Читать онлайн Лагерь, который убивает бесплатно

Глава 1

Лето. Вторая половина замечательно жаркого, сонного дня. Кошачья братия деловито шныряет между сараями. На стене дома снова расцвело: «С + А =!!!». Тетка Анна Приходько, ругаясь, плевалась и стирала, буквы плыли, но держались стойко. Солнце, сбавив зной, неторопливо собиралось в закат. Свет, заливавший двор, стлался, золотистый, медовый и ленивый. Наползала потихоньку свежесть от листвы тополей и лип.

Пахло нагревшейся за день пылью, цветущим белым шиповником. И грибами. Множеством проклятых грибов!

Ольга, Светка и Настя, оккупировав удобную лавочку у стола, чистили от хвои и земли тонны рыжиков, подберезовиков, сыроежек, подосиновиков, наполняя тазы, которые им же и приходилось таскать на кухню. Как много было этих грибов – жуть брала. Колька Пожарский сгоряча проявил солидарность и даже почистил с десяток, но позорно свалил под смешным предлогом. Правда, для порядка спросил, справятся ли без него.

Ольга, сдув со лба мокрую челку, фыркнула:

– Иди уж, незаменимый!

Свалил. Почистили еще немного. Гладкова вытерла тылом ладони трудовой пот:

– Светка, вас в лес пускать нельзя. Другим что-то оставили?

Вежливая Настя восхитилась:

– Ловко у вас получилось. Я по грибы не хожу, все равно ничего не найду.

Светка призналась:

– Я тоже не очень, если только споткнусь о него. Мама говорит: мечтательность на меня нападает.

– Кто ж это все натащил? – удивилась Оля.

– А вот Яшка, – просветила Приходько, – он прям герой. Сначала такой: не пойду, ну на фиг, отвали, а как вытащила – его как прорвало. То есть нет. Они сами на него лезут, а он и гребет обеими руками.

– Везет, – сказала Настя и замолчала, вернулась к труду.

Светка напомнила:

– Оля, так что там дальше-то?

– Ах да. – И Гладкова продолжила пересказывать намедни виденную пьесу.

Подшефные прислали маме билеты, она, как всегда, занята, и на культуру бросили Кольку. Он, само собой, поартачился, но с Ольгой в культурном смысле не поспоришь. У нее был один, но железный довод:

– Малый театр.

И точка. Под этим соусом заставила выскоблиться до гладкой шкуры, самолично отгладила ему брюки и рубашку. Кольке доверила лишь ботинки начистить и напутствовала: чтобы сияли. Колька, плюнув, поручил это дело Цукеру. Рома не подвел – от блеска глаза резало, прохожие оборачивались, театралы любовались, отвлекаясь от того, что там представляли на сцене.

Исключительно хорошо Оля рассказывала, прям театр у микрофона.

– …и вот он такой стоит на скале, весь в бинтах, а вокруг бушует шторм, – радиовещала она, откладывая в сторону чистенький, крепенький подосиновик, – и командир говорит: «Молодой человек, вы ранены, вам нужна срочная операция!» А он в ответ: «Товарищ майор, пока я вижу хоть один огонек на том берегу, я не имею права уйти с поста!»

Настя слушала, с вежливым видом кивала и продолжала работу. Светка же уши развесила так, что они мешали рукам: те шевелились все медленнее, медленнее, потом совсем опустились. Ольга знала, к чему это вот горестное взирание на ведро с грибами, и напомнила:

– Ты чисти, чисти.

Не на пользу все эти постоянные Анчуткины командировки. Мерк в разлуке светлый образ, колебался пьедестал, а Яшка даже не догадывался. Приезжал веселый, тормошил, таскал по кино, на танцы, кормил мороженым и конфетами – и даже не обращал внимания на то, что Светка обфыркивает каждый его шаг.

Яшка-то не замечал, чуткая Оля – очень даже. Хотя это не скроешь. Вот, снова эта дуреха встряхнула пустой головой так, что треснулись друг о дружку две одинокие мысли:

– Бывают же люди, настоящие! Не то что некоторые.

– Ты кого имеешь в виду? – колко спросила Ольга.

Светка бесчеловечно сшибла грибу шляпу:

– Кого-кого, не то не знаешь.

– Так кого?

– Анчутку хотя бы.

Настя удивилась, голову подняла, но ничего не сказала. Ольге экивоки ни к чему, она нагрубила:

– Черт-те что городишь.

– Ничего не черт…

Гладкова на правах старшей оборвала:

– Яшка тебе неровня, героя подавай? Сама-то много подвигов насовершала?

Светкины щеки раскалились, но губы надулись и затряслись. Ольга застыдилась грубости, помягче добавила:

– Светик, героическое – это ж не только кино да тельник на груди рвать. Рядом с нами есть надежные, по-своему героические люди.

Светка, набычившись, спросила:

– Это чем же?

Вообще-то Анчутка и Светку не раз выручал, и благодаря ему Ольга, например, чистила грибы, а не плыла в дохлом виде в рыбьем брюхе. Но сотрясать по этому поводу воздух глупо. Если совесть у Приходько осталась, то сама вспомнит и застыдится. Что до Ольгиного спасения, то если Яшка сам не рассказал, то и не надо. Гладкова педагогически применила округлые формулировки:

– Ну вот, тебя за грибами тетка Анна послала, а Яшка не хотел, да пошел.

– Тоже мне, героизм – оторваться от койки!

Настя со своим тихим плюшевым голоском пришла на выручку:

– Но Яша же после командировки.

– Тоже мне! Туда-сюда сгонять в свое удовольствие!

Но Иванова настаивала:

– Это трудно: заниматься чужими детьми, к тому ж непростыми…

– Да я всю жизнь этим занимаюсь! – закусилась-завралась Светка. Где она тут непростых видела, кроме одной-единственной Соньки? Но Оля не стала ее ловить на враках, а просто похвалила:

– Ты наша надежда и единственная опора. Продолжай героически сражаться с грибами.

Светка снова принялась за дело, но ворчать продолжала:

– Вот-вот, мы тут героически сражайся, а они пусть героически отдыхают. Ой, черт!

Оля вздрогнула. Светка, обычно все-таки спокойная, отбросила нож, нервно задергалась, сворачивалась в штопор, крючилась и пыталась достать через плечо поясницу. Настя заметила:

– Сильно тебя перекосило. Что-то случилось?

Светка продолжала клубиться, плаксиво клянчила:

– Ну девчонки, ну гляньте, что там?

Настя, оттянув ситчик от тощей подружкиной шеи, заглянула за шиворот:

– Там ничего нового.

Оля поинтересовалась:

– А кто там быть должен?

Светка все мялась:

– Да такая мерзота! Переоделась, а все равно мерещится!

– Кто мерещится?

– Клещи! – Приходько передернуло. – Бр-р-р-р, боюсь до чертиков!

– А чего их бояться? – спросила Настя. – Стряхни – и готово дело.

– Ну как цапнет? Мама рассказывала… – Тут Светка осеклась, покосилась на Ольгу, та сделала вид, что ничего не слышит.

Тогда Приходько продолжила, для пущего страху понизив голос:

– Они ж повсюду! Притаятся себе на деревьях и сигают за шкирку, как с парашютом. Мама говорит, что японцы их специально забрасывают к нам, под Москву.

Настя спросила:

– Зачем?

– Ну а как же! Укусит такой мальчика или девочку – и все! Нет человека. А если есть, то инвалид. Или еще…

Оля уточнила:

– То есть это не все еще?

Светка хоть и робела, но заявила твердо:

– Нет! И правда в том, что такие укусы… а они как метка, понимаете?

Гладкова сказала, как бы в сторону:

– Место для посадки.

Светка упрямо продолжила, хотя была уже как свекла:

– И бывает после этих укусов – не сразу, а через какое-то время… Болезнь вроде как отступает, и человек вроде бы здоров. А потом ка-а-а-ак придет ночью!

Ольга поперхнулась:

– Кто придет? Михалыч из ЖЭКа, ставить на разгрузку уголечка?

Светка вспылила:

– Смейся! Ни слова больше не скажу!

Ольга, отсмеявшись и оттерев слезы, отыскала в траве гриб:

– Тьфу. Кажется крепеньким-красивым, а во какая червоточина! – И лишь после этого подбодрила приятельницу: – Да ладно тебе, все равно не смолчишь. Выкладывай.

Приходько подулась, подулась, но от характера никуда не денешься. Светку хлебом не корми, дай что-нибудь эдакое поведать.

– А вот приходит!

– Ну кто, кто? – подначила Ольга.

– А вот не знаю, но наутро раз – и лежит себе, язык набок и без дыхания. И накрыт. – И Светка после драматической паузы добавила: – Черной простыней!

– То есть просто бац – и не дышит, – уточнила Гладкова, – неплохо. Тебе срочно в союз писателей надо.

Приходько крикнула:

– Да вон, сходи в больницу, глянь – палат уж не хватает, покусанные в коридорах лежат!

– Успокойся, – посоветовала Оля, – и насчет японских клещей передай, пожалуйста, тетке Анне, чтобы несильно трепыхалась. Иксодовым клещам условия нужны. Если японский клещ, то и живет он себе там, в тайге, а не в баночке диверсанта.

– Откуда ты знаешь? – с вызовом спросила Светка.

– Из биологии. В наших широтах такого не бывает.

Иванова, кивая, спросила:

– Светик, если ты так боишься, зачем в лес ходить?

– А мама Аня как же? И грибы себя сами в корзинку не положат.

Тут появился названный негероический Яшка – вылез из цукеровского подвала, сияя штиблетами. Такой разодетый, причесанный и пахнущий безгрешным шипром:

– Приве-е-ет! А чего это мы все еще не готовы?

Светка огрызнулась:

– Так ты натаскал пол-леса, а чистим только мы, ага?

Опытный Анчутка на задиристый тон и не чихнул, а просто, вздернув руку, глянул на часы:

– Четверть часа на переодевание. Надо поспеть на электричку.

Но сварливая Приходько не унималась:

– Что за новости?

Яшка возмутился:

– Голова садовая, я ж билеты в «Форум» взял! Ты ж ныла.

– На что?!

– Да героическое, на «Дочерей Китая»! Там девчата жару япошкам задали… Пардон, – он крайне интеллигентно извлек у нее из руки ножик, ловко кинул, воткнув в землю, – Оля, забираю у вас эту вот.

Светка попыталась возмутиться:

– Я тебе не эта вот!..

Тут Анчутка по-свойски, как куклу, ловко развернул ее к себе тылом, приказал:

– Замри. – И, продолжая крепко ее удерживать, чуть ли не по плечо влез к ней за шкирку и извлек что-то в щепоти.

– Клещ! – взвизгнула Светка.

– Ты глянь, зараза какая, жирный, и почти вцепился. – Анчутка казнил зверя путем сжигания.

Ольга, собирая губы в гузку, чтобы не расхохотаться, заметила Светке:

– Во, цени! Жизнь тебе спас. А то забралась бы тебе под кровать бездонная утка – и все, наутро от Светки – только круги по воде.

Яшка ничего не понял, но посмеялся, напомнил:

– Время, время! Электричка же. – И погнал сконфуженную Светку переодеваться.

По дороге она ужасно возмущалась:

– Как так можно себя вести! Да еще при всех.

– При всех я себя так и не веду. А вот кое-кто при всех ужасно выпендривается. Дальше будешь ваньку валять – опоздаем к свиньям… Оп-па.

Последнее замечание было в связи с тем, что в подъезд Светкиного дома перлась незапланированная тетка Анна, что означало лишь ненужные встречи, крики и пустую трату времени. Которого, между прочим, и без того было мало!

Яшка запихал Светку в подъезд, та пошла менять одно платье на «то, другое» (и какая разница? Оба штопаные). Она вновь возникла, вся сияющая, пахнущая земляничным мылом, с втянутыми щеками, Яшка сначала залюбовался, но глянул на часы, охнул:

– Ну все. Поезд уходит! – Ухватил за руку и потащил за собой. Осталось только за ним развеваться флагом.

Мчались они на всех парах – и все равно опоздали. Издалека было видно, как подвалил к платформе нужный поезд и что ждать он их не будет.

Так и вышло. Когда они, отдуваясь, заскочили на перрон, электричка уже махнула хвостом да фонариками помигала.

– Знаешь, кто ты? – начал Яшка.

Расстроенная Светка начала блеять и оправдываться, собралась разреветься – и очень кстати на этом фоне прозвучал клаксон.

Сияющая серая «Победа», выехав с «Летчика-испытателя», сделала шикарный разворот, всеми четырьмя колесами вкопалась в гравий. Выглянула из машины тетя Мура Тихонова.

Красивая, как на выставке! Платье бордо, накидка на голых плечах – как всегда, на голове умопомрачительная шляпка, и стремится на волю из-под вуали выдающийся ее нос. Тетя Мура мастерски свистнула:

– Дети! Айда.

Яшка затолкал Светку на заднее сиденье, сам, предварительно испросив позволения, уселся на переднее. Тихонова позволила:

– Сделай милость, – она повернула ключ, – куда опаздываете?

– Я, Мария Антоновна, билеты достал в «Форум», – сообщил Анчутка. Он развалился на кресле, будто всю жизнь только и катался на «Победах».

– Добытчик, – одобрила Мурочка, выруливая на шоссе. – Что за картина?

– «Дочери Китая».

Тихонова снова одобрила:

– Героически. А что же опаздываете?

– А вот эта, – Яшка небрежно кивнул через плечо, – то платочек, то косынку. Телилась, как на бал.

Ох и хотелось Светке треснуть по этой кудрявой голове. Что же это он возомнил о себе, нахал! Все думает, что она соплячка, что разодолжил он своим вниманием. «Эдакий красавчик, как червончик, всем нравится, поди ж ты!»

Однако Тихонова на этот раз не одобрила и очень серьезно заметила:

– Яков, вы не правы. Настоящая женщина обязана долго собираться.

– Как же, а если не дождутся?

– Ну пропустите журнал, велика печаль. А другие пусть ждут. – Она чуть развернула красивую головку. – Света, слышишь? Не приучай мужчин к свинству, опаздывай минимум на час!

– Спасибо, я запомню, – чопорно отозвалась девчонка, незаметно всовывая сбитые лапки обратно в запыленные сандалии. Хотела незаметно, да Мурка эта подсказала, по-прежнему дружелюбно:

– Утомленные ноги лучше положить повыше.

Светка гордо промолчала. Анчутка, прикинув что-то в уме, откашлялся и спросил:

– Мне просто для общего развития. А если не дождутся?

Тихонова небрежно бросила:

– Куда денутся?

А все-таки замечательно было мчаться на прекрасной машине, оставляя за собой родную и надоевшую окраину. Дороги становятся все шире и оживленнее, фонари – чище и ярче. А дома – все выше, новее, красивее, как на картинках, с колоннами, вазами, мозаиками, закрытыми дворами за высоченными коваными воротами. Яшка спохватился:

– Мария Антоновна, а вам же куда?..

– Неподалеку, – успокоила она, – я в ЦДСА.

– Мероприятие у вас?

– Именно, – Тихонова глянула на золотые часики, – вас у кинотеатра выгрузить? Смотрите, еще сорок минут.

Светка встрепенулась: матушки, а ведь верно, уже приехали! И еще столько времени, погулять бы – в окнах замелькали уютные аллеи, тележки с мороженым. Яшка, уловив затылком ее трепыхание, предложил:

– Мария Антоновна, вы поезжайте на Суворовскую, а мы через парк пробежимся.

– Тоже верно.

Тихонова по-хозяйски въехала в ворота, огороженные от бульвара чугунным литым забором, провела машину по двору, обсаженному густыми липами, вокруг огромной клумбы, посреди которой на столбе был чей-то бюст, причалила к прекрасному подъезду с колоннами.

Светка смотрела огромными глазами и наглядеться не могла. Это был дворец, как в кино: таинственно подсвеченные арки входов, стены цвета чистого сгустившегося неба. Снизу дворец солидный, а чем выше, тем воздушнее – и белые колонны подпирают застывшие облака из мрамора, над которыми парит еще один этаж. И все так таинственно освещают фонари под коваными зонтиками.

А что там за стенами? Тяжелые занавеси закрывают окна, но оттуда льется мягкий, неземной свет – точно там бал, как у Золушки. И уж точно там сплошные настоящие люди и герои, о которых ставят пьесы и крутят кино.

– Выходишь или машину будешь охранять? – Оказалось, Яшка уже открыл ей дверь и ждет.

А к Тихоновой спешил уже незнакомый человек. Маршал, не иначе! Правда, что за форма – не разберешь, и на широкой груди ни одной награды, но видно: непростой гражданин. Лицо как с картины… нет, не картины! С вот этого столба посреди клумбы. Или точно Александр Невский из кино: высокий лоб, белый, как мраморный, и весь в резких заломах, даже складка от носа к краю рта смотрелась как прокорябанная резцом. Виски серые, но волосы темные, густые. Глаза темные тоже, острые и ужас какие внимательные. Нос не как у тети Муры, но выдающийся.

И не задавака: повернулся, поздоровался первым, протянув Яшке руку. И лишь после этого обратился к Тихоновой:

– Что же вы? Все заждались вас.

Она высокомерно соврала:

– Торопилась как могла. – И пожаловала ему руку как высочайшую награду. Он принял ее ладошку как ценность, какую долго искал, и теперь расставаться не собирался.

Правда, потом все-таки повесил эту руку на свой локоть и поволок Тихонову внутрь сияющего дворца – быстро, она лишь успела помахать на прощание.

Анчутка поторопил:

– Чего зря глазеть, насмотришься в кино. Пошли.

Светка шла по прохладной аллее, под августовскими листьями, к тому же обычным, негероическим Яшкой. И понятия не имела о том, что из окна, светившегося неземным светом, смотрела ей вслед Мария Антоновна и завидовала. Кавалер приобнял ее за плечи, она стряхнула его руки, притворившись, что скидывает легкую шаль:

– Пойдемте, Олег Янович.

Глава 2

Расстроила Мурочку эта картинка: двое юных голодранцев, бредущих на глупую киношку. Почему – неясно. У нее самой все прекрасно! Издательство совершенно неожиданно приняло ее сборник. Именно по этому поводу заказан банкет в ЦДСА. Томно, жарко. Густая атмосфера праздника, замешанная на «Красной Москве», «Казбеке», коньяке и дичи. Насыщенно, уже не продохнуть.

– Вы довольны? – спросил кавалер. – Или пригорюнились?

Мурочка глянула на него через острое голое плечо, ничего не ответила. Олег Янович Знаменский, чего-то подполковник, поклонник, вдохновитель и вообще финансирующее лицо праздника, тотчас предложил:

– Немедленно шампанского?

Она приказала:

– Шампанского. Если есть – ледяное. Нет – заморозьте.

Он склонил голову:

– Есть. – И, проводив во главу стола, пропал и возник снова, но уже с ледяной бутылкой. Мурочка залпом употребила бокал шампанского, прислушалась к ощущениям: грусть-тоска не прошла. «Что ж, не все сразу». Да и Олег Янович не допускал сухости в бокале. Тихонова спросила:

– Напоить хотите?

– Отнюдь. Спасти от преждевременного увядания.

– Каким же образом?

– Знаете ли вы, как прекрасны розы в бокале шампанского?

– Фу, какая банальщина.

– Все радости жизни банальны.

Мурочка холодно просветила:

– Прекрасны лишь вначале. От спиртного они быстро увядают и дохнут.

Он улыбнулся, произнес с ужасной, прямо-таки плотоядной нежностью:

– Злюка вы. Злюка.

Тут почему-то у Мурочки ком к горлу подкатил. Давненько с ней так не разговаривали.

Спору нет, обаятелен он, до чертиков. У него такое лицо, что на нем читаются и власть, и абсолютно все регалии, которых нет на плечах, на груди. И всесилие. Похоже, он всесилен. Захотела – издали сборник, пожелала – и нате вам банкет там, куда иные генералы ступить не смеют, скажет слово – и переедет она со своей дачи на дачу куда угодно, хоть в Кунцево.

Вот как раз в дачном вопросе – его самый большой минус. Он просто помешан на том, чтобы куда-то ее сдернуть с места.

А Мурочке неохота. Ей и сейчас хотелось домой – растопить печку, натолкать дров побольше, согреть ледяные руки. Потом еще выпить… что там дома есть? Наверное, кроме коньяка – ничего. Постоять на балконе. Покурить. Поплакать, благо никто не увидит.

– Что это? Слезы?!

Господи, снова он. Как же окружает заботой, даже дышится через раз. Обволакивает вниманием, как жаркое одеяло душной ночью.

Гости эти глупые, точнее, гостьи смотрят, кривясь, шушукаются: цену себе набивает, вдова соломенная. И чего ей надо? Это же Знаменский, лучше его не надо – видный, щедрый, неженатый – или все-таки… Помнится, когда их познакомили, с ним была Валя Белых, давняя приятельница, актриса из Моссовета. Но с тех пор как она покатилась под горочку в запой, ее видно не было. Да и нам-то что за дело?

Мужчины – товар дефицитный, тут каждый сам за себя. К тому же такой шикарный Олег Янович, всего-то подполковник, а размах генеральский. И делает то, о чем не просят. Ведь Мурочка просто мимоходом намекнула: не берут стихи по причине звучащих в них беззубой вертинщины и декаданса. А он раз – и в печать протащил, причем сперва в журнал, потом отдельной книжкой, и банкет этот вот организовал, и даже – да-да! – самолично исполнил пригласительные афиши. Да как красиво, командирским почерком, разными чернилами.

И чуткий какой человек. Безошибочно уловил, что́ ей будет приятнее всего, преподнес экземпляр книжки, умоляя об автографе. Только Мурочка подумала: «Да ни страницы не открыл, не прочел», как он тотчас процитировал что-то из середины книжки и выдал с видом знатока:

– И ведь тонко и неизбито: «Строчка фронтовая, небесная».

Мурочка тотчас поддела:

– А ведь казались честным человеком, Олег Янович.

– В чем же я согрешил перед вами?

«В том, что врун», – чуть не брякнула она.

Толсто это! И избито, как свиной бифштекс. Вот чует Мурочка, что он врун и ничего просто так не делает.

Кто он вообще такой? Утверждает, что хорошо знал Евгения, супруга, – когда знал, откуда? Где они могли столкнуться, ведь он не летчик и не фронтовик, хотя общеизвестно, что подполковник (чего именно, черт возьми?!). На прямые вопросы он не отвечает, но на правах «друга семьи» норовит то приобнять, то пожать руку, то локоток, а то и вовсе… Тихонову передернуло:

– Прекратите!

– Я исключительно по-отцовски.

Она припечатала с отвращением:

– Врете опять, папуля!

Он с отчаянием сложил руки (удивительно неприятные, узловатые, короткопалые, и какие сбитые костяшки – жуть):

– За что казните?

– Да между нами лет шесть разницы!

Знаменский сориентировался:

– Тогда по-братски.

«Интересный. Обаятельный. Целеустремленный. Настойчивый. Глухой. Действующий на нервы!» И снова Тихонова скинула ласковую руку:

– Хватит.

– Хорошо. А почему?

– И без вас тошно.

Знаменский, по-военному равнодушный к чувствам дам, подтащил к лицу ее ладонь, облобызал каждый палец – и тот, что с обручальным кольцом, тоже.

– Предлагаю сбежать со своей дачи.

– Куда?

– Куда угодно. Хотите – в Серебряный Бор, желаете – на Николину Гору, а то и… слушайте! Хотите в Куоккалу? Ну то есть в Репино.

Тихонова даже головой потрясла, выбивая чушь из ушка:

– Не в себе вы, что ли?

Это становится невыносимым. Он напросился на знакомство тут же, на банкете, с полгода, что ли, назад? Он только вернулся с Дальнего Востока, отделался от Вальки – и почти тотчас принялся ухаживать… только вот за кем? За Мурочкой или за ее дачей? О чем бы ни говорили, все сползало на то, что есть места лучше, чем ее дача, удобнее, и он, Знаменский, немедленно готов это доказать.

– Только слово скажите. Сегодня скажете – завтра переедете…

– Что?!

– …нет-нет, перенесетесь! Как на облаке.

Сначала это забавляло: «Ай-ай. Постарела, подурнела. Раньше сулили Ялту и на край света, теперь всего-то дачку где угодно». Далее – начало утомлять и утомило окончательно.

До выхода книги, до банкета приходилось терпеть и улыбаться, теперь незачем. И Мурочка с ядовитым, как каустик, кокетством брякнула:

– Вам что, так нужна дачка в нашей деревне?

– Почему деревне, у вас прекрасные места.

– И что же, никак вам не выделят?

– Вопрос решается, хотя дело непростое. К тому же я не летчик, не испытатель.

– А кто же вы, Олег Янович?

Он сделал вид, что не расслышал вопроса, и принялся заново:

– А между прочим, знаете ли вы, какие рассветы над Финским заливом?

– Упаси боже, – поморщилась она, – ненавижу сырость.

– А Пахра? Пахра вам нравится? Там сейчас такие дома, окна во всю стену, гостиные с камином, комнаты для прислуги…

– Олег Янович.

– Мария Антоновна, ведь ваша стихия – поэзия, воздушность. Как можно управляться с тяжелым хозяйством, да одной? А у вас и места-то нет.

– Хватает у меня места, – прервала Мурочка, – завидуйте молча. Когда нужна будет сельхозпомощь – найму шабашников.

Но подполковник как бы выборочно оглох:

– А еще, говорят, у вас в доме кто-то застрелился.

– Да, у меня дом с привидениями.

– Не страшно? Совершенно не понимаю, как вы там, в пустом темном доме, одна.

– Ваши ухаживания за моей дачей становятся чрезмерно настойчивыми.

– И что же?

– Мы вам отказываем.

– Обе?

– Абсолютно. – Она встала, отодвинув стул и чуть пошатнувшись на каблуках.

Подполковник попытался поддержать, был отвергнут. Чья-то дама – то ли жена, то ли подруга – дернула ноздрями, фыркнула.

– Что ж, – Знаменский губы растянул, но улыбка не дошла до глаз, – вызову вам такси.

– Не нужно.

– Вы выпили.

– Не ваше дело.

– Имейте в виду, у вас там постукивает…

Мурочка уже без церемоний ткнула пальцем в его высокий лоб:

– У вас стучит не меньше. – И побежала вниз по лестнице.

Никто не окликнул ее, никто, кажется, и не заметил. Гул голосов, звяканье бокалов, смех и разборы ратных полетов так и не прервались ни на секунду.

Знаменский проследил, как тает в полумраке бордовое платье, ухмыльнулся, прицокнул языком и отправился к телефону. Ответившему ему с того конца провода подполковник сказал два слова:

– Слил? Добро. Мухой на место и будь готов.

Глава 3

С орудовцами объясняться не хотелось, поэтому Мария Антоновна ехала не как обычно, а крайне осторожно. Потому на окраину добралась уже в темени. До дома осталось совсем немного, и тут вдруг резко упала стрелка топлива.

– Да ладно тебе, – возмутилась Мурочка, – до пробки ж заливала!

Но «Победа» была глуха к упрекам, повздыхала, почихала, как больная сенной лихорадкой, и заглохла. Сглазил клещ Знаменский!

Мурочка вздохнула. Всем хороши автомобили, кроме вот таких вот вещей. Только что летишь сияющей птицей по темени – а теперь стоишь, как в гробу на колесиках, и только полудохлый свет изнутри освещает.

«Так, где это мы?» – по темени ответ неясен, но, похоже, чуть-чуть не доехали.

Она прикрыла глаза, откинулась на спинку сиденья. Хмель выветрился, голова начинала болеть, накатило траурное настроение. Она закурила было, но к горлу подступила горячая тошнота, Мурочка выкинула сигарету.

Тотчас пожалела – ведь немного осталось этих, союзнических, Евгений привез. Когда в доме случилось несчастье, о котором упомянул вскользь Знаменский, муж тотчас прилетел. Привез множество подарков, нянчился, как с ребенком, слезы утирал, спать укладывал, баюкал, сидя рядом на кровати. Зародилась надежда, что он одумался, но увы. Как только она попыталась стать собой – и Евгений Петрович тотчас изменился, сообщил:

– Я не вернусь. Но ты не волнуйся. Все возьму на себя, деньги буду переводить, со стороны все будет выглядеть прилично.

И улетел в Берлин, оставив наедине с пустотой и темнотой. Мурочка ни черта не боялась, ни живых, ни мертвых, но было обидно. И одиноко.

Она снова зажала в зубках сигарету, поднесла зажигалку-браунинг. Не сдержалась, рассмеялась: вот пропасть! Это и был ее браунинг, а зажигалка валялась рядом на сиденье. Прикурив и сунув пистолетик в карман, Мурочка выбралась из машины, подышать.

Ночь, а жарко, пахнет сырой землей, чуть прелыми листьями. Какие-то мошки поналетели, понаползли. Слева, с железки, за густой порослью слышится глухой перестук колес, как тяжелые удаляющиеся шаги, дальше – лес, чернее черного, бездонный, безразличный. Справа – частокол. Вот взяли моду соседушки, возводить высоченные заборы. За счастье свое опасаются, от сглаза, что ли? Случись что – не докричишься. Тут ей показалось, что какая-то букашка пробирается вверх по ноге, и даже почудилось, будто укусила. Мурочка глянула и содрогнулась: мерзкий клещ! Да такой здоровый, наглый! Она ухватила его ногтями, брезгливо стряхнула пакость эту в траву.

Проще всего оставить машину тут и дойти пешком, но, во-первых, так не хотелось каблуки сбивать, во-вторых, может, просто надо что-то подергать под капотом? Ведь она точно помнила, что заправили ей машину до самого горлышка.

Мурочка, нащупав защелку вслепую, подняла металлическую кромку капота, достала зажигалку, собралась чиркнуть – опять этот чертов браунинг! Она повернулась, чтобы влезть обратно в салон – и тут как будто кусок мрака ожил, стремительно налетел, плотная черная ткань обвила, душа́.

Отключилось все, кроме разума. Не ощущая ни боли, без крика и паники, Тихонова резко поджала подбородок, создав крошечный зазор между тканью и шеей, лягнула каблуком – хватка на миг ослабла. Мурочка ткнула дулом в массу за спиной и спустила курок. Глухой выстрел, раздался то ли вой, то ли мат. Тьма отпрянула, кренясь на сторону, пошла быстро-быстро – и растворилась.

Сгоряча хотелось пальнуть еще раз, наугад, но из-за частоколов начали переругиваться собаки, послышались встревоженные голоса. «Зашевелилось болото!» – Мария Антоновна сплюнула сквозь зубы, тотчас, застыдившись, утерлась платочком. Жить стало куда лучше и уж точно веселее.

…Тут заодно выяснилось, что и заборы, и соседи не такие уж глухие. Все всё услышали, и позвонили, куда следует, и вызвали – натурально, не чужаков по ноль два, а Николаича, капитана Сорокина. Поскольку он квартирует в отделении, четверти часа не прошло – он тут как тут.

Правда, картина ему открылась мирная, неинтересная.

Имела место гражданка Тихонова, сидела себе спокойно в своей машине, курила. Дышала, так сказать, духами, туманами и лишь немного спиртным. Николай Николаевич деликатно, согнутым пальцем, постучал в окно:

– Тук-тук, Мария Антоновна.

Та повела глазами – огромными, обведенными черным (или краска с ресниц поплыла?), поздоровалась, спросила:

– Ко мне, Николай Николаевич?

– К вам, само собой.

– Чем могу, что случилось?

– А я только пришел, хотел у вас спросить. Население сигнализирует о стрельбе, я и зашел узнать, все ли в порядке у нас с вами.

– Как у вас – не знаю, – призналась Мурочка, – у меня не все. Карета моя хандрит, вот и стрельнула глушителем.

– Глушителем, – повторил Сорокин, всматриваясь в нее.

Так, видно, что Мурочка с банкета, но трезва. И глаза, хоть и затуманенные, но зеркало души, а душа – чистый алмаз. Однако Сорокин слишком хорошо знал эту персону, чтобы поверить в глушитель.

Капитан оглянулся: бдительные старички Луганские, которые его и вызвали, мялись в своей калитке, не решаясь приблизиться – они Тихонову побаивались, а других свидетелей не было. Тогда Сорокин галантно открыл дверь и подал руку:

– Приглашаю к себе на суаре[1].

– Чего вдруг к вам? – удивилась Мурочка.

– Так если бы у вас было настроение идти домой, уже дошли бы.

– Вроде бы да. – Она зевнула, стыдливо прикрывшись ладошкой. – Простите.

Сорокин приказал, смягчая директиву интонацией:

– Довольно дурака валять.

– Умеете уговаривать, – заметила Тихонова, но руку подала и направилась с ним.

Ужасно она устала, порой даже чуть не падала со своих каблуков, и Сорокин решил ни о чем пока не расспрашивать. Дошли до отделения. Николай Николаевич, по-прежнему никаких вопросов не задавая, не интересуясь, желает дама или нет, застелил диванчик свежим бельем. Подогрел на керосинке заготовленное ведро воды, отнес в уборную. И увенчал хлопоты вручением свежего шерстяного исподнего:

– Идите, отмойтесь и переоденьтесь. Сегодня остаетесь тут.

– Все мною помыкают, – вяло возмутилась Мурочка, но пошла.

…К тому времени, как она вернулась – смешная без краски на лице, с подвернутыми рукавами и штанинами, на голове чалма из вафельного полотенца, – вода в чайнике уже вскипела, и ее ждало одеяло, шерстяное, жесткое, как наждак.

– Этого не надо… – начала было Мурочка, но капитан без разговоров укутал.

– Не будьте дурой, детка.

– Спасибо.

– Теперь поговорим, – распорядился Сорокин, наливая чаю. – Что произошло?

– Ничего.

– В кого палили?

– Не было ничего.

– Не врите, некрасиво. Я вас отлично знаю. Единство вас и звука выстрела означает лишь одно: стреляли вы.

Проще всего рассказать все честно, но тогда это была бы не Мария Антоновна. Она сначала выдала двусмысленный комплимент:

– И откуда вы такой умный в таком возрасте? – и тотчас перескочила на другую тему: – Николай Николаевич, решила пренебречь вашим советом.

– Каким именно?

– Я возвращаюсь на службу.

– И что же, звали?

– Да. Был разговор насчет западного сектора Берлина.

– Понимаю.

– Ни черта вы не понимаете, – нагрубила она, но немедленно извинилась: – Простите, дорогой. Устала. Кругом дураки, подполковники…

Сорокин удивился:

– Неужто от Знаменского отстреливались?

Тихонова прыснула, как девчонка:

– Вы невыносимы. Этого-то откуда знаете?

– Слухами земля полнится.

– Все верно. Впился, как клещ.

– Каков нахал. В вас?

– В дачу мою. Все пытается выжить меня то на Николину, то аж в Репино.

– Неужели?

– Именно. Так глянулась она ему, проходу ей не дает. В моем лице.

Николай Николаевич помешал ложечкой в стакане, проговорил:

– Странно, странно, странно. Но, знаете ли, ему уже выделяют у нас дачку.

– Где? – удивилась Мурочка. – Он разве летчик?

– Нет. Но выделяют, и даже бывшую кузнецовскую, смежную с вами.

– Интересный нонсенс…

Помолчали. Мурочка признала:

– У него масштаб, с размахом. Евгению ее предлагали – он отказался.

– Почему?

– А вы не знаете?

– Меня туда не приглашали.

– Позволите? – Тихонова, пододвинув лист бумаги и взяв карандаш, принялась чертить план дачи, давая пояснения по ходу: – Вот тут главный дом. Отличный, с мезонином, вверх винтовая лестница – загляденье, а на первом этаже еще гимнастический зал с механотерапией.

– Да бросьте.

– В точности как в Цандеровском институте[2]. Вокруг, помнится, нечто вроде регулярного парка, а вот тут – баня да еще и купель… полный плезир.

– Надо же, не знал. – Сорокин подлил чайку. – Детка, не отвлекаемся. Что с машиной? Вы за ней следите хлеще, чем за ногтями.

– Поддето тонко, – одобрила Мурочка, – и все-таки почему-то кончился бензин.

Капитан уточнил осторожно, чтобы не оскорбилась:

– А вы заправлялись?

Разумеется, она обиделась:

– Естественно.

– Так, машина встала. Отстреливались от кого?

Мурочка подняла палец:

– Николай Николаевич, мнительность и истеричность – это часть моей легенды.

– Это к чему ремарка?

– К тому, что, если я вам расскажу, вы решите, что я вжилась окончательно.

– Вы вжились, – подтвердил Сорокин, – но я не решу. Итак?

– Ну слушайте и пеняйте на себя. На меня напала черная простыня.

Капитан потер лоб, начал было:

– Детка, вы…

Мурочка напомнила:

– Сами напросились. И я не пьяна.

– Я и не думал.

– Думали. Машина заглохла, я полезла глянуть под капот – она и обмоталась.

– Похоже на галлюцинации…

– Я пью всего-то неделю. И это правда.

– …или на покушение.

– Кому это надо?

– Это у вас надо спросить. Вы знаете?

– Не-а. – Мурочка совсем сникла, веки слипались, того и гляди уснет сидя. Николай Николаевич растолкал ее, погнал на застланный диван в своем кабинете, а сам же устроился на раскладушке в кабинете Введенской. На всякий случай у входа в отделение.

…Выспались отменным образом, без приключений и кошмаров. Но как-то получилось, что капитан все равно проворонил момент, когда Мурочка бесследно исчезла. Интересно, что ее драгоценная «Победа» долго тосковала там, где ее бросили. Сержант Остапчук предложил:

– Перетащить бы к нам поближе.

– Верно говоришь, – согласился Сорокин, позвонил Эйхе. Андрюха Пельмень, присланный для консультаций, пошарил там и сям, слазил под капот, и на вопрос: