Читать онлайн День шепота травы бесплатно

Магазин музыкальных облаков

Дорога казалась бесконечной. Утренний туман делал почти невидимыми окрестности, щётки-дворники не успевали убирать лишнюю влагу на стекле. Хотелось есть и спать. Чего больше – Макс не знал.

Жена Рита дремала на заднем сидении, укрывшись мягким клетчатым пледом и положив под голову любимую подушечку с вышитым зайцем. В салоне машины было уютно и тепло. Чехлы на сидения и подголовники Рита шила сама, подбирая ткань по цвету и качеству. Разные нужные в поездке вещи были сложены в красивые коробочки и пакеты…

Неожиданно справа, в дымке тумана, проявились расплывчатые очертания небольшого домика, похожего на маленький замок. С башенками, лепниной, закруглёнными окошками и коваными дверными ручками.

Над входом висела старая вывеска, на которой были прибиты деревянные буквы, некогда образующие надпись «Добро пожаловать!», от которой осталось только «Добро пожа…ть!». Причём, «ть!» находилось на таком расстоянии от других букв, что, казалось, приобретало какой-то свой едва уловимый смысл.

Макс решил зайти сюда, остановил машину, разбудил Риту. Та спросонья ничего не поняла, но пошла с Максом.

Дверь была не заперта и легко открылась. В коридоре, куда они зашли, было мрачно и сыро. Справа и слева Макс и Рита увидели по двери и вошли в одну из них. В большой комнате за старинным письменным столом сидел старик. Совсем седой. В потёртом коричневом пиджаке, зелёной выгоревшей рубахе и вязаной красной шапочке с прорехами. Светло-пепельные давно немытые длинные волосы выбивались из-под шапки, а некоторые торчали из прорех.

– Здравствуйте, – сказал Макс. – Не найдется ли у вас чаю?

– Найдётся, конечно. Но с одним условием. Пройдёмте-ка сначала сюда.

Старик открыл дверь и повёл гостей в другую комнату. Там на полках слева стояли разные пробирки, колбочки, высокие стаканы. С правой стороны на стене было подобие витрины, где находились баночки с разноцветным содержимым.

– Это музыкальные облака. К сожалению, одноразовые. Вы берёте банку в руки, мысленно или вслух заказываете мелодию, потом откручиваете крышку и оттуда вылетает облако выбранного вами цвета. Звучит любимая мелодия, а сами вы попадаете в то время, когда эта мелодия вызывала самые приятные ощущения и ассоциации. Попробуйте! Это стоит не дорого. К тому же, в комплект входит чай с бисквитами.

Макс посмотрел на Риту. Та решительно кивнула. Они заказали баночку с нежно-фиолетовым облаком и не сговариваясь подумали об одной и той же мелодии. Это была песня группы Led Zeppelin – «Stairway To Heaven». Рита открутила крышку банки. Фиолетовое облако заполнило комнату, зазвучал завораживающий голос Роберта Планта. Макс и Рита оказались в лесу. Они были совсем молодыми, сидели на бревне, смотрели на догорающий костер. Рядом с ними, на том же бревне, лежал старенький кассетный магнитофон на батарейках. Теперь песня звучала оттуда. Запись была невысокого качества, но достаточного для того, чтобы придать романтического настроения двум подросткам, оставшимся наедине с тайной нового чувства, возникшего непонятно откуда и зачем…

Песня заканчивалась, лес исчезал медленно, по мере затихания музыки. Макс и Рита опять оказались в комнате, где находились баночки с музыкальными облаками. На столе стояли две чашки с горячим чаем. Старика нигде не было. Ни в этой, ни в другой комнате. Выпив чая, они, взявшись за руки, вышли к машине и поехали домой. В их головах и сердцах ещё долго звучала мелодия Led Zeppelin, соединяя прошлое с настоящим и прикасаясь к будущему, трепетно, как бабочка к цветку.

Через пару дней Максу и Рите снова захотелось навестить старика в доме с башенками, но, когда приехали, увидели, что дома нет вообще, а на месте, где он стоял, была клумба с яркими цветами, причём, высаженными явно не вчера. Макс сел за руль. Рита устроилась на заднем сидении, достала любимую подушку. Ей вдруг показалось, что вышитый заяц подмигнул. Рита улыбнулась. Макс включил проигрыватель, достал любимый диск, и после длинного мелодичного вступления зазвучал голос Роберта Планта…

Призрак Старобельского

В подвале было темно и очень неуютно. Тоненький луч света пробивался из какой-то непонятной щели и давал надежду на то, что не всё потеряно и его, Димку Лапушкина, найдут и спасут. Надежда была такой же маленькой и тонкой, как этот лучик, но не давала впасть в отчаяние окончательно. Периодически Димка пытался сдвинуть тяжеленную каменную плиту, закрывшую круглую дыру, в которую он угодил, бродя по развалинам старинного дома, где, судя по городской легенде, когда-то проживал некий чиновник Старобельский. Сей тип был известен тем, что был ещё и редкого таланта антикваром. За свою долгую жизнь Старобельский нажил много добра, но свои сокровища будто бы спрятал в этом доме, где и скончался в глубокой старости. Многие смелые горожане пытались найти богатства антиквара, но безрезультатно. И стены простукивали, и полы вскрывали, и мебель раскурочивали – всё напрасно. Поговаривали, что призрак Старобельского охраняет свои сокровища и не жалует посетителей развалин.

Димка в свои пятнадцать лет в призраков не верил, а вот насчёт сокровищ иногда задумывался. Разрабатывал и вынашивал разные планы, перечитал множество литературы о кладах, до изнеможения терзал гугл и прочие поисковики. И однажды собрался. Летним солнечным днём положил всё, что считал нужным, в небольшой рюкзак и поехал на окраину к развалинам.

… Мерзкая плита не поддавалась, Димка устал и прилёг прямо на грязный пол, на котором были разбросаны какие-то вонючие лохмотья. Его клонило ко сну, но он боролся изо всех сил. В его понимании сон в этой ситуации означал смерть.

Вдруг послышался еле уловимый шорох, а в луче света промелькнул чей-то силуэт.

«Призрак, что ли?» – усмехнулся про себя Димка. Но смех прошёл, когда мрачная фигура стала приближаться и обретать вполне различимые черты. Сердце парня принялось бешено колотиться. Он боялся пошевелиться, чтобы не привлечь внимание, и в то же время разглядывал странного незнакомца, на котором из одежды был длинный светлый балахон с капюшоном, наброшенным на голову и скрывающим лицо. Призрак Старобельского, а это несомненно был он, вдруг остановился и замогильным голосом спросил:

– Кто ты и что здесь делаешь? Отвечай.

– Дима Лапушкин я. Упал вот в подвал, выбраться не могу, – промямлил Димка, вглядываясь в то место, где должно быть лицо призрака. Лица не было. Вместо него чернела пустота, от которой у Димки пробегали мурашки по спине.

– Ладно, расслабься. Я не причиню тебе вреда, если поклянёшься, что никогда не будешь искать мои сокровища.

– Клянусь, – пробубнил Димка.

– Вывести тебя отсюда не смогу, потому что я невесом и прозрачен. Могу проходить сквозь стены. А ты – нет. Поэтому оставайся здесь. И жди случая.

– Учая, учая, учая… – повторили стены негромким эхом. Призрак исчез, как будто испарился, а у стены остался лежать его светлый балахон.

Димка облегчённо вздохнул и вдруг заметил на полу что-то блестящее. Рука сама невольно потянулась к предмету. Это было золотое колечко с маленькими сверкающими камешками. «Какие они прекрасные!» – подумал Лапушкин и положил колечко в карман.

Вдруг откуда ни возьмись, налетели на него какие-то большие птицы, начали щипать своими противными клювами. Лапами с отвратительными когтями стали рвать его одежду…

– Проснись, проснись! – кричал спасатель МЧС, тряся Димку, ухватив его за курточку.

– Фухх, живой! – улыбнулся спасатель и подозвал сотрудников, чтобы те помогли вытащить Димку из подвала.

По дороге домой спасатели рассказывали Димке, как его мамка забила тревогу, не обнаружив сына дома, когда он должен был там находиться. Позвонила в полицию и в МЧС. Спасатели долго искали его и вот, обнаружили в том подвале.

Димка слушал их, улыбался, благодарил. А когда случайно засунул руку в карман, обнаружил там колечко. Но никому его не показывал. А вдруг призрак Старобельского узнает о находке?

Изабелла

Мадам Изабелла Буше сидела перед зеркалом и рассматривала на своём лице межбровное пространство, где явно наметились две вертикальные морщины. Ужас. В её сорок четыре года иметь такой изъян было просто неприлично.

– Иоанн! – с французским прононсом громко произнесла мадам. – Принеси-ка мне ноутбук!

Иоанн, домоправитель, он же слуга, извозчик и иногда муж, притащил чудо техники своей госпоже и положил на туалетный столик.

– Извольте-с, мадам! – Иоанн подобострастно поклонился и ждал новых указаний.

– Ступай уже. Дальше я сама.

Иоанн удалился, а Изабелла включила ноутбук, открыла гугл и нашла пару способов массажа. Попробовала на своём лице один из приёмов и, не увидев перемен, захандрила. Средство от хандры она знала лишь одно, и вскоре на туалетном столике оказалась бутылка дорогого коньяка и изящный тонкого стекла бокал. Налив грамм пятьдесят, Изабелла опрокинула в себя жидкость, и минут через пять заметно повеселела. Пощёлкала по клавиатуре наманикюренными пальчиками и облокотилась на спинку стула.

На экране монитора появился хор мальчиков, который жалобно затянул «По приютам я долго скитался». Мадам прониклась, и на словах «ах зачем я на свет появился, ах зачем меня мать родила» смахнула непрошенную слезу. Рука непроизвольно потянулась к бутылке, и очередные пятьдесят грамм утонули в организме растревоженной Изабеллы.

В голове включился приятный туроперейтинг, и алкотрафик заработал в полную силу. Роса забвения омыла мозговое вещество Изабеллы. О морщинах было забыто. По мере уплотнения тумана в голове, уменьшалось количество жидкости в бутылке.

В густом мороке сознания Изабеллы стали проявляться отчётливые формы субстанции, напоминающей живое существо.

Существо трансформировалось в парня лет двадцати, растатуированного по самое горло, в черной футболке со светящимся черепом. Волосы его были выкрашены в ярко-зелёный цвет и торчали в разные стороны. Шорты из обрезанных джинсов удачно дополняли феерический образ.

– Здравствуй, мама! – сказал парень и заржал противным смехом.

Изабелла чуть не грохнулась со стула. Она твердо знала, что детей у неё никогда не было.

– Ты кто? – недоуменно спросила мадам.

– Конь в пальто. Сын я твой, как бы. Семёна Марковича помнишь, капитана теплохода «Эверест»? Так вот. Я мог бы родиться, но ты что сделала?

Изабелла потупила взор и еле слышным голосом ответила:

– Аборт. Так он женат был и разводиться не хотел…

Последние слова она произносила почти рыдая. Но, опомнившись, взяла себя в руки и сказала:

– Подойди ко мне. Как тебя зовут? Выпей со мной. Это хороший коньяк.

– Ты назвала бы меня Артуром. Когда-то ты мечтала о сыне.

Изабелла налила в бокал немного коньяка, протянула Артуру. Парень подошёл, как-то неловко попытался взять напиток, но бокал выскользнул из рук, упал на пол и разбился. Артур стал извиняться и собирать осколки. Порезался. Капля крови попала на белое платье Изабеллы, но она не стала обращать внимание на этот пустяк. Ей нужно было оказать помощь сыну. Кровь лилась из пореза. Изабелла схватила ватный диск, смочила коньяком, оставшимся в бутылке, и приложила к ранке. Нашла пластырь и обмотала палец Артуру.

– Какой же ты неуклюжий! Может, и хорошо, что я не родила тебя? Вот чего ты добился за двадцать лет?

– Бы. Добился бы. Может, группу создал. Бы. Рок. Я на гитаре норм играю. Да мало ли…

– Тоже мне занятие нашёл. А стать адвокатом, например, а? Не?

– Ну, с такой мамашей, как ты, вряд ли бы. Ты же без бутылочки никак. Хотя, дети родителей не выбирают. Это потом тебе наследство досталось от заграничной тётки, когда мне исполнилось бы шестнадцать. Но уже было поздно. В школе-то я разгильдяйничал. Бы.

– Фу, какой ты! Сынок. Артур. Ха-ха-ха!

Изабелла захохотала, потом резко прекратила смех, прищурила глаза и сквозь зубы зло сказала:

– Сгинь. Ты же не родился. Не мучай меня. Не имеешь права. Да, я хотела сына, когда-то. Даже имя придумала. Артур. Но не сложилось! Не получилось! Уйди и не появляйся больше!

Она кричала, обливаясь слезами и злясь на весь мир, на саму себя, на прожжённую молодость и неудавшуюся жизнь. Перед глазами стоял её нерождённый сын и равнодушно взирал на орущую мать. Он исчезал постепенно. Сначала туманом окутались его худые ноги в джинсовых шортах, потом футболка с черепом и татуированные руки, затем шея, зелёные вихры волос…

– Ты куда, постой! – закричала Изабелла. Но напрасно. Парень сгинул. Как было приказано ранее.

… Мадам Буше очнулась. Она лежала на полу и потихоньку приходила в себя. Опьянение прошло, но очень болела голова. Изабелла встала, прошлась по комнате, открыла окно. Свежий воздух ворвался в помещение, неся с собой аромат акации, цветущей во дворе. Мадам подошла к туалетному столику, села на стул, увидела почти пустую коньячную бутылку. На полу валялись осколки разбитого бокала. Изабелла достала из аптечки таблетку от головы, проглотила, запила водой. Через несколько минут стало легче. Она вспомнила, как ей казалось, сон о сыне. Но вдруг взгляд упал на подол платья, где было красно-бурое пятно. Не может быть. Это кровь Артура. Значит, не сон? Да, и пластырь на столе лежит. Боже, так не бывает, нет.

Изабелла окончательно пришла в себя, и её посетила неожиданная идея. Она включила ноутбук, создала блокнот и начала писать: «В тысяча девятьсот не скажем каком году, двадцать первого мая, в семье с французскими корнями родилась очаровательная девочка. Папаша назвал её Изабеллой. В честь любимого сорта винограда, вино из которого любил пить по утрам, чтобы никто не заподозрил в нём моргенмуффеля…»

Апельсиновое счастье

Шлёп-шлёп, плюх-плюх… Как ещё передать противный стук падающих из крана капель?

… Варе надоело подбирать синонимы к осточертевшим звукам, и она пошла на кухню, чтобы покрепче закрутить кран. Настроение было не ахти какое, ей вдруг захотелось погрустить за чашечкой кофе и сигаретой. Поэтому сначала она кран открыла, а потом, набрав воды в чайник, закрутила что есть сил. В это движение она вложила всю свою женскую ненависть, которую испытывала к Вадику. Пока закипала вода, а затем в турке варился кофе, Варя вспоминала их последнюю встречу, как Вадик спокойно сказал, что у него есть другая, предложил остаться друзьями. Ещё чего! Нам таких друзей не надобно, убеждала себя Варя. А память, как назло, подсовывала самые волнующие и приятные мгновения их романа. Но кофе с сигаретой привели в порядок растрёпанные мысли, Вадик был послан к чёртовой бабушке, захотелось чего-то необыкновенного. А что, ей всего лишь двадцать семь, не так уж и много. Ещё есть какая-то частичка того, что называется "всё хорошее впереди".

Хотя… Уже у многих ровесниц и мужья, и дети, и счастье в глазах. "Ладно, со счастьем пока погодим, а вкусняшка бы мне не помешала", – подумала Варя. Ещё с детства у неё была привычка все неприятности заедать чем-то вкусненьким. Но холодильник не обрадовал, предложив остатки супа и парочку сосисок. Конфет тоже не было. В корзинке для фруктов лежал один апельсин, из тех, что они с Вадиком покупали ещё три дня назад…

Ну что ж, апельсин так апельсин. Хм, почему-то вспомнилось "стадион, так стадион". Стало даже весело. Варя взяла нож и начала делать надрез на оранжевой кожице, чтобы легче было чистить.

– Ой! – прозвучало где-то рядом. Варя подумала, что ей показалось, и продолжала резать.

– Ну больно же, ай! – тот же голос. Варя положила нож. Посмотрела на апельсин:

– Ты, что ли? Ещё чего не хватало. Нет-нет-нет, так не бывает, – сказала Варя и попробовала отделить кожицу апельсина.

– Ну пожалуйста, не чисть меня. Я тебе пригожусь, – сказал апельсин.

"Прям колобок какой-то, – подумала Варя, пожав плечами, – не ешь меня, заяц, ага, ещё и песенку споёт, да?"

– Ладно, живи, – пробормотала она и пошла в комнату. Там её заждалось любимое кресло и белый ноутбук, опять же, подарок Вадика. Да что ж такое, никуда от него не деться…

Погрузившись в дебри интернета, Варя попыталась забыть неприятности. Грусть понемногу отошла. Любимые песни, игры, соцсети, где своя жизнь, друзья, которые далеко, и она возможно не увидит их никогда, – всё это отвлекало и одновременно наполняло каким-то эрзац-удовольствием.

Вдруг что-то прохладное коснулось её запястья. Апельсин. Ничего себе! Варя отдёрнула руку, но рыжий фрукт остался висеть в том же положении. Она захлопнула ноутбук и попыталась взять апельсин. Он не сопротивлялся и уютно устроился на Вариной ладони. О боже, ещё и замурлыкал!

– Апельсины не мурлычут! – громко сказала Варя.

aподреберья. Варя улыбнулась и увидела, как надрез на апельсине раздвинулся и показался глаз. Без ресниц, правда, но и такой был хорош. Ярко-желтая радужка с коричневыми и зелёными вкраплениями. Чёрный зрачок, немного увеличенный. Оранжевые веки: верхнее и нижнее. Не было сил удивляться, хотелось спать, несмотря на выпитый недавно кофе.

– Положи меня в холодильник, – тихо произнес апельсин, – так я дольше сохранюсь.

– Да-да, конечно, – ответила Варя, зевнув. Жёлтый глаз смотрел на неё, и казалось, что из-под кожуры выглядывает тёплое летнее солнце, только маленькое.

Варя положила апельсин в холодильник, подстелив льняную салфетку, и ушла в спальню. Засыпая, с улыбкой вспоминала всё, что с ней произошло накануне. О Вадике, кажется, забыла и вовсе…

Утром, собираясь на работу, Варя вспомнила об апельсине. Достала его из холодильника, умыла, вытерла салфеткой и положила на блюдечко. В компании завтракать всё же веселей. Она отварила сосиски, намазала хлеб маслом, приготовила кофе. Стала есть. И вдруг странная тошнота подступила к горлу. Догадки были неутешительными и как гром с ясного неба. Как быть, куда бежать, оставить или…

Апельсин взлетел, мягко опустился на плечо Вари, тихо сказал:

– И не думай даже. Вырастим.

Думать всё же пришлось. Но совсем о другом. Например, говорить ли Вадику. А зачем? Если он легко променял её на другую, то и отцом будет таким же. А вдруг она ошибается, и всё совсем не так? А ещё она думала о нерождённом сыне, проклинала токсикоз, беседовала с апельсином и ходила с ним гулять к озеру, которое было недалеко от дома. Там плавали утки, у берега густо росли камыши, а по воде пробегала лёгкая рябь. Было спокойно и совсем не грустно. Апельсин то дремал, уютно примостившись на Вариной ладони, то залетал к ней на плечо и заводил разговоры.

Однажды во время очередной беседы апельсин вдруг воскликнул:

– Смотри, кто идёт!

Прямо навстречу Варе шёл Вадик с новой подругой. Варино сердце заколотилось с бешеной скоростью, а сама она старалась делать вид, что ей всё равно. Вадик, увидев её, сразу стал что-то быстро говорить своей спутнице, а проходя мимо, даже не взглянул в сторону Вари. Придя домой, она легла, почувствовав что-то неладное внизу живота. Тянущая боль не давала покоя, тревога за здоровье ребенка заставила вызвать скорую. Врач подтвердил догадки Вари, и её с угрозой выкидыша отвезли в больницу.

Апельсин остался в квартире один. Он то летал по комнате, то лежал на столе, застеленном белой льняной скатертью с вышитыми красными маками по краям. Он не мог открыть холодильник. Начал усыхать. Кожура стала твердой и тонкой, глаз почти не открывался.

Прошла неделя. Варя выписалась из больницы. Всё обошлось, ребёнка сохранили. Когда она зашла в квартиру, увидела грустную картину. На столе лежал полувысохший апельсин, не подававший признаков жизни.

– Эй, дружище, ну скажи хоть что-нибудь! Чем же помочь тебе? – воскликнула Варя. Она взяла в руки апельсин, почувствовала, что тот шевельнулся, обрадовалась.

– Я скоро умру, – сказал апельсин тихим хриплым голосом. – Но ты не расстраивайся, пожалуйста. У меня есть косточки внутри. Ты посади их в землю, поливай. Глядишь, там и росток появится. Вырастет апельсиновое дерево, даст плоды. Будете их есть с малышом и меня вспоминать. А может, и чудо случится какое-нибудь. Ну, вот и всё. Прощай, моя дорогая…

И замер. Варя поцеловала сморщенную сухую кожицу апельсина и принялась за дело. Сбегала за землёй. Добыла косточки апельсина. Посадила их в большую кадку и полила.

…

– Женька, иди завтракать! – позвала Варя. Из комнаты со смехом выбежал трехлетний малыш. Рыжие кудряшки обрамляли милое личико, широко-распахнутые светло-карие, почти жёлтые, глазки-солнышки смотрели на Варю удивлённо и озорно.

– Мама, там апельсины поспели! Давай их есть! – воскликнул Женька.

– Сначала завтрак, а потом апельсины! – Варя попыталась быть строгой, но ничего не получилось. Она схватила сына в охапку, и, смеясь, понесла на кухню. Там они позавтракали, затем пошли смотреть на апельсины. Деревце из косточки выросло довольно большим. Плодов оранжевых было несколько. Варя осторожно сорвала их и положила в плетёную корзинку. Сбегала за ножом и стала чистить апельсины. Первый, второй, третий…

– Ой! – услышала она, сделав небольшой надрез. Посмотрела на Женьку. Тот молчал и глядел удивлёнными глазами на Варю. Она положила нож, взяла третий апельсин, прижала к щеке, прошептала:

– Ты вернулся…

Минздрав

– Ну, вот, я и дома, – проговорила Ася в привычную тишину квартиры, закрывая за собой дверь и включив свет в прихожей. Сегодня пришлось засидеться на работе. Доделывала отчёт, который нужно было сдать ещё вчера.

Ася переоделась в домашнее, открыла балкон и окно, на минутку залюбовавшись оранжево-фиолетовым закатом. В комнате свет не включала, и пробившийся из прихожей луч придал обстановке некую таинственность.

Взгляд Аси упал на пачку сигарет, что лежала на столе. Это были её любимые. Лёгкие, приятные. Раздражала только надпись на коробке: «Минздрав предупреждает: курение вредно для здоровья». Подумаешь, чихала она на эту надпись. Достала сигарету, закурила, но вдруг почувствовала, как кто-то прикоснулся к её левому плечу. От страха она чуть не упала в обморок, но сигарету успела сунуть в пепельницу.

Незнакомец подхватил Асю и на руках отнёс на диван. Под голову ей заботливо подложил подушку и сел рядышком.

– Ты кто, откуда? Через балкон перелез, что ли? – чуть успокоившись, спросила Ася. «Маньяк? Вроде, не похоже», – подумала она.

– Кто, кто… Минздрав я. Не конь, и не в пальто. В плащике вот, – редкозубо улыбнулся странный лысый человек, где-то лет пятидесяти на вид.

Он был одет в светлый помятый плащ, расстёгнутый сверху до низу, из-под которого выглядывали застиранные спортивные штаны и выгоревшая серая футболка с жёлтым смайлом «Нирваны», потрескавшимся в районе улыбки.

– Да ну, не прикалывайся. Таких имён не бывает.

– А я не прикалываюсь. Я – он и есть, Минздрав, то бишь. Ты думаешь, я всегда по жизни такой? Нет, конечно. У меня был парадный чёрный костюм с галстуком. Я вращался в высших кругах. Элита, так сказать. Меня уважали, взятки давали. И я, грешен, брал. Кроме основной работы у меня была общественная нагрузка – предупреждать. О вреде курения, алкоголя, наркотиков и беспорядочных половых связей. Иногда разрешал себе попробовать что-то вредное. Соблазн был велик. Ведь всё вредное так или иначе связано с роскошной жизнью. А человек – создание слабое. Размяк я и подался во все тяжкие. Постепенно терял облик респектабельного человека, и вот, допрыгался. Ни костюма, ни здоровья, ни почтения. Так что, если я предупреждаю о вреде чего-то там, то знаю об этом из своего опыта и не для красного словца говорю.

Минздрав отвернулся и стал душераздирающе кашлять. Казалось, лёгкие вот-вот вылетят из его рта и шлёпнутся прямо на вазончик со столетником, единственным украшением узкого подоконника. Этого нельзя было допустить, и Ася решила действовать. Встала с дивана, пошла на кухню, вскипятила молоко, налила в чашку, добавив масло и мёд. Принесла в комнату. Приступ кашля у Минздрава ещё не закончился, и видно было, как ему хреново.

– На, выпей, – сказала Ася, протянув чашку с молоком, – должно полегчать. Что ж ты, как сапожник без сапог. Женился бы, что ли…

– Да ну тебя! – Минздрав чуть не поперхнулся. – Кому я такой нужен, в плащике? Нынешним женщинам богатых женихов подавай! Эх…

Он ещё раз громко кашлянул, и вдруг уменьшился, стал плоским, как бумажный лист, на поверхности которого проступили буквы. «Минздрав предупреждает…» – прочитала Ася. Влетевший с улицы поток воздуха подхватил бумажку, покрутил по комнате и унёс в заоконное пространство.

Ася взяла пачку сигарет, повертела в руках и, вздохнув, швырнула в мусорное ведро.

Арбузное семечко

1.

…Я не помню, как оказалась в незнакомом чужом городе. Просто открыла глаза и обнаружила себя сидящей на скамье остановки автобуса. По проезжей части сновали автомобили. Без водителей и без пассажиров. Людей не было видно и на тротуаре. Я встала и решила, что надо идти. Куда – не знала. Но знала, к кому. К тебе, мой Димка, конечно, к тебе…

Безлюдная улица пугала и завораживала. Я заметила под придорожным кустом черно-белого кота. Хоть кто-то живой, подумала я и наклонилась к нему, чтобы погладить. Через секунду раздалось злостное шипение, и я отпрянула, отдёрнув поцарапанную до крови руку. Ну вот, ещё чего не хватало! Кот сидел и зло смотрел на меня. На мгновение показалось, что у него не морда кошачья, а человечье лицо. Я попятилась и быстро зашагала, куда глаза глядят.

Вдруг кто-то окликнул меня по имени. Я вздрогнула и остановилась.

– Кто здесь? – спросила я недоуменно.

– Я. Посмотри на столб. Да выше, выше, где фонарь! – сказал мне некто скрипучим голосом.

На столбе сидела чёрная птица, похожая на ворону, но раза в два больше размерами. Голова её тоже чем-то напоминала человечью. Мне стало не по себе, но любопытство взяло верх.

– Откуда ты имя моё знаешь? – спросила я у птицы.

– Я птица Аноров, и здесь всё знаю. Даже то, к кому ты идёшь. Кстати, могу дорогу показать. Хочешь? Я полечу, а ты за мной пойдёшь.

Я согласилась и пошла за птицей. По дороге я никого не встретила, но было такое чувство, что за окнами домов существовала какая-то жизнь. И кто-то наблюдал. за мной.

– Аноров, а почему здесь нет людей? Всё как-то мрачно у вас, – прокричала я птице.

– Да люди, вообще-то, есть, но ты не можешь их видеть. Ведь у тебя нет арбузного семечка.

– А причём тут арбузное семечко? – спросила я Аноров.

– Не знаю. Но у всех, кто здесь живёт, есть арбузные семечки. У кого одно, у кого – и побольше. На всякий случай. С ними не расстаются. Потому что если семечко потеряется, то человек перестанет видеть других людей. Вот так. Не спрашивай, почему.

Так, значит, так. Хотя, очень хотелось взглянуть на этих странных людей.

Я шла за Аноров и думала о тебе. Скучаешь ли, ждёшь… На пути встречались деревья, такие же, как и в нашем городе, приветливо шелестящие листвой. Аноров подкармливала меня, откуда-то утащив то кусок булки, то ломтик сыра, а то и шоколадку. От жажды спасали фонтанчики с питьевой водой. Мне даже захотелось раздобыть арбузное семечко, чтобы пообщаться со здешними людьми. Но пока это было невозможно. Заветные семечки на дороге не валялись.

Когда я дошла до окраины города, Аноров села на бордюр, которым был огорожен один из дворов, и сказала:

– Всё. Дальше я лететь не могу. Не спрашивай, почему. Но я знаю, как помочь тебе. Видишь, там, вдалеке, на небе, звёздочку сиреневую? Иди прямо к ней. Она выведет тебя к твоему городу.

Аноров взмахнула своими чёрными крыльями и улетела прочь. А я пошла по протоптанной тропинке мимо поля, где росла золотистая пшеница. Между стеблями иногда попадались васильки. Но любоваться ими было некогда, потому что нужно было спешить. К тебе.

2.

Я шла быстро. Накручивая мысли на невидимую катушку, которая вращалась в голове, как в швейной машине. Мысли путались, обрывались, завязывались в узелки, но опять подхватывались вихрем верчения и снова наматывались. Главная мысль была короткой. Она состояла из твоего имени и повторялась так часто, что однажды вырвалась из горла отчаянным криком…

Поле закончилось, я очутилась на берегу реки. Взглянув на сиреневую звёздочку, показывающую мне дорогу, я поняла, что придётся плыть. Но на чём? Вспомнилась поговорка о рояле в кустах. Я улыбнулась и стала осматриваться. Рояль, то есть, лодка, обнаружился возле пятого куста. При лодке были вёсла, и это радовало.

Столкнув лодку на воду, я уселась поудобнее, вставила вёсла в уключины и начала грести. Лодка плавно заскользила. И я было успокоилась, но вдруг заметила, что вода в реке стала розоветь. Чем дальше я плыла, тем насыщеннее был цвет. Что это? Кровь? Но откуда? Мысли в голове спутались окончательно. Имя твоё пыталось распутать клубок страшных картин, что рисовались в воображении. Я закричала:

– Дииии-мааа!

Лодка покачнулась, я чуть не вывалилась за борт, но удержалась, не помню, как.

Когда я снова взглянула на воду, удивлению не было предела. Вместо воды за бортом колыхалась арбузная мякоть. Сладкий аромат приятно щекотал ноздри. По обоим берегам реки возвышались арбузно-полосатые горы. Было страшно и смешно одновременно. Я зачерпнула арбузной мякоти и решила попробовать. Оказалось, вкусно! Да и проголодалась уже снова. Насытившись, продолжила грести. Конечно, стало трудней, но откуда-то брались силы, и я справлялась неплохо.

Меня вдруг осенила мысль: по идее, в арбузной мякоти должны быть семечки! И я начала их искать. Переворачивала вёслами розово-красные пласты, пристально вглядывалась, разминала пальцами арбузную жижу. Но напрасно. Ни одного семечка! Дима, ни од-но-го!

Неожиданно раздался страшный гром, и я… проснулась.

3.

… Я проснулась, захотела обнять мужа, но его рядом не было. Сон ещё не забылся, и я, кажется, всё ещё мысленно шла к Диме, но никак не могла дойти…

Скрипнула входная дверь. Послышалась какая-то возня. Я вскочила с постели, кое-как накинула халат и выбежала в прихожую.

– Наташ, ты проснулась! Смотри, что я принёс!

Димка держал в руке авоську с арбузом. Другой рукой прижимал к груди черно-белого котёнка. Тот пытался вырваться и смешно тряс головой.

– Давай сюда свои сокровища! – сказала я и взяла котёнка. Он сначала больно, но не зло, царапнул, а потом удобно уселся на моей ладони и прикрыл глаза.

Я опустила котёнка на пол и дала ему котлетку.

– Слушай, Наташ, а он без семечек, представляешь? – Димка склонился над арбузом и разрезал пополам.

– Как же так? Давай поищем, может, хоть одно семечко найдётся…

На самом деле, семечки были. Но такие мягкие и полупрозрачные, как у огурца. И всё же, я нашла одно семечко. Небольшое, тёмно-коричневое. Сохраню его, на всякий случай. Я глянула в окно. На ветке акации сидела чёрная ворона, так похожая на Аноров…

Чииз

Не помню, как я очутился в том необычном здании, но увиденное и услышанное не забуду никогда.

Первое, что бросилось в глаза, это были очень длинные столы. Как на свадьбе или на юбилее. На белоснежных скатертях стояли блюда и салатницы с разной едой. Сервировка была по высшему разряду.

Посетители то сидели за столом и вели светские беседы, то прогуливались парами, попивая из бокалов красное или белое вино, уединяясь потом в боковых комнатах. Все выглядели какими-то неестественно весёлыми и счастливыми. Улыбки были как бы вымученные, будто кто-то невидимый заставлял этих людей говорить «чиииз». Мне показалось, что их глаза излучали необъяснимый страх.

Постепенно я стал замечать, что людей, которые начинали проявлять сомнение в благотворительности данного мероприятия, начинало «клинить». Человек на несколько мгновений замирал, будто от удара током. Потом его отпускало, и он опять натягивал на себя маску веселья.

Я подошёл к небольшой барной стойке и попросил кофе. Молодая улыбчивая барменша подала мне чашечку ароматного напитка. Я узрел на витрине красивый тортик и попросил подать мне кусочек. Губы мои расплывались в какой-то противной улыбке, в то время как в глубине души вырастало недоверие к происходящему. Я взял тортик, случайно придал лицу серьёзное выражение, и тут меня больно пронзило что-то похожее на электроток, потом на несколько секунд заклинило. Я чуть не выронил из рук еду. Немного погодя оклемался и присел возле небольшой компании, в которой, видимо, все давно знали друг друга. Я пил кофе и присматривался к рядом сидящим людям. Один из них встал, его лицо вдруг исказилось от боли, и он застыл на несколько секунд в неестественной позе. Из его рук выпал ключ, наверное, от какой-то мебельной дверцы или от шкатулки. Ключ шлёпнулся на стол и как будто намертво впился в щель между створками столешницы, почему-то не прикрытой скатертью. Вытащить его было невозможно. Когда мужчина очнулся, на его лице появился спасительный чиииз. Ключ удалось вытащить, легко преломив столешницы. Мне эта сцена не очень понравилась. Я нутром чувствовал, что кто-то управляет всеми посетителями сверху. На ум пришла поговорка о бесплатном сыре. Захотелось покинуть это заведение, но я не знал, где выход.

Мужчина с ключом подошёл ко мне и пригласил пройтись. Мы прохаживались между столами с едой и говорили о том, как бы сбежать из этого дома. Я узнал, что моего собеседника зовут Артур, и он работает менеджером в одной из продающих компаний. Во время разговора мы с Артуром изображали веселье, ибо не хотелось ещё раз заклиниться.

Мы вышли в коридор. Там тускло мерцали лампочки. Их света хватало, чтобы только не споткнуться и не наткнуться на что-нибудь. Увидели несколько дверей, и решили открывать каждую. А вдруг набредём на выход!

Окрылённые надеждой, мы немного расслабились и получили ощутимый разряд тока. Расклинившись и чертыхаясь, нацепили на лица улыбки и пошли к первой двери. Она оказалась ложной. Сразу за ней была глухая стена. Вот же чёрт! И тут следят! Со второй дверью получилось то же самое. Мы расхохотались и пошли исследовать остальные двери. К нашему сожалению, везде натыкались на стену. Только последняя дверь никак не открывалась. Мы дёргали за ручку изо всех сил. Всё напрасно. Вдруг я увидел еле заметную замочную скважину в двери почти у самого пола. Артур достал свой ключик и попробовал провернуть в замке. Неужели подойдёт? И чудо таки свершилось, дверь открылась. Мы увидели улицу. Но чтобы выйти на неё, нам предстояло пройти по узкой доске через очень глубокую впадину. Первым пошёл Артур. На середине его вдруг стало клинить, он начал терять равновесие, но каким-то образом удержался, и потом, нервно хохоча, добрался до выхода. Я засмеялся уже от радости, что хотя бы Артуру удалось выбраться, и быстро пошёл по доске. У выхода мы обнялись, как старые друзья, и побежали прочь от этого проклятого места. Мы уже не смеялись, и нас не клинило. Свобода пьянила, но осадок от пережитого не давал покоя. Так и остался открытым вопрос: что же это было? Какая неведомая сила управляла всеми там, внутри?

Мы с Артуром тепло попрощались и пошли, каждый к себе домой. До сих пор мне иногда снится этот дом, заклинившиеся люди, спасительный чиииз, весёлая барменша и тот самый кофе с тортиком.

Мультик

Глеб, завернувшись в любимый синий махровый халат, сидел в уютном кресле возле электрокамина, который был выполнен под старину и почти не отличался внешне от своих настоящих собратьев. В электрическом так же прыгали ярко-рыжие огоньки, а бутафорские дровишки тихонько потрескивали, лаская слух. Огромный экран плазмы с отключенным звуком освещал полутемную комнату, являясь вторым после камина источником света. Глеб считал такое освещение романтическим. Он предавался раздумьям, потягивая рижский бальзам из широкого стакана и закусывая шоколадом.

Глеб не спеша переключал телеканалы. На экране сменялись ведущие разных шоу и новостей, фильмы, клипы и мультики, один из которых привлёк его внимание. Глеб включил звук. Игривая музыка заполнила комнату.

По зеленому полю шел веселый молодой человек. На нем были оливкового цвета шорты и белая футболка, на ногах – серые кроссовки. Он периодически поворачивал голову и подмигивал Глебу с экрана. Внезапно музыка закончилась, послышался звук прерывистой сирены, камин отключился. Глеб вскочил, но какая-то невероятная сила сжала его, и он, почувствовав внезапную сильнейшую боль в голове, потерял сознание.

Очнулся он на зеленом поле. Травинки ласкали его измученное тело. Правый рукав белой футболки был разорван, оливковые шорты сильно измялись. Голова еще болела, и в ней происходило что-то странное. Страшные мысли бегали одна за другой, спотыкались, падали, потом опять вставали и неслись, пытаясь обогнать те, что впереди. Глебу одновременно хотелось плакать, жалеть себя, вспомнились детские обиды, страх за свою жизнь, а вслед за ним желание умереть. Мысли кричали, спорили, ссорились, толкались. Глеб встал, прислонил руку ко лбу, нащупал какой-то тонкий обруч, зацепил его пальцем, и… случайно приоткрыл черепную коробку.

"Неужели такое возможно? Ни крови, ни смерти", – мелькнула мысль, но тут же была сбита какой-то страшилкой.

Глеб аккуратно закрыл череп, ещё минуту постоял, затем пошёл домой. Дома он взглянул в зеркало и ужаснулся. На него угрюмо смотрел сморщенный старик. Глеб выбежал из комнаты в коридор и вдруг услышал приятный женский голос, появившийся неведомо откуда:

– Избавься от страшных мыслей и всё наладится!

Глеб огляделся, но никого не увидел. Он взял пластмассовое ведерко, налил горячей воды из крана. Затем нашел медицинский пинцет и пошёл к зеркалу. Сантиметровый ёжик седых волос воинственно топорщился, как бы вопрошая: доколе? Обруч на лбу всё больше наливался красным от толкотни ужасных мыслей. Превозмогая головную боль, Глеб открыл черепную коробку и начал пинцетом вытаскивать извивающиеся ужами отвратные мысли. Они кричали, пищали, угрожали, а Глеб топил их в горячей воде, где они с шипением растворялись, окрашивая жидкость в черный цвет.

Когда последняя страшилка растворилась, Глеб почувствовал, что головная боль ушла и он уже хотел закрыть "крышку" черепа, как…

– Погоди! – услышал он знакомый голос. Перед ним появилась еле заметная прозрачная рука, из которой выпорхнули приятные светлых тонов мысли и полетели прямо к нему в голову, хихикая и кружась.

Глеб закрыл череп и зажмурился от радости. А когда открыл глаза, увидел в зеркале обычного тридцатилетнего себя, улыбающегося и с темным ёжиком волос. От обруча не осталось и следа. Он прислушался к своим мыслям: они тихонько перешептывались, вежливо пропуская друг друга вперёд.

Глеб принял душ, надел любимый синий махровый халат и пошёл в комнату, где висела плазма. Включил камин, нажал кнопку на пульте и уселся в уютное кресло.

Возвращение

1.

Утро субботы порадовало первым снегом. Артур Иванович Земляков, сорокалетний айтишник, сегодня не включал компьютер, и даже не смотрел новости в телефоне, что обычно делал за завтраком. Жуя бутерброд и попивая сладкий латте, он наблюдал за игрой снежных хлопьев за окном и ощущал, как что-то далёкое, детское, шальное охватывает всё его существо. Хотелось поскорей выйти на улицу и подставить ладони под падающие снежинки, наблюдать, как они тают и ловить новые. Артур Иванович оделся потеплее, благо накануне хорошо подготовился к зиме. Тёмно-синий пуховик, серый спортивный костюм с начёсом, кожаные ботинки на меху и вязаная шапка цвета осеннего тумана – всё это шло ему к лицу и создавало определённый комфорт.

Выйдя из парадного, Артур Иванович неспешно зашагал по тротуару в сторону парка, где красота первого снега должна была осуществить все его ожидания, когда тишина окутывала природу белым пушистым безмолвием. Землякову нужен был этот своеобразный релакс, который примирял душу и тело, восстанавливал гармонию всех действий и помыслов.

Отойдя от дома не очень далеко, Артур Иванович заметил в снегу лист бумаги, на котором было что-то написано. Он наклонился, взял лист, отряхнул снег и прочитал: «Помогите!» Ниже было несколько красно-бурых пятен разной величины, которые намокли и слегка размылись.

«Так. Надо отнести эту записку в полицию. Может, там смогут найти того, кому надо помочь» – подумал Артур Иванович и направился в полицейский участок. Там его выслушали, взяли записку и попросили оставить свои контакты. Под впечатлением произошедшего Земляков пошёл домой. Эйфория от первого снега исчезла. Все мысли были о таинственном просителе помощи, а воображение рисовало разные картины, одну ужасней другой.

2.

Тем временем, в полицейском участке записку сразу отдали на экспертизу. Красно-бурые капли были ни чем иным, как кровью. В лаборатории сделали анализ ДНК и принялись за поиски совпадений. К две тысячи сто сорок пятому году данные о ДНК всех жителей страны хранились в компьютерных базах, поэтому трудностей не должно было возникнуть. Но что-то пошло не так. Точных совпадений не случилось, но нашлось одно, по которому оба анализа принадлежали родственникам: ребёнку и родителю. И всё сошлось на одном человеке: Землякове Артуре Ивановиче. Это было невероятное совпадение, и говорило о том, что капли крови на записке принадлежали родственнику Землякова. Его срочно вызвали в полицейский участок.

Артур Иванович был обескуражен такой новостью, и не знал, что и думать. И тогда он стал вспоминать…

3.

Пятнадцать лет назад, будучи молодым перспективным учёным и довольно грамотным программистом, он вместе с коллегами разработал аппарат, с помощью которого можно было отправиться в будущее или в прошлое. Испытать решил сам, чтобы не подвергать опасности товарищей. Аппарат представлял собой своеобразный пульт с двумя кнопками. Нажимая зелёную, ты отправлялся в прошлое, красную – в будущее. Потом надо было быстро закрыть глаза и просчитать столько, на сколько лет вперёд или назад ты хочешь отбыть. Открыть глаза – и всё. Ты в прошлом или в будущем. Тогда он нажал красную кнопку и просчитал до пятидесяти.

Город к две тысячи сто восьмидесятому году не очень изменился. Правда, вместо обычных машин летали аэробусы, которые приземлялись на круглых площадках, напоминавших остановки. Продавцами в маркетах работали роботы. Молодежь всё так же чудила, как и в сто тридцатом году, наряжаясь в немыслимые одежды и украшая разноцветные волосы фантазийными заколками, лентами и банданами. Парки и скверы были закрытыми и попасть в них можно было по платному абонементу. В общем, к колориту будущего надо было как-то привыкать.

Артур оказался возле своего дома, поднялся на третий этаж, позвонил в свою квартиру. Ему открыла девушка, которую он совсем не знал.

– Кто вы? – спросила она.

– Я здесь жил когда-то. Меня зовут Артур. Может, слышали? – Земляков с интересом посмотрел на девушку.

– Да, мама говорила, что прежний жилец куда-то пропал, и, кажется, да, его звали Артур, квартира долго стояла свободной, и нам с мамой разрешили вселиться, когда все сроки ожидания прошли. Мама вышла замуж второй раз, и живёт с мужем в его квартире. А я живу здесь одна. Меня зовут Вера. Проходите, я сейчас кофе сварю.

Вера проводила гостя в комнату, а сама упорхнула на кухню. Минут через десять она появилась с подносом, на котором стояли две чашечки кофе и вазочка с печеньем.

Вера поставила поднос на стол, поправила свои роскошные каштановые волосы и села напротив Артура.

– Вы так молодо выглядите, – сказала она. – Чуть старше меня, наверное.

– Ну, я, в общем, – замялся Артур. – Я из прошлого, из сто тридцатого года. Вот, с помощью этого аппарата переместился.

Артур вытянул из рюкзака пульт и протянул Вере. Она была в восторге и с интересом рассматривала аппарат.

– Только кнопки не нажимай, а то окажешься в каком-нибудь будущем или прошлом, – сказал Земляков и рассмеялся. Незаметно они перешли на «ты» и стали рассказывать – каждый о себе. Артур заметил гитару, стоящую возле стеллажа с книгами.

– Играешь? – спросил он.

– Да, но ещё не очень хорошо. Учусь в музыкалке. Недавно начала. А ты?

– Давай я тебе сыграю и спою, а ты сама решишь, хорошо или нет.

Артур немного повозился с гитарой, пока настроил, и начал тихо петь под музыку. Это были старинные бардовские песни, которые исполнялись у костра или просто в компании. Вера слышала о них, но записей было очень мало. А сейчас волшебные звуки и задушевные слова так ложились в настроение. Она была поглощена прекрасной музыкой, смотрела на Артура и понимала, что влюбляется в него, в его хрипловатый, но такой приятный голос…

Артур закончил играть, поставил гитару на место. Вера встала из-за стола. Земляков подошёл к ней, обнял.

– Ты так слушала, как никто другой, – тихо сказал он.

– Я по-другому не умею, – прошептала Вера и крепко обняла Артура…

Ту ночь они провели вместе. Сейчас, пятнадцать лет спустя, он уже не помнил подробности, но ощущение невероятной близости с Верой, и духовной, и физической, никак не покидало его все эти годы.

Тогда, на следующее утро, он возвратился опять в свой сто тридцатый год. Написал отчёт об испытаниях аппарата передвижения во времени, о его отменной технической надёжности, и старался, хоть и напрасно, забыть это путешествие, Веру и сблизившую их музыку. Он читал об эффекте бабочки и боялся нарушить гармонию природы и развитие событий. Из-за этого он больше не передвигался во времени и забросил аппарат далеко на антресоли.

4.

Когда Артура Ивановича вызвали в полицию и описали ситуацию, он понял, что записка предназначалась ему, что это была просьба Веры о помощи.

«Как же я не сообразил, что Вера могла от меня родить ребёнка! А если он смертельно болен и помочь ему могу только я?» У них сейчас сто девяносто пятый год. Артур Иванович достал аппарат, нажал красную кнопку, закрыл глаза и посчитал до пятидесяти. А когда открыл – увидел перед собой Веру, любимую, выглядевшую уставшей. В её волосах серебрилась седина, а глаза, казалось, кричали о страдании и молили о помощи.

– Ты пришёл. Я знала, ты догадаешься. Я нашла научный центр, который занимается путешествиями во времени. Передала им записку и попросила помочь. Наш сын, Гриша… Он очень… очень болен. Диагноз тебе ни о чём не скажет. Это совершенно новое заболевание. Сказали, что помочь может только отец. Его кровь. Твоя кровь… Мы должны успеть.

Вера вызвала аэротакси, и они полетели в больницу. Там, в реанимации, лежал их сын Гриша. Бледный, тихий, родной.

Врачи быстро всё приготовили для переливания крови. Во время процедуры Артур Иванович смотрел на сына и думал о том, что теперь всегда будет с ним, с Верой, что не вернётся в прошлое. Он нужен здесь. И плевать он хотел на эффект бабочки.

Эва

Эва долго не могла уснуть. В голову приходили разные мысли, похожие на истлевших мертвецов, одетых в пыльные лохмотья, бывшие когда-то погребальными нарядами. Так как усопших обычно стремились одеть в красивое, то можно было угадать и свадебные платья сомнительной белизны, и строгие пиджаки с юбками спокойных оттенков, непременно с кружевными светлыми блузами. Мужские наряды не отличались особым многообразием. В основном, это были строгие чёрные костюмы или военные мундиры. Мертвецы бубнили что-то невнятное, наступали буквально друг другу на пятки, толпились, их становилось всё больше и больше. Они тянули свои костлявые руки к Эве, и голова её, казалось, вот-вот взорвётся. Эва закричала от страха с такой силой, что лопнули стекла в окне, раздался звон разлетевшихся осколков… И вдруг всё стихло. Мертвецы исчезли, и тишина обволокла маленькую уютную квартирку Эвы.

В проёме разбитого окна возник размытый силуэт человека. Эва с удивлением обнаружила, что страх исчез. Она всматривалась в появляющуюся фигуру. Постепенно вырисовывались более четкие очертания, можно было услышать негромкий стук шагов. К Эве приближался молодой мужчина лет двадцати пяти. В лунном свете можно было разглядеть его волнистые волосы, мужественные черты красивого лица. На нем была длинная накидка с откинутым капюшоном. В руках он держал большую чашу, чем-то похожую на кубок. На её поверхности весело играли лунные блики.

– Здравствуй, Эва, – сказал незнакомец. – Меня зовут Ив. Откуда я знаю твоё имя, лучше не спрашивай. Это длинная и нудная история. Тебе не обязательно её знать. Пей. Не бойся. Это вкусно.

Он протянул ей чашу. Эва отпила глоток солоновато-сладкой жидкости, почувствовала, что головная боль постепенно исчезает. Эва допила и поставила пустую чашу на стол. Села на кровать. Ей стало легко, она ощутила себя птицей с роскошными крыльями, захотелось лететь, взмыть высоко-высоко, играя с ветром и вдыхая ароматы звёзд. Вместе с тем она чувствовала, что её влечет к Иву, и что это неспроста. Будучи девушкой благоразумной и воспитанной, она ничем внешне не проявляла своего интереса, сидела на краешке кровати в своей любимой жёлтой пижамке из фланели и была похожа на недавно вылупившегося цыплёнка.

– А теперь пойдём со мной, – сказал Ив. – Вот тебе платье, переоденься.

Он бросил на кровать великолепное золотистое платье. Длинное, с пышной юбкой и лифом, отделанным сверкающими стразами. Эва зашла за ширму и надела платье. В нем она чувствовала себя по меньшей мере королевой.

…Они шли долго. Сначала по лунной дорожке, потом свернули в лес, где росли высокие раскидистые сосны. Потом приблизились к какому-то странному замку, в который не так-то просто было войти. Ив долго называл стражнику комбинации каких-то букв и цифр. Наконец-то они смогли попасть в замок, который был полон странных людей. Они были какими-то неестественными, старомодными, но в то же время милыми.

Ив взял Эву за руку и повёл, сквозь толпу собравшихся, куда-то по тёмному коридору, где в боковых стенах были двери комнат, как в гостиницах. Ив и Эва остановились у последней двери справа и постучались. Никто не ответил. Но Ив распахнул двери, и Эва чуть не потеряла рассудок. В комнате она увидела своих родителей, погибших в автокатастрофе четыре года назад. Они были живы! Увидев Эву, мама улыбнулась, подошла и обняла дочь. Потом отец тоже заключил Эву в объятья. Ив сидел на стуле с радостным лицом и чувством выполненного долга.

– Мам, но вы же с папой умерли! Мы с бабушкой хоронили вас…

– Да нет, что ты, мы тогда притворились мёртвыми. На самом деле нам надо было уехать. Ты прости нас, мы не могли тебе сказать. А сейчас вот попросили Ива разыскать тебя. Мы так счастливы…

– Давайте пить чай! – сказал отец Эвы и стал вытаскивать чашки из серванта.

Они вчетвером пили чай, смеялись, родители вспоминали общее прошлое, Эва рассказывала о своей жизни после той трагедии. Ив слушал, подливал чай в чашки, и, казалось, был умиротворён. Но вот часы в замке пробили три часа, Ив вскочил и сказал, что Эве пора прощаться с родителями и надо возвращаться домой, если она не хочет остаться здесь навсегда. Эва поцеловала маму и отца. У мамы блеснула слезинка на щеке. Отец грустно улыбнулся.

– Прощай, дочка! Может, свидимся ещё когда-нибудь…

Ив с Эвой вышли из комнаты и отправились в обратную дорогу.

Вскоре они уже были дома. Странно, но в квартире окна были целыми, будто и не было того страха с мертвецами.

Ив и Эва. Они стояли в прихожей. Он не отпускал её руку, она склонила голову на его плечо.

– Поцелуй меня, – сказала Эва полушёпотом.

– А ты не будешь жалеть об этом?

– Нет. А почему я должна жалеть?

– Я открою тебе свою тайну. Тогда ты сама решишь, как быть. Дело в том… в том… что я вампир. Не перебивай. Раньше я был частным сыщиком. Твои родители как-то вышли на меня и попросили разыскать тебя. В уплату за эту услугу они согласились, что я попробую твоей крови. Они так хотели видеть тебя, что приняли даже это моё условие. Но за то время, что мы с тобой провели, я не хочу нанести тебе вреда. Ведь если я тебя поцелую, ты станешь вампиром.

Ив сжал её руку, так сильно, что у Эвы потемнело в глазах от боли. Она приблизила своё лицо к его лицу и прошептала:

– Целуй…

Ив привлек Эву к себе, нежно обнял, начал целовать. Его клыки удлинились, и как ни старался осторожней, всё-таки поцарапал ей губу. Но она не чувствовала боли. Она ничего не чувствовала, кроме величайшего наслаждения.

Часы показывали пять утра. Ив вдруг засобирался уходить.

– Мне пора, Эва. Прости. У нас такие правила. Их невозможно нарушить. Я ещё вернусь. А у тебя останется память обо мне. Сейчас ложись спать и пусть тебе приснится много красивых цветов. Я их тебе дарю…

Ив ушёл.

Эва проснулась в десять утра. Солнце вовсю заигрывало со шторами. Летний день начинался с хорошего настроения. Эва пошла в ванную. Стала чистить зубы. Ой, что-то не то. Посмотрела в зеркало. Два симпатичных белых клыка виднелись, когда она улыбалась. Она подмигнула своему отражению. Ив. Это о нём память. Хорошо-то как…

Код времени

Осенний ветер шелестел опавшими листьями. Высоко на дереве сидела ворона. Её чёрное карканье было подозрительно-пугающим – она как будто предупреждала меня об опасности.

Но мне было не до птичьих разговоров. Впереди виднелся город К., в котором я должен был найти Олли. И как это сделать, ещё себе не представлял.

Олли исчезла месяц назад после нашей нелепой ссоры из-за того, что я нечаянно уронил на пол её любимый кактус, который должен был вот-вот зацвести. Уронил вместе горшком, расколовшимся от удара на две части. Повредился бутон нежно-розового цветка, земля рассыпалась и лежала бесформенной кучкой на гладкой поверхности ламината. Спасение кактуса оказалось непривычной и трудной миссией для Олли. Я попытался ей помочь, но был отвергнут и стоял, молча наблюдая за происходящим.

Несмотря на старания моей любимой, кактус так и не расцвёл, бутон засох и отпал. А Олли однажды утром ушла, оставив странную записку: «Я исчезаю. В будущее 0178-5. Мне нужно побыть одной.»

Я ждал её неделю, две, три. Меня терзали разные мысли, снились странные сны, в которых являлись очень известные люди. Все они меня успокаивали, предлагали свою помощь. А однажды приснился Джон Леннон с пистолетом в руке. Он обещал застрелиться, если Олли не вернётся. Когда прошёл месяц ожиданий, я всё же решил отправиться на поиски.

Попасть в будущее было несложно. Нажимаешь красную кнопку на смарт-часах марки «Пилот-2М», набираешь код времени, закрываешь глаза и считаешь до двадцати. Затем открываешь глаза – и ты в будущем.

Я надел куртку, положив в карман шокер, вышел во двор, проделал все манипуляции со смарт-часами и закрыл глаза. Пока считал, меня объяла какая-то смутная тревога, словно мне предстояло отправиться в потусторонний мир. Открыв глаза, я ощутил вязкость времени – окружающее меня пространство было как будто пьяно, оно качалось, шло волнами и сверкало на солнце. Так продолжалось ещё несколько минут…

И вот я уже оказался в том самом будущем, которое наступит через 178,5 лет. Я шёл в город К., и он встречал меня, чуть заметно кивая верхними этажами домов, подмигивая окнами, отражающими солнечный свет, и приветственно помахивая ветвями деревьев. Где-то здесь Олли. За одним из окон, за тонким тюлем, скрывающим глубину комнаты. Но почему же так тревожно каркала ворона?

Вдруг… Я увидел или мне показалось? Асфальт стал медленно приподниматься и опускаться. Он как будто дышал и направлял меня. Своим дыханием город не давал идти другой дорогой. Только той, по которой он указывал. Она не двигалась, и я мог пройти свободно, не наступая на «лёгкие» улиц. Иногда мне даже казалось, что я слышу тихий стон некоторых домов, которым то ли воздуха не хватает, то ли они перегрелись на солнце. Их настроение передавалось мне, и чем дальше я шёл, тем тревожнее было на сердце. Где же Олли? Сколько ещё предстоит пройти? Эти вопросы мучили меня и не давали расслабиться ни на секунду.

Люди, которые встречались мне на пути, напоминали грустных птиц с опущенными клювами-носами и потрёпанными крыльями. Они не улыбались и казались полностью погружёнными в себя. Создавалось впечатление, что я попал не в будущее, а в прошлое. Автомобили, троллейбусы и трамваи, магазины, киоски – всё было таким, как в старых фильмах начала двадцать первого века. А я продолжал идти и удивляться.

Дорога привела меня к белой восемнадцатиэтажке, состоявшей из одного подъезда. Когда-то, очень давно, такие дома называли свечками. По тому как город успокоился, я понял, что Олли находится здесь. Дом был тощий, как анорексичная барышня. Застеклённые балконы и узкие окна подчеркивали его хрупкость. Почему-то без труда я набрал код на двери. Вошёл в подъезд. В помещении лифтовой площадки пахло сыростью. На облупленных стенах красовались «ХУЙ», «ЦОЙ ЖЫВ», «Мася Дура» и другие шедевры. Вероятно, подростковое творчество. Я зашёл в лифт, «украшенный» подобными письменами. Рука сама потянулась к нужной кнопке. Я знал, что город продолжает мне помогать. Я верил ему. Лифт быстро поднял меня на десятый этаж, и я оказался у двери сорок седьмой квартиры. Я позвонил.

Дверь открылась, и я увидел Олли. Похудевшую и уставшую. Глаза у неё были такие потухшие, как у мёртвого фламинго.

– Марк, – чуть слышно сказала Олли, – спаси меня. Я больше не могу… здесь.

Бедная Олли, она даже не удивилась моему появлению. Втянула меня в квартиру и закрыла дверь.

– Что случилось? – спросил я и обнял её. Она прижалась ко мне, как маленькая испуганная девочка, потом слегка отстранилась, взяла меня за руку и повела вглубь комнаты. Мы сели на диван.

– Слушай, Марк, они забрали у меня смарт-часы. Поселили здесь. Да, я могу выходить, они не запирают дверь. Но без часов я не могу вернуться домой. Они приносят мне еду, всё необходимое для жизни, но требуют, чтобы я назвала им цифровой код возвращения в наше время. Вчера они сказали, что если я сегодня не назову им код, они перестанут обеспечивать меня. Я не знаю, что делать. Я боюсь совершить что-то непоправимое…

– Кто они, Олли? Как с ними связаться? – спросил я, понимая уже, что возвратить часы будет непросто.

– Они мне вот что рассказали. Тридцать лет тому назад по всей планете прошли разрушительные войны. Погибло много людей – и военных, и мирных. Были уничтожены все достижения цивилизации. Планета погрузилась во времена, похожие на начало двадцать первого века. Очень трудно давалось восстановление. И сейчас ещё много нерешённых вопросов. О том, как жили люди в прошлом, то есть, в наше время, они узнали из чудом уцелевших электронных книг и документов. И вот теперь они хотят попасть к нам, чтобы научиться передвигаться во времени и остановить те войны, которые были тридцать лет назад. Они мне так сказали. Но почему я должна им верить? И потом, без часов я не смогу вернуться домой. И я помню, что в инструкции написано, что и в будущем, и в прошлом ничего нельзя менять. Да, и ещё. Они работники какой-то спецслужбы. Их двое. Остановили меня на улице и попросили предъявить паспорт. Но у меня нет никакого паспорта, ты же знаешь. Пришлось рассказать, откуда я прибыла. Но они схватили меня, посадили в машину и увезли в свою контору. Там забрали мои смарт-часы и просили назвать код. Я, конечно же ничего не сказала. Тогда они увезли меня на эту квартиру и стали приходить каждый день, требуя назвать код. Вот и сегодня скоро придут. Где-то минут через десять.

– Значит, так, – сказал я. – Ты им откроешь, а я спрячусь в комнате за шторой. Будем действовать по обстановке.

Минут через десять послышался скрежет ключа, и в квартиру зашли двое спецслужбистов. В маленький просвет между шторами мне хорошо было видно происходящее.

Эти двое были среднего роста мужики, одетые в черную форму какой-то неизвестной мне службы. Вели они себя развязно, и не похоже было, что они обеспокоены судьбой планеты.

– Эй, ты, – сказал один из них, обращаясь к Олли, – давай, называй код, иначе я раздавлю твои часики.

Он достал из кармана смарт-часы и стал вертеть их в руках. Это была удача, подумал я и полез в карман за шокером.

– Нет, я ничего вам не скажу! – закричала Олли.

Я выскочил из-за шторы, в мгновение оказался рядом со спецслужбистами и вырубил шокером того, с часами. Он сполз на пол у стены и принял полусидячую позу. Второй успел увернуться и попытался ударить меня кулаком в челюсть. Но промахнулся и растянулся на полу. Олли не растерялась и выхватила у первого из рук свои часы. Второй, что лежал, схватил Олли за ногу и резко дёрнул. Олли упала. Но часы из рук не выпустила. Я подскочил к негодяю, заломил ему руки и хорошо провел болевой приём. Раздался истошный вой этого чудовища. Я ударил его ногой и помог Олли встать.

– Бежим! – крикнул я ей и схватил её за руку. Мы вбежали в лифт, и я нажал кнопку первого этажа. Выйдя из лифта, мы немного отдышались и пошли быстрым шагом в сторону той дороги, откуда я пришёл в город, который снова нам помогал. Не успев отойти от дома на двести метров, мы с Олли услышали топот ног и крики спецслужбистов, и поняли, что они гонятся за нами. Но нам помогал город! Он снова показывал правильную дорогу, а перед спецслужбистами вдруг на пути становились дома, перекрывая путь, или оказывалась куча рассыпанных кирпичей. Но самое интересное было, когда перед ними пробежал мальчишка, разлив целое ведро масла. Спецслужбисты комично поскальзывались и никак не могли встать, падая снова и снова.

А мы с Олли выбрались из города на то место, где я оказался, просчитав до двадцати. Дома провожали нас, помахивая верхними этажами, у деревьев качались золотистые кроны, а на ветке сидела ворона и радостно каркала.

Мы надели смарт-часы, нажали зелёные кнопки, ввели одинаковые коды, просчитали вслух до двадцати и, наконец-то оказались дома. Мы стояли обнявшись и ощущали вязкость времени. Наша комната была пьяна, а стены ходили волнами. Сквозь шторы пробивался луч солнечного света. Он был живым, горячим – нашим. Смарт-часы искрились разноцветными огоньками и как будто посылали нам кванты энергии. Я мысленно благодарил город К. за наше спасение и, кажется, ещё чувствовал совсем рядом его тёплое дыхание…

Нереальности

Сероглазка

Пустые дома, мёртвые, как зубы с удалёнными нервами, кренились то вбок, то вперёд, под спудом заброшенности и сиротства. Дворы, заросшие бурьяном и крапивой в человеческий рост, представляли собой унылое зрелище. Сараи, амбары и прочие хозяйственные постройки, подернутые цвилью, противно скрипели болтающимися дверцами. На кое-где виднеющихся островках выщербленного асфальта, некогда проезжей части улиц, серебрились после дождя лужи, в которых отражалось сизое небо. Изредка пробегали стайки одичавших худющих собак и кошек, выживающих кто как может.

Трудно поверить, что когда-то здесь была преуспевающая деревня Вишнёвка. Молодежь, трудолюбивая и неунывающая, в свободное время собиралась в клубе на танцы, позже – на дискотеки. Шум и веселье не прекращались, порой, до утра. Днем тишину нарушал смех и крики играющих малышей. Старики на лавочках умильно качали головами и рассказывали друг другу о своих детях и внуках.

День выдался теплый, что не редкость для августа. Потапыч, седой сморщенный дед, единственный оставшийся житель Вишнёвки, сидел на лавке. Только поговорить было не с кем, и он вспоминал свою прошедшую жизнь.

Молодость его пришлась на тридцатые предвоенные годы. Тогда его все деревенские знали как Пашку-гармониста. На своей старенькой гармошке он мог сыграть любую мелодию, да так лихо, что все заслушивались и просили ещё. Сколько девок увивалось возле него! А в жены он выбрал скромную Нину Косиченко. Она на первый взгляд была неприметной, но обладала такой внутренней красотой, исходящей из огромных грустных темно-серых глаз, что Пашка, разглядевший это чудо, был покорён враз и на всю жизнь. "Сероглазка моя", – ласково называл он жену. Нина оказалась хорошей хозяйкой, да ещё и заботливой матерью двум крохам-погодкам Ваньке и Машке. А уж желанной всегда была, и мужа Павла Потапыча любила искренне и беззаветно. В самом начале совместной жизни молодые отстроили добротный дом. Было у них и небольшое хозяйство: огород, корова, поросята, куры, кошка-крысоловка и пёс из местных дворняг. Живи да радуйся!

Война пришла в их деревню, когда Нина ходила третьим ребенком. Павла, как и его отца, и отца Нины, призвали в армию, и он ушел на фронт, оставив хозяйство на хрупкие плечи беременной жены. Матери, и Нинина, и Пашина, помогали, как могли. Пережили оккупацию, голод. А в конце войны в деревне обнаружилась страшная болезнь – тиф. Много жителей тогда померло. Не миновало это горе и Пашину семью. Осталась чудом в живых только его мать. Нину, её маму, старших детей и маленького Васеньку, которого отец так и не увидел, – схоронили всех рядышком на деревенском кладбище под большим раскидистым вязом.

О случившемся Павел узнал, когда вернулся с войны. Вот ведь как! Сколько мужей, сыновей, отцов погибли или без вести пропали, оставив сирот! А тут он, жив-здоров, пришел, а семьи нет. Сам теперь сирота. Их с женой отцы с фронта не вернулись. Погибли. Павел с горя запил. Приходил к могилам и ревел, как раненый зверь. Если бы не мать, пропал бы. А она, душа, уговорила его поберечь себя, бросить употреблять зелье окаянное, пойти работать. После долгих уговоров Павел, всё-таки, взял себя в руки, бросил пить и устроился шофером в колхозе. С тех пор, как потерял семью, гармошку в руки не брал. Не тянуло к музыке, когда на сердце волки выли…