Читать онлайн Дочери белого дерева. Время надежды бесплатно

Глава 1. Зимний вечер

Снежинки беззаботно порхают в морозном воздухе, лёгкие и искрящиеся. Почти достигнув земли, они неожиданно замедляются и взвиваются вверх, подхваченные внезапным порывом ветра, а затем падают снова. Невесомое снежное покрывало будто соткано из миллиардов крошечных белых искорок, которые безостановочно кружатся и переносятся с места на место. Окружающий пейзаж похож на карандашный набросок в ожидании красок. Контуры дорожки, ведущей от дома, едва угадываются под сугробами, по бокам от неё то тут, то там торчат сухие безжизненные былинки, а на кустах лежат пухлые снежные шапки.

Дома тепло, и этот контраст с холодом снаружи заставляет окна покрываться по краям тонким причудливым узором, напоминающим ветки волшебных деревьев или перья экзотических птиц.

Темнеет. Небо стремительно за каких-то полчаса становится чёрно-синим, и на нём появляются первые звёзды. До моих ушей доносится хруст снега под подошвой сапог, оставляющих глубокие следы на его гладкой поверхности, успевшей затянуться с утра. Мерный скрип в такт шагам затихает возле двери, которая открывается и хлопает, а в дом проникает холодный воздух.

***

В комнату вошёл Менхур, стряхивая с волос снежинки. Он каким-то чудом умудряется не мёрзнуть, хотя одет в легкое изумрудного цвета пальто с золотой вышивкой и совсем не носит шапки. Я посмотрела на него поверх вышивки, которой занималась весь день, но только исколола себе все пальцы, не продвинувшись сколько-нибудь заметно. Он снял пальто и отряхнул его, стянул кожаные сапоги, чтобы с них не натекло воды от растаявшего снега, и прошёл на кухню. Вскоре я услышала глухой стук тарелок и ложек, которые он раскладывал на столе. Когда на улице так холодно, еду необязательно съедать сразу, а можно оставить в специальном месте снаружи и доесть потом. Менхур положил себе немного вчерашнего мяса и тушеной капусты, ожидая, что я отложу рукоделие и присоединюсь к нему. Я так и поступила. Конечно, еда была далека по разнообразию от того, что подавали во дворце, но я не жаловалась: мне вообще не нужно было есть, я делала это ради воспоминаний о вкусе пищи и в какой-то степени для того, чтобы получить удовольствие от ужина.

Маг поправил ворот голубой туники и сел за стол. Мы не сказали ни одного слова друг другу, но это был самый приятный момент за весь день. Рано утром Менхур уходил в соседние деревни (сам он жил подальше от других людей), чьи жители обращались к нему за помощью. Чаще всего это касалось здоровья, но иногда одинокие старики просто искали кого-то, кому могли выговориться, не опасаясь, что назавтра сплетни поползут по всей округе. Я хотела было сопровождать его, но он сказал, что если местные жители узнают во мне ворожею, то это вызовет волну недоверия и страха. Я была вынуждена с ним согласиться, ведь именно такими эмоциями встречали меня все, кто со мной сталкивался. Поэтому я просто сидела дома, готовила еду, иногда вышивала или гуляла неподалеку. Книг, к моему удивлению, у Менхура в доме не было, даже тех, которые пригодились бы ему в работе. Всё, что нужно, он держал в голове. Тем не менее, скучно мне не было. По крайней мере, так я себя убеждала, потому что всякий раз, когда для меня начиналась нескучная жизнь, это оборачивалось крупными неприятностями и чудовищным стрессом. Уж лучше страдать бездельем в тепле и безопасности, решила я и сразу же поймала себя на мысли, что ворожея из Лангареда согласилась бы со мной в этом целиком и полностью. Она всю жизнь целенаправленно шла к богатству и роскоши; статусный любовник, драгоценности и жизнь во дворце были тем, к чему она стремилась. И добилась, в конце концов, и я не была уверена, что хочу её осуждать. С людьми вообще легко спорить, если их видение отличается от моего, и гораздо сложнее рассмотреть и признать их точку зрения как имеющую полное право на существование. Многообразие мнений больше пугает людей, чем помогает, оно крадёт у них территорию, сужая их собственный ареал до размеров их мировоззрения, за пределами которого простирается обширная неизведанная враждебная территория со своими правилами, законами и знаниями. Ступить на неё означает лишиться всех своих оберегов, стать уязвимым. Многообразие мнений – это признание самому себе, что мир невозможно объяснить одной формулой или измерить одной мерой, а значит, и охватить его полностью тоже нельзя. Это как пытаться засунуть в мешок пригоршню игл или вязальных спиц: что-нибудь да будет торчать наружу. Такой мир становится опасным, непредсказуемым и неуправляемым, ибо на чужой территории не действуют рычаги управления, ей не принадлежащие. Поэтому многие люди настолько непримиримы, что им проще притвориться слепыми, чем признаться, что они увидели что-то, что выбивается, как шило из мешка, из их привычных и удобных представлений.

Я сама была такой: неудобные факты я или игнорировала или наряжала в знакомые наряды, не стесняясь переиначивать их и перекрашивать на свой лад. Я легко могла бы сказать, что ворожея из Лангареда глубоко несчастна, но никогда в этом не признается, потому что не хочет превратить все свои прошлые достижения в погоню за ложными целями. Но то, что я действительно видела, было: она была вполне довольна своим существованием и тем, как сложилась её жизнь, и я внезапно рассмотрела её мир, с неудовольствием отметив про себя, что он имеет право быть. Более того, это оказался не самый худший из миров.

Самое трудное испытание для человека, на мой взгляд, это внутренние изменения. Их до последнего стараешься не замечать, пока они не дадут о себе знать недвусмысленно и чётко. Их считаешь предательством, ведь весь мир рушится как бы исподтишка, не сразу. Сначала человек просто перестает пылать гневом от какой-то мысли, ранее казавшейся ему абсолютно неприемлемой, потом уверяет себя, что ему всё равно, как живут другие, он верен принципам, потом он начинает сомневаться. Его принципы перестают казаться сверхценными и на весах более не перевешивают принципов, которые он раньше презирал, и он начинает искать доводы в их защиту, что заранее обречено на провал, потому что зачастую люди действуют совершенно неосознанно и придерживаются правил, близких им на данный момент. Осознав, что аргументы в защиту собственной точки зрения по силе сопоставимы с аргументами в пользу противоположной, человек сомневается ещё больше, а его мир трагически раскалывается. Приходит осознание, что его принципы ничем не лучше тех, других, они равнозначны и одинаково жизнеспособны, и это становится точкой невозврата. Кто-то, приоткрыв покров над этой истиной, в ужасе отползает назад, будто получив тяжёлое увечье, от которого не сможет оправиться больше никогда, его мир необратимо меняется, превращаясь в лоскутное одеяло, одни лоскутки которого он ревностно оберегает, а другие игнорирует. Кто-то, напротив, продолжает трансформацию, решив, что он вырос из своих прошлых горячо любимых убеждений, которые перестали отвечать вызовам окружающей действительности и нуждаются в замене. Он впервые, сначала у себя в голове, пробует и примеряет новые для себя мысли и способ действий, а затем, осмелев, включает их в свою жизнь. Какая-то часть его, которая помнит, как было раньше, пытается протестовать, и иногда этот голос (некоторые зовут его совестью) продолжает звучать до конца жизни, так и не смирившись. Он постоянно сравнивает и напоминает, что «абсолютно неприемлемое» со временем превратилось в обыденное, и вопрошает, как же это могло произойти. Некоторым удается заглушить этот голос настолько, что они начисто забывают себя в прошлом и изумляются, столкнувшись с ним, настолько, будто встретили совершенно постороннего человека. Такие и под пытками не сознаются, что когда-то придерживались иных взглядов, как будто эти взгляды порочат их честь, и они просто обязаны их извести под корень и начать все с чистого листа. Как бы то ни было, изменяясь, человек чувствует неуверенность, колеблется и не знает, сколько ещё таких колоссальных сдвигов ему предстоит пережить. И чем старше он становится, тем больше его захватывает отчаяние от мысли, что за всю его жизнь в ней не нашлось ничего постоянного, незыблемого, что он не построил себя раз и навсегда, а лишь постоянно перестраивал, сносил и начинал с нуля. Он боится не успеть закончить главный труд всей своей жизни и потому решает оставить всё как есть, закрыв глаза и наслаждаясь иллюзией постоянства. Возраст делает человека несгибаемым, он замораживает душу, будто примеряясь: таким тебя запомнят после смерти, можешь полюбоваться.

Я впервые заметила изменения в себе ещё в Альвдоллене. Мне не нравилось постоянное пристальное внимание со стороны всех и каждого, сопровождающее публичную жизнь королевы и часто проникающее на территорию частной жизни, но мне было приятно сознавать себя значимой и пользоваться всеми благами, которые я приняла вместе с короной. Мне было позволено едва ли больше, чем прислуге, но хотя бы с внешней стороны я сама себе казалась внушительнее, чем была на самом деле. Я подписывала документы, определяющие судьбу королевства, объявила войну и заключила перемирие, и тысячи людей, сжимающих оружие в руках, последовали моим указам. Я ежедневно выслушивала доклады советников о том, как продвигается военная кампания и что ещё необходимо сделать, чтобы успех не заставил себя долго ждать. Они убедительно водили пальцем по карте, рисовали схемы и наглядно демонстрировали результаты, к которым привели действия, изложенные в документах, которые я подписывала своей рукой. Всё это создавало приятную видимость моего непосредственного участия в приближении победы над Валльбеном, и я взаправду начинала считать заслуги армии Альвдоллена и её командиров своими, хотя поначалу отчётливо осознавала свою беспомощность и зависимое положение. Увы, приняв корону, я окунулась с головой в ту часть монаршей жизни, о которой благоразумно молчат: с завидной регулярностью ко мне в частном порядке подходили люди, которых я считала порядочными и честными, и просили меня решить их споры в их пользу. Они поджидали меня на выходе из зала с витражами, изображавшими ясный день, где обычно проходили совещания, и выглядели так рассеянно, будто случайно замешкались и никак не хотели подстроить нашу встречу. Самые осторожные караулили у лестницы, чтобы не вызывать подозрений и обставить всё как совпадение. Они с напускной расслабленностью заводили разговор о совещании, высказывали надежду, что принятые решения окажут исключительно положительное влияние на ход кампании против Валльбена, иногда выражали притворное сочувствие мне, говоря, что нелегко, должно быть, находиться во главе целого королевства, а они, мол, всего лишь советники, не более, хотя все мы знали, каково реальное распределение полномочий. И наконец, достаточно уменьшив себя и свою значимость, они постепенно подбирались к сути дела. Каждый из них стремился выставить себя в выгодном свете, то есть предстать в образе жертвы несправедливого обращения, и надеялся на правосудие со стороны королевы. В их словах то и дело сквозили намёки, что я, конечно, ничего тут не решаю, и что именно этому человеку я обязана своим восхождением на трон, а долг платежом красен. Наконец, тон их становился деловым, и они озвучивали свои притязания. А на следующий день я встречала на лестнице новых советников и слуг, и эта сцена повторялась опять. От этих честных и порядочных людей я услышала столько обвинений и грязных подробностей касательно их друзей и членов семьи, сколько не смогла бы нафантазировать при всём желании. Они без стеснения за глаза выкладывали мне самые нелицеприятные факты биографии своих родственников, которые имели неосторожность перейти им дорогу, что казалось, будто они только для того и поддерживали общение, чтобы собрать побольше порочащей информации и успеть использовать её прежде, чем кто-нибудь использует что-либо против них самих. Я вначале кивала, изображая сочувствие, но затем отвращение перевешивало, и я стремилась поскорее свернуть разговор под любым предлогом. Я говорила, что обязательно что-нибудь придумаю, но потом, а сейчас не самое подходящее время для принятия подобных решений. На самом деле мне не хотелось ни во что вмешиваться, и как я себя ни уговаривала, внушая, что эти люди мне, в общем-то, совершенно чужие, я не могла однозначно встать на сторону одного из спорщиков. Я не знала наверняка, какие последствия будет иметь для меня поддержка одного из советников и немилость по отношению к другому. Очевидно, что они боролись внутри своего тесного сообщества, но не могли найти сил для борьбы и пытались черпать их во мне. Они стремились моими руками устранить конкурентов и занять более выгодные позиции, пока это возможно. Пока Ютан не вернулся и не отменил все перестановки. Иногда я задавалась вопросом, подходили ли эти же самые люди к Ютану со своими проблемами, и кому симпатизировал законный король. Или же они сидели тихо и лишь в мечтах лелеяли свои грязные планы, понимая, что с ним этот фокус не пройдёт.

Нет, я никогда не была настоящей королевой Альвдоллена, но, притворяясь ею, в какой-то момент ощутила пьянящий вкус власти, который неизбежно что-то во мне изменил. У меня как будто появилось место в этом мире, которое никто не оспаривал. Появился выбор, с которым считались. Мне впервые не было нужды опускать глаза перед кем бы то ни было. В Альвдоллене я впервые ощутила себя зодчим, а не плотником. И я с нетерпением ждала новой возможности испытать это чувство.

Менхур подпёр подбородок кулаком и посмотрел на меня. От одного его взгляда перехватывало дыхание, и в груди будто стремительно расширялся воздушный шарик. Бывший придворный маг нравился мне настолько, что мне хотелось, чтобы он оказался особенным. Я хотела найти причину своего чувства, но её не было. Он не незаконнорождённый наследник престола, не член тайного магического ордена, не наёмный убийца, не прорицатель, за предсказаниями которого охотились бы все короли мира. И эта несправедливость заставляла меня страдать и злиться на него. Даже от предложения Леддарена, якобы рассмотревшего в Менхуре какой-то проблеск таланта, он отмахнулся легко и без сомнений, хотя я бы на его месте ночей не спала бы, взвешивая все за и против. И на лесть магической общины Берсареда он не купился, что на секунду заставило меня думать, что у него где-то под матрасом запрятаны несметные сокровища, и он, помня о них, с презрением относится к предложениям поправить его материальное положение. Но нет, его дом, хоть и просторный, не утопал в роскоши, а местные жители, которых он лечил, не стремились осыпать его благами в знак признательности. Все они прекрасно общались между собой и знали, кто сколько заплатил за услуги целителя, и потому никто не чувствовал себя неловко, давая столько же, сколько и сосед, пусть это были и совсем не большие деньги.

Я не могла смириться с тем, что Менхур так легко проглотил обиду на Ютана за его несправедливые обвинения и отказ выслушать нашу точку зрения, хотя и понимала, что в сложившихся обстоятельствах она больше тянула на жалкие попытки оправдаться, которые не добавили бы убедительности нашему рассказу. Но Менхур и Ютан были друзьями довольно давно, и я не могла представить себе, чтобы настоящую крепкую дружбу уничтожило бы одно обвинение в адрес брата короля. Маг, в свою очередь, зная прекрасно, что Рекнар и Морракен по-прежнему остаются безнаказанными, покинул Альвдоллен, оставив Ютана без защиты. Этого я тоже не могла понять.

Вечера в доме Менхура, однако, приносили мне умиротворение, прогоняя все тревожные мысли далеко за пределы сознания. Когда он сидел у камина, я подходила и клала голову ему на колени, и он рассеянно гладил мои волосы, касаясь их так легко, как будто боялся, что оттуда вылезет какое-нибудь чудовище и оттяпает ему полруки.

Вот и сегодня маг затопил камин, сходил за дровами, снял пальто по возвращении и извлек из кармана забытые ещё днем письма. Некоторые он даже не читал, другие вскрыл серебряным ножичком и быстро развернул. Пробежал глазами и вздохнул, потирая переносицу. Увидев мой заинтересованный взгляд, он пояснил.

– Мельник из соседней деревни опять просит прийти. Третий раз за неделю.

– Он что, так болен? – спросила я, искренне недоумевая, что такого могло случиться с человеком, если его даже магия не может поставить на ноги.

– Если бы! – устало выдохнул Менхур. – Будь он болен, у меня была бы надежда закончить наши встречи, но от одиночества лекарства ещё не придумали.

– О чём ты?

– Старик сидит один на своей мельнице, поговорить ему не с кем, местные жители его сторонятся, считая колдуном, вот он и выдумывает жалобы на своё здоровье, чтобы я к нему пришел.

– Почему ты ему не откажешь, если он симулянт?

– Потому что тогда тоска его совсем заест.

Менхур подошёл к полке, тянувшейся вдоль стены, взял оттуда коробку, одним быстрым движением сунул туда нераспечатанные письма и закрыл крышку так стремительно, будто они собирались оттуда выскочить обратно. Потом вернулся к камину, сел и долго молча смотрел на огонь, лишь изредка подкидывая пару коротких берёзовых поленьев. Я лениво прикрыла глаза и вытянула босые ноги. Лицо мага с оранжевыми бликами огня на щеках казалось мне красивым в тусклом свете, я представляла себе, что мы живем тут в этом доме, как законные супруги, и смеялась этим мыслям, пока мне не становилось горько от осознания, что я и вправду хотела бы, чтобы это стало реальностью. Никогда раньше я ни к кому не привязывалась и ни на кого не рассчитывала. В моём мире за мной пытался неумело ухаживать один юноша, но никто из нас не был готов к настоящим отношениям и не пытался заглядывать дальше совместных походов в кино и прогулок по городу. Я была даже благодарна ему за то, что его смелости хватало только на комплименты, и никогда – на поступки, потому что мне не нужно было примерять на себя роль заботливой жены, писать список для походов в магазин, развешивать его рубашки после стирки, собирать ему обед на работу и делать все те вещи, которые, как мне казалось тогда, являются необходимым атрибутом семейной жизни, без которого она распадается на атомы. Начитавшись книг, я думала, что брак – это испытание длиной в жизнь, постоянные жертвы и бремя ответственности, что это труд, и он не может быть лёгким по определению. Что создание семьи сродни экзамену на зрелость, этакий обряд инициации, после которого становишься настоящим взрослым и получаешь все права взрослого, а до него – увы! – остаёшься неполноценным. И только теперь до меня дошло, что нет и не было на свете никаких правил, которыми измеряется ценность человеческого опыта, и никто не вправе кривить губы, услышав о том, что кто-то живёт иначе, чем он сам. Нет никаких инструкций и готовых рецептов, что и в каких пропорциях смешать, чтобы получилась семья. Люди живут, как хотят того сами, но настолько боятся выделяться из толпы, что постоянно оглядываются, проверяя, идут ли они в ногу с остальными. Меня всегда мучил этот витальный страх: боязнь быть отвергнутой. Я старалась всем угодить и понравиться, лишь бы не остаться одной без помощи. В этом новом мире у меня просто не было выбора: что бы я ни делала, я не могла заслужить хорошего отношения к себе, а значит, всё время шла не в ногу и в конце концов устала с этим бороться. И я перестала оглядываться на остальных и размышлять о том, одобрили бы они моё поведение или нет. Разумеется, никогда не одобрят. Для них я навеки останусь непознанным чудовищем, лживой искусительницей, в чьих руках находится их самое ценное: жизнь.

Тем не менее, кажется, во все времена страсть человека к заигрыванию со смертью оставалась неистребимой. В поисках средства, способного продлить свой срок, люди заходили настолько далеко (или это отчаяние заводило их на опасную землю), что были готовы на сделку с любыми сверхъестественными силами. Сделку, грозившую ужасными последствиями и убытками. Люди тряслись и заикались от страха, но раз за разом приходили к ворожеям, дабы выторговать у них несколько лет сверх положенного времени.

Я поморщилась. Ни одна из встреченных мной «сестёр» не относилась к своему дару серьёзно. Ворожея в Даарне сказала, что ей не жаль нескольких лет для богачей, которые всё равно не сумеют ими грамотно распорядиться, а ворожея в Лангареде вовсе колдовала редко и употребляла свои способности ради личной выгоды и наживы. Даже хозяйка тела, в которое я попала, ни разу не упомянула помощь людям, целиком поглощённая борьбой за собственные переживания. Она настолько сильно хотела чувствовать жизнь, что не понимала очевидного: именно осознание её быстротечности и неизбежного завершения придавало ей краски, которых ей так не хватало. Страх смерти, радость от созерцания красоты мира, который пока ещё – на короткое время – доступен для органов чувств, тревоги и муки выбора, восторг от больших и маленьких побед – всё это насыщало человеческое существование, а ворожея была этого лишена.

Я редко думала о смерти, потому что слишком её боялась. Все мои попытки рационализировать это явление, представить его как неотъемлемую часть логической цепочки, как очередной этап жизни, с треском разбивались о всепоглощающий леденящий ужас, накатывавший на меня в минуты осознания, что смерть не абстрактна, а вполне конкретна и она меня обязательно коснётся когда-нибудь, как бы я ни пыталась её игнорировать. Я спорила сама с собой, но не переставала бояться. Главным образом не того, что после смерти ничего не будет, а того, что исчезнет всё хорошее, что есть у меня сейчас. Я боялась не успеть доделать что-то, увидеть, испытать. Любопытство было моим противоядием и оберегом.

Каждый раз, когда я ложилась спать, умирало и становилось историей всё, что было до сего дня, и только память сохраняла образы, связывая прошлое в единое целое. Если бы не она, каждая ночь стала бы для меня подобием смерти, потому что сегодняшней меня не существовало бы завтра. Память была моим вторым сокровищем, помимо, любопытства, которое я боялась потерять.

Когда я попала в новый для себя мир, память о прошлом стала стремительно угасать, будто была несовместима с нынешним телом. Я не придавала этому большого значения до тех пор, пока случайно не обнаружила, что мне становится трудно до невозможности вспоминать события, произошедшие до моего перемещения в тело ворожеи. И я испугалась, что за потерей памяти последует разрушение моей личности, и я стану неузнаваемо другой. Я попыталась себя неуклюже успокоить тем, что успела немного пожить в этом мире с моими прошлыми убеждениями и накопить несколько памятных событий, связанных с моей новой ролью здесь, но страх не отпускал, а в голове крутился всего один вопрос: успею ли я вернуться до того, как забуду, куда и зачем я хотела попасть? Или мне суждено перешагнуть ту грань, за которой возвращение уже не будет иметь никакого смысла?

Менхур пошевелился и, поколебавшись немного, обнял меня одной рукой, а я уткнулась носом в его шею и закрыла глаза. До сих пор все его проявления заботы были мне в диковинку, да и он тоже, наверное, чувствовал себя неловко. Мы как будто ожидали друг от друга какого-то знака, одобрения, без которого подобные жесты оставались чем-то за гранью приемлемого. Прижимаясь щекой к его плечу, я чувствовала себя преступницей, по счастливой случайности оставшейся безнаказанной, но мне всё время казалось, что он вот-вот остановит меня, отстранится, скажет, что мы не должны позволять себе слишком много. Всё, что мне оставалось – это довольствоваться малым и притворяться счастливой. Однако посещали меня и другие мысли и страхи. Часто я одергивала себя, не позволяя замечтаться, и напоминала, что Менхур просто был первым в мире магии, кто отнесся ко мне по-доброму, и потому неудивительно, что он мне нравится, но у этой привязанности совершенно нездоровая почва. Он помог мне, стал моим проводником и наставником, и все же это не было прочным основанием для любви. Возможно, мне лишь казалось, что я влюблена, а на самом деле я всего лишь неверно истолковывала чувство защищенности и надежности, которое маг мне внушал.

В доме Менхура у меня была своя спальня, но, когда он уходил утром лечить людей, я на цыпочках перебиралась в его постель, залезала под одеяло и нежилась еще пару часов, прежде чем начать повседневные дела. Ему я об этом, разумеется, не рассказывала, стесняясь своей сентиментальности, но я также часто носила его одежду, пока он не видит. Каждая вещь в доме хранила память о хозяине, начиная от расставленных на полках склянок и свечей и заканчивая веточками рябины и сушёной земляникой в стеклянной банке в деревянном настенном шкафчике. Я всегда с улыбкой представляла Менхура на рынке, выбирающего глиняный чайник или коврик в спальню, или тканые полотенца, хотя при мне он ни разу ничего не покупал для себя, и моё воображение охотнее рисовало его на лугу или в лесу с плетёной корзиной, полной разнообразных даров природы. Дом был отражением интересов и привязанностей мага, и я всегда с интересом рассматривала всякие мелочи, попадавшиеся мне на глаза, и каждая из них казалась мне загадкой, наполненной особым смыслом.

Мы просидели у камина до позднего вечера и разошлись по своим спальням. Я разделась, забралась под тёплое одеяло, подложила ладонь под щёку и долго смотрела в темноту. Если мне не суждено вернуться в привычный мир, то память о нём лишь сделает больнее расставание с ним. Уж лучше забыть всё, что было раньше, чем хранить воспоминания о чём-то недосягаемом и недоступном. Из уголка глаза беззвучно скатилась слеза, и будто бы стало легче, словно вместе с ней меня покинула частичка переполняющей меня грусти. Я не помнила, когда последний раз плакала, взрослым это умение даётся намного сложнее, чем детям, но это было именно то, в чём я так отчаянно нуждалась. Мне хотелось пожалеть себя, а ещё больше хотелось, чтобы меня пожалел кто-то ещё. Когда слёзы кончились, я вытерла глаза лоскутным одеялом и сама не заметила, как уснула.

Глава 2. Нераспечатанные письма

Утром вчерашние тревоги значительно потеряли в весе и яркости. То, что ночью кажется существенным, при свете дня лишается своего объёма и окрашивается в совершенно другие оттенки. Я проснулась опустошённая, было ещё темно, но Менхур уже ушёл к мельнику, и я была в доме одна. Я откинула одеяло и босиком зашла в спальню мага, легла на его кровать, чувствуя, что подушка все ещё тёплая. Вторая половина кровати оставалась нетронутой, даже не примятой. Я закрыла глаза и подтянула одеяло к подбородку, пытаясь устроиться поудобнее и снова уснуть.

Когда я опять проснулась, то обнаружила, что в комнате кто-то есть. Сначала я заметила тёмные волосы Менхура, рассыпавшиеся по соседней подушке, потом – его мягкую улыбку, голое плечо и ладонь, покоящуюся на одеяле.

– Я не решился тебя будить, – произнёс он, – а на полу спать было… Холодно.

Было неясно, шутит он или говорит серьёзно, поэтому я оставила его замечание без ответа.

– А как же мельник? Мне казалось, ты ушёл к нему, – проговорила я, чувствуя неловкость от того, что меня всё-таки поймали с поличным в хозяйской постели.

– Ночью? – удивился маг, и я поняла, что сама всё перепутала и, проснувшись посреди ночи, решила, что уже рассвело. – Но, вообще-то, ты права, и мне правда пора навестить его.

Он откинул одеяло и приподнялся на локте. Я прикусила губу, убеждая себя, что нет необходимости задерживать его сейчас, но момент был так прекрасен, что жалко было его рушить такими мелочами, как жалобщик-мельник и его одиночество.

– Увидимся позже, – слегка сбивчиво пробормотал Менхур, рассеянно перебирая свою одежду. Одевшись, он вышел из спальни и тихо прикрыл за собой дверь, а я с удвоенной силой стала мысленно убеждать себя, что он тоже ничуть в меня не влюблен, и нам обоим кажется.

***

Камин остыл за ночь. Я села напротив него с чашкой горячего травяного чая в руках и оглядела комнату, освещённую слабым светом фонариков. Стены здесь были увешаны полками с вычурными бутылками, кристаллами и коробками. У дальней стены приютился маленький овальный столик с изящными изогнутыми ножками и инкрустацией в виде цветов на столешнице. Рядом с ним располагался старинный комод с выдвижными ящиками, на которых можно было увидеть неповторимый рисунок и структуру дерева. У камина стояла кованая подставка с совком и щёткой и ведёрко для золы. Напротив него на полу находилась плетёная корзина, в которую были сложены вязаные пледы. Ещё одна корзина, но уже вязаная, пряталась возле кресла, а на невысоком столике у его подлокотника стоял пузатый кувшин с водой.

Я посмотрела на коробку на полке, куда вчера вечером Менхур сложил нераспечатанные письма. Почему он их не прочитал? Не было времени? Или желания? Интересно, много их там у него? Я сняла коробку с полки и встряхнула. Внутри зашелестела бумага. Я приоткрыла крышку и вынула помятый запечатанный конверт без обратного адреса и имени отправителя. Конверт был тонкий и лёгкий, что наводило на мысль, что там ничего нет, кроме одного листка с письмом. Я попробовала поднести его к окну и посмотреть на просвет, но плотность бумаги не позволяла что-либо различить внутри. Вскрывать его без ведома Менхура я не рискнула, не решившись лезть в чужую личную жизнь. Тогда я снова заглянула в коробку. Под верхним слоем писем, к которым даже не притрагивались, лежали несколько вскрытых конвертов. Их-то я и выудила. К счастью, почерк был очень разборчивый, и текст можно было прочитать, особо не напрягаясь. Тот, кто отправил эти послания, похоже, отчаянно добивался встречи с магом, но это не были те записки, какие присылали люди, просящие целителя прийти. У меня не сложилось впечатления, что писавший это человек нуждался в помощи, но во всех письмах он последовательно и настойчиво зазывал Менхура в гости, чтобы поговорить с ним. Мне даже показалось, он за что-то извиняется перед магом, и тогда тем более непонятной была такая реакция Менхура. Возможно, конечно, что нанесённая обида была настолько велика, что он так и не смог её простить, но это было так непохоже на моего друга. Я как будто заново знакомилась с ним, и это вызывало у меня смутную тревогу: я боялась обнаружить что-то, что отвернуло бы меня от него в тот момент, когда я сильно к нему привязалась. Избегая возможного разочарования, я поспешно убрала письма обратно в коробку и закрыла её, не желая разрушать сложившийся в моей голове образ мага. Прежде чем делать какие-то выводы, я хотела услышать точку зрения Менхура, а, значит, сперва надо было дождаться его самого.

Чай давно остыл, когда я снова плюхнулась в кресло у камина, я допила его одним большим глотком и поставила пустую чашку на столик. Мысли то и дело возвращались к странному незнакомцу, который всё слал и слал свои письма, не получая на них ответа. Может, это кто-то из друзей Леддарена? Но ведь сейчас Леддарен переживает не лучшие времена и вряд ли вообще помнит, кто такой Менхур, а, значит, писать ему не имеет смысла. Тем более, извиняться за что-то. Имя мага на запечатанных конвертах было выведено той же рукой, что и письма, поэтому у меня не было сомнений: все их отправил один и тот же человек. Но кто?

– Его зовут Бетерар, это мой старинный друг, – хмурясь, ответил Менхур, когда я осторожно задала ему этот вопрос тем же вечером. Я старалась не показывать, как сильно меня распирало от любопытства, поскольку маг выглядел не очень-то довольным, рассказывая о своём друге.

– Ты не стал читать его письмо? Почему? – невинно поинтересовалась я, всеми силами пытаясь не выдать, что я залезала в коробку.

– Я и так знаю, что он пишет, – отмахнулся мой собеседник резко. – Годы идут, а его сочинения не меняются.

– Как ты можешь знать? Вдруг там что-то важное! – удивилась я. – Он же твой друг!

– Бывший друг, – поправил Менхур. – И пусть таковым и остаётся. Мы не общались с тех пор, как я перебрался в Тернеред.

– Ты никогда не говорил об этом.

– Именно там со мной познакомился Леддарен, и именно оттуда я отправился в Альвдоллен. Та часть моей жизни не заслуживает упоминания.

Маг пожал плечами, будто говорил о совершенно обыденных вещах, но глаза его на секунду остановились на коробке, будто он боялся, что она начнёт вещать и выдаст его с потрохами.

– Так чего хочет Бетерар? – спросила я.

– Он хочет встретиться со мной, – вздохнул Менхур.

– И?

В комнате повисло напряжённое молчание.

– По-моему, отличная идея! – предприняла я новую попытку. – Повидаться со старинным другом…

– Мы расстались при весьма печальных обстоятельствах, – перебил меня маг. – Ни к чему их вспоминать.

– Но ведь Бетерар продолжает тебе писать! Значит, для него прошлое всё ещё имеет значение!

– Какое отношение это имеет ко мне?

– Самое прямое! – выпалила я. – Я видела, как ты смотрел на коробку с письмами. Не было похоже, что тебе всё равно.

Менхур покачал головой.

– Некоторые двери лучше оставить закрытыми, – сказал он наконец, давая понять, что разговор окончен.

Я не ожидала от него подобного упрямства на ровном месте и не знала, как на это реагировать, продолжать настаивать или смириться. Менхур принёс банку малинового варенья и взялся готовить печенье. Больше мы о Бетераре не говорили. Глядя, как маг раскатывает тесто, я бездумно перебирала в руках формочки в виде звёздочек и месяца в ожидании удобного момента возобновить беседу.

– Как поживает мельник? – без интереса спросила я, рассматривая руки Менхура, присыпанные мукой.

– Жалуется, что из-за снега почта опаздывает почти на неделю, – отозвался хозяин дома. – Но я думаю, не в этом причина, что дочь ему не пишет. Она замужем и всячески скрывает своё родство. Просит его писать ей пореже и прикидывается сиротой.

Я расстроилась и попыталась вспомнить, когда последний раз писала своему отцу, но не смогла вызвать в памяти даже его лицо, отчего расстроилась ещё сильнее. Я работала, они с мамой тоже, времени на звонки и разговоры не оставалось совсем. Родители, как и их дети, пока жизнь бьёт ключом, мало нуждаются друг в друге. Мама всё лето растила цветы в своём саду, отец возился с очередной масштабной моделью парусника, и у них не было потребности как-то ещё тратить своё бесценное время. О детях обычно вспоминают, когда нездоровье или иная причина мешают заниматься любимым делом, да и дети нисколько не отличаются от родителей в этом вопросе. Я не звонила узнать, расцвели ли подсолнухи, не склевали ли их птицы, и как там продвигается папина постройка миниатюрной гоночной яхты. Всё было взаимно.

Снегопад усилился. Когда печенье было готово и продегустировано, я перебралась в уютное кресло, Менхур зажёг камин, предварительно ссыпав золу в ведёрко. Оранжевое пламя извивалось в темноте, будто ему было там тесно, и оно никак не могло устроиться поудобнее. Кажется, я задремала, потому что вокруг меня теперь был огромный зеркальный лабиринт. Я шла по нему, чувствуя взгляды со всех сторон, но не поворачивала головы. Меня обступали чёрные тени всех тех, кого я убила, они тянулись ко мне, мучимые жаждой мести. Но вдруг впереди забрезжил ровный белый свет, до его источника было рукой подать. Это было белое дерево, то самое, которое тщетно искал первый король Альвдоллена, и рядом с которым встретился с главным искушением своей жизни. «Кто дотронется до дерева, тот будет жить вечно». Эти слова зазвучали в голове в тот момент, когда я проснулась.

Неужели дерево исполняет желания? Почему король так настойчиво искал его, но отказался и от богатства, и от бессмертия, и от мудрости? Может, он хотел попросить у дерева что-то ещё? Может, оно способно вернуть меня домой?

Я потёрла глаза. Все эти сны что-то да означают, подумалось мне. Ворожея из Даарны ошиблась, я всё время искала то, чего нет. Нет никакой другой ворожеи, способной видеть Безликих. Этот дар доступен лишь одной. Дар ли? Я усмехнулась, но тут же осеклась. Во рту пересохло. Это значит, мне никто не поможет справиться с ними, нет смысла с маниакальным упорством добиваться встречи с остальными ворожеями. В конце концов, две из трёх сестёр, встреченных мной, оказались далеко не образчиками дружелюбия и гостеприимства. Правда, одну из них понять было можно: я украла её тело. Интересно, где она сейчас? Оставила ли поиски или продолжает их?

Я поёжилась и потёрла руки, будто бы от сквозняка. Ворожеи могут видеть глазами любого живого существа всё, что находится за пределами их поля зрения. По крайней мере, так говорят мифы. В них, конечно, не всё правда, я в этом уверена, но я несколько раз действительно видела то, что находилось от меня на большом расстоянии. К сожалению, я не контролировала эти видения, но только они и объясняли, как именно хозяйка тела нашла меня у озера. Выходит, для меня не существует безопасного места в этом мире. Разве что какой-нибудь уединенный необитаемый остров, до которого не добраться просто так.

Мне нужно найти белое дерево, подумала я. Неспроста оно мне снится. Но откуда начинать поиски, если даже короли не справились? Может, Менхур подскажет что-нибудь? Ведь это он рассказал мне легенду о пяти коронах. Хотя, он назвал её сказкой и вряд ли верит в неё всерьёз. Может, история пяти королевств и правдива, но часть её про появление ворожей не подчиняется никаким законам логики. То, что белое дерево мне снится, не значит, что оно существует. Ни одна из сестёр о нём не заговаривала. Вполне возможно, что это просто мой мозг совместил услышанную легенду с реально существующими ворожеями и Безликими и теперь выдаёт этот компот из странных снов. Нужно, чтобы кто-то третий подтвердил существование дерева, тогда имеет смысл его искать. Но кто? Явно не люди с кашей в голове, запуганные мифами. Может, Тахир, только как до него теперь добраться? Морракена и Сейерира я даже рассматривать на эту роль не хочу, не в тех мы с ними отношениях. Больше знакомых магов у меня не было. Но у Менхура был.

Я бросила короткий взгляд на коробку с письмами. Менхур ни за что не согласится пойти на предложенную ему встречу. Но я могу сама пойти к Бетерару и поговорить с ним, даже не уточняя, откуда у меня его адрес. Всё, что мне нужно, – это подтверждение, что дерево реально.

На другой день Менхур принёс два письма, возвратившись из деревни. Их он с озадаченным видом распечатал и медленно прочёл, а потом протянул мне со словами:

– Возможно, тебе тоже будет интересно.

Первое письмо было от Ютана. Король Альвдоллена просил его простить за грубость и недоверие в тот момент, когда он должен был положиться на друга. Оказалось, несколько стражников, которые преградили мне путь на лестнице, выступили свидетелями того, что Рекнар поднимался в кабинет брата и вышел оттуда не с пустыми руками. Позже объявилась служанка, над которой надругался советник командира стражи, и рассказала, что Рекнар привёл во дворец чародея с ожогами на лице. Ютан усомнился в брате и приказал обыскать его покои в присутствии Тахира, которого вызвали из Ийена. В одном из глубоко запрятанных в шкаф пузырьков маг опознал сильное сонное зелье, которое при превышении допустимой дозы способно убить человека. Очевидно, Рекнар не успел избавиться от него, в спешке покинув дворец. А может, рассчитывал приберечь для брата, чтобы закончить начатое, пока Ютан находился в бессознательном состоянии в святилище. Так или иначе, но король осознал свою ошибку и извинялся за неё. Он также написал письмо Эрренграхту и попросил о встрече, дабы ещё раз выслушать короля Валльбена и более внимательно поразмышлять над его версией смерти брата.

Я вздохнула с облегчением. Выходит, Ютан не такой уж непроходимый болван, как я считала раньше. В голове промелькнула мысль, что, может, Менхур даже вернётся к нему на службу, и всё станет, как было. Я развернула второе письмо и тут же скосила глаза на подпись, которая меня немало удивила. Оно было от Сейерира!

Маг Торскуга, что удивительно, тоже извинялся перед Менхуром за драку в саду ворожеи из Лангареда. Он признавал, что был пьян, и это подстегнуло его к безрассудным действиям. Тем более, что Сейерир в глубине души завидовал Менхуру (я удивилась тому, как он легко и честно в этом признался), и это определило весь дальнейший ход событий. Обо мне в письме не было ни слова, но именно это ледяное молчание наводило на мысль, что Сейерир догадался, что его использовали всё это время, но предпочёл остаться выше разборок и оскорблений. Одно было ясно: его повышенное внимание мне больше не грозит.

Подойдя к полке, Менхур вынул из кармана очередное письмо от Бетерара и запихал в коробку.

– Завтра мне нужно опять идти в деревню, – обернулся он ко мне.

– Хорошо, – я не сводила глаз с коробки, уже зная, куда отправлюсь в его отсутствие.

Глава 3. Бетерар

Запахнув вишнёвого цвета пальто, я мысленно настроилась на длинную дорогу. Деревья буквально гнулись от тяжести осевшего на них снега, и я шла осторожно, чтобы ничего не задеть. Одинокие следы мага цепочкой уводили куда-то вдаль, я шла по ним, надеясь, что они меня выведут к ближайшей деревне, а уж там я сама разберусь. Через некоторое время я вышла к широкой дороге, утоптанной сотнями ног, и следы Менхура затерялись на ней. Я проследила за направлением следов и решила, что с утра люди вряд ли возвращались из леса в деревню, значит, мне надо идти туда, откуда они пришли. Я уверенно свернула налево и побрела дальше. Мне никто не встретился на всём пути до деревни, и лишь тогда, когда впереди показались первые домики, тогда же я заметила первого местного жителя. Какая-то девочка играла с собакой во дворе. Заключив, что подозрительная незнакомка, вышедшая из леса, скорее всего, испугает ребёнка, я не стала подходить к девочке и двинулась дальше. В деревне было всего две больших улицы, в месте пересечения которых находилась площадь, где шла торговля, пусть и не такая оживлённая, как в Берсареде.

Мне нужно было свернуть направо и идти до конца улицы, а потом ещё немного, потому что Бетерар назначил встречу за пределами деревни. Миновав последний дом, я увидела, что вдалеке на холме, почти у самой опушки леса находится ещё одно жилище. Стены его были выкрашены белой краской и не сильно выделялись на фоне снега, но из трубы шёл лёгкий дымок, что обнадёживало: хозяина можно застать дома. Я поплелась по кое-как расчищенной тропинке и вскоре была на месте, уже представляя, как буду стучать в дверь, украшенную венком из еловых веток. Порог был тщательно подметён, а на нижних ветках деревьев возле дома висели кормушки для птиц в виде полых шаров, сплетённых из прутиков. Я отряхнула с сапог снег и поднялась на крыльцо, занесла руку, и вдруг сзади послышался шорох, и кто-то учтиво кашлянул.

– Могу я пройти? – спросил приятный мужской голос.

Я обернулась. За моей спиной стоял невысокий мужчина с русыми волосами, выбивающимися из-под вязаной шапки. Его сиреневое пальто было наглухо застегнуто, но из рукавов выглядывали манжеты льняной рубахи.

– Да, конечно, – я посторонилась и подумала, что мое озадаченное лицо выглядит, должно быть, глупо.

– Спасибо, – незнакомец зашёл в дом, и только теперь я заметила у него в руках корзину для поленьев, которыми он топил камин. Он поставил корзину на пол и сделал приглашающий жест.

Я зашла и почувствовала, что не знаю, с чего начать разговор. Моя блестящая идея уже не выглядела такой безупречной, как вчера. Нельзя так просто начать расспрашивать незнакомого человека про белое дерево. Надо как-то представиться сперва, но я не хотела говорить Бетерару, что я ворожея, поэтому единственным способом оправдать моё появление на пороге его дома было:

– Мы лично не знакомы, но я знаю Менхура…

Я подумала, что он вряд ли выгонит подругу своего друга, пусть и бывшего.

– О! – заинтересованно произнёс Бетерар и протянул руку, которую я машинально пожала. – Очень приятно это слышать.

Я запоздало подумала, что не стоило, наверное, пожимать ему руку, ведь именно таким способом Менхур вычислил во мне ворожею, но было уже поздно.

– Я давно не получал ни весточки от Менхура, – признался Бетерар, снимая пальто и вешая его у входа. – Надеюсь, с ним всё в порядке.

Он снял сапоги и шапку и отнёс дрова в комнату с камином. Я последовала за ним.

– Да, в порядке, – подтвердила я, присаживаясь на предложенное мне кресло.

– Может, чаю? – маг проверил огонь и снова повернулся ко мне. – Прошу меня извинить, что я немного отвлекаюсь на повседневные дела.

– Не стоит беспокоиться.

– Когда я прихожу домой с мороза, мне всегда хочется согреться чаем. Было бы невежливо не предложить и гостье чашечку.

Бетерар тепло улыбнулся, и я не смогла ему отказать. Он принёс пузатый чайник и разлил по чашкам чай. Я подумала, что опасности нет, ведь он сам первый начал пить, и мне нечего бояться отравления. Жизнь в магическом мире сделала меня более подозрительной, но этот маг не внушал мне страха. Казалось, это я его смущаю.

– Как вы с Менхуром познакомились? – поинтересовался Бетерар кротко, будто почувствовал потребность заполнить тишину ненавязчивым разговором.

– Я… жила во дворце в Альвдоллене, а он служил придворным магом у короля Ютана.

Я решила не врать, но и не выкладывать ему всей правды.

– Понятно. Видимо, поэтому он не получал моих писем. Я ему писал несколько раз, но не получил ответа. Он всё ещё в Альвдоллене?

– Нет, он вернулся в Фалскуг.

– Рад это слышать, – сказал Бетерар, положив в рот сушеную клюкву. Поколебавшись, я тоже взяла немного ягод с тарелки, которую он передо мной поставил. – Мы поссорились когда-то давно и с тех пор не общались, но я очень надеюсь встретиться с ним.

Я хотела расспросить его об их ссоре, но благоразумно прикусила язык, решив, что это бестактно. Вместо этого я сказала:

– Если это настолько важно, я могла бы это устроить. Я тоже считаю, что былые обиды нужно оставлять в прошлом.

Сказала – и тут же пожалела, ведь Менхур не одобрил бы подобной дипломатии за своей спиной. Нужно было быстрее перебираться к сути моего визита, прежде чем я наговорю лишнего, но это искусство мне никогда не давалось. Я всегда охотнее изъяснялась письменно, нежели устно. Иногда в моей голове просыпался гнусный голосок и принимался сравнивать меня не в мою пользу со всякими писателями, лекторами, авторами статей – словом, с теми профессиональными краснобаями, которые получают деньги за умение красиво складывать слова в предложения. Я же сидела сейчас в этом кресле, совершенно не представляя, как от обсуждения Менхура перескочить к белому дереву.

– Был бы очень признателен, – Бетерар приложил руку к груди.

– А как вы познакомились? – спросила я, надеясь, что течение непринуждённой беседы рано или поздно вынесет меня к чему-то, за что можно зацепиться.

– Нас обоих вызвал к себе здешний мельник, – засмеялся Бетерар. – Он был нездоров и послал за лекарем, пришёл я, тогда ещё совсем мальчишка, он на меня посмотрел и сказал: «Этот ещё сопляк, давайте другого».

Я непроизвольно улыбнулась, а мой собеседник продолжил.

– Тогда пришёл Менхур, мы ровесники, он тоже был очень молод. Мельник закатил глаза и сказал: «Меня что, будут лечить дети? Я серьёзно болен».

– Думаю, он до сих пор так и не поправился, – я вспомнила недавние походы Менхура на мельницу.

Бетерар покачал головой.

– Мы не смогли его вылечить. Старик утверждает, что потерял память и винит в этом себя. Чем тут поможешь? В его доме мы с Менхуром и познакомились. Он странствовал, и я предложил ему осесть здесь и жить, помогая людям.

– Интересно, правда ли это? Что можно потерять память по собственной вине.

– Правда в том, что мельник попал под чары ворожеи, – произнёс Бетерар серьёзно, подливая мне чаю.

– В ворожей не все верят, – ответила я. Голос предательски дрогнул.

– Верно. Они окружены таким большим количеством мифов, что сложно разобраться, что из этого истина.

– Да. Например… Есть легенда, что первый король Альвдоллена встретил ворожею у белого дерева, – ввернула я, чувствуя, как ладони похолодели, и все внутри стянулось в тугой узел. – Хотя никто это дерево не видел и не знает, где оно.

– Я знаю, – кивнул Бетерар, и я напряглась. Что он имел в виду?

– Ты знаешь, где дерево? – полушутливым тоном спросила я, и маг снова кивнул.

– Я могу его тебе показать, – произнёс он. – Я чувствую себя обязанным за обещанную мне помощь и готов отплатить за неё.

Меня снова кольнуло неприятное чувство, что я без спроса распоряжаюсь Менхуром, но тут же в голову пришла идея: что, если я приведу его прямо сейчас к дому чародея, пока он отсутствует, и мне тогда останется только извиниться перед Бетераром и сказать, что я сама не ожидала, что мы его не застанем.

– Отлично! – как можно беззаботнее прощебетала я. – Тогда, если хочешь, мы прямо сейчас пойдём к Менхуру.

Мы вышли из дома, оставив чашки на столике. Бетерар даже не запер дверь. Он сказал, что необязательно идти в обход через деревню, путь можно срезать через лес. Я согласилась, даже мысли не допуская, что он может на меня напасть. Впервые моё внутреннее чутьё говорило, что этот учтивый и кроткий чародей вовсе не желает мне зла. Хотя, может, он просто не догадывается, кто перед ним стоит.

Идти через лес оказалось труднее, чем я думала. Снегу намело много, но Бетерар каким-то чудом умудрялся отыскивать тропинки. Один раз я поскользнулась на льду, припорошенном снегом, и упала в сугроб, но маг тут же оказался рядом, чтобы помочь мне подняться. Я смутилась. Он был очень похож на Менхура, даже внешне, не считая цвета волос, и это тоже располагало меня к нему.