всегда его пьёшь, – сказала она. – Особенно когда нервничаешь.

– Сегодня – нет.

Она обернулась ко мне.

– Доктор сказал, что тебе нужно успокоиться, – произнесла она спокойно. – Ты выглядишь напряжённой.

У меня внутри всё сжалось.

– Ты с ним говорила? – спросила я.

– Конечно, – ответила она. – Он переживает за тебя.

Я почувствовала, как по коже пробежал холод.

Я не помнила, чтобы давала согласие.Не помнила, чтобы они вообще были знакомы.

– Я не буду пить, – повторила я и сделала шаг назад.

Мама вздохнула – почти с раздражением.

– Эмили, – сказала она, – ты опять сопротивляешься. Это неразумно.

Опять.

Я посмотрела на кружку. Пар поднимался ровно, спокойно, будто в нём не было ничего опасного.

Но я уже знала.

Каждый раз, когда мне «помогали»,я исчезала.

– Убери, пожалуйста, – сказала я тихо. – Я хочу воды.

Она посмотрела на меня внимательно. Долго. Слишком долго.

– Ты стала забывчивой, – сказала она наконец. – И очень подозрительной.

– Зато сейчас я всё помню, – ответила я.

Это была правда.

И по тому, как она отвела взгляд,я поняла:она это заметила.

Мама медленно отставила кружку в сторону.

– Хорошо, – сказала она. – Как хочешь.

Но в её голосе не было согласия.

Я ушла в свою комнату. Я закрыла дверь на защёлку и только тогда позволила себе выдохнуть. Сердце колотилось, но голова оставалась ясной. Я села на кровать и впервые за долгое время почувствовала, что я здесь.

Если ромашковый чай был способом меня «успокоить»,то отказ от него был первым настоящим шагом назад – к себе.

Комната была моей. Настоящей. Здесь всё стояло так, как я оставила: стол у окна, лампа с тёплым светом, стопка конспектов Мишель. Я села за стол и открыла тетрадь, заставляя себя вернуться к чему-то привычному и понятному.

Буквы расплывались.

Я читала строку за строкой, но смысл ускользал. Мысли всё время возвращались назад – к кухне, к кружке, к тому, как мама смотрела на меня, когда я сказала, что всё помню.

Я взяла ручку и попыталась переписать пару абзацев.

Не вышло.

Рука замирала, сердце билось слишком быстро, будто организм всё ещё ждал удара.

И тут раздался стук в дверь.

Тихий. Вежливый.

– Эмили, – позвала мама. – Ты не закрылась?

Я напряглась.

– Всё нормально, – ответила я. – Я занимаюсь.

Пауза.

Потом ручка двери чуть дёрнулась.

– Я принесла тебе чай, – сказала она. – Он остынет.

Я закрыла тетрадь.

– Я не хочу чай, – сказала я громче. – Я уже говорила.

За дверью снова стало тихо.

Секунда.Две.

– Ты ведёшь себя странно, – сказала мама. – Я просто забочусь о тебе.

Что-то внутри меня сорвалось.

– Ты меня вообще слышишь? – резко сказала я, поднимаясь. – Я сказала нет. Сколько раз это нужно повторить?

Молчание за дверью стало другим. Плотным.

– Открой дверь, – сказала она.

Тон изменился. Исчезла мягкость. Исчезла забота.

– Я не буду, – ответила я. – Оставь меня в покое.

Ручка двери дёрнулась сильнее.

– Ты забываешься, Эмили, – сказала мама уже жёстко. – Я сказала, открой.

У меня по спине пробежал холод.

– Перестань, – сказала я. – Ты злишься из-за чая? Ты вообще слышишь, как это звучит?

За дверью раздался резкий вдох.

– Ты слишком много себе позволяешь, – сказала она. – И слишком долго сопротивляешься.

Сопротивляешься.

Это слово ударило почти физически.

– Ты не моя мать, – вырвалось у меня прежде, чем я успела остановиться.

За дверью что-то глухо стукнуло – будто кружку резко поставили на пол.

– Следи за тем, что говоришь, – сказала она тихо. Слишком тихо. – Ты не понимаешь, что происходит.

– Тогда объясни! – крикнула я. – Почему ты так злишься из-за того, что я не хочу пить чай?!

Ответа не было.

Потом раздался смех. Короткий. Резкий. Чужой.

– Потому что без него ты начинаешь думать, – сказала она. – А тебе сейчас это ни к чему.

Я отшатнулась от двери, сердце колотилось в горле.

– Ты устаёшь, Эмили, – продолжила она уже раздражённо. – Всё усложняешь. Мы же стараемся помочь тебе.

Мы.

Я прижалась спиной к столу, сжимая тетрадь в руках, будто она могла меня защитить.

За дверью послышались шаги – резкие, тяжёлые.

Не удаляющиеся.Возвращающиеся.

Я напряглась и сделала шаг назад, почти не дыша. Ручка двери медленно опустилась вниз.

Я точно помнила – я закрыла защёлку.

Дверь открылась сама.

Не резко.Не с силой.

Будто ей разрешили.

Она вошла и закрыла дверь за собой. Я посмотрела на неё – и сердце пропустило удар.

Это была она.Мамин силуэт.Мамины волосы.Мамина одежда.

Но лицо… Лицо было другим.

Не внешне – нет. Черты остались на месте. Но выражение… Я никогда не видела её такой. Глаза были тёмными, жёсткими, лишёнными привычного тепла. Губы сжаты в тонкую линию, челюсть напряжена, будто она сдерживала злость слишком долго.

Она смотрела на меня так, словно я была проблемой. Ошибкой.

– Ты довела до этого, – сказала она.

Голос был низким. Ровным. Без привычных интонаций.

Я отступила ещё на шаг.

– Не подходи, – прошептала я.

Она усмехнулась. Криво.

– Ты правда думала, что всё закончится на «нет, спасибо»? – сказала она. – Что можно просто отказаться – и всё?

– Где моя мама? – вырвалось у меня.

Она замерла.

А потом рассмеялась.

Не громко. Не истерично. Сухо.

– Ты опоздала с этим вопросом, Эмили, – сказала она. – Очень давно.

Я смотрела на неё – и внутри что-то окончательно встало на своё место. Все сомнения. Все попытки оправдать. Все «а вдруг это я».

Нет.

Это была не она.

Моя мама никогда не смотрела на меня так.Никогда не говорила таким тоном.Никогда не злилась из-за отказа выпить чай.

Я почувствовала странное спокойствие.

Страх был.Но сомнений – больше нет.

– Ты не моя мать, – сказала я тихо.

Она перестала улыбаться.

– Ты начинаешь вспоминать, – сказала она раздражённо. – И это осложняет всё.

– Что «всё»? – спросила я.

Она сделала шаг ко мне.

– То, что должно было пройти гладко.

Я прижалась спиной к стене, сжимая тетрадь так сильно, что пальцы заныли.

– Вы меня ломали, – сказала я. – Стирали. Делали удобной.

Она наклонила голову, разглядывая меня.

– Мы тебя берегли, – ответила она. – От того, что ты не должна была помнить.

Мы.

Я закрыла глаза на секунду.

Когда открыла – страх сменился решимостью.

Если это не моя мама,если мой дом – больше не дом,если моя память – поле боя,

значит, дальше я буду играть по своим правилам.

И первый из них был прост: я больше не позволю им решать, что мне помнить.

– Убирайся из моей комнаты, – сказала я.

Она смотрела на меня долго.

…потом усмехнулась.

Медленно подняла руку.

Я не сразу поняла, что происходит. Сначала раздался скрип – тихий, протяжный. Я обернулась и увидела, как стул у моего стола дрогнул. Ножки оторвались от пола.

Сам по себе.

– Что… – я не успела договорить.

Стул взмыл в воздух, будто его дёрнули невидимой рукой. Я закричала и отступила, но было поздно. Резкое движение – и меня отбросило в сторону. Я ударилась плечом о стену, боль вспыхнула ослепляюще ярко, выбивая воздух из лёгких.

Стул с глухим грохотом ударился рядом со мной и рассыпался.

Я сползла по стене, задыхаясь.

– Что это было?.. – прошептала я.

Моё сердце колотилось так, будто вот-вот разорвёт грудь.

Стул только что поднялся сам.

Женщина смотрела на меня сверху вниз. В её глазах не было ни удивления, ни злости – только раздражение, будто я усложнила ей работу.

– Я же сказала, – произнесла она холодно. – Ты начала вспоминать.

Я попыталась подняться, но ноги дрожали и не слушались.

– Это… невозможно… – выдавила я.

Она медленно соединила ладони.

Хлопок прозвучал громко. Чётко.

И за её спиной что-то вспыхнуло.

Воздух будто разорвался, свернулся в плотное, сверкающее пятно. Оно росло, искажая пространство, переливаясь холодным светом. Я почувствовала давление – как перед грозой.

– Нет… – прошептала я, пятясь.

Из этого сияния сделали шаг двое.

Огромные. Слишком высокие. Слишком широкие в плечах. Их тела выглядели неправильно – словно собранные не по человеческим законам. Серая, грубая кожа, вытянутые руки, лица без выражения, с пустыми, нечитаемыми глазами.

Это были не люди. Что-то похожее. Но не они.

Я закричала.

Паника накрыла мгновенно, плотной волной. Руки затряслись, зрение сузилось, дыхание стало рваным и поверхностным. Всё тело кричало одно: беги, но бежать было некуда.

– Пожалуйста… – вырвалось у меня. – Не надо…

– Заберите её, – сказала женщина спокойно.

Один из громил сделал шаг вперёд.

Пол под его ногами дрогнул.

Я вжалась в стену, чувствуя, как страх полностью поглощает меня. Он был везде – в горле, в груди, в голове. Я больше не думала, не анализировала.

Я просто боялась.

Это больше не было похоже на безумие.Не на галлюцинацию.Не на провал памяти.

Это было реально. Слишком реально.

Один из громил двинулся ко мне.

Медленно. Не спеша. Будто знал, что я никуда не денусь.

Я попыталась отползти, но тело не слушалось. Руки дрожали, зрение плыло, перед глазами всё распадалось на тёмные пятна. Сердце билось где-то в горле.

Вот и всё, – мелькнула мысль.Я не успела. Никому не сказала. Никто не поверил.

Громила подошёл вплотную.

И толкнул.

Не резко – с чудовищной, равнодушной силой. Я отлетела в сторону и снова рухнула на пол. Удар выбил остатки воздуха из лёгких. Я даже не закричала – просто лежала, не в силах пошевелиться.

Комната расплывалась.

И вдруг – свет.

На другой стороне комнаты, прямо в стене, вспыхнул разлом. Пространство словно треснуло, и из него вырвалось мерцающее сияние. Я видела лишь силуэт – тёмный, чёткий на фоне света.

– Прочь от нее! – раздался крик.

Голос ударил сильнее любого звука.

Я узнала его.

– Владислав… – выдохнула я, но звук почти не вышел.

Из портала выбежал он.

Реальный. Не из воспоминаний. Не из сна.

В руках – огромный меч. Он не замахивался. Не колебался. Просто швырнул его.

Меч рассёк воздух – и вонзился в громилу. Тот издал низкий, нечеловеческий звук и рухнул, будто марионетка с перерезанными нитями.

Второй даже не успел сдвинуться.

Владислав развернулся, поднял руки – между ладонями вспыхнуло нечто плотное, пульсирующее. Сфера. Горячая. Живая.

Он метнул её в женщину. Вспышка.

Огонь взревел сразу, жадно, ослепляюще. Пламя прокатилось по комнате, пожирая воздух. Я почувствовала жар даже сквозь оцепенение. Что-то закричало – резко, зло – и исчезло в треске огня.

Я всё ещё лежала.

Сил не было даже испугаться.

Перед глазами плясали искры, потолок качался, будто комната тонула.

Владислав оказался рядом почти мгновенно. Он опустился на колени, осторожно подхватил меня за плечи.

– Эмили, – сказал он быстро, но голос дрогнул. – Эй, слышишь меня?

Я попыталась сфокусировать взгляд. Его лицо было размытым, будто я смотрела сквозь воду.

– Ты… – прошептала я. – Это… реально.

– Да, – сказал он твёрдо.

Он осторожно приподнял меня.

– Как ты? – спросил он, вглядываясь в моё лицо.

Я попыталась вдохнуть глубже. Получилось плохо.

– Я… – слова путались. – Я ничего не понимаю

Он сжал мои плечи чуть крепче.

– Ты просто слишком долго была под защитой, которая перестала быть защитой.

Огонь потрескивал за спиной. Комната больше не была комнатой. Дом – домом.

Троль взревел.

Звук был таким громким и низким, что у меня заложило уши. Я едва успела приподнять голову, когда увидела, как он метнул в нашу сторону что-то сверкающее – плотную, пульсирующую сферу, наполненную холодным светом.

– Влад… – выдохнула я.

Он среагировал мгновенно.

Резкий жест рукой – и перед нами вспыхнул прозрачный щит. Он был почти невидим, как дрожащий воздух над огнём, но сфера ударилась о него с оглушительным треском и разлетелась искрами.

Я вцепилась в Владислава, не думая, не стесняясь, будто он был последним якорем в этом рушащемся мире.

– Держись, – коротко сказал он.

Он метнул ответный удар – резкий, мощный. Волна силы ударила по врагам, отбрасывая их назад, ломая пространство вокруг.

А потом всё произошло слишком быстро.

Владислав резко подхватил меня на руки.

– Закрой глаза! – крикнул он. – Телепортация – одно из самых неприятных ощущений!

Я послушалась сразу.

Сжала веки.

И мир сломался.