Читать онлайн Элементарная Магия. Книга 2. Погружение бесплатно

Пролог

Небо над головой подобно отрезу атласной ткани. Никаких затяжек, зацепок, неровностей. Нежно-васильковое, умиротворяющее, идеальное. Бело-золотое солнце, как мать гладит по макушке свое чадо, проливает ласковое тепло на головы тех, кто пришел проститься с несвоевременно ушедшими в Иное и ступившими в вечное служение Магии.

Элла не спускает саваны с лиц детей. Пламя обнимает Мари и Камерона в последний раз. Несмотря на летний зной и жар родной стихии, она мерзнет.

Спины касается дуновение ветерка. Элла оборачивается к последней, кого Огонь обратит в пепел – над серо-голубым саваном, расшитым серебряными нитями, склоняется мальчик. Хоть ему всего двенадцать, он уже равняется ростом с миссис Спарк, а янтарные глаза блеклые, как у взрослого, повидавшего многое на своем веку.

– Ты уверен?

Рука Эдварда замирает над саваном. Мальчик качает головой.

– Необязательно, Эдвард, – Элла сжимает его ладонь и отводит в сторону, когда он решается поднять ткань. Не нужно сыну видеть, во что превратилось лицо его прекрасной матери. – Твой отец поправится, тогда и развеете прах.

Мальчик поднимает глаза на Эллу, но смотрит сквозь нее.

– Это я сделаю.

Его голос ломается – не только из-за переходного возраста. Бабушка Эдварда уводит его от тела матери, чтобы Элла завершила начатое. Горечь противным комом оседает в горле, за грудиной невыносимо колет. Пламя ложится на Мию Экхарт, пламя хрипит за спиной, пламя оборачивает компрессом холодеющее сердце.

Неправильно родителям хоронить своих детей. Неправильно подросткам хоронить своих родителей.

Внучка хмурится. Мимика, бледно-зеленые, серьезные, бесстрашные перед солнцем глаза и пляшущая в зрачках пока еще робкая Огонь – взяла лучшее от матери. Элла готова сгореть в собственном пламени. Прямо сейчас. Вместе с дочерью.

Маленькая, худая, как щепка, бледная поганка – совсем не Спарк. Вся в отца, который еще и разбаловал ненаглядную дочку. Не успели родители остыть, Ана нашла поддержку в сердобольном дедушке. Подумать только, восемь лет, только стала сиротой, а первое, что просит – вторые проколы в мочках! И Михаэль ведь не против поддержать девчачью прихоть, хоть и пока ограничились левым ухом, в которое Ана тут же сунула золото.

Элла вздыхает. Вопреки расхожему мнению и прилагающимся привилегиям, не все желают родниться с Элементами. Родные Камерона из таких. Хватит одной руки, чтобы посчитать те разы после свадьбы сына, когда они снисходили до встреч со Спарками, а про существование внучки они вспоминали лишь в ее День Рождения. Всегда запаздывая с поздравлением.

Единственный, кто связывал два семейства, догорает. Не нужно и думать о том, чтобы передать опеку над Аной другим. Нет больше Огненной, что научит девочку управляться с капризной стихией, живущей в столь хрупком теле.

Гнев и бессилие душат. Было бы лучше, будь Ана полной копией Камерона. Элла могла бы представить, что воспитывает чужого ребенка с откуда-то взявшейся Огонь в жилах, а не то, что осталось от дочери.

Ана сжимает морщинистую руку Михаэля. Раньше его голову украшала густая темная шевелюра с небольшой проседью. Он кашляет в носовой платок, красные пятна остаются на ткани. Душа Эллы воет.

«Магия, за что ты так со мной?» – Огненная смотрит в небо, не ожидая ответа.

Пухлощекий мальчишка осторожно, но смело, даже нагло, подкрадывается к Ане и вежливо откашливается, привлекая ее внимание.

– Привет.

– Мы знакомы? – настороженно спрашивает Ана.

– Пару раз виделись. Но давно. – Мальчишка неловко переминает с ноги на ногу. – Я Флауверс. Вали, – он протягивает руку.

Средний сын Мирры, ну конечно. Не самый тихий, но точно самый любознательный. Элла покачивает головой, замечая, как натянута рубашка на животе мальчишки – одна пуговица держится на честном слове. Земным следует пересмотреть рацион собственных детей, так ведь и до травли недалеко.

С сомнением и медленным узнаванием Ана отвечает на приветственный жест.

– Я слышал от мамы, – негромко говорит Вали, – что ты теперь в моей школе будешь учиться.

Ана противно морщится.

– Лето же! Какая школа?! – она зажмуривается, пытаясь приостановить слезы. – И вообще, если ты не заметил, мне сейчас не до этого. Я не каждый день родителей хороню.

Вся в отца – Камерон тоже в моменты отчаяния шутил грубо и невпопад. Но даже для его уровня юмора слова слишком жестокие. Есть вещи, над которыми лучше не шутить – тебе с них полегчает, а остальным причастным придется вынимать иглы из-под ногтей. Элла уже начинает.

– Прости, – почти черные глаза Вали сочувственно блестят. – Я просто хотел сказать, что если мы будем учиться вместе, то… давай найдем друг друга в первый день? Новеньким всегда сложно. Я покажу тебе, где и что находится. Помогу чем смогу.

Внучка горделиво поднимает подбородок, слегка оттягивает скорбные платки на шее и смотрит на догорающие тела. Из вежливости Ана кивает, но всем видом дает понять Вали: она не хочет продолжать диалог.

Тень вышагивающей Эллы падает на Флауверса, когда единственная дочь Мирры вылезает из толпы и, согнувшись, подбирается к брату. Она хватает его за локти.

– Простите, миссис Спарк, – запальчиво шепчет Аяна и уводит младшего брата. Напоследок он одаривает Эллу испуганно-восхищенным взглядом.

– Мне жаль. Правда, очень…

Впервые за неделю она улыбается не натянуто и от чего-то приятного. Хороший мальчишка, добродушный, сопереживающий. Достанется же его сестре, уже не девочке, а юной красивой девушке, за то, что не уследила.

Тела горят долго. Элла осматривает толпу и обнаруживает, что двоих не хватает. С Мэттью все понятно, ему предстоит долгий больничный. Но где временно назначенный Верховный?

Тамил стоит поодаль, на холме, прячась в тени деревьев. Один. Полностью в черном. Два скорбных платка, золотой и серебряный, сдавливают ему шею, но он игнорирует неудобство.

Удивительно то, что у Огонь и Воды, двух противоположных стихий, может быть хоть что-то общее. Ни та, ни другой не любят, когда посторонние становятся свидетелями их слабости. Разница в подходах. Огненные прячут свои слабости за полуулыбкой и негромким смехом, страшась, что стоит чуть-чуть отпустить контроль, как стихия накинется на мир негаснущим пожаром и люди потребуют снести виновникам головы с плеч. Водные отстраняются и погружаются в собственную тьму за тем, чтобы пережить горести.

Там, где их не увидят, так, как умеют, с тем, кто знает их лучше всех – с самим собой.

Глава 1

29 августа

Особняк Экхартов

Молочная газировка сглаживает насыщенность травяного ликера, но усиливает его сладость, отчего еще больше хочется пить. Долгожданное опьянение, в котором можно забыться и потеряться на несколько часов, не наступает. Едва приходит первое головокружение, щеки загораются некрасивым сероватым румянцем, тревожные мысли отступают на дальний план, а тепло разливается по желудку, как все резко обрывается. Алкоголь выветривается, оставляя ощущение разбитости и полной неудовлетворенности.

Если Воздушным ввести капсулу блокиратора, то заблокируется и особенность трезветь за минуту. В последнее время Эдвард все чаще обращается к мысли протестировать технологию на себе. Хотя бы неделю, уйти в отпуск, побыть обыкновенным человеком, без особенностей и постороннего голоса в голове.

«Ты не пробовал жить без невидимости и чтения. Не сможешь».

Эдвард намешивает себе еще один коктейль, пока перед глазами проносится праздник, на котором он явственно ощущает себя ненужным. Музыка слишком простая, безопасная, скучная и не вдохновляющая. Большая часть гостей – всего лишь контакты в списке «работа», которых, тем не менее, из-за связей и кураторства не пригласить на торжество посчиталось бы дурным тоном. Дресс-код слишком официальный, не по настроению Воздушного. Пожалуй, только еда и напитки не позволяют окончательно пасть духом и найти в этом маскараде хоть какую-то отдушину.

Спустя почти два месяца в нападении Подводницы Эдвард находит плюс – все, кто пытается с ним заговорить и понимая, что собеседником он быть не собирается, списывают это на «возможные остатки яда», «долгую реабилитацию», «посттравматический синдром» и прочую, не являющуюся правдой, но очень удобную ахинею.

Раньше одно упоминание чудовищ пробирало Экхарта до дрожи. Он высматривает в толпе Кая – первостепенную причину изменения отношения к Подводницам.

После крушения теплохода Эдвард ни дня не думал о том, что мог спасти хоть кого-то от трагичной участи. Уберечь маму, Спарков, даже случайного незнакомца. Ему было двенадцать, но рост, какая-никакая физическая сила и сверхспособности уже тогда были при нем. Спустя тринадцать лет, оказавшись так близко к Подводнице и чуть не умерев от яда, страх отступил, а спасение Кая, оставившее полосы шрамов во всю спину, стало сродни закрытому гештальту. Пришло принятие и два поочередно сменяющихся желания – истребить или исследовать.

«Может, все же рассмотреть идею Тамила? Порадовать старика».

Он слышит, как фырчит стихия.

«Сентиментально. Мне не нравится, как он смотрит на нее».

Эдвард глухо усмехается.

«Что смешного? На мальчишнике ты по-другому среагировал».

«С твоей подачи».

Теперь усмехается Воздух.

«У меня в стихии заложено насмехаться над Водой. Ты выбираешь, кого слушать».

Снова Эдвард слышит эти слова и качает головой. Насколько же это утверждение не совпадает с реальностью. Он выбирает, кого слушать, но почти всегда это тот, кто за отказ пойти на поводу выбьет его из равновесия.

«Для Воздуха ты удивительно плохо слышишь».

Хоть Кай и практикуется в абстрагировании, но получается так себе – слишком открытый, вдумчивый и любопытный.

«Я Воздух, я хорошо слышу. Я просто не понимаю человеческую натуру», – признающая неправоту и оправдывающаяся стихия кажется Экхарту забавной.

«Тогда как ты понимаешь, кто тебе нужен?»

Вместо ответа Воздух слегка ударяет в висок, и Эдвард морщится.

Когда он впервые увидел, как Кай обнимает Ану, утешая ее в стенах больницы, Эдвард прочувствовал момент ревности и противоречия на максимум. Вода и Огонь, более странный союз представить сложно. Из всех стихий, если бы не существовало закона, Огонь больше всех подходит Воздух и наоборот. Воздух держит под контролем, Огонь – согревает.

– Или Воздух затушит Огонь, – пытался вразумить его Мэттью после того, как Совет узнал об запретных отношениях. – Или Огонь раскалит Воздух до предела. Элементам нельзя быть вместе! Мы не восполняем друг друга, а дополняем.

На вопрос, как в таком случае оценивать перспективу объединения Огонь с братом Земли, такой же противоположной стихии, Мэттью разозлился и чуть не ударил сына.

– Потому что сыновья Земли люди!

Очередной стакан коктейля опустевает, Эдвард делает еще один.

Отец знал о них с Аной, но предпочел наблюдать. Рассчитывал на осознанность их обоих, на то, что отношения останутся всего лишь страницей истории без трагичного конца для Солено. Пока так оно и есть, если Дали не окажутся чересчур упрямыми в поиске компромата.

Эдвард знает о ссоре Кая с Тамилом и о причине. По-хорошему, вопросы о ненападении Подводниц на обоих Поло и закрытом для стажера-Элемента архиве надо поднять на собрании. Но младший Поло намерен копать, и Воздушному интересно, к чему это приведет. А знание пускай пока будет козырем.

«Почему именно к ней он напросился?».

«Потому что доверяет. А меня он теперь боится».

Очередная девушка подходит к Каю, чтоб увлечь его и пригласить на танец. Он вздыхает и с видом уже плохо скрываемого раздражения, отчего приобретает сходство с ворчливым отцом, отказывается и выходит в сад. В стеклянных дверях он сталкивается с Аяной. Она приобнимает младшего Поло, заставляя его удивиться такому радушию, и, потирая ладошки, направляется на поиски родных.

Эдвард издалека слышит ее смех. Слишком довольная. Он настраивается.

«Он здесь!»

«Когда он успел прийти?»

До последнего Эдвард надеялся, что Вали Флауверс окажется умнее и проигнорирует приглашение на свадьбу. Переоценил. Осознание, что он сейчас в саду его дома, с Аной, действует, как вылитый на голову чан с кипятком. Сердце ускоряется, его ритм отдается глухой болью в ушах, а ладони непроизвольно сжимаются в кулаки. Дуновение ветра ерошит волосы, холодок пробирается до корней и касается кожи.

Если бы не Кейт, Эдвард сию секунду вылетел бы в сад…

«Чтобы что?»

Работающая над собой Ана теперь иначе смотрит на их отношения. В частности, на последние два года.

– Ты в порядке? – Кейт садится напротив.

Эдвард смотрит на уже не невесту – супругу. Кейт отстегнула юбку от платья, демонстрируя то, что под ней пряталось – белые шорты солнцеобразного силуэта, аккуратные туфли на низком каблуке и красивые длинные ноги. Он поднимает взгляд выше, чтобы увидеть обрамленное светлыми волосами лицо: милые щеки (на правой едва заметная ямочка), губы, с которых сошла помада, блестки на скулах и – самое прекрасное – большие зеленые глаза. Любой бы на его месте прыгал от счастья.

Он глубоко выдыхает и признается – в первую очередь себе:

– Ты слишком хороша для меня и всего этого, – он обводит взглядом зал и веселящихся людей. – Прости.

Эдвард опускает голову и смотрит на живот Кейт, где уже формируется новая жизнь.

– Не за что извиняться, – девушка тактично игнорирует необязательность, с которым Воздушный произнес слово «прости», – это во-первых. Я тоже на это подписалась. Ты честно во всем признался, за что я тебе… благодарна.

«Такая себе честность».

– А во-вторых? – Эдвард знает наперед, что она скажет, но хочет продолжение диалога – он отвлекает от мысли, что где-то там в саду главная любовь его жизни, на чей голос откликнулись обе части сущности, начинает новую историю. Он едва касается оголенного бедра Кейт и рисует на нем завитки.

– Во-вторых, все это, – уже жена многозначительно оглядывает окружение, – не означает, что нам должно быть плохо. Ты говорил, мы можем друг друга не ненавидеть. Давай к этому стремиться.

Эдвард позволяет себе улыбнуться. Если бывает оптимизм рациональный, то Кейт его амбассадор – прямо как ее отец и ветряная энергетика.

Он почти соприкасается холодным носом с ее губами. Уголки рта приподнимаются, Кейт осторожно целует его – ощущение, как от щекотки мягким пушистым перышком. Внизу живота появляется приятное, если не сказать, желанное тепло.

Воздуху Кейт может не нравиться, но человек постепенно ей проникается, принимая ситуацию. Во многом потому, что Эдвард находит сходства между Кейт и Аной, теперь не только в цвете глаз, а что-то и вовсе он бы хотел увидеть в Огненной.

***

23 июля

За день до записи подкаста

Эдвард не любит транспорт – своим ходом всегда быстрее, – но статус обязывает соблюдать приличия. Пользование автомобилем роднит Элемента с людьми, показывая им, что он «свой», а присутствие рядом человека – в его случае невесты – сводит на нет попытки воспользоваться типичным для Воздушных способом перемещения. Кейт хотела бы, но не в нынешнем положении.

– Укачивает? – Эдварду не нравится ее поза – она упирает локти в колени, склоняет голову и смотрит в пол. Кожа лица зеленеет, нос напряженно дышит.

– Немного. Больше душно.

Водитель останавливается. Эдвард укладывает невесту на спинку сидения, массирует шею, виски и мягко охлаждает воздух вокруг нее.

– Еще не поздно вернуться.

– И что подумают люди, если я не появлюсь?

– Плевать. Завтра и так все узнают, – он гладит ее живот.

Он предпринимает еще несколько попыток убедить Кейт вернуться домой и не ставить под угрозу себя и ребенка, но она упрямо настаивает на присутствии в реабилитационном центре. Эдвард сдается и подает сигнал водителю двигаться дальше.

Раз в квартал Воздух и Огонь, как два самых капризных в плане разделения Элемента, посещают реабилитационные центры для людей, оказавшихся в трудной жизненной ситуации и нуждающихся в психологической помощи. Дети и подростки, страдающие от травли в школе и насилия в семье, жертвы домашних тиранов, пострадавшие от несчастных случаев и просто потерявшие себя в погоне за жизнью, которую принято считать эталонной – родился, отучился, нашел призвание, построил карьеру, завел семью. Насколько бы ни было сопряжено существование Солено не только с Элементами, но и стремлением к комфорту, на пути к нему может случиться что угодно – то, что либо убьет человека физически, либо уничтожит изнутри, оставив лишь оболочку, которая теряется и после не понимает, что делать дальше.

Ранее целью Аны и Эдварда в таких мероприятиях были встречи с подопечными, направленные на поднятие духа. Поездки заканчивались относительно быстро – пока стажеры выполняли отведенную им роль, Полноправные договаривались с управляющими о финансировании, ремонте, выделении новых кадров и прочем. Сегодняшний визит, обычно занимающий от силы два часа, не считая дороги, рискует растянуться – и подписывать чеки, и развлекать несчастных придется им обоим.

Но Эдвард недолго сожалеет, что рядом нет отца, и скучная работа свалится на его плечи – Кейт оказывается максимально заинтересованной в делах центра. Это удивляет, и он радуется, что не удалось убедить ее вернуться домой.

Как спортсменка, она первая обращает внимание на питание, отметив недостаток витаминов и местами игнорирование особенностей подопечных.

– Почему на обед и ужин дается только один вид гарнира и основного блюда? Если у подопечного аллергия на рыбу, думаете, он сможет догнаться фруктами?

Шеф-повар признается, что ранее меню было разнообразнее.

– Врач-диетолог ушла на пенсию уже как два месяца. Нового пока не нашли.

– В чем сложность следовать составленным им планом питания до прихода нового врача? А еще, я заметила, что подопечные не вовлечены в физические активности, по большей части предоставлены сами себе. Что навещающие приносят им сигареты, когда большинство подопечных страдает от депрессии.

Руководитель приюта, миссис Файн, женщина средних лет, как будто намеренно одетая в простой льняной костюм, поглаживает кольца – по три на каждой руке – и нетерпеливо ожидает, когда Кейт закончит тираду.

– Вместо того, чтобы налаживать диету и физическую активность подопечных, вы игнорируете тот факт, что они имеют в доступе мощный депрессант. Нельзя в реабилитации рассчитывать только на медикаменты, это комплексный подход. В тренажерном зале я встретила всего двух человек – без тренера, что опасно!

Миссис Файн откашливается и неуверенно противостоит напору.

– Понимаете, помимо врача-диетолога, нашему центру не хватает и тренеров. У нас он один-единственный и сейчас находится на больничном – потянул спину. Ему уже за пятьдесят, сами понимаете, возраст.

Кейт сдерживает негодование, поджимая губы и похрустывая костяшками пальцев.

– Миссис Файн, – Эдвард подает голос, – почему мы узнаем о нехватке персонала только сейчас?

– Вы долго восстанавливались после нападения Подводницы, мистер Экхарт…

– Вот я здесь, вернулся к обязанностям.

– Миссис Файн, – Ана встревает в разговор. Эдвард настраивается на ее волну – и слышит звук трещания дров в костре. – Допустим, вы беспокоились об Эдварде и не хотели докучать ему, пока он проходил лечение. Есть я, вы могли обратиться ко мне.

– Мисс Спарк, на вас так много навалилось…

– И Мэттью некоторое время замещал Эдварда. Имея опыт побольше нашего, он бы не отказался посодействовать. Знаете, что я думаю?

Миссис Файн мотает головой, все присутствующие повторяют за ней.

«Даже я не знаю», – думает Эдвард. Теперь она постоянно отгораживается от мыслевмешательства.

– Я думаю, что дело не в том, что вы решили проявить понимание к нам и нашим проблемам. Если посмотреть на данные бухгалтерии, – Ана достает из папки стопку бумаг и поднимает заранее подготовленную и лежащую сверху распечатку к своему лицу, – в штабе ребцентра до сих пор числится врач-диетолог, а тренеров не один, а три. Подозрительно, что они все – ваши однофамильцы.

«А она подготовилась. Ловко», – Эдвард допускает момент восхищения и стыдит себя за то, что не поступил подобным образом. Оказывается, в посещении центра есть место не только обучению мальчишек музыке, но и изощренному веселью. Например, раскрытию коррупционных схем. Эдвард приглядывается к миссис Файн – бледная, дрожит, вертит на пальце кольцо. Он не помнит, чтобы видел его раньше. Оно и не требуется – чтец уже настроился на крашенную в оттенок бургунди шевелюру женщины и впитывает ее мысли.

– Новое украшение, миссис Файн?

Она стыдливо прячет руки, но солнечный лучик, пробившийся сквозь жалюзи, подсвечивает бриллиантовые грани.

– Кейт, у тебя же сохранились контакты с кафедрой? – Эдвард поворачивается к невесте. – Узнаешь, есть ли желающие поработать в ребцентре?

– Уже кинула клич, – она машет смартфоном. – Я написала еще и профессору, он поговорит с деканами медицинского.

Ана воодушевленно хмыкает.

– Получается, проблема кадров решится за плюс-минус неделю?

Они впервые смотрят друг на друга после невзрачного приветствия на крыльце, и Эдвард не удерживается от сравнения. Хотя обещал Воздуху таким не заниматься.

– Возможно, если желающие найдутся быстро, – Кейт отвлекается на отклик уведомления. – Не новый тренер, но тоже хорошо. Макс не против организовать пробный турпоход вдоль Цепи. Естественно, под надзором. Центр находится у подножия горы, а подопечные дальше сада не выходят.

Чем-то они похожи и дело не только в цвете глаз. Они обе загораются, когда им что-то интересно, и не угасают до тех пор, пока дело не будет доведено до конца. Если что-то не нравится, но деваться некуда, ищут пути безболезненного принятия. В сравнении Эдвард доходит до того, что представляет пламя внутри Кейт. Достаточно прокачать язвительность – и в каком-то из вариантов Параллельного Солено она могла бы быть Огненной. А порой ее пламя, человеческое, ярче, чем у истинной Огонь.

– Я рада, что ты с нами, – Ана и Кейт обмениваются одобрительным кивками.

Эдвард задумывается – если думать о Кейт в таком ключе, получится ли полюбить ее? Ему кажется, что на контрасте с Аной ее пламя, человеческое, сейчас посильнее настоящей Огонь. Ана давит ее, пряча под огнеупорной тканью – когда она снова начала ее носить? – и утаивая, вместе с мыслями, за треском дров.

***

Обратно на свадьбу

«Фу».

– Первый скрининг на следующей недели? Хочу пойти с тобой, – Эдвард поднимается выше по бедру и касается живота.

– На первом скрининге не скажут пол, но я думаю, что это мальчик. На мясо тянет, – в подтверждение она тянется к мясной нарезке и с аппетитом, будто это лучшая еда на свете, поедает несколько кусочков вяленой грудинки.

«Удивить или не стоит?»

– Отец рассказывал, когда мама была беременна мной, – его голос слегка дрожит, – она объедалась шоколадом. – Эдвард сглатывает, одновременно жалея, что поднимает тему потерянной семьи, и испытывая подобие облегчения от возможности хоть с кем-то о них поговорить. – А когда сестрой, то она постоянно ела говядину. В какой-то момент меня уже тошнило от нее, настолько часто подавали на стол.

Кейт откладывает очередной кусочек нарезки и смотрит на мужа с выражением абсолютной потерянности. Он слышит ее переживания, крутящиеся в голове волнительным вихрем.

– Но, – он спешит ее успокоить, – хочешь интересный факт? Трем из четырех стихий почти всегда везет родить первенцем будущего Элемента. Так что не переживай, что человеческие мифы о беременности на нас не работают, – Эдвард подмигивает и утирает слезинку, которая уже готовилась скатиться на щеку.

– А кому не везет?

Он кивает в толпу, заранее найдя в ней Флауверсов – живое доказательство того, что Магия была существом с крайне специфическим чувством юмора.

– Они долго стараются, – горько усмехается Воздушный. – Зато никогда не одиноки.

«Кире сейчас было бы тринадцать. Возможно, даже сегодня».

Эдвард прикусывает губу, складывает ладони в замок и кладет их на колени, отбивая пяткой агрессивный ритм.

– Ты же читаешь меня? – на вопрос Кейт он стыдливо кивает. – Тогда ты знаешь, что иногда меня пугаешь.

– Когда выпускаю ветер.

«Когда ты забываешь, что я твой носитель, а не наоборот».

Снова укол в висок.

Ее руки касаются его лица. Она проводит большими пальцами по линии подбородка, гладит скулы и убирает упавшую на лоб челку. Эдвард смотрит ей в глаза и видит глянцевые блики. Внутри все клокочет от диссонанса. Он слышит фразу до того, как Кейт ее произносит:

– А вот такой Эдвард мне симпатичен.

Воздух молчит. Воздушный его не ощущает, хотя он давно не принимал таблетки для заглушения. По коже бегут мурашки, тепло внизу живота становится тяжелее, а голова, наоборот, легчает. Голоса и звуки вокруг стихают.

Нечто подобное происходило, когда он прочитал Ану после того, как она впервые его заворожила, выбив признание.

«В такую легко влюбиться».

Он подается вперед и целует Кейт. Сначала робко, почти как школьник, потом наглея, забывая, что они не одни. Желание нарастает, появляется мысль наплевать на гостей, праздник и прихотливую стихию, увести жену наверх и закрыться от посторонних глаз и ушей.

Лишь огненная вспышка в саду, ударившая по векам, а затем и влетевший с криками Кай спускают его с небес на землю.

– Аяна!

Воздух пропитывается терпким ароматом горения. Круг пламени сужается и растет в высоту, яростные искры летят во все стороны, словно смертоносные колючие конфетти. Из стен огненной ловушки доносится крик боли и искаженный голос Аны.

– Где он?!

Встревоженные гости высыпают наружу. Флауверсы в составе Аяны, Малика и Диаса единым целым преодолевают толпу зевак, но скоростные передвижения – преимущество Воздушных.

Эдвард первым оказывается на месте происшествия. Представшая перед ним картина шокирует, отсылая его к событиям прошедшего лета.

Ана, обнимаемая пламенем, крепко держит запястье Флауверса. Вязкий желтый воск стекает на садовую плитку и пачкает кожаные лоферы.

Вне Совета Вали Флауверс – единственный, кто знает о запретной связи двух Элементов. Раван, хранитель Далей, сдержал обещание и подослал к Ане Воскового шпиона, выбравшего очень удачную жертву для обращения.

Эдвард испаряется, чтобы вернуться через секунду. С бьющимся от страха сердцем он подкрадывается со спины. Частично тушит пламя, чтобы не обжечься. Вырывает плавящееся запястье Воскового из руки Аны, немного поморщившись от горячего прикосновения огня, застегивает на нем наручники и выдергивает из ловушки. Ладони стягивает быстро затвердевающая бархатная пленка.

Хамелеон поворачивается к Эдварду. На лице, усеянном пузырьками и подтекающему от повышенной температуры, появляется усмешка.

– Это из набора для ваших игрищ?

Даже мурлыкающий голос Флауверса шпион копирует идеально – не отличить от оригинала. Эдвард берет его за воротник рубашки, закрывает ему рот ладонью и заглядывает в поддельные темные глаза – ничего, кроме злорадства, в них не наблюдается.

– Не можешь прочитать? – бурчит Хамелеон.

Народ Далей – не люди, лишь имитация. То немногое, что они позаимствовали и приняли от тех, кого копируют – эмоции и неутолимая жажда самоутверждения. Они живые свечи – гибкие, пластичные, без физиологических особенностей в форме естественных жидкостей и сознания, по которым Водные и Воздушные способны прочитать людей и понять истинные мотивы.

Эдвард отнимает ладонь от лица Воскового, не спуская с него глаз. Он не способен прочитать его. Не может узнать, где он спрятал Флауверса и сколько времени осталось до того момента, когда он превратится в свечу, а незваный гость заменит жертву, навсегда приняв тело и воспоминания.

Но есть то, что Восковой не знает об Эдварде. Одним уголком рта он улыбается от осознания преимущества и почти детского восторга от того, как были не правы все, кто говорил ему, что такое увлечение не только оскорбительно, но и бесполезно.

Эдвард наклоняется к горячему уху Воскового и надменно произносит:

– Большое Озеро?

Много лет он слушает музыку из Далей – дерзкую, агрессивную, бесцеремонную альтернативу, не похожую ни на что, что создают соленцы. Она отражает сущность Восковых, их характер и мировосприятие. Их самый излюбленный прием, помимо ритмичных гитар и мощных ударных – простой и понятный символизм. Нет ничего банальнее, чем спрятать возлюбленного Аны там, где нити связали их друг с другом.

Хамелеон округляет глаза и ошарашенно открывает рот.

«Пускай думает, что прочитал».

Эдвард хлопает по карманам костюма Воскового, находит смартфон и останавливает запись звука. Шпион еле слышно рычит, но ухмылка тут же возвращается. Успел ли он передать сведения в Дали или блефует, желая вывести его на эмоции, остается гадать. Воздух не любит загадки.

– Это я конфискую, – Эдвард прячет смартфон. Восковой саркастично пожимает плечами.

На негнущихся ногах Аяна подходит ближе, Воздушный видит сцену в саду незадолго до появления младшего брата.

«Она – зажигалка, а он – свеча… кто меня за язык тянул?».

Диас отталкивает сестру, приближается и почти оглушает Эдварда:

– Где он?! – он стремится вырвать Хамелеона из рук Воздушного, что в состоянии неистовства удается. Диас грубо толкает Воскового на землю, садится на него сверху и хватает за лацканы пиджака с такой силой, что швы расходятся. – Говори!

Несмотря на то, что Восковой загнан в угол, разоблачен при многочисленных свидетелях и подвержен опасности от всех Элементов и разъяренных братьев, он смеется, будто все еще держит туз в рукаве.

– Подожди часик-другой и будет здесь, – он кивает на себя и получает несколько ударов кулаком в лицо. Вмятины держатся пару секунд, после чего нос, скула и кожа распрямляются, разглаживаются и возвращаются в приличное состояние.

Эдвард решает вмешаться – не из жалости, из-за страха, что время на исходе.

– Он на…

– Проще!

Огонь в гневе, она же добавляет визга и перегруза томному голосу Аны. Пылающая Огненная обходит Эдварда, борющихся Диаса и Воскового, опускается на колени, отчего нитки на разрезе платья лопаются, оголяя пару сантиметров кожи, и прикладывает ладони к щекам шпиона. Неживая плоть лужицей растекается под его головой, а крики оглушают до противного звона в ушах.

– Остановись! – вопит Аяна, пытающаяся схватить ее запястья вызванными из-под земли корнями, но морщится от боли, которую передает ей сгорающая древесина. – Он нужен!

Струйка воды, скромной нитью тянущаяся из автоматического опрыскивателя для растений, дотягивается до рук Аны, заставляя их шипеть и испускать пар, а пламя спрятаться обратно в носительнице.

Кай опускается на колено рядом с ней и кладет ладони на пылающие плечи – прикосновение к Огонь не грозит Водным ожогами.

– Ана, только он знает, где Вали, – он подается ближе, язычки пламени освещают сосредоточенное юношеское лицо. – Мы можем очень долго искать, если ты его расплавишь, а становится холодно. Вали может погибнуть от обморожения.

Восковому требуются сутки, прежде чем он станет почти полноценной заменой жертве. В том случае, если удается вовремя разрушить их связь, через убийство Хамелеона или разобращение, пострадавший просыпается замерзающим и ему необходима долгая реабилитация. Эдвард вспоминает день, когда обратили Кейт, сколько времени ей потребовалось, чтобы восстановить естественную температуру тела, и вздрагивает. От серьезной степени обморожения ее спасла июньская жара, но конец августа в этом году крайне осенний.

Пламя окончательно успокаивается и скрывается. Ана поднимает голову и упирает взгляд в Эдварда:

– Ты узнал?

Ее глаза наполняются слезами. Она скалится, дрожит от негодования и страха, пытается подняться на ноги. Ана открыта, и Эдвард впервые жалеет, что не слышит треск поленьев, за которым она прячет мысли. Он не видит ничего, кроме ее ненаглядного возлюбленного и неистового желания расплавить засланца.

«Меня она так не любила, как готова броситься на амбразуру ради него».

«Обмани».

Не время для ревности, личных переживаний и приказов от Воздуха.

– Большое Озеро. Сколько времени осталось, не знаю, – на выдохе произносит Эдвард. – Судя по его поведению, – он указывает на Воскового, – немного.

«Говнюк», – пульсирующая боль появляется в затылке.

Аяна достает смартфон, открывает диалог с Вали и сверяет время отправки последнего сообщения с текущим.

– Если это писал ты, – низким голосом говорит она, обращаясь к Восковому, – то чуть больше часа.

У всех Флауверсов, кроме мужа Земной и ее малолетних дочек, одинаково темные, ониксовые или обсидиановые глаза. Когда магическая сущность Аяны показывает, что она тоже здесь и порой хочет выйти, зеленые блики создают впечатление блуждающих огней в наводящей страх темноте.

Диас поднимается с Воскового и грубо ставит его на ноги. Он и более сдержанный, но не менее обозленный Малик берут его под руки и ведут к парковке. Аяна и Ана следуют за ними. Эдвард потирает напряженные виски и делает шаг.

– Нет…

«Твою ж Магию».

Кейт протискивается сквозь толпу замерших гостей. Она видит застывший воск на плитке, смотрит на Флауверсов – ненастоящий Вали подмигивает ей, – прикладывает ладони ко рту и начинает задыхаться.

Эдвард подлетает к ней, заключает в объятия и крепко прижимает к себе.

– Дыши, дыши. Все хорошо, – он берет лицо Кейт и смотрит в глаза. – Слушай меня. Дыши. Он уходит. Дыши носом. Медленно вдыхай и выдыхай, – он гладит ее шею, массирует горло, делится с ней дыханием. В атмосфере ощущается осенняя влажность. – Все хорошо. Ты в безопасности.

Кейт хватает ненадолго:

– А если он не один?

Только Огонь может ответить на этот вопрос.

В отчаянии Эдвард оборачивается и смотрит на Ану. Их взгляды пересекаются.

– Прошу, – шепчет он одними губами.

С расстояния она не слышит, но все понимает. Пламя окружает зрачки. Ана смотрит на удаляющихся Флауверсов и с облегчением выдыхает – Восковой среди них только один.

– Мне надо проверить гостей, – кричит она вслед.

– Но Вали нужна Огонь!

Сестринские чувства Аяны борются с долгом перед безопасностью Солено и его жителями. Она смотрит на гостей, на паникующую беременную Кейт, проникается сочувствием, содрогается и плачет, что крайне редко себе позволяет.

Ана берет ее за руку и крепко сжимает:

– Я догоню. У меня есть крылья.

– Я поеду, – вызывается Кай и в несколько прыгающих шагов оказывается рядом. – Это озеро, я могу пригодиться.

Такой расклад устраивает Земную, и спасательная делегация выдвигается на поиски.

Гости собираются в зале, где всего несколько минут назад пили, ели и танцевали до упаду. Музыка смолкла, все взволнованно перешептываются. Эдвард изо всех сил абстрагируется от лишних звуков и чужих мыслей.

Нарядные люди окружают Ану, которая, приподнимая подол черного платья с очевидным зеленым отливом, встает на стул. Она возвышается над людьми, сжимает ладони в кулаки до покалывания кожи ногтями, поднимает подбородок и громко произносит:

– Это не больно. Просто смотрите на меня.

Все повинуются, Эдвард, Мэттью и Тамил тоже. Хоть Элементов Восковые не могут скопировать – половинчатость естества играет определенную роль, – но люди о таком факте в общей панике могут и забыть.

Пламя снова показывается. Оно обнимает зрачки Аны, заполняя бледно-зеленую радужку. Толпа замирает, глаза каждого из них светлеют на пару тонов и светятся, как огоньки праздничной гирлянды.

Ана медленно обводит взглядом каждого, осторожно кружится, словно балерина из музыкальной шкатулки, когда часть гостей проходит проверку и настает очередь следующих. Она изо всех сил старается не моргать, чтобы пламя не спряталось и не пришлось ворожить повторно, а значит, потерять драгоценное время. Веки подрагивают, с приоткрытых губ срываются слова, которые доносятся до Эдварда:

– Слишком много сразу…

Элементарные силы у Огненных не бесконечны. У них есть свой лимит использования, а в саду Ана достаточно сильно погорела. Нервное напряжение, типичное для людей в стрессовой ситуации, добивает. Она едва заметно покачивается.

– Чисто. Никаких Восковых, – наконец Огненная смыкает веки, шумно выдыхает и наклоняется вбок.

Мэттью действует на опережение и ловит ее. Он ставит изнемогающую Ану на ноги – она хватается за лацканы его пиджака и, как пьяная, едва может устоять на месте.

– Твоему пламени нужно восстановиться.

Она протестует и, все так же покачиваясь, выпрямляется.

– Мне надо лететь, – дрожащим от усталости и злости голосом произносит Ана. – Огонь придет в себя, как только увидит Вали.

«Потому что она выбрала его», – заканчивает за нее Эдвард, глубоко опечаленный необратимостью.

Рядом с ней он чувствовал себя счастливым, нужным, забывал об одиночестве и мирился с утратами и непониманием. Она принимала его, умела выслушать, усмиряла внутренних демонов – и человека, и Воздуха. Но все это не выдерживает сравнения с тем, что она испытывает к Флауверсу. О таком трепетном отношении и готовности защищать до последней искорки Эдвард даже не мечтал. Вся эта приторность не для него, он отказывался верить, что самая страстная стихия может быть настолько нежной.

Ана и Вали сошлись после злополучного фестиваля, но она ясно давала понять Эдварду, что пора прощаться, еще в злополучном ноябре. Не только из-за Элементарного свода законов. Ей было некомфортно с ним уже тогда, но иное чувство держало ее – то, которое ледяная стихия и человек не распознали.

Не обожание.

«Если бы она не закрылась…»

Он бы сложил два и два. Не принял, но понял.

Вали Флауверс очень вовремя появился в ее жизни и открыл двери в новое, другое настоящее и будущее. Где нет места Эдварду.

– Ана, – голос Тамила выдергивает его из болота собственных дум. Через шум прибоя до Воздушного доносится завершение предостережения: – Там начинается дождь.

Она замирает возле стеклянной двери, всматривается и, заметив капли на плитке, отшатывается.

– Нет, нет, нет!

Погода решила так. Никакого полета, никакого чудесного спасения.

Волна отчаяния и беспомощности захлестывает ее. Ана содрогается, звонко всхлипывает и начинает безудержно рыдать. Люди в ужасе начинают шептаться, кто-то вскрикивает. Шаркая ногами по плитке, они отходят дальше, в дальние углы зала. Когда Огонь поддается эмоциям, всем становится страшно.

Эдвард отпускает Кейт и подлетает к шипящей, как потухающий костер, Ане, прижимает к себе и дрожит вместе с ней.

– Я прикрою, – говорит он. – Возьму тебя на руки и буду разгонять дождь.

Огненная вырывается и смотрит ему в глаза. Кровяные сосуды тянутся к радужке золотыми проводками, соленые слезы стекают по щекам. Она не верит в искренность, ищет подвох, ждет жестокую шутку, но Эдвард серьезен как никогда.

У нее не осталось никого. Родители, дедушка и бабушка. Эдварда она вычеркнула из своей жизни. Остался только Флауверс.

Не ради него. Ради Аны он готов так поступить. Еще одну потерю она не переживет.

Рука отца ложится ему на плечо, и Эдвард наконец слышит не только белый шум – он слышит страх, болезненный и тяжелый, природу которого не понимает. Мэттью же читает сына прямо сейчас. Он должен радоваться тому, что Эдвард борется с Воздухом и пресекает его выбор. Почему же так обеспокоен?

– Останься с Кейт и проводи гостей. Я помогу Ане, – он обращается к Тамилу: – Ты тоже нужен. Подниму тебя на ветряном потоке. Будешь на берегу дождь отгонять.

Порядком уставший от торжества Тамил вздыхает и обреченно кивает.

– Я стар для такого. Постарайся не сломать мне вестибулярный аппарат.

Едва они покидают особняк, и Эдвард готовится разогнать гостей, как воздух проникает в уши ветряным потоком. Крупицы пыли неистово царапают голову изнутри, в глазах появляется сухость и ощущение крошащегося стекла. Ноги становятся ватными, Экхарт падает на колени и хватается за виски пальцами, которые тотчас приобретают воздушность и исчезают в черепе.

«Я вытесню из тебя все это человеческое дерьмо!»

– Эдвард!

Глава 2

Как самый трезвый, Кай за рулем. На пассажирском сидении Диас дает вынужденный урок вождения, подсказывая ему, что делать и куда нажимать. Автомобиль спотыкается на кочках единственной широкой тропы Северного парка, подскакивает и трясется, но инструктор во всю следит, чтобы ученик не сбавлял скорость.

– Я же ее разобью, – Кай сглатывает, когда автомобиль с хрустом переезжает упавшую дубовую ветку, размалывая ее в щепки.

– Жми, – сквозь зубы говорит Диас, когда замечает, что движение замедляется, и младший Поло повинуется.

Он смотрит в зеркало заднего вида и наблюдает лицо Воскового Вали. Шпион ухмыляется и сохраняет пугающую хладнокровность, несмотря на то что по обе стороны сидят разгневанные родственники его жертвы. Бешеное биение трех сердец оглушает. Разгоряченная кровь циркулирует по венам и слышится, как вступление к песне, которая через три секунды после начала разразится на экстремальный вокал, подкрепленный бешеными ударными.

Восковой подается вперед и заискивающе смотрит на Диаса:

– С каких пор так переживаешь за этого брата? Одни же плюсы, если главного умника и любимца не станет.

Диас с силой толкает Хамелеона в грудь, тот падает на спинку сиденья. Рука Малика хватает его за шею и сжимает.

– У тебя есть братья или сестры? – на заданный вопрос Восковой отрицательно мотает головой. Голос младшего Флауверса становится ниже: – Тогда не поймешь. Братьям можно сколько угодно недолюбливать друг друга, но, когда кто-то другой угрожает одному из них… – скалясь, Малик подносит большой палец к собственной шее и проводит линию. – А если это еще и брат Элемента…

– Хватит запугивать, – холодно осекает его Аяна. Она косится на фальшивого Вали. Каю кажется, что шпион впервые боится. – Он и так понимает, во что ввязался. Три брата, сестра – Элемент, девушка – самый опасный для Восковых Элемент. Куда ни ступи, а конец один, – и она повторяет жест Малика.

– Три брата, – Диас морщится и сплевывает. Аяна не отвечает на замечание.

Кай, понявший механизм управления автомобилем и способный вести оставшийся путь без подсказок Диаса, молча наблюдает за Флауверсами. Похожие как капли воды. Разные, как снежинки, кружащиеся в вихре под названием «семья» и не покидающие его навсегда – даже когда приходит время выйти в мир и создать собственный, кристаллическая частичка остается там, откуда явилась, и не тает вплоть до самой смерти.

Ровно как у Эдварда, у Кая не было возможности состояться как брат. Являясь долгожданным ребенком, к рождению которого Тамил пошел на крайние меры, он остался и единственным. Все внимание отец сосредоточил на нем, порой перегибая палку. Он не представлял сына семьям других Элементов, что уж говорить о подопечных в областях гидроэнергетики, рыбацкого промысла, науки и производства напитков. Впервые Кай познакомился с коллегами чуть больше двух месяцев назад, после совершеннолетия и вступления в Совет. Тамил тщательно следил за тем, как к нему относятся в школе. Гиперопека дошла до того, что едва звенел звонок с последнего урока, младший Поло уже знал: отец, несмотря на обязанности, приехал за ним, и лучше не заставлять его ждать, отвлекаясь на разговоры с одноклассниками.

Хватка начала ослабевать после того, как он узнал, что является суррогатом. Потерянный и обманутый, Кай отдалялся, а на заботу отца отвечал побегами и отключенной геолокацией на смартфоне и умных часах. Даже когда получилось худо-бедно принять ситуацию и выстроить доверие заново, Тамил оставался все таким же – чересчур переживающим, сдувающим каждую пылинку и мешающий своей опекой выстроить сыну хоть какие-то долгоиграющие связи вне дома.

С того момента, когда отец не ответил на прямой вопрос – почему Подводница не атаковала ни его, ни Кая, – младший Поло вновь чувствует себя девятилетним ребенком, которому открылась страшная тайна. Отличие в том, что теперь эта тайна не про него, а про единственное во всем Солено существо, которому он мог доверять и думал, что знает.

Сейчас, когда он везет Флауверсов практически в полном составе на поиски потерянного брата, его навещает мысль. Достаточно мрачная, но есть в ней что-то обнадеживающее. Отсутствие близких связей с кем-либо, кроме отца, скрытность, свойственная носителям Воды, спасает Кая от Восковых – Далям просто не от кого искать компромат на него. Его тайны под защитой.

Кай выдыхает. Ехать осталось немного.

Пара застенчивых капель становится проливным дождем. Гладь Большого Озера рябит, как помехи на экране при просмотре видеокассеты. Почва под ногами промокает и хлюпает, от быстрых шагов комья земли летят вверх и пачкают брюки. Становится холодно, осенний воздух проникает под воротник, заставляя Кая ежиться.

Не переживая об одежде ни секунды, Аяна опускается на колени и прикладывает руки к земле. Глаза наполняются зеленым светом. Земная дрожит и от страха, и от гнева, и от холода, облачка пара выходят из приоткрытого рта на выдохах.

Вода и Земля оба теплолюбивые. Приход осени для них равен почти полугоду постоянной простуды и замерзанию. Если Кай еще подготовился, надев шерстяную жилетку, то на Аяну в серо-голубом брючном костюме и тонкой блузке смотреть жалко. Он делится с ней пиджаком. Она старшая, мать малолетних девочек, единственный трудоспособный Земной Элемент. Болеть ей категорически нельзя.

Ощущение холода усиливает осознание, что Ана, если и доберется по такой погоде, не сможет согреть ни их, ни Вали, жизнь которого зависит от ее пламени, а то и вовсе потухнет сама.

– Я его не вижу, – голос Аяны скрипит, зеленый свет в глазах мигает подобно сигналу светофора, пока не угасает. Слезы смешиваются с дождевыми каплями на лице. – Не вижу. Его нет.

Она поднимается, не стряхивая прилипшую к коленям грязь. Корни пугливо выглядывают из-под ног и стремительно вырастают от расщепленного крика.

– Дальский Экхарт!

Возглас эхом разносится над берегом озера. Рогоз над поверхностью воды качается, как от урагана. Тонкие ветви плакучих ив завязываются в петли для повешения. Деревянные пирсы вторят гудящим трещанием. Корни под ногами Земной твердеют, приобретают шипы и тянутся к Восковому, обвивают его ноги и придерживают за шею сзади, чтобы тот не упал. Не из-за того, что Аяна переживает за него, наоборот.

Малик и Диас поочередно бьют Воскового там, где у человека бы находились почки, пока сестра сжимает шипастый корень вокруг шеи.

– Где он?!

Прямые темные волосы Аяны собираются в тугие жгуты. Венки на лице зеленеют от крови и обрамляют горящие глаза Земной, становясь устрашающей карнавальной маской.

Земля бьется под ногами, лишая равновесия. Кай видит, как с неба на ветряном потоке спускается сначала Тамил, затем Мэттью неистовым ураганом приземляется с Аной на руках. Он шатается потому, как давно не летал и сколько сил в его возрасте на это потребовалось. Отец сразу формирует над Аной щит, не позволяя ливню прикоснуться к Огненной.

Кай сглатывает. Сестра и девушка в одном месте, обе – хранительницы стихий в уязвленном эмоциональном состоянии. Почти весь Совет, включая стажера и бывшего Верховного. Братья Аяны. Мэттью набирает скорую и полицию, количество людей на берегу скоро возрастет. Куда ни ступи, если Огонь и Земля покажут свои разрушительные стороны, конец один.

Не может быть, чтобы Эдвард настолько обезумел от разлуки и ревности, что решил уничтожить их всех. Кай вспоминает лицо Воскового, когда Воздушный назвал место, где искать Вали. Не прочитал, возможно, ткнул пальцем в небо, но угадал, и реакция шпиона это подтвердила.

Тогда почему земля не отвечает Аяне? Если только…

Осененный, младший Поло падает на колени и прикасается к образовавшейся лужице. Струйка с примесями грязи обвивается вокруг пальцев. Он командует ей пройти по поверхности прямо к озеру и заглянуть в него. Прозрачная водяная змейка ловко скользит по земле, прыгая из одной лужи в другую, пока не добирается до самой крупной и не скрывается в недрах водоема.

«Быстрее, пока не поздно».

– Я буду плавить тебя, пока не расколешься!

Ана берет лицо Воскового. Ее руки полностью покрыты пламенем, глаза мечут искры. За спиной сами по себе вырастают крылья, над головой появляется силуэт остроклювой птицы с распушенным хохолком и изящной длинной шеей.

Одно слово, случайное движение – и Огонь выйдет наружу.

– Расплавишь меня – убьешь его! – доносится визг шпиона, и Кай понимает, где Вали, а вернувшаяся водяная змейка подтверждает его догадку.

Он мчится к Ане, хватает ее за запястья и буквально отрывает от Воскового. Пламя прячется, девушка извивается и вопит, пока вокруг образуется пелена горячего пара.

– Он в озере!

То, что вода нашептала Каю, не укладывается в голове. Он смотрит на Воскового, чье помятое лицо снова приобретает черты Вали. То, что он сделал – чересчур даже для народа Далей.

Кай снимает ботинки с носками и обращается к Аяне:

– Ты нужна, – он берет ее за руку, оставляя всех присутствующих в недоумении, а Воскового в отчаянии.

На краю пирса младший Поло формирует вокруг них пузырь, и они ныряют.

Из-за того, что водоросли и растения на дне находятся под влиянием воды, а глубина Большого Озера составляет почти километр, они не услышали Аяну и не ответили. Здесь Земля признает превосходство другой стихии и передает ей полномочия. Пузырь преследуют стайки головастиков, сонные рыбы с невиданной прытью уплывают прочь, а пресноводные черепахи недовольно разевают беззубые пасти.

Глубина озера не позволяет температуре его вод повышаться. Здесь холодно, как в никогда не прогревающейся ледяной пещере.

Погружаясь в самые кромешные, непроглядные пучины озера, Кай ругает себя за неосмотрительность. Он может видеть под водой. Аяна – нет. И обдумывает, как поступить в сложившейся ситуации.

Придется ей подсказывать.

– Он жив?!

Кай настраивается. Вслушивается, пытаясь обнаружить в журчании воды сердцебиение. Проходит секунд пять – и раздается один гулкий слабый стук. Сердце Вали борется за жизнь, но температура тела слишком низкая, а воск проникает все глубже в кожу, стремясь вытеснить все человеческое, что есть в нем. Время идет на минуты. Кай ускоряется.

– Твою Магию… – Аяна прикрывает рот обеими руками.

Даже то немногое, что она видит в темных глубинах, заставляет ее содрогнуться каждой клеточкой тела, а сердце упасть в пятки.

Покрытая светящимся воском фигура с золотой подвеской на шее, с приподнятыми руками и застывшей маской удивления на грани с ужасом. Из одежды на Вали только нижнее белье. Восковой побрезговал раздевать его догола, но отлично подстраховал себя на случай разоблачения, заковав жертву в металлические цепи с тяжелой гирей на конце. На запястьях, щеках и шее слои воска значительно тоньше, чем на остальной поверхности тела.

Если бы Ана расплавила Воскового, Вали даже при бешеном выбросе адреналина не смог бы спастись самостоятельно. И Кай не смог бы в одиночку вынести его на поверхность, не навредив еще больше. Металл потянет Вали вниз при попытке поднять, а учитывая хрупкость замороженного и почти воскового тела, разорвет его на части.

Кай формирует второй пузырь, чтобы полностью покрыть им голову Аяны, и лопает тот, в котором они спустились. Он находит ее руки и кладет их на цепь. Она без слов понимает, что надо сделать.

Тьму прорезают зеленые всполохи.

Металл дрожит и трещит от силы, которая ломает его структуру, и рассыпается в ржавую крошку с глухим скрежетом. Цепь освобождает Вали, Кай ловит его, вздрагивая от прикосновения ледяной восковой корки.

Настает время следующего маневра, о котором он не задумывался, когда нырял вместе с Аяной – поднять обоих без трагичных последствий и потери сил. Он снова создает пузырь вокруг нее и одним взмахом поднимает его наверх, приказывая воде действовать быстрее и в полной сохранности доставить Земную к пирсу.

Он борется с головокружением и слабостью. Мотает головой, чтобы не отключиться. Еще не время.

Когда раздается звук всплывающего пузыря, Кай перекидывает обращенного за спину, отталкивается от дна и резвым подводным течением движется к поверхности. Он видит круги на воде – они стали меньше. Дождь ослабевает.

Кай выныривает, вдыхает полной грудью влажный воздух. Ловит носом нотки земли и травы, ощущает тяжесть тела Вали, которая под водой казалось несущественной, а сейчас стремится утянуть обратно на дно.

«С Магией».

Он встает на водную гладь и бежит по ней к берегу, как по мокрому асфальту.

В их отсутствие подоспели полиция и карета скорой помощи. Дождь затихает, но Тамил продолжает удерживать плач небес. Жилка на виске пульсирует, пальцы дрожат от напряжения – возраст настигает и Водного, постепенно ослабляя стихию внутри него.

Когда он слышит всплеск, а затем видит, как Кай впервые, еще и с такой несгибаемой уверенностью бежит по глади озера, отцовское сердце трепещет от гордости. Тамил не раз пробовал учить его данному навыку, но сын слишком нервничал. А еще упрямо пытался бежать в ботинках, надеясь стать первым Водным Элементом, который сможет так сделать.

Едва ступив на размякшую почву, Кай поскальзывается и чуть не падает. Шатаясь от усталости, он, обволакиваемый холодными влажными парами, преодолевает расстояние до медицинской каталки и вручает Вали в руки специалистов, после чего падает на колени, пытаясь отдышаться.

Малик и Диас толкают совсем обреченного и помятого Воскового к Ане.

– Плавь! – в один голос кричат они.

Глаза Огненной загораются в предвкушении кончины шпиона.

– Он может пригодиться, – Мэттью кладет руку на хрупкое плечо Аны, затем оборачивается к промокшей насквозь Аяне. – Ломай наручники.

Земная выполняет приказ и освобождает руки Воскового.

Бывший Верховный наклоняется к уху Аны – он не шепчет, просто добавляет драматичности моменту, чтобы Хамелеон на полную прочувствовал сложность своего положения:

– Угрожай, пока разобращает.

Ана беспрекословно слушает, словно Мэттью до сих пор является Верховным Элементом, раскрывает ладонь и показывает пламя.

– Хотите, чтобы он все помнил?! – верещит Восковой. – Сутки, прожитые мной с его сознанием, останутся с ним! Он увидит, как я сбросил его в озеро, и что я делал!

Восковой не за Вали переживает, а за себя. Он многого добился от своей жертвы и готов принять быструю, мгновенную смерть, как и сотни его собратьев, а не ждать ее, еще более страшную после допросов, в карцере. О методе, которым Совет избавляется от уцелевших шпионов, в Далях ходят страшные легенды. Он смотрит на Ану, ищет ниточки, за которые надо потянуть, чтобы повлиять на свою участь.

– Такого ты желаешь ему – знать и видеть, как его пытались убить?! Он сам, братья… И ты.

Тень сомнения мелькает на ее бледном лице, но пламя в глазах разгорается.

– Не тяни время! – она резво подпрыгивает к нему и самостоятельно ведет к изголовью медицинской каталки. Огонь проживает ткани костюма, дотрагивается до восковой кожи, но Хамелеон уже не чувствует боли, полностью поддавшись безысходности и безвыходности своего положения.

Восковой прикасается к вискам. Выжидает секунду-другую, после чего, подгоняемый огнем и агрессивно настроенными Флауверсами, дотрагивается до висков обездвиженной жертвы, которого медики уже укутывают в одеяла, и опускает голову. Лоб ко лбу.

Все замирают. Небо решает молча наблюдать за чудом.

Бледно-желтое свечение плавно перетекает из тела Вали в тело Воскового. Тот, в свою очередь, отдает ему сливочно-карамельное – в тон его кожи. Медленно, но постепенно шпион приобретает истинную форму криво слепленного человека без определенных черт лица, а Вали становится самим собой. Слои воска исчезают, открывая смотрящим того, кого они так усердно искали и чье возвращение так трепетно ожидали.

Воздух трогает покрытые остатками пленки волосы. Мутная пелена исчезает из открытых глаз, короткие прямые ресницы дрожат. Из приоткрытого рта выходит сиплый неполный выдох.

– Вали… – Ана тянется к нему с придыханием.

Воск полностью сходит. Кожа Вали моментально синеет, приобретает мраморный рисунок и отекает. Щеки покрываются изморосью, проступают пузыри с кровянистым багрово-синими сердцевинами. Нос и уши темнеют до насыщенного фиолетового оттенка. Он пытается дышать, но получается только сипеть. Пытается дрожать и вырабатывать собственное тепло, но может лишь едва заметно содрогаться.

Медики просят Спарк и Флауверсов отойти от каталки, чтобы погрузить его в карету скорой помощи. Диас первым запрыгивает в машину, Малик следом.

Аяна хватает Ану за запястье.

– Она с нами, – проговаривает она медперсоналу, на корню пресекая попытки помешать ехать с пострадавшим не члену его семьи.

Земная увлекает Огненную за собой. Напоследок Ана оборачивается и одними губами, смотря на промокшего и продрогшего Кая, шепчет:

– Спасибо…

Кай не раз встречал в книгах выражение «согревающий взгляд» в отношении персонажей, которые своей заботой, любовью и эмоциональностью способны разморозить самое холодное сердце. Получить такой от носительницы Огонь оказывается сродни горячему душу, шерстяному одеялу, чашке какао и теплому признанию одновременно. Осознание, что сегодня он использовал особенности Элемента по прямому назначению – спас человека и не позволил одной семье и одной девушке столкнуться с горем и невосполнимой утратой, – накрывает с головой и дарит незабываемое ощущение собственной значимости.

Ана бросает быстрый взгляд, такой же пылающий и согревающий, на Мэттью и Тамила, благодаря их без лишних слов.

Едва двери закрываются, Тамил расщеплено выдыхает, роняет ладони на колени и последние капли дождя проливаются на них.

Он смотрит на Кая. Кай смотрит в ответ. Крайне странное выражение лица – гордое, просветленное, но недовольное. Младший Поло надеется, что последнее от изнеможения, а не из-за каких-то очередных неизвестных ему мыслей, идей и секретов, и выбрасывает это из головы, позволяя себе насладиться моментом.

«Я не верю. Я сделал это. Сам, без него».

***

Диас и Малик шумно потирают окоченевшие ладони, после чего тянутся к Вали.

– Нельзя! – прикрикивает на них Ана, заставляя обоих вздрогнуть и получая недоумение и протесты в ответ. – Нельзя растирать его! Сосуды хрупкие, вы ему навредите!

Она устраивается у изголовья каталки на подготовленный складной табурет и прикасается к щекам Вали, стряхивая с них изморозь и не обращая внимания на возникающий пар.

Он здесь. Он жив. Он настолько холодный, что обжигает ее.

Осталось спасти до конца.

Ана вдыхает и выдыхает. Сосредотачивается. Велит Огонь быть максимально аккуратной. Приспускает одеяло, чтобы прикоснуться к шее Вали. К ярко-синим заледеневшим венам. И обращается к замершим в нетерпеливом ожидании Флауверсам:

– От тепла кровообращение начнет восстанавливаться, но это очень болезненно, – она сглатывает и чуть ли не плача заставляет себя продолжить: – Он может кричать и начать дергаться. Просто… следите, чтобы не так сильно, и очень осторожно его останавливайте.

Дождавшись, когда все утвердительно кивнут, Ана наклоняется, смотрит Вали в глаза и роняет слезинку ему на скулу.

– Потерпи немного, хорошо? – она заканчивает со всхлипом и произносит окончание фразы почти беззвучно.

Вали не отвечает, сухие синие губы едва шевелятся. Он не может кивнуть, даже полноценно моргнуть. Лишь по взгляду, теплому на контрасте с телом, она понимает: он дает согласие.

Пламя медленно покрывает его, ложась на кожу оранжевым фильтром. Ана регулирует температуру, начиная с минимума, чтобы исключить болевой шок. Когда холод перестает обжигать, она добавляет градусов.

Кровь оттаивает. Неестественно расширенные сосуды понемногу сужаются, кристаллики льда царапают вены изнутри. Вали начинает дрожать, удивление на лице, с которым его обратили, сменяется болью, но он терпит. Ана ненадолго снижает температуру, чтобы он привык. Сделал вдох, выдохнул, снова вдохнул.

Потом снова разогревает.

Она хочет его поцеловать. Совсем слегка соприкоснуться губами, как в последнюю встречу. Она одергивает себя – нельзя. Одно неправильное движение может привести к повреждению кожи и усилить болевые ощущения.

Потом. Сначала спасение, потом собственные желания.

Пульс учащается. Вали дергается.

– Больно… – на выдохе произносит он, в глазах появляются слезы.

Он кривит ртом, плотно сжимая челюсти. Зажмуривается, вдавливает затылок в плоскую подушку, выгибается и исходит на истошный вопль. Диас подкладывает руку ему под спину, второй чуть касается живота и аккуратно опускает его.

– Жжется!

В порыве Вали приподнимается и касается холодным носом губ Аны.

– Это нормально. Потерпи… еще немного…

Она отнимает одну руку от его плеча. Чуть касаясь, проводит ладонью по плоскому гладкому лбу, покрывающемуся капельками испарины. По волосам, смахивая остатки восковой крошки, и кладет его голову обратно на подушку.

Они снова смотрят друг другу в глаза. Пламя показывается, отражается в темной обсидиановой радужке закатным заревом. Ана не ворожит его. Успокаивает. Пытается хоть как-то смягчить боль от покалывания и жжения, агрессивными волнами разливающееся по его телу.

– Все будет хорошо.

Крики становятся громче.

Ана отлучается всего на час, чтобы переодеться из порванного и грязного платья в штаны и футболку. Звуки шагов в тягучей тишине больничного отделения отскакивают от стен, в окна подглядывает спящий Зеркальный. Освещение, как подобает ночью, слабое, практически отсутствующее и создается лишь табличками с номерами палат над дверьми.

Она не посещала этот этаж башни со смерти бабушки. Неприятные мурашки бегут по коже, а память отсылает ко дню столкновения с Дуалами у Камня Слез.

Дали снова покусились на самого ценного для нее человека. Только понимание, что в этот раз попытка не обернулась для них триумфом, мешает пламени яростно вспыхнуть и уничтожить все на своем пути.

Ана подходит к палате, куда поместили Вали. Из Флауверсом бдеть возле него остался только Диас. Укрытый предоставленным отделением одеялом, он полулежит на диване, откинув голову назад, и разлепляет веки, когда слышит шаги. Темные патлы жирнятся и путаются, под опухшими глазами лежат синюшные тени и тянутся смазанные грязные дорожки от слез.

Она присаживается рядом, сохраняя небольшую дистанцию. Открывает рюкзак и протягивает ему банку энергетического напитка.

– Безалкогольный.

Стыд промелькивает в темных глубоко посаженных глазах Диаса.

– Если бы не выпил на свадьбе… один дальский бокал вина... сел бы за руль и быстрее бы добрались. – Он принимает угощение. – Спасибо.

Щелчок открывающейся банки разносится по коридору.

– Малик вернулся домой, Мирру утешать. Пишет, она чуть полы не подняла, – зевая и облизывая кисловатые от напитка губы, поясняет Диас. – Эван тоже беспокоился. Говорит, девчонки как будто почувствовали что-то неладное, их стало невозможно успокоить. Навели беспорядок телекинезом. И Аяна ушла.

– А ты? – тихо спрашивает Ана.

Он чуть слышно выдыхает и чуть ли не залпом выпивает энергетик.

– А я что? Мне некого утешать. Разве что Оскара, – он закусывает губу почти до крови, на лице появляется гневное выражение. – Прикинь, позвонили ему, сказали, что произошло, а он даже пальцем не пошевелил! У него брат чуть не умер, а он все на своей ферме отсиживается!

Диас роняет голову, поднимает колени к подбородку и обнимает себя.

– Я его не понимаю.

Как так вышло, что родной старший брат оказался таким игнорирующим и равнодушным? Диас, с которым у Вали натянутые отношения, первым накинулся на Воскового. Первым же начал его избивать. И он же сейчас здесь, чтобы быть первым, кто узнает о состоянии младшего и процессе его восстановления.

– Я не помню, спрашивала ли… ты как? Держишься?

Собеседник шумно вздыхает.

– Можешь не отвечать, если не хочешь, – спохватывается Ана и пристыжает себя, что и в без того мрачной обстановке напоминает Диасу о своем положении. – О покойниках либо хорошо, либо никак.

– Ну и бред, – грубо возникает он, разглядывая сложенные в замок ладони. – Тогда уж либо никак, либо правду. А правда в том, что они меня бросили.

– Они же не предполагали…

Диас мотает головой.

– Умоляю. Не нужно быть умником, как Вали, чтобы знать, куда приводит эта дорожка. Не надо их жалеть, – он потирает высохшие глаза и опечаленно смотрит на собеседницу. – Мой случай не как у тебя, Ана. Ты последняя в своей семье из-за непредугаданных событий. Я – из-за беспечности и потакания зависимостям. – Диас плотно сжимает губы, его подбородок дрожит, а голос стихает до шепота: – Я не трогал их комнаты с прошлой осени. Я, Магия, боюсь заходить в них.

Ана пододвигается ближе и неуверенно сжимает его худое плечо. Этим признанием он лишь добавил им схожести. Идет четырнадцатый год, а Огненная до сих пор не наведалась в дом, в котором прошли первые восемь с половиной лет ее жизни.

– Это нормально, что ты скучаешь по ним. Они все равно твоя семья.

Он дергает плечом, и Ана отнимает руку. Ранее Диас представлялся ей капризным, грубым и избалованным ребенком взбалмошной Миллы Флауверс, непонятно каким чудом не унаследовавший от нее вредных привычек и зависимостей. Откровенный разговор не входил в планы и чего точно не предполагала Огненная, что за маской вульгарного и беспечного задиры скрывается уязвимый чувствительный парень.

– Безусловная любовь, пропади она пропадом. И паранойя. Я теперь, как Вали, бегу с вечеринок, если пахнет пьяной потасовкой. И боюсь потерять еще одного брата, – его глаза запальчиво округляются. – Ты только ему не говори.

– Ну как такое не рассказать? – Ана неловко хихикает. – По-моему, очень трогательно.

Диас задерживает дыхание и складывает руки на груди.

– Нос в облаках потеряет. У тебя крылья, ты и будешь искать.

Она все еще не до конца понимает природу братских и сестринских взаимоотношений, но не может не признать того факта, что, несмотря на недопонимание и обиды, они отличаются от всех остальных. Они особенные.

– Этот Водный… его Кай зовут? – получив утвердительный кивок на свой вопрос, Диас достает наполовину разряженный смартфон и протягивает его Ане. – Дай мне его номер. Хочу лично поблагодарить.

– Предупреждаю, он стеснительный, – Огненная добавляет номер коллеги в контакты Флауверса.

– По воде он бежал вполне себе нескромно, – бурчит Диас, тень беззлобной усмешки мелькает на его оживающем лице.

Ана улыбается. Искренне, гордо и благодарно.

И Кай тоже особенный. Похожий на отца лишь внешне и не взявший ни одного процента его противного характера. Ана не забывает косых взглядов Водного, нелестных комментариев и тяжелого, как связка металлических настилов, общения и ждет того момента, когда Кай сменит его и станет Полноправным Элементом. Хотя, сегодня и Тамил достоин похвалы и одобрения – если бы не он, в одной из палат могла бы лежать Ана с потухающей Огонь.

«Иногда он не такой противный».

– Врач говорит, что Вали ампутируют несколько пальцев на ногах и часть уха. Ткани почти мертвые, их могут не спасти.

Огонь спасла Вали не до конца.

Ана прикрывает лицо руками, сгибается и начинает горестно всхлипывать. Крики возлюбленного в карете скорой помощи отдаются эхом в ушах, боль, отражающаяся на неестественно бледном мраморном лице, предстает перед глазами всеми ужасающими красками. Она смотрит на дверь палаты, на светодиодную надпись с номером и горящие красным слова «Не входить», за которой находится он. Весь в повязках, смазанный мазью от страшных волдырей, укутанный в термоодеяла и обколотый седативными, чтобы хотя бы ненадолго боль заглохла и дала возможность измученному телу и травмированному разуму отдохнуть.

«Я же просила, аккуратно».

Ана безмолвно ругает выглядывающее из-под ногтей пламя и сжимает ладони в кулаки.

Диас пододвигается ближе и кладет руку ей на спину.

– Ну хорош, – утешительно говорит он. – Он жив благодаря тебе. Без твоего пламени он бы долго согревался, а так… легко отделался, – Диас откидывает с лица всклоченную темную шевелюру. – Отрастит волосы и прикроет ухо. Ну будет косолапить как медведь. Член остался, считай, ничего не потерял.

Ана прыскает со смеху, смущенные искры прыгают на ладони Диаса. Он испуганно отстраняется. Огненная поднимает заплаканные глаза и видит оранжевые блики в темных радужках собеседника.

Пламя окутывает ее.

«Ты чего?!»

Ана вскакивает с дивана, отчаянно потирает запястья и вслух просит Огонь скрыться, но только сильнее разгорается. Освещенность больничного коридора становится ярче. Она прикрывает руками грудь, опасаясь, что одежда загорится.

«Когда же ты начнешь мне доверять?»

Она замирает, как от внезапного озарения, и не дышит. Пламя ведет себя так же, как после разговора с Вали. Не сжигает одежду и пространство вокруг.

– Диас, – Ана протягивает ему подрагивающую руку в огне, – прикоснись.

Диас поднимается с дивана и озадаченно смотрит на нее.

– Пожалуйста.

Он неуверенно тянется к пламени, вдыхает полной грудью и окунает в него левую руку.

– Не обжигает, – узкие глаза-бусины округляются, брови удивленно поднимаются. – Просто тепло.

Ана завороженно смотрит на пламя. Непривычно ласковое, приветливое, не сжигающее одежду и не наносящее вред ни ей, ни тому, кто к нему прикасается. Она не чувствует жара, температура тела почти человеческая.

Она не опасна.

Восторженный вздох срывается с губ.

Диас ошеломленно мотает головой, надувает щеки и хохочет – заливисто, громко, утирая выступающие слезы.

– А можно нескромный вопрос, у вас уже был? – жестом он показывает, что имеет в виду, заискивающе улыбается во все тридцать два зуба и щурится.

Крайне бестактный вопрос заставляет щеки Аны окраситься в насыщенный цвет арбузной мякоти. Она не раз задумывалась, как пройдет их первая с Вали близость, если вообще состоится. Огонь хоть и выбрала его, но Ану терзают сомнения насчет того, как стихия поведет себя и сможет ли она полностью расслабиться. С другими парнями и особенно с Эдвардом ее постоянно нужно было держать под контролем, что, когда наслаждение закрывало способность мыслить, удавалось так себе. Постельное белье сгорало, а после Ана тратила много сил и времени на иллюзии, чтобы скрыть оставленные Экхарту ожоги.

То, как ведет себя Огонь сейчас, вселяет надежду.

Диас сгибается пополам от безудержного смеха.

– Понятно все.

– Что понятно?

Задыхаясь, он выставляет перед ней ладонь:

– Я не над тобой смеюсь. Над ним, – Диас кивает на дверь палаты Вали. – Я просто представил его лицо, когда он это увидит.

Глава 3

30 августа

В случае, если Воскового удается задержать, его доставляют не в стандартное отделение полиции, а на один из подземных этажей башни Элементаль и держат в особом помещении. Квадратное, с один столом из гранита и двумя стульями, ни единого окна и всего одна дверь. В потолке по обе стороны прямоугольной люстры установлены мигающие датчики дыма и тепла. Стены из кирпича покрашены в черный цвет.

Лицо, устраивающее допрос Восковому, не носит формы и не имеет полицейского звания. Особому преступнику, не являющемуся человеком, не положен адвокат, но полагается особый следователь.

Комендант отворяет тяжелую металлическую дверь и впускает Эдварда в камеру допроса.

Он видел Восковых на экранах, сталкивался с ними у Камня Слез, но так близко, лицом к лицу, оказывается впервые. Экхарт сохраняет непроницательное выражение лица, утаивая то, как на самом деле ему интересно рассматривать его.

Восковые отдаленно напоминают людей, больше походя на неровные кривые слепки – бледно-желтые, светло-оранжевые или грязно-белые. Две руки, две ноги, туловище и голова с волосами, если они присутствуют, какие бывают у фигурок – без фактуры и легкости, один шмоток с линиями, имитирующими пробор и текстуру локонов. Лицо похоже на театральную маску, с углублениями вместо глаз и рта, которыми Восковые все равно могут шевелить, подражая настоящим эмоциям.

Дверь закрывается.

Эдвард опускается на стул напротив и смотрит на Хамелеона. На нем все еще смокинг, в котором он заявился на свадьбу, порванный, грязный, пропитавшийся ароматами озона и земли. Хоть народ Далей максимально похож друг на друга, его не покидает ощущение, что где-то Воздушный уже видел этот слепок.

Восковой сощуривает пустые глазницы, уголки рта поднимают в усмешке.

– Как женушка? Не родила раньше срока?

И голос, родной, не скопированный с Вали, в котором обозначаются яркие визгливые нотки, он точно уже слышал. Эдвард пропускает нелестное высказывание мимо ушей.

Воздух почувствовал его слабину, едва отец, Ана и Тамил выдвинулись на поиски. Гости воочию наблюдали, как руки Верховного исчезали, сливаясь с атмосферой. Слышали его крики и сами кричали, отчего в голове случился перегруз. Кейт подскочила к нему, пытаясь выведать, где его таблетки. Воздух разозлился сильнее.

«Мы же договорились – не при людях! – в голове обращался Эдвард к стихии, стараясь перекричать мысли собравшихся, заполнившие разум одним сплошным гвалтом голосов. – Ты не выживешь без меня!»

Воздух рычал, пытаясь вытеснить все человеческое. Ветряные потоки окружали Эдварда, снижали температуру в зале приема до минусовой – напитки леденели, на волосах и одежде гостей образовывались снежинки и кристаллики льда.

«Ты будешь слушать меня!»

«Буду!»

Только после неуверенно ответа Воздух спрятал морозный нрав.

«Я за тобой слежу».

Гостям удалось объяснить происходящее беспокойством о коллегах и вторым столкновением с Восковым, которое сработало подобно триггеру. Особняк опустел, а домашний персонал принялся за уборку.

Эдвард морщится от воспоминания и ощущения колючей пыли в ушах.

– Как сам? Много плоти лишился? – он кладет смартфон Флауверса на стол и подталкивает его к Восковому. – Вводи пароль.

Шумя наручниками, которые ему так-то без надобности – он не сможет ни навредить Эдварду, ни обратить его, – Восковой выполняет приказ. На слепке лица ни единого признака страха или замешательства. Все та же кривая усмешка.

– Банально. Он все никак не запомнит ее День Рождения, – Хамелеон ставит локти на стол и подается вперед: – Ты решил в этом году принести ей подарок заранее? Как ты прочитал меня?

– Для преступника слишком много вопросов задаешь, – цедит Эдвард. Он сглатывает и поочередно открывает все приложения мессенджеров и соцсетей в смартфоне Флауверса, листает диалоги, смотрит галерею, откуда сразу стирает скриншоты из его чата с Аной, и недавно записанные файлы.

Компрометирующую запись с диктофона, подтверждающую связь Эдварда и Аны прямыми словами, он удалил еще вчера, но есть риск, что шпион успел предоставить Дуалам иные доказательства. Мессенджер не сохраняет видеозвонки и за разговор, в котором Ана признавалась Флауверсу в запретных отношениях, Воздушный не переживает. Но после они обменивались сообщениями. Он видит, что в них то и дело мелькает его имя и слова, которыми Ана оправдывалась. Воспроизводит голосовые в своей голове, смотря на аудиодорожки. Страх проникает глубоко внутрь, сжимая сердце алюминиевыми шипами.

– Кого ты скопировал, чтобы войти в доверие к Флауверсу? – данный виток истории наименее интересен Воздушному, но долг обязывает найти всех жертв обращения.

– Так, девчонку одну…

– Фамилия и имя, – с нажимом требует ответа Эдвард, но Восковой только ухмыляется.

– Да бывшую одну. Просмотри на досуге его соцсети. Список короткий, у него их немного было, – он подпирает подбородок собранными в замок ладонями и натягивает хитрую улыбку, от которой в уголках губ появляется крошка. – Но девушкам, судя по стонам, в постели с ним было классно. Даже когда он был полнее. И Огненной, уверен, тоже понра…

– Говори по делу, – хрипло басящим голосом Эдвард обрывает Воскового на полуслове.

Ни времени, ни тем более желания узнавать что-то новое и особенно комплиментарное о Вали Флауверсе. Воздушный решает оставить вопрос с именем жертвы – существует проверенный способ вытащить из шпионов всю информацию. Его черед еще не пришел.

– Что ты успел передать Равану?

– Многое. Спроси у Вали, когда очухается, коль он все помнит. Или обратись к айтишникам, пускай через программы посмотрят удаленные диалоги и куда пересылались сообщения.

Движения Воскового замедленные, сопровождаются звуком мнущегося пластилина и крошащейся плоти. Когда он сгибает руки, а затем снова их выпрямляет, на месте сгибов она разглаживается и затягивается. Рот не успевает за словами, создавая впечатление, как от просмотра видеоряда с отстающим звуком.

– Ах, да. Ты не можешь, ведь тогда больше людей узнает о нарушении закона.

Эдвард сжимает ладони в кулаки, откидывается на спинку стула и упирается взглядом в мигающий датчик. Он судорожно выдыхает. Под кожей проносится волна обжигающего ужаса. Ощущение безвыходности положения ложится на него тяжестью айсберга.

Если бы Аяна держала язык за зубами, всего, что происходит сейчас, не случилось бы. Будь прокляты эти Флауверсы и их фанатичное желание защищать друг друга от малейшей несправедливости.

«Смотри с другой стороны. Если вам выдвинут обвинения, Ана согласится бежать».

Эдварда осеняет:

– Зачем ты записывал на диктофон разговор с Аной? Дуалам недостаточно того, что ты им предоставил?

Плечи Воскового сдержанно поднимаются и опускаются.

– Чтобы дополнительно подкрепить информацию и избежать обвинений в недостоверности и подделке доказательств. У вас же тут на основной части острова вовсю с искусственным интеллектом балуются, люди везде ищут подвох. Так сказать, признание из прямых уст.

В чате редакции «Эль» последнее, что написал Флауверс – точнее, Восковой от его имени, – то, что в понедельник он предоставит статью, которая «разорвет Солено».

– Ты решил воспользоваться его работой, чтобы распространить информацию?

Хитрый ход, достойный остросюжетной драмы. Восковой ухмыляется.

– Ты только представь, – с восторгом начинает он. – Он, влюбленный, вы, нарушившие закон, она, признавшаяся ему в преступлении. Он из-за чувства обиды и обмана сливает эту информацию СМИ, в котором работает. Вас арестовывают, вводят блокираторы. Она смотрит на него в зале суда и даже не понимает, что это сделал не он, ведь я бы уже стал им… – Восковой обращает кривой слепок к Верховному и озлобленно щурит глазницы. – Если бы не ты.

Чем больше Хамелеон говорит, тем сильнее Эдвард убеждается, что знает его. Драматичный сценарий, который он описывает, усиливает подозрения. Он копается в памяти, в которой тревожным вихрем крутятся его собственные представления о последствиях.

– Как ты меня прочитал? – Восковой замечает отчаяние допросчика и надавливает на него, выдерживая короткие паузы между словами. Голос шпиона расщепляется, и в голове наконец щелкает.

Эдвард поднимается и ударяет кулаками по гранитной поверхности стола. Костяшки пальцев блестят серебром, ветер окутывает его. Восковой замечает блики в глазах Воздушного и отшатывается. Слепок лица нерасторопно приобретает выражение удивления и страха.

Восковой выпрямляется. Глазницы округляются. Пальцы начинают подрагивать в такт знакомой мелодии, а губы безмолвно повторять слова.

– Ты же Гало, верно? – Экхарт хлопает в ладоши. – Автограф дашь?

Он вспомнил, где слышал этот энергичный и визжащий голос и где видел это пластилиновое лицо. Эдвард продолжает распеваться, тянет высокие ноты, выходя на ровный фальцет там, где его не было в оригинале, что приводит Гало в восторг. Восковой приосанивается, забывая, где находится.

Эдвард цепляется за естественное желание народа Далей самоутверждения и признания, и не отпускает. Артист млеет и возводит скованные руки к потолку в благоговении, когда пленитель ловко перескакивает с чистого вокала на экстремальный.

Переход и припев они поют вместе, создавая немыслимое сочетание – дуэт Верховного Элемента и естественного врага Солено.

Эдвард взлетает над столом и одним ударом впечатывает лицо Воскового в гранит, сплющивая его до толщины блина на сковороде.

– Лучше бы ты продолжил писать музыку.

Гало сдавленно кричит, содрогаясь всем телом. Его мычащие вопли о помощи приносят изощренное удовольствие. Хоть музыка Далей для Эдварда много значит, затрагивая каждую струнку привередливой души, в данный момент он не проводит линию между творчеством и личностью создателя. Одна-единственная цель держит его на коротком поводке – уничтожить.

Воздушный отпускает Гало и одним быстрым движением оказывается у двери, открывает ее и подает сигнал находящимся снаружи.

Воздух не способен убить Воскового. Для этой цели существует другой Элемент.

Ана заходит в камеру, когда размазанная голова Гало возвращается в первоначальную форму – бледно-желтая маска с острыми скулами, большим носом и безжизненными глазницами.

– Он твой.

Гало растерянно поднимает взгляд к потолку, когда руки Аны окутывает пламя и дым поднимается к датчикам. Мигание не усиливается, сирена не срабатывает, дождь не проливается. Самодовольная усмешка сменяется ужасом.

Муляжи.

Эдвард захлопывает дверь и прислоняется к ней, с наслаждением принимая жар, просачивающийся сквозь металл, и вслушиваясь в самый чистый расщеп, на который оказывается способен отличный вокалист, хитрый шпион и почти покойник Гало.

Аяна, сидя на скамье, подглядывает сквозь стену, зеленые огоньки зловеще пляшут в темных радужках. Ана пытает Гало, слово за словом выбивая из него то, чего пытался добиться Эдвард. Она поочередно плавит то одну руку, то вторую, то вылепляет тонкий стержень вместо шеи, то прожигает дыру в груди. Особое удовольствие ей и Аяне приносит отрывание ушей.

Ана и Огонь визжат, Гало им вторит. Звуки пламени дополняют голоса, создавая прекрасную в своей жестокости и мрачной отвратительности мелодию, которая постепенно сходит на нет. Она скатывается в хрипы, предсмертные вздохи и разлив пузырящейся восковой субстанции по керамической плитке и граниту – и замолкает.

Аяна закусывает нижнюю губу и ухмыляется, обращаясь к Эдварду:

– Вот такая музыка Далей мне по душе.

Он не комментирует ее злорадный сарказм и отходит от двери.

Огненная выходит из камеры. Темно-рыжие волосы благоухают озоном, вытесняя запах мятного шампуня. С пальцев капает плоть погибшего Гало.

Ана поднимает хмурые глаза, в которых все еще полыхает пламя, на Аяну.

– Мара Фрост, – гулко произносит Спарк. – Ты ее знаешь?

Земная утвердительно кивает.

– Бывшая подруга. Вали с ней… не очень хорошо расстался.

Из любопытства Эдвард ныряет в образовавшиеся бреши ее брони и еле сдерживается, чтобы не засмеяться.

«Бросил, как только встало на другую. Как низко».

«Как будто ты этим не занимался».

– Аяна, возьмешь на себя узнать ее судьбу, – Воздушный забывает, как пользоваться интонациями, и произносит приказ, а не вопрос. – Что по статье…

– В качестве подтверждения своей статьи он переслал сообщения главному редактору, – отзывается Ана, перебивая его. Пламя ни на секунду не покидает ее глаз. – Идем к Далеру. Я его заворожу, он все удалит и забудет.

– А общий чат? – спрашивает Эдвард. – Коллеги что? Они будут спрашивать. А то, что он пересылал в Дали? Как можно узнать, кто еще обладает информацией?!

Он обессиленно хватается за голову. Воздух скрипит – хихикает.

«Предложи ей еще раз сбежать».

«Ей не грозит капсула, она последний Огненный Элемент».

«Она не выдержит осуждений. Она согласится».

Колючие искры отскакивают от ее кожи, царапая руки и лицо Экхарта. Он отпрыгивает на несколько шагов назад, шипит и протирает глаза, серебрящиеся от сетки сосудов.

– Весь Солено уже знает, кого вчера обратили. Всем до лампочки будет на то, что там планировалось в статье изначально, – Ана хрипит, но даже не думает откашляться, чтобы голос восстановился.

Ноги наливаются свинцом и прирастают к полу. Сердце отбивает бешеную бочку. В ушах звенит от яростных ударов молотом по наковальне. Эдвард не может не смотреть на Ану. Пламя окружает ее, не повреждая ткани одежды, волосы колышутся, повторяя движения оранжевых язычков, искры подсвечивают каждую веснушку.

Аяна вскрикивает, когда язычки пламени дотрагиваются до нее. Она прячется за спиной Экхарта. Температура воздуха накаляется.

Воздух восхищается и трепещет. Эдвард готов погрузиться каждой клеточкой в эту пугающую красоту.

Ее взглядом можно убивать. Быстро и болезненно.

– Я полечу в Дали и спалю их дотла, если потребуется. Темноводная станет Восковой, каждый Хамелеон станет ее каплей, а каждый Дуал превратится в угольную пыль! Дали станут моим Пепелищем!

Силуэт огненной птицы мелькает за спиной Аны перед тем, как пламя прячется под бледной кожей и возвращает радужке истинный оттенок зимних яблок, брошенных в белый искрящийся снег.

Ана позволяет Эдварду взять себя на руки, чтобы быстрее добраться до главного редактора «Эль». Тепло ее тела взывает к мысли обмануть и направиться туда, где ни одни глаза не увидят, что он с ней сделает.

Разговор оказывается максимально коротким. Они заваливаются в квартиру к Далеру, и Ана сходу его ворожит. Под присмотром Эдварда он удаляет сообщения с компроматом и скачанные материалы с ноутбука.

– А теперь ты забудешь все это. И то, что мы были здесь.

Далер медленно кивает, слово в слово повторяя за Огненной. Она толкает его на плюшевый диван цвета горчицы и велит заснуть, что он беспрекословно исполняет.

– У меня есть один фанат, айтишник. Заглянем к нему, пускай проверит, куда еще утекли сообщения.

С несчастным Марком они проделывают то же самое, с тем лишь отличием, что пришлось ворожить еще и девушку, заказанную им на ночь и не успевшую ретироваться до прихода незваных гостей.

Помимо Далера Восковой отправил компромат напрямую Равану Дуалу. Здесь их полеты и ворожение уже бесполезны, какие бы усилия ни были приложены, к тому же опасны. Ни Эдвард, ни Ана, ни кто-либо еще не знает, что скрывается в его доме. Может быть, сотни Восковых, самые преданные Подводницы и, конечно же, Теллура, которая стопроцентно точит на них зуб – за убийство брата и ожоги, оставившие незаживающие рубцы на лице.

Они возвращаются в башню, но Эдвард игнорирует просьбу Аны занести ее в больничное отделение. Они оказываются в пустующей штаб-квартире на сороковом этаже.

Закатное зарево заполняет огромный зал, окрашивая его в насыщенные оранжевые, красные и розовые оттенки. Лучики солнца подсвечивают пыль, осевшую на т-образном столе из темного дерева.

– Я же просила! – Ана отталкивает его и бежит к дверям, но Эдвард ее останавливает, преграждая путь отступления.

– Послушай! – он выставляет перед ней ладони, защищаясь от искр. – Выслушай.

Спарк дрожит, оскал придает аккуратному кукольному лицу грозность и воинственность.

– Хоть пальцем тронешь…

Он был бы и рад, но она вспоминает его приставания в гримерке. Пламя без замедления выглядывает из-под ногтей. Расплывающиеся лучи солнца сталкиваются с синими сердцевинами и протыкают их насквозь.

– Ана, – тихо начинает Экхарт, с особой тщательностью подбирая слова для долгой речи, – дела плохи. Если Дали сольют то, что у них есть, и люди узнают о нарушении закона, нам конец. Мне введут капсулу, ненадолго, но это произойдет, а я не смогу жить без способностей…

«Потому что ты не пробовал жить только как человек», – напоминает ему Воздух, ликуя, что долгожданный диалог состоится, а данное ему обещание исполняется.

– Тебе это не грозит, но тебя будут осуждать…

– И что?

Он останавливается и замирает. Такого он не ожидал. Эдвард вслушивается в нее, но слышит только монотонное горение гневного пламени.

Смартфоны в их карманах одновременно вибрируют.

«Мара Фрост в больнице. С обморожением и психозом. Обращение очень сильно ударило по ее психике», – пишет Аяна.

Сомнительная новость. Вроде стоит порадоваться, что никто не погиб, но никакой радости нет. Одно лишь сочувствие. Даже ледяное сердце Воздушного проникается им по отношению к несчастной девушке, хоть и само сейчас на грани того, чтобы разбиться и не собраться воедино снова.

– Я тебя знаю, – он непрерывно смотрит на пылающую Ану и сглатывает. – Ты этого не переживешь. Ты… к Огонь у людей всегда большие требования. Ты живешь по мантрам, чтобы ее контролировать, потому что не дай Магия ты сорвешься и тебя за это осудят. Ты боишься этого.

Прежде, чем Ана снова его перебьет, он осмеливается положить ладони ей на плечи.

Огненная открыта. Воздушный слышит, что она хочет сказать, о чем она думает и о чем вспоминает. Он видит, как пламя вело себя с Диасом, когда они разговаривали о Вали, укалывается о провокационность вопроса и что Ана чувствовала в тот момент.

Ни жара, ни беспокойства, ни потребности в контроле убийственной стихии.

«Она… подружилась с Огонь?»

– Ана, – он все равно предпринимает попытку, – давай сбежим? За купол. У меня есть…

– Хватит! – она вырывается и со всей силы ударяет его кулаками в грудь. Морщась, Эдвард отпускает ее.

Пламя обнимает Ану, солнечные лучи неуверенно прорезают его. Свет преломляется и отражается, прозрачные бледные полосы выстраиваются по окружности, надевая на огонь и Огонь диадему из мутного стекла.

«Она».

– Эдвард, – на выдохе начинает Ана, – ты уже видел, что вчера произошло, через меня или Аяну. Если бы Кай меня не остановил, я бы собственноручно убила любимого человека! – она горько всхлипывает, слеза катится по щеке к подбородку и падает на футболку. – Какое мне дело до того, что скажут другие о том, что было когда-то?

Ее слова бьют по больному. Для Эдварда Ана – целый мир и еще сотни таких же. До появления Флауверса и сессий с психологом, который разложил их ситуацию по полочкам и обозначил ее как созависимость, он считал, что она думает о нем так же. Теперь все изменилось.

Огонь – иллюзионист Элементов. Ирония в том, что не она, а Воздух окружил себя иллюзиями.

Сердце стучит так сильно и невыносимо, будто готово выскочить из груди, создав после себя зияющую, ничем не заполняемую дыру, гноение которой до самой смерти останется с ним.

– Но…

– Мне плевать. Переживу. А твой план… я все тебе сказала еще тогда, когда ты лежал там, где сейчас Вали.

Ана обходит его, но Эдвард окружает ее ветром.

– Ана. Нам конец! Как ты этого не понимаешь?!

Он визжит вместе с Воздухом, который настаивает на одном: не спрашивая разрешения взять ее и против воли доставить туда, где им обоим, ничего не грозит. Ни осуждений, ни блокираторов, ни обязательств. Только чистый лист, с которого они начнут все заново.

Огненная птица верещит, набрасывается на ветряные потоки, обжигая их. Одним взмахом оранжевых крыльев она толкает волну убийственного жара на Эдварда, заставляя его кричать, одежду тлеть, а кожу краснеть от прикосновения несогласия.

– Нам давно конец, Эдвард! С первого дня лета! Как ты этого не понимаешь?!

Эдвард задыхается от духоты и глохнет от вопля внутри себя. Огонь раскалила Воздух, сделав его смертоносным. Отец буквально это предвидел.

Ана толкает дверь. Пламя настороженно прячется. Сквозь звон до него доносятся ее слова:

– Я люблю Вали. У тебя есть Кейт. Отпусти меня.

– А меня?..

Она замирает в проеме и с мучительным стоном выдыхает:

– Не так, как ты хочешь.

Эдвард остается один – с удушающим чувством одиночества, потери и умалишенным Воздухом, которому не нравится такой расклад.

«И ты ее не остановишь?!»

– Нет. Это бесполезно.

Так легко сорвалось с ее губ признание в любви, которого он сам в свое время долго дожидался. Слышал в ее мыслях, но хотел услышать вживую.

Пылевая буря возникает в черепной коробке. Ноги отрываются от пола без веления носителя. Руки серебрятся и расщепляются, сливая с обстановкой. Температура тела падает, крупицы льда царапают кожу снаружи и изнутри, внутренние органы индевеют и прекращают функционировать.

Паря над полом, Эдвард изгибается в неестественных позах, словно им управляет некий кукловод. Невидимка тянет за ниточки и выкручивает суставы, играет костяным каркасом так и сяк, заставляя свою воздушную марионетку скрипеть и ломаться.

На пару секунд перед глазами одно серебро. Как только Эдвард поднимает тяжелые веки, он видит кабинет в особняке, который раньше принадлежал отцу, а теперь перешел в его владение.

Он дома. Здесь же и Кейт, и нерожденный ребенок, и персонал.

– Зачем?!

Воздух не отвечает. Эдвард и не ждет. Он нарушил обещание. Ослушался, чем довел стихию до исступления.

Ураган заполняет просторную комнату. Роняет стол, кресло и стеллажи, будто они не имеют никакого веса. Книги парят и рвутся на отдельные листы, шурша как осенняя листва, края режут неиспарившиеся куски кожи до крови. Окна открываются и стучат, стекло трескается и рассыпается по паркету с характерным омерзительным звуком. Карнизы отрываются от стен, люстра шатается, опускаясь все ниже, держась на одном проводе. Эдвард улавливает стук в дверь, поворачивается и видит, как Кейт стремится зайти в разрушающийся кабинет.

– Нет! – он старается перекричать шум ветра.

Дверь распахивается, косяк с кусками штукатурки с грохотом падает.

– Звони отцу!

Кейт в состоянии невиданного ужаса отшатывается и скрывается.

«Я покажу тебе, кем я был, пока матушка не сделала меня половинчатым!»

Эдвард каждой клеточкой чувствует, как испаряется, становясь Воздухом. Все, что делает его человеком – кожа, органы, кости – распадается на атомы. Одежда, лишившись опоры, проходит сквозь тело и складывается под ним горой тряпья.

Сколько времени проходит с тех пор, как Воздух решился на крайние меры, он не знает. Минута? Пять? Может, десять? Исчезающими глазами он видит сверкающую фигуру в проеме, где только что находилась дверь.

Кейт его услышала.

Отец поглощает ураган, впитывая его в себя и содрогаясь всем телом от напряжения и нарастающей мощи собственных сил.

Он стар. Он может не выдержать.

«Нельзя! Не убивай! Он и твой отец!»

На долю секунды он снова обрастает кожей, но Воздух не отступает.

Методично Мэттью расчищает путь и, когда оказывается совсем близко, подпрыгивает и хватает Эдварда за растворяющееся лицо. Три транквилизирующие таблетки попадают на язык; отец закрывает сыну рот, чтобы тот не посмел их выплюнуть.

Воздух верещит. То немного человеческое, что осталось, роняет Эдварда на пол.

Он не чувствует собственного тела. Медленно оно возвращается в обычное состояние. Серебряная пелена сходит с глаз, но изображение плывет. Кости собираются в единый скелет, покрываясь бледной желтоватой кожей. Желудок, печень, легкие, сердце, мозг – один за другим человеческие органы материализуются и запускают приостановленный процесс работы. Волосы заново отрастают. Эдвард вопит отсутствующим голосом. Боль единым целым обрушивается на него, вдавливая в пол и лишая возможности пошевелиться.

Зрение возвращается. В воздухе висит пыль и летают снежинки. Эдвард видит над собой содрогающегося отца, ослепительного, как луна в ночном небе.

Он пытается мотнуть головой, пошевелить глазными яблоками, но обездвижен.

«В окно».

Мэттью слышит. Сплошным ярким потоком он вылетает из кабинета и на улице разражается вьюгой, покрывающей сад снежным настилом.

Рука Кейт ложится на судорожно вздымающуюся и опадающую грудь Эдварда. Она вздрагивает от холода его кожи, снимает халат и накрывает им супруга.

– Дыши. Дыши. Вот так, – она смотрит на него, подкладывает руку под голову и приподнимает ее ближе к своему лицу.

Сердце колотится как бешеное, натурально избивает плоть изнутри. Дыхание прерывистое, сухое, до невозможного хочется воды. Головокружение нестерпимое.

Янтарные глаза Воздушного наполняются слезами.

«Во что я тебя втянул…»

Последнее, что Эдвард видит перед тем, как провалиться в беспамятность – две пары глаз. Два зеленых хризолита и два холодных сапфира. Жена, что не видит в нем монстра, и отец, по чьему участию тоскует.

Два живых существа, одному из которых на него точно не все равно, принимающие его демонов, обнимают, делясь с ним теплом и помогая телу вернуться в то состояние, в котором оно снова может ощущаться как единый организм, а не эфемерное нечто без плоти и эмоций.

Глава 4

5 сентября

Ана караулит сны Вали так же, как это делал он в ночь, когда умирала Элла. Отличие лишь в том, что она сидит на диване напротив палаты. К нему с большой осторожностью пускают родственников, а ей, не носящей фамилию Флауверс, и вовсе запрещают. Порой она приходит к мысли заворожить санитаров, медсестер и врачей, чтобы проникнуть в палату. Не прикоснуться, не обнять, не контактировать. Просто хоть одним глазком увидеть его.

Аяна, Диас, Малик, в зависимости от того, кто приходит его навестить, делятся с ней информацией. Кровообращение понемногу восстанавливается, как и чувствительность тела, давление нормализуется. Волдыри и места поражения обрабатывают препаратами, несколько раз в день ему вводят седативные, чтобы притупить болезненные ощущения. Хирурги оттягивают момент ампутации пораженных пальцев на ногах в надежде, что их, в отличие от кусочка уха, удастся спасти.

Единожды к Вали приходит Оскар в сопровождении четырехлетней дочери. Визит оказывается коротким – не в пример остальных братьям и сестре. Равнодушие и флегматичность старшего Флауверса доводит Ану до исступления, и она решается напрямую спросить его, в чем причина такого отношения к семье.

– Парни выросли, сами со всем справятся.

Ответ максимально не устраивает Ану.

– Они твоя семья.

– Они не маленькие, – настаивает Оскар с безучастным выражением.

– Вали не гриппом болеет, его обратили! Украли тело и разум! Оставили воспоминание о том, что он делал от своего имени!

«А еще он, наверное, не знает, что случилось с Марой».

Оскар наклоняется. Ни единый мускул на лице не дрожит.

– Это часть сепарации – не зависеть от кровной родни.

– Причем тут…

– Я не забываю о них. Просто расставляю приоритеты. Работа и семья, которую я создал, для меня на первом месте.

Ана до скрежета зубов сжимает челюсти. От Флауверсов у Оскара только сливочно-карамельная кожа, темные глаза и волосы. На этом сходства заканчивают.

– Ты разведен.

Оскар останавливается и вздыхает. Он оставляет нелестное замечание без внимания и поворачивается к Ане. Сию секунду ей становится неловко.

– Я спрашивал у Вали, когда можно прийти. Каждый день с тех пор, как он пришел в себя. И ушел тогда, когда он попросил. – Маска равнодушия на лице старшего Флауверса трещит, обнажая боль. – Я переживаю за него. Просто не хочу лишний раз напоминать ему о том, что с ним случилось.

С ответом Ана не находится и молча провожает Оскара взглядом. Племянница Вали, подгоняемая отцом, напоследок оборачивается и смотрит на Ану пронзительным взглядом темно-синих глаз и машет – своей маленькой ручкой и розовой лапой плюшевого зайца – на прощание.

Так продолжается семь дней. Ровно столько же не может состояться собрание, ни обязательное первого числа месяца, ни экстренное в связи с ситуацией. Мэттью вещает за Эдварда, непрозрачно намекая на катастрофичность его разделения и вытеснения.

«Я прекрасно вас понимаю, дамы, вы хотите уничтожить Дали и только ждете сигнала. Но я не Верховный Элемент и решения не принимаю. Ожидайте, когда состояние Эдварда позволит ему провести сбор», – отвечает он в чате на гневные сообщения Аны и Аяны, которые уже сейчас предвкушают и требуют план дальнейших действий.

«В прошлый раз ты не отказался его заменить! Что поменялось?!» – отчего-то Ана уверена, что экран смартфона Земной едва пережил набор этого сообщения.

«Когда люди пожалеют, что выбрали Верховным Элементом самый нестабильный?»

Замечание Тамила, сопровожденное ухмыляющимся желтым стикером, мелькает перед глазами Аны, как двадцать пятый кадр. Она впервые соглашается с Водным.

Дали посягнули не на случайного человека. На кровного родственника Элемента. СМИ снова атакуют их, как после обращения Кейт в конце июня, строят слухи, догадки и требуют комментариев. Все, что предлагает сейчас бывший Верховный Элемент, за нетрудоспособностью нынешнего – молчать. И это несоизмеримо злит.

– Мы хотим уничтожать, – говорит Ана Земной после совместной встречи с представителями металлургической промышленности. – Эдвард не в себе. Мне не нравится Тамил, ты это знаешь. Но он, кажется, единственный сейчас, кто способен размышлять здраво.

Аяна вздыхает и тянется к пряди волос, чтобы намотать ее на палец.

– Я с тобой согласна. К тому же он недолго возглавлял Совет, когда после теплохода Мэттью был не в строю. Но не мы и не наши предки выбирали Верховного. Это к людям. Соленцы – краеугольный камень в принятии такого решения.

– Так не обязательно их в это посвящать! – протестует Ана. – Они же не знают, что происходит на собраниях Совета. Для них пускай Верховным остается Воздух, а что там на самом деле уже наша забота.

Аяна хочет согласиться, но сомневается. Из четырех стихий Земля всегда первая бросается на защиту людей, оберегая как маленьких детей, и отстаивает их интересы, порой в ущерб собственным. Не в пример эгоцентричным Воздушным, самовлюбленным Водным и капризным Огненным.

Поднимаясь на лифте в больничное отделение, Ана вспоминает о просьбе Кая посетить с ним архив. Она не видела его с того вечера, когда он спас Вали. Водные процедуры в холодном Большом Озере не прошли для стажера бесследно, наградив переохлаждением и простудой. Огненная пишет ему ежедневно, интересуется его здоровьем и каждой буквой напоминает, что готова помочь.

– Может, ты скажешь, что нужно и я принесу тебе книги на дом? – Ана ощущает потребность отвлечься от переживаний за Вали и желания действовать самостоятельно в вопросе Далей. Она цепляется за возможность погрузиться в массивы истории, что хранят в себе нулевые этажи башни.

– Нет, я сам хочу, – упрямится Кай, хрипя голосом, после чего разражается серией звонких чихов. – Обещаю, я расскажу, зачем мне это. Но не сейчас, пока я не уверен.

На выдохе Ана прощается, нажимает на кнопку сброса вызова и выходит из лифта. Эти стены приглушенного мятного оттенка, белая плитка и холодное освещение уже преследуют ее в тягомотных дремах и ночных кошмарах.

Дверь палаты открывается, и Ана замирает. Старшие Флауверсы выходят из палаты сына.

Отец Вали, Аяны, Малика и Оскара подлетает к Ане и хватает ее, отрывая от пола и кружа в объятиях. Столь радушное приветствие от почти незнакомого человека застает Огненную врасплох, а от крепких тисков перехватывает дыхание.

– Рэй, не раздави, – хохочет Мирра Флауверс, похлопывая массивное предплечье мужа. – А то без Огонь останемся.

Он слушается и отпускает девушку. Голова идет кругом – и от предоставленного аттракциона, и от внезапности встречи. Ана задирает голову и замирает, осознавая, от кого у Вали самая темная радужка среди братьев – не ониксы, обсидианы.

– З-здравствуйте, – запинаясь, произносит Ана и скромно кланяется, забывая, как шевелить руками.

Глаза Рэя Флауверса смотрят с такой теплотой и благодарностью, что сердце трепещет. Он высокий и массивный, как старший сын Оскар, но не в пример жене выглядит молодо – словно ему не пятьдесят семь, а едва за сорок. Густая щетина, едва тронутые сединой светло-коричневые волосы, на лбу заметны полосы от морщин. Широкая улыбка без ямочек, как у сыновей, но остается такой же харизматичной и обворожительной.

Рэй наклоняется к ней и показывает на палату:

– Следи, чтобы он меньше сладкого ел. А то раздавит тебя. Мне ли не знать, – в подтверждение он хлопает себя по животу и подмигивает жене.

Ее смех становится громче, она утирает выступившую слезинку.

– Подождешь у лифта? У нас тут девичий разговор намечается, – Мирра игриво намекает, что больше ловить ее мужу тут нечего.

Ана не видела Мирру Флауверс почти год, с тех пор как она временно замещала Аяну после родов. Мать семейства сильно изменилась. Она стопталась, стала почти одного роста с Аной, прибавила в весе. Сеточки морщин разрослись и углубились, пигментные пятнышки размножились. Седые корни без слов говорят о том, что она подкрашивает укороченные темные волосы, которые потеряли густоту и природную гладкость. Но глаза Мирры остались те же – насыщенные темные, как у всех детей, ее и сестры. С одним отличием. Когда она была в Совете, они смотрели равнодушно, устало, порой недовольно. Тот взгляд, с которым Мирра сейчас смотрит на Ану, иначе, как материнский, описать невозможно.

– Я ждала встречи с тобой, – ее голос немного скрипит.

Ана нервно сглатывает, шевелит пальцами ног, протирая стельки в обуви.

– Вы как? Как здоровье? – она оттягивает момент, когда Мирра объяснит, что все-таки скрывается за ее фразой.

В ответ женщина демонстрирует схваченные артритом ладони – покрасневшая кожа, шишки на суставных сгибах, отекшие пальцы и утолщенные фаланги, из-за которых она больше не носит кольца.

– Пока жива и никуда уходить не собираюсь, – она посмеивается, изумрудные серьги в ушах трясутся от движений головы. – Не до моего здоровья сейчас. – Мирра вздыхает и снова одаривает Ану этим взглядом.

Бабушки иначе смотрят на внуков. Последними, кто так на нее смотрел, с теплотой, любовью и благодарностью просто за то, что ты существуешь, были родители.

– Спасибо тебе, – Мирра, не спрашивая, берет ее запястья. – Ты не только спасла моего сына, но и весь Солено. Клянусь, я готова была его разрушить.

– Его спас Кай. Я так… – Ана мнется, памятуя о том, как сначала на крыльце особняка, а потом на берегу озера плавила Воскового, едва не лишив Вали шанса на спасение.

Знает ли об этом Мирра? Рассказали ли об этом Аяна или братья? Судя по тому, с каким благоговением она говорит, дети не донесли до нее этот эпизод. Ана чуть не убила ее сына. Знай мать об этом, обрушила бы на «спасительницу» потолок.

– Моя хорошая, – Мирра прикасается к ее плечам, – прости уж меня, старую, за бесцеремонность. Можно же я так буду к тебе обращаться?

Ана не отвечает и не кивает, упирая стыдливый взгляд в пол.

– Я уже сынишку Тамила отблагодарила так, что он, наверное, меня заблокирует. А ты не принижай себя. Ты его согрела. Причем так аккуратно, насколько было возможно. Я уж не знаю, что между вами произошло, Вали неохотно посвящает меня в свои любовные дела. В одном я уверена: без тебя ему было бы сложнее – и телом, и сердцем.

Слезы застилают глаза, катятся по щекам, и Ана всхлипывает.

Телом – да. Но сердцем… к нему пускают только одобренных посетителей. Пока он был не в состоянии, за него решал врач. Сейчас Вали восстанавливается и сам может выбирать, кого хочет увидеть. Аны в этом списке нет.

Простил ли он ее за обман и готов дать второй шанс?

Мирра утирает ей слезы, по-доброму и так естественно, словно она родной ей человек. Ана коченеет от ласковых прикосновений морщинистых пальцев. Температура тела снижается до комфортной. Искры показываются, перепрыгивают на фаланги миссис Флауверс-старшей и щекочут, заставляя ее хихикать.

– Узнаю Огненных. Твоя матушка так же реагировала на Камерона. А потом, как они поженились, и на всех нас – наконец-то к ней можно было спокойно прикасаться.

Ана прыскает. Искорки разлетаются, попадают на лицо Мирры, из-за чего кажется, будто она воспользовалась сияющей пудрой, придающей коже холеность и молодость.

– Ты его навещала? – Мирра кивает на дверь палаты.

– Я его… очень серьезно обидела, – сдавленно признается Ана, избегая зрительного контакта с матерью Вали. – Боюсь, он пока не хочет со мной видеться. Да и в списках меня нет.

Мирра шумно выдыхает и закатывает глаза.

– Ох уж эта его помешанность на внешности. Моя хорошая, Вали только о тебе и говорит. Он похудел, побледнел, весь в повязках. Он боится, что ты убежишь, едва увидев его.

– Что?!

От резкого движения и неконтролируемо громкого вскрика искры рассыпаются в разные стороны подобно карнавальным блесткам. Такая глупая, нелепая, по-своему очаровательная причина создает микс разномастных эмоций – возмущение, облегчение, радость. Они собираются в единое полотно, которое укутывает Ану в мягкий плед, в единый всплеск, который стремится частичками себя согреть каждого, кто окажется рядом.

Ана протирает лицо от слез, горестных и влюбленных.

– Добро пожаловать в семью, – Мирра заискивающе подмигивает и повторно кивает на дверь. – Иди. Кто возмутится – ворожи. Пускай не мешают.

Раздается щелчок дверного замка. Немного постояв на пороге, Ана опускает ручку и заходит в палату. Огонь трепетно щекочется под кожей. Она просит ее пока не показываться.

Когда их взгляды соприкасаются, слова ненавистной песни играют в голове Аны. Но они же и лучше всего подходят тому, что она испытывает. Время перестает что-то значить, реальность уходит на самый дальний план.

Вали берет с прикроватной тумбы пульт управления освещением и гасит его. Ана часто моргает и натянуто улыбается. На изображение накладывается светло-оранжевый фильтр.

– Я же вижу в темноте.

В ответ он приподнимает край одеяла и закрывает лицо.

– А эта способность выключается?

С губ Аны срывается смешок. Такого не предусмотрено – на фоне других Элементов с гиперчувствительностью и слышимостью к своим стихиям, чье величие окружает их ежедневно, Огненным навык абстрагироваться от нее не требуется. Пламя не существует просто так – оно создается. Достаточно подружиться с Огонь, чтобы сверхспособности не сводили с ума. Научиться доверять ей.

На негнущихся ногах Ана приближается к койке. Пододвигает к ней кресло на колесиках. Нажимает кнопку на пульте, палата озаряется теплым белым светом потолочных люстр. И осторожно опускает одеяло, чтобы окончательно забыть обо всех невзгодах и неприятностях последних недель.

Она не замечает повязки на лице и левом ухе. Игнорирует бледность, впалые щеки, чересчур острые скулы. Не чувствует запах мази и медикаментов. Все, что сейчас важно – обсидиановые глаза и то, как они на нее смотрят.

Она тянется к нему трясущейся рукой. Не дышит. Не прерывает зрительный контакт.

Он отвечает тем же. Он все еще дрожит, движется замедленно, но, когда их руки соприкасаются, Ана выдыхает: кожа теплая.

– Я не чувствую мизинцев на ногах. Точно с ними попрощаюсь. Примешь еще одного косолапого в коллекцию?

Голос Вали – самая приятная музыка, которую Ана только может услышать.

– Приму. Только на полку не поставлю. Положу рядом, под голову, чтобы спокойно спать.

«И не отпускать».

Вали прикасается к искоркам, что пляшут на ее скулах. Они перепрыгивают ему на пальцы, проникают под рукава толстовки и нежно щекочут. Он улыбается, ямочки появляются на его щеках.

– Можно спрошу? – он дожидается, когда она кивнет. – Почему медведи?

Он видел коллекцию фигурок этих животных в комнате Аны. Деревянные, глиняные, керамические, вязаные, сваленные из шерсти, сделанные своими руками, купленные на ярмарках и подаренные на разные праздники и по разных поводам, они стоят на полках, и темные глазки сопровождают Ану днем и ночью. Раз в неделю она бережно снимает с них пыль, аккуратно очищает мягкие экземпляры щеткой и бархатными тряпочками, а самых раненых и состаренных подклеивает и подкрашивает.

Она пожимает плечами:

– Папа подарил того медведя и понеслось. Ему нравились эти животные. Говорил, они забавные, но грозные, а за детей рвут на части и защищают до последнего.

Вали сжимает губы и шумно вдыхает через нос.

– Не хочу тебя расстраивать…

– Я знаю, что это только медведицы, а самцы каннибалы, – Ана перебивает его. – Но папа об этом не знал.

В памяти промелькивает последнее воспоминание об отце – как он отбивался тяжелой сумкой от Подводниц, почуявших жажду крови, человеческой и Элементарной. Вел себя как медведица, пытаясь защитить ее.

Обычно мысли о родителях, особенно об отце, сопровождаются тоской и болью от неумолимой потери. Каким было бы настоящее, если бы он остался жив? Игра в «что, если…» преследовала Ану со дня трагедии. Она играла в нее постоянно. Но стоило появиться Вали, как потребность в этом отпала. Говорить и думать о тех, кто не по своей воли покинул ее, становится легче. Словно он одним присутствием залечил эту рану – лег на нее повязкой с согревающей мазью, благоухающей ароматами целебных трав.

– Новость знаешь? – Вали заискивающе улыбается. – Диас сказал, что хочет пойти в армию.

– Серьезно? – новость действительно удивительная.

– На полном. Попросил его одолжить волосы, ему же такая длина не положена будет. А я ухо прикрою.

Ана прыскает, а, вспоминая утешения Диаса, начинает громко смеяться. По привычке она тянется ладонью к лицу, чтобы прикрыть рот, но осекает себя. Искры колются как песчинки, она стряхивает их, но они появляются снова.

Вали притягивает лицо Аны к своему. Нос к носу, глаза к глазам. Она не умеет плавать, боится воды, но совершенно не против в них утонуть.

– Прости, я тебя подставил. – Улыбка исчезает, во взгляде появляется грусть. – Теперь о вас знают.

Она обмирает. Он чуть не погиб, но беспокоится о ней больше, чем о себе.

– Нет. Все улажено.

– Восковой слил все напрямую Равану. Я все помню. Вижу так, будто сам это делал. – Он зажмуривается, дрожь волной пробегает по его телу. Вали присаживается, спускает ноги, роняет голову и закрывает лицо.

Он видит, как заковывает сам себя в цепи. Как на лодке плывет к центру Большого Озера, к месту, где глубина достигает критической отметки. Как сбрасывает себя на дно, как возвращается к берегу и кидает ключ в заросли камыша, распугивая лягушек. Как пишет статью, в красках расписывает содержимое, отправляет скриншоты диалога с Аной и аудиосообщения Далеру. Как пересылает сообщения Равану, после чего, дождавшись сухого «Принято», удаляет чат. Как собирается на свадьбу Экхартов, улыбаясь отражению в зеркале, и как Ана понимает, что это не он.

Сутки, которые Восковой прожил в его теле, с его воспоминаниями, крутятся в голове. Вали пытается остановить воспроизведение, но все начинается с начала. Машина, багажник, квартира. Роется в шкафу, подготавливает смокинг. Первые наброски статьи, отправка сообщений Дуалу. Удаление чата. Утром выезжает за покупкой цепи и замка с ключом. Заковывает. Лодка, озеро. Снова квартира, скриншоты, почта. «Коллеги, я такую статью готовлю, в понедельник весь Солено взорвется».

Он морщится, мотает головой, прерывисто дышит. Прямые ресницы подрагивают, слезы подступают к глазам, стыд оседает в горле тяжелым комом.

Мраморное крыльцо. Ана и Аяна обнимаются, хохочут. Он с плохо скрываемой брезгливостью обнимает сестру. Предлагает Ане пройтись и поговорить, опускает руку в карман и нажимает на кнопку аудиозаписи.

Пламя. Жар. Утекающее запястье.

Эдвард, наручники. Диас, Малик. Кай останавливает Ану.

Машина. Дождь. Озеро. Аяна почти выпускает Землю и душит его корнями, пока братья избивают.

Он хватается за живот и сгибается пополам.

– Вали?

Кай с сестрой ныряют. Приезжает скорая, полиция. Тамил держит дождь.

Ана срывается с места и бежит к пирсу. Мэттью ее останавливает. Она плачет, облачка пара распыляются. Восковой, то есть он, смеется.

Диас, завидев приближающийся к пирсу пузырь с Аяной, стремглав мчится к нему и поскальзывается на мокрых досках.

Кай бежит по воде. Он, заледеневший и покрытый воском, на каталке. Снова пламя.

И так по кругу, не давая возможности забыть.

– Вали, – Ана поднимает его подбородок.

Он дрожит, но не от холода. Обсидиановые глаза наполняются солеными слезами.

– Как… Мара?

В ином случае спрашивать у возлюбленной о состоянии бывшей девушки ощущалось бы неловко и с предательскими нотками, но не сейчас. Мара – такая же пострадавшая, как и он.

– Она жива?

Ана затаивает дыхание, медленно кивает и отводит взгляд в сторону.

– Она в порядке? – Вали сглатывает, и вина острыми колючками репейника царапает горло изнутри. – Мне никто не говорит, что с ней. Постоянно уходят от этой темы…

– Ей… не очень хорошо после обращения, – выдавливает из себя Огненная. – Психически.

Вали хватается за голову. В висках нестерпимо стреляет. Шар из тепла в груди, который оживился, едва Ана вошла в палату, наполняется свинцовой тяжестью.

Одного слова порой достаточно, чтобы захотеть лишиться слуха. Одного совершенного поступка хватает, чтобы возненавидеть себя, даже если здравый смысл вещает о том, что он был правильным и максимально честным. Одна генетическая особенность, не делающая тебя плохим, дефективным или недееспособным, может в корне поменять собственное видение страшного события, после чего невозможно не сыграть в злополучную «Что, если…». И играть в нее до тех пор, пока варианты не закончатся, облегчение не настанет, а петля, сотканная из вины, не найдет сук, за который можно зацепиться, и не затянется на шее.

– Ты не виноват, – Ана гладит его плечи. Его волосы. Соприкасается лбом с его, покрывающимся испариной от переживаемого стресса. Проводит пальцами по скулам, смахивает слезы с внешних уголков глаз и аккуратно целует переносицу. – Я попробую узнать, как она, и…

Вали агрессивно мотает головой. Не надо. Ни узнавать, ни вмешиваться в жизнь Мары даже опосредованно. С нее хватит.

Он виноват. Или нет. Он первоначальная цель, ради которой потребовалась жертва другого человека. Одна ситуация, несколько перспектив.

– Если бы я был Элементом, меня бы не обратили. Половинчатость не позволила бы.

Если бы Ана не послушала Мэттью и еще на берегу расплавила Воскового, прервав его связь с Вали, он бы ничего не помнил и не мучился.

Она злится. На Мэттью, на Вали, на совершенно незнакомую ей Мару, но больше всего на себя.

– Из-за половинчатости мы, Элементы, неполноценные, – хрипит Огненная. – Полулюди, полу-Магия-пойми-что. Я тебя чуть не убила из-за этой половинчатости.

– Ей же вы и спасаете. Аяна, Кай, ты. Где бы я был, если бы не вы?

Ана не отвечает. Пламя показывается, отражаясь в глазах Вали.

Он не двигается. Наблюдает за скромными язычками, которые переходят с рук Аны на него. Ладони обволакивает мягкий оранжевый шелк, в котором поблескивают маленькие белые искорки.

Не жжется. Не больно. Тепло и блаженно.

– Ну привет… Огонь, – Вали гладит запястья Аны и окунает пальцы в пламя. Оно становится ярче и ласковее. Медленно приближается к его лицу, не трогая повязки, чтобы высушить мокрые от слез ресницы.

Вали смотрит в глаза Ане, не отрываясь – и не помнит, чтобы кто-то другой смотрел на него так. Материнская, сестринская, братская любовь – это другое. Чистая, безусловная, она помогает выживать и не падать духом. Эта любовь иная. От нее хочется жить.

Ана, обнимаемая блистательным пламенем, откликается Вали фейерверком. Он обещает быть бесконечным.

Слова даются с такой легкостью, что Ана не успевает даже подумать над ними.

– Я не могла так раньше, – она кивает на руки, облаченные в струящийся огненный шелк. – Из-за половинчатости я была опасна для себя и окружающих. Ты – полноценный. И сделал меня такой же.

Она сокращает расстояние. Снова нос к носу. Глаза к глазам. Вали проводит пальцем по трепещущим горячим губам Аны и первый к ним прикасается.

Раскаленный шар в груди Огненной теряет градусы тепла, оставляя ощущение, как от глотка горячего кофе. Тело замирает в предвкушении и страхе одним неловким движением испортить долгожданный момент. Сердце ускоренно бьется, его ритм отдается в ушах волнительной и прекрасной мелодией.

Он отстраняется и облизывает губы.

– Огонь на вкус как жженая карамель?

Интересное замечание побуждает Ану сделать так же.

– Вряд ли, – усмехается она. – Думаю, это просто бальзам для губ. Или ты очень любишь сладкое.

Вали щурится и покачивает головой. Ямочки наконец-то возвращаются.

– Я достаточно хорошо разбираюсь в кондитерских изделиях. И это похоже именно на жженую карамель, – он притягивает ее к себе, чтобы убедиться в правоте суждений.

Ана аккуратна в движениях и едва притрагивается, боясь сорвать повязки с шеи и щек. Вали берет ее руку, кладет к себе на грудь и держит, чтобы она почувствовала шар из тепла, который разрастается внутри. Свободную ладонь он запускает в темно-рыжие волосы и, не найдя там привычного крабика, массирует затылок. Ана расслабляется, выдыхает в него, и Вали без усилий углубляет поцелуй.

Словно от одного ее присутствия в его тело возвращается чувствительность. Кожа согревается, кровь циркулирует по венам без покалывания острыми иглами. А она… как будто раскалена не так, как обычно.

Ана кладет руку на его бедро и неосознанно поднимается выше. Внизу живота появляется нетерпеливый трепет.

– Не хочу на койке. Она неудобная, – смущенно шепчет Вали, слегка отстраняясь.

С особенной девушкой можно и подождать.

Ана видит себя в сверкающих глазах Вали и светится. Долю секунды Огненная не двигается, после чего кокетливо хихикает. Смотрит сначала на одно ухо возлюбленного, потом на второе и приближается к тому, где не наблюдает повязки.

– Тогда скорее поправляйся, – вполголоса произносит она.

Она собирается откатиться назад, но Вали берет ее за руки, не желая отдаления. Подается вперед, чтобы соприкоснуться носами. Его ладони поднимаются выше по запястьям и предплечьям, дотрагиваются до шеи. Каждое касание провоцирует разлив пламенного тепла под кожей, а от еще одного поцелуя голова улетает в небеса.

«Не хочет на койке, а сам продолжает возбуждать».

Ана хотела бы позлиться, но сдается под натиском захлестнувшей ее любви и особенности происходящего. Обиды и недомолвки остаются позади. Здесь только он, она и Огонь, согревающая одно тело и две души.

– Еще одна сережка? – Вали обращает внимание на третье колечко в левой мочке. Когда Ана кивает, он задает вопрос: – Это просто сережки или ты вкладываешь какой-то смысл?

– С чего предположил? – растерянно спрашивает Огненная, потирая искрящиеся щеки.

– Ты в школе говорила, – он прикасается к серебряной бусинке в правой мочке, – что это в благодарность. Мистеру Экхарту. Мы тогда еще всем классом удивились, ведь серебро не ассоциируется с Огонь, помнишь? Я и подумал, что у других тоже есть смысл.

– Ты очень проницательный.

То, как горделиво подсвечиваются его глаза, порождает смешок.

– Но я не думаю, что тебе интересно слушать о безделушках.

Вали выразительно изгибает бровь.

– Земля расстроится, если услышит. Это благородные металлы, а не безделушки, – с наигранным укором произносит он и убирает выбившуюся прядь ее волос за ухо. – Просто давно тебя не слышал. Хочу послушать.

Щекотка становится невыносимой. Огонь внутри Аны издает странный звук – но очевидно радостный.

– Ну… Спарки с детства носят золото. И обычно прокалывают уши, когда Огонь впервые подает знак. Со мной это было в три, мама и бабушка хотели мне еще тогда уши проколоть, но папа запретил. Он боялся, что мне будет больно, – она усмехается, пытаясь вспомнить эту сцену. – Сказал им: «Как захочет – проколем».

– И когда прокололи?

– В семь, – она тянет два нижних колечка на обеих мочках. – Изначально просто проколы, а значение появилось позже – когда появились эти, – она акцентирует внимание на бусинке справа и центральной сережке слева.

Озадаченное выражение мелькает на лице Вали – он нахмуривает брови, словно что-то вспоминает, – и сменяется осенением.

– Они все появились после… – он едва дышит и поочередно прикасается к каждому украшению в левой мочке.

Папа, мама, бабушка. Самые родные, безвременно покинувшие ее, но горячо любимые.

– Это теперь напоминание, что я живая, – Ана мотает головой, из-за чего колечко справа трясется. – Про бусинку ты уже знаешь. Живые – направо… – она усмехается и не заканчивает абсолютно провальную шутку.

Вали проводит пальцем по хрящу и находит пустующий прокол, который раньше заполняло серебро.

– Здесь еще было одно.

Огненная жмурится, протяжно выдыхает, и он без пояснения понимает, почему его больше там нет. Меж темных густых бровей образуется складка. Ана догадывается, о чем он думает. Воспоминания Воскового открывают закулисье. Без Эдварда в том числе Вали остался бы на дне Большого Озера.

«Может ведь думать не только о себе, когда захочет», – Огненная опускает взгляд и вздыхает, разрываясь между благодарностью за точную наводку в спасении, нарастающей неприязнью к Воздушному из-за его упрямой одержимости и страхом перед тем, на что способен он в союзе со стихией.

– Ана? – Вали замечает изменившееся настроение и встревоживается.

Он гладит искрящиеся скулы и утирает пророненную слезинку.

– Можно я останусь здесь? – еле слышно молвит она, замечая в окне стремительно темнеющее небо над Зеркальным.

Нет желания возвращаться в пустующий дом.

Она не дожидается ответа, встает с кресла и садится на колени Вали, обнимая его бедрами и прижимаясь так крепко, что чувствует грудью биение его сердца. Ана вдыхает ароматы мази, бинтов и кондиционера для белья, его кожи и волос. Руки Вали гладят ее спину, спускаются к талии, а дыхание возлюбленного касается шеи и проникает под воротник футболки.

– С минуты на минуту мне придут менять повязки. Заворожишь медбратьев?

– Только после того, как они их сменят.

Вали шумно втягивает воздух и утыкается лбом в плечо Аны.

– Не хочу, чтоб ты видела, что под ними, – бурчит он. – Выйдешь, когда придут?

Она отнимает его от себя и наклоняется, чтобы встретиться глазами.

– Выйду, – обещает Огненная, проводя пальцами по линии его подбородка, частично скрытой под повязками, и вспоминает слова Мирры Флауверс. – А ты не загоняйся из-за внешности. Пара шрамов меня не напугает.

– А много? А на лице? А черные пальцы? – на каждый вопрос Ана кивает, пока скулы не начинают побаливать от расширяющейся улыбки.

– Ты живой. Меня испугает обратное.

Она говорит серьезно, не считая важным получить ответ.

На этот раз Ана целует Вали, слегка надавливая на уголки, чтобы он открыл рот пошире и позволил их языкам соприкоснуться. Его движения становятся увереннее, лишаясь скованности. Огненная трепещет перед каждым, забывая про пламя, которое выходит наружу сверкающими оранжевыми нитями.

Глава 5

12 сентября

Когда Магия лишила детей Элементарного состояния и наделила их человеческой стороной, она явно не рассчитывала, что один из сыновей окажется крайне чувствителен к малейшему переохлаждению. Простуда у Водных может затягиваться на недели, а в запущенных случаях длится и все два прохладных сезона.

Спустя две недели собрание все же состоится, а Кай все еще не выздоровел. Он смотрит на сопящую носом Аяну в кожаной куртке поверх футболки, на Ану в одной рубашке с расстегнутым воротом. Их внешний вид усиливает дрожь и заставляет проклинать прародительницу. Младший Поло уже вовсю носит свитеры.

«А ведь еще и потеплело немного…»

Голова тяжелеет и кружится от насморка. Он звонко чихает, когда дверь штаб-квартиры отворяется.

С каждым собранием обмен приветственными рукопожатиями случается все реже, на смену приходят сдержанные кивки. Эдвард садится во главе т-образного стола. Путь от двери до кресла занимает у него непривычно много времени для Воздушных.

Кай готовится абстрагироваться от шума, который создадут бурлящие кровяные сосуды коллег. Все-таки есть у простуды сомнительный минус: уши немного заложены и звуки доносятся с приглушением.

Верховный сутулится и складывает ладони в замок.

– Я не читаю. Начинайте, кто хочет.

От такого непрофессионального начала собрания все присутствующие впадают в недолгий ступор. Тамил поправляет рукава джемпера, откашливается и первым решается прервать молчание.

– Эдвард, с чем связано столь длительное ожидание сбора? Ты вроде не купался в холодных водах и простыть не мог.

Кай морщится от типичной манеры отца иронизировать без выделения иронии интонацией.

– По-твоему, это смешно? – низко произносит Эдвард, поднимает взгляд и прожигает им Тамила. – На мою свадьбу проник шпион, моя беременная жена в шоке, компромат на меня и Ану подан Равану на блюдечке с серебряно-золотой каемочкой… Попробуй побыть на моем месте.

Кай снова чихает. Эдвард щелкает пальцами и показывает на него:

– Вот, правильно говорю. Будь первым Водным, кто откопает в себе чувство эмпатии.

Три смешка раздаются на обеих сторонах стола. Ана поднимается с кресла и ставит руки на стол. Пламя без тени стеснения выглядывает из-под ногтей.

– Что с Далями, Эдвард? Есть план?

Напряжение между бывшими возлюбленными накаляется до предела и пульсирующими волнами передается другим.

– Вот именно, – Аяна тоже поднимается. – Дали посягнули не на кого-то, а на мою родню. На родню Элемента. Напоминаю, что по Элементарному своду закона родственники Элементов являются неприкосновенными, за исключением случаев, если они не совершают преступления. А Вали – не преступник, он жертва. Ты же не предлагаешь пустить это на самотек?

Эдвард потирает подбородок.

– Он же все помнит, так? Как делал все своими руками. Теоретически, он подверг Совет и Солено опасности. В состоянии измененного сознания, конечно, но это отягчающее обстоятельство.

Кай шумно выдыхает и кашляет. Тамил выпрямляется, выкатывает глаза и роняет челюсть. Кресла девушек с грохотом падают на пол. Дерево стола подрагивает от негодования Аяны. Кусочек металлического подлокотника отлетает в дальний угол, скрипя по кафельной плитке.

Огненные вспышки появляются за спиной Аны. Она подлетает к Эдварду и замахивается пламенной ладонью.

Кай ищет молекулу воды между ними и расширяет ее до размеров плазменного экрана.

– Мы же разумные! – кричит он, перебарывая першение в горле. Насилие на собрании недопустимо, как бы один Элемент ни довел второго. – Давайте… без драк.

Ана переводит горящий взгляд с Кая на Эдварда, с Эдварда на Кая. Золотая кровь как бешеная бежит по венам, оглушая его. Она скалится, обнажая белые зубы, трясется от гнева и с громким рычанием прячет пламя. Только после этого Кай сводит водную преграду до состояния капли, которая мягко приземляется на колено Эдварда и впитывается в ткань брюк.

– Скажи честно, – цедит Огненная, не теряя зрительный контакт с Воздушным, – это Воздух говорит?

Эдвард возвышается над ней, макушкой Ана едва дотягивается до его плеч. Она отходит на пару шагов назад. Он ставит ногу на стол, осенняя пыль сыпется с подошвы кед. Экхарт закатывает штанину, демонстрируя черный браслет с переливающейся серебряной полосой.

– На второй такой же.

Внешние блокираторы Элементарных сил.

Тишина повисает в воздухе, но не в голове Кая. До него доносятся сумбурные биения сердец, взволнованное кровообращение и звуки сжимающихся желудков.

Таких браслетов всего двадцать штук. Десять пар, которые по историческим меркам изобрели относительно недавно. Если точнее – двадцать пять лет назад. В ночь, ознаменованную внезапным звездопадом, когда Майлз Экхарт разбился о купол. После его столкновения с барьером на поверхность упало тело. Метеориты в Солено явление редкое, но всегда кстати. Иноземный материал неподвластен Земле, и ученые не упускали шанса использовать его в назидание Элементам.

Цвет полосы зависит от носителя – по тоненьким трубкам, прячущимся во внутренней стороне браслета, его кровь циркулирует по ним, разнося по венам особый раствор, который и парализует неугомонную стихию. Эти же браслеты используют в суде, чтобы нарушитель не пользовался преимуществом более сильной стороны естества, соединив их между собой прутом. В том случае, если Элемент признается виновным, кандалы сменяются на внутривенную капсулу, которая вводится в шейную артерию – чтобы самовольное извлечение пресекалось под страхом смерти.

– Ты… настолько потерял контроль? – через силу выговаривает Кай, пока пальцы нервозно трясутся возле губ.

Эдвард обращает к нему взгляд. Глаза Воздушного сияют нагретыми каплями янтаря на стволе абрикосового дерева, когда он спокоен и радушен. В моменты злости и неистовства они угрожающе темнеют, в отчаянии становятся блеклыми и прозрачными. А когда Воздух заявляет свои права на человеческую оболочку, то радужки пронзают серебряные всполохи.

Кай ежится. Янтарь ведет себя странно. Кажется одновременно темным, мутными и грязным.

– Я почти обрел Элементарное состояние. Стал Воздухом. – Рот кривится в издевательской усмешке. – В таком случае, три таблетки. Если успеваешь.

Стихия всегда сильнее человека. Уязвленная, обиженная, лишенная первоначальной мощи, она ищет бреши в сосуде, чтобы выйти из него исступленным ураганом, воинственным пламенем, беспощадным наводнением или всеобъемлющем землетрясением. Элемент проходит через ту же боль, через которую проходили стихии, когда Магия запечатывала их в человеческой оболочке. Когда это получается, Элемент теряет все, что делает его человеком, становясь формой чистой энергии, и прощается с этим навсегда, если сдается и не сопротивляется.

Приобретение Элементарного состояния является чуть ли не главной угрозой Солено. Стихия, не обладающая здравомыслием и полным спектром эмоций человека, почти убивает носителя, лишается контролирующего звена и несет разрушения миру, который призвана защищать – и пропадает в небытие, в бесславной кончине. Кай сглатывает, не переставая трястись от ужаса и осознания, как близок оказался конец всему, к чему они привыкли. Разрушительное вытеснение Эдварда, Воздуха, обособленного и практически не имеющего слабостей перед другими детьми Магии, в финальной стадии, дошло до грани безопасного и почти перешагнуло через нее. Почти соприкоснулось с реальностью, где родной остров становится пылью бывалого величия и сломанным памятником прогрессу и стремлению к комфортному существованию.

– Как… до этого дошло?

Коллеги молчат. Младший Поло оказывается единственный, кто может говорить. Любопытство оказывается выше первородного страха.

Эдвард агрессивно протирает лицо руками, громко дышит, удары сердца отдаются эхом в ушах Кая.

– Тебе всю правду выложить?

– Естественно! – отвечает за сына Тамил несвойственным ему высоким голосом – он почти визжит. – Ты ставишь под угрозу всех нас, утаивая истинное положение дела!

Кая корежит от истерического, задыхающегося смеха Экхарта. Он смахивает капельки воды с кожи: Вода волнуется.

– Вкратце не получится, но постараюсь, – Эдвард утирает выступившие слезы, присвистывает и продолжает: – Воздух выбрал Ану. Я тоже. Потом пришло время расстаться. Больно, неприятно, все дела… я пытался мириться. Пару раз даже получилось, Кейт оказалась удивительно хороша.

Он косо глядит на омертвевшую, дымящуюся Огненную и подмигивает ей. Она не реагирует.

– А вот Воздух мириться не хотел. Протестовал. Требовал все вернуть. Он давил на больное, я соглашался, потому что тоже этого хотел. Ах, да. Я с ним очень много говорю. С ним у меня, пожалуй, самые долгие и постоянные отношения… хоть и токсичные. – Эдвард омерзительно хихикает со своей же шутки, которая смешна ему одному. – А Ана… ну вы знаете, что с ней произошло. Стоило появиться парню без загонов, как тут же прыгнула на него. Как хорошо, что я сейчас не могу тебя прочитать, боюсь, умер бы от передоза сладостью.

Жар становится ощутимее. Дуновения тепла дотрагиваются до щек Кая и проникают между обрубков отрастающей щетины.

– Оказывается, ты говнюк не из-за Воздуха!

– Ты с этим говнюком почти два года трахалась, – парирует Эдвард, облизывая сухие губы. – Рада, наверное, что на Вали не приходится практиковать иллюзии? Его же Огонь не обжигает? Жаль его тут, конечно, самый кайф не прочувствует.

– Эдвард! – Тамил ударяет кулаками по столу, разряды молний колючими искрами летят по обе стороны от него. – Это собрание! А не кружок любителей обсасывать порно-мелодрамы! Говори по делу!

Отец часто зол, недоволен, груб и этого не скрывает. Но крайне редко выражается и использует непристойные слова. Особенно в присутствии сына, все еще думая, что ему лет восемь, а не восемнадцать.

Эдвард заливается скрипучим хохотом. Кай поражается тому, как при таком благозвучном голосе можно настолько отвратительно смеяться.

– Сюр в том, Тамил, что порно-мелодрама стала причиной, по которой Воздух чуть не вышел наружу. Без нее не обойтись…

Семечко материализуется перед Экхартом, врастает в столешницу и два жестких темно-коричневых корня стремительно обвивают его запястья. Третий вырастает между ними, тянется к лицу Воздушного, упирается в подбородок и раздваивается на отростки, которые фиксируют его голову. Эдвард пытается вырваться, сопротивляется, хочет подняться, но дети природы быстрее и действуют сплоченно – живые кандалы обвивают лодыжки чуть выше внешних блокираторов. Еще один стебель привязывает его к спинке кресла.

Он обездвижен.

– Прекрати! – вопит Экхарт, когда сталкивается с зелеными огнями в глазах Аяны.

Она сжимает кулак. Корни сжимаются вместе с ним, царапая кожу Эдварда и оставляя на ней вмятины.

– Есть еще что сказать? – рокочет Земная. Ее темные волосы колышутся и сворачиваются в тугие косы. – Выбирай слова тщательнее.

– Отпусти! Я все еще Верховный Элемент!

– Отпущу, когда закончишь.

Кай хватается за голову и закрывает уши.

– Твою Магию, Эдвард, говори!

Он глохнет от собственного крика и реакции тела Экхарта на происходящее. Вода бурлит под кожей, просачивается сквозь поры наружу. Наученный горьким опытом, Кай достает из кармана джинсов таблетки и принимает два кругляша. Нет желания стать обезумевшей стихией.

– И вы все… успокойтесь.

Отец обеими руками берет его ладонь и осторожно сжимает. Сидящая по правую сторону Ана делает то же самое. Два контрастных прикосновения. Руки Тамила холодные, плотные, грубоватые, у Аны – тонкие, мягкие и теплые. Отец и…

Кай сомневается, что Ану можно назвать просто коллегой. С первого дня стажировки утекло много воды. Его жизнь перевернулась с ног на голову, а ожидания не совпали с реальностью. Он рассчитывал на монотонное кураторство и поддержку отраслей, где требуются мощности Воды, а столкнулся с интригами, шпионажем, кровавым противостоянием и разбитыми представлениями о Совете, отце и самом себе. Он вспоминает, как нелестно отзывался об Ане Тамил – саркастичная и капризная выскочка. И радуется, что это лишь спорная часть портрета.

Она шутила с ним на фестивале. Подарила футболку из гидрофильных нитей, чтобы она работала как естественный регулятор тепла и холода. Унимала его тревожность в день перед онлайн-созвоном с Дуалом, первая протянула руку солидарности, когда Вода почувствовал слабину и почти завладел человеческой оболочкой. Спасла отца в столкновении у Камня Слез и выдергивала Кая из панического омута. Готова пойти с ним в архив, хотя он до сих пор скрывает причину, по которой ему необходимы книги, справочники и файлы, хранящиеся в нем. Ана… хорошо к нему относится.

Нос оттаивает, содержимое стремится вылиться наружу. Кай отнимает руку от отца и тянется за платком.

Он к ней привязался. Не как привязываются, как он думает, к партнеру – как к другу. Или даже сестре, которой ему не хватало. Воистину странный дуэт, Вода и Огонь, тем не менее, оказалось, отнюдь не мифический.

Во главе стола связанный Эдвард чуть заметно качает головой. Будь Воздух свободен, глаза сменили бы цвет на серебряный.

– Это уже походит на манипуляцию, Кай. В следующий раз не проканает.

Младший Поло шмыгает, ощущая подступающие слезы, и содрогается от обиды.

– Я только в твоем присутствии схожу с ума! Будешь говорить по существу – никаких, как ты выразился, манипуляций не будет! – крик оказывается слишком долгим для простуженного горла.

Не в пример Ане, Кай с каждым днем проникается мнением отца об Эдварде. Он не забывает, что тот спас его из водяной ловушки, пострадав при этом сам. Но на этом положительные моменты их взаимодействий заканчиваются. Эдвард – бесконтрольный Элемент, высокомерный человек, наглый чтец, рядом с которым становится душно. Кай счастлив, что Воздушный самостоятельно отважился надеть блокираторы и не слышит его, но, с другой стороны, жалеет, что не может утопить его в своей ненависти и наглядно показать, что стало основной ее причиной.

***

28 августа

Перед свадьбой Эдвард устраивает мальчишник, на который приглашен и Кай. Хоть и место проведения, парк-отель с баром и стриптиз-клубом, вызывает в нем сомнения, он решается принять приглашение – в надежде, что пьяное веселье и наблюдение за красивыми гибкими девушками помогут снять напряжение.

Так и происходит. Реки алкоголя и горы деликатесов, бильярд, боулинг, пошлые шарады и звездные гости – музыканты, актеры, художники, все, кто сопряжен с культурой и искусством Солено, которые курируют Воздушные. Стереотипно они считаются самыми творческими и глубоко чувствующими натурами и абсолютно оправданно лучшими музыкантами – с их слухом иначе и быть не может. Песни с разных уголков острова сменяют друг друга – безобидный поп-рок Березовой Рощи, рейв и техно Неона, акустика и электроника Зеркального, заливистый фолк из Южных Окраин, истеричный металкор из Солнечного, самого близкого к Далям района, и сами Дали, с беспринципной и прямолинейной альтернативой. Разнообразие поражает воображение и трогает даже самые предвзятые умы отъявленных снобов. Приглушенное освещение преимущественно в красных и розовых оттенков играет Каю на руку – никто не считывает по лицу, как ему это все непривычно и какую неловкость он испытывает.

Постепенно Кай привыкает, во многом благодаря алкоголю – Водные под ним не пьянеют, но расслабляются. Он участвует в конкурсах, порой выдавая стыдные перлы и шутки, но гости проникаются. Пробует играть в бильярд. Выбивает страйки в боулинге, после каждого обнимаясь и прыгая с напарниками по команде. Набивает брюхо до отказа и много пьет, часто на брудершафт – с людьми, которых видел на экране и слушал через наушники. То и дело он обновляет соцсети, выставляя фотографии с ними, ощущая себя подростком, который наконец дорвался до кумиров и порадовал свои гиперфиксации.

После огненного шота, выпитого на пару с Эдвардом, Воздушный увлекает его за собой на диван перед сценой, заискивающе шевеля бровями.

– Поздравляю, сейчас ты увидишь женщин в белье не на экране.

Кай навеселе и даже не вспоминает про тот случай, когда Эдвард прочитал его на пути к Камню Слез и увидел, чем он занимался накануне.

Девушки у пилонов двигаются под музыку, их плавные движения сменяются резкими акробатическими. Кай восхищается их выносливостью, блестящими развевающимися волосами и пластичными телами, к изгибам которых хочется прикоснуться. Он погружается в эту красоту, не до конца понимая, что же за него говорит – эстетическое наслаждение или нечто знакомое ему лишь со слов других.

– Экхарт, а эта тебе! Что за последний день холостяцкой жизни без танца на коленях? – кричит кто-то за ними, смеясь подобно гиене.

Одна из танцовщиц грациозной походкой двигается по подиуму по направлению к Эдварду. Внезапный всполох желтого подсвечивает ее веснушчатую кожу, тонкую фигуру, аккуратные кукольные черты лица и цвет волос. Рыжий.

«Красивая».

Кай представляет, как разговаривает с ней наедине и обнимает, проводя пальцами по линиям татуировки крыльев во всю спину, и упускает момент, когда она оказывается на коленях Эдварда.

Он замирает. Колеблется. Не отвечает на ее прикосновения и воздушные движения. В глазах – серебряные вспышки. А Кай не может отвести от нее взгляд. Он кладет ладонь на низ живота, ощущая усиленный приток крови к паху.

– Извини, – Эдвард выдыхает и откидывается на спинку дивана. – Нет настроения.

Плечи девушки мягко поднимаются и опускаются.

– Как скажешь, Верховный.

«И голос у нее такой… обволакивающий».

Кай крепче прижимает ладонь к животу и сглатывает. Слезая с Эдварда, девушка замечает его и наклоняется.

– А кто здесь такой симпатичный? И совсем молодой?

Он только открывает рот. Алфавит вылетает из головы.

– Кай. Тоже Элемент. Не переживай, он совершеннолетний, – Эдвард спасает его.

Они пересекаются взглядами. Воздушный подмигивает и обращается к девушке:

– Ты ему понравилась.

«Твою Магию».

– И твоя татуировка. Может, присоединишься к празднику в качестве гостя? Я поговорю с твоим боссом.

– Я стриптизерша, а не шлюха, – девушка недовольно складывает руки на груди, но не уходит.

Эдвард поджимает губы.

– А я заставляю тебя с ним трахаться? – он примирительно выставляет перед собой ладони. – Ты же… на ветеринара учишься, да? И зовут тебя… Ви? – девушка удивленно округляет глаза. Чтец ухмыляется и продолжает: – Ну вот, а Кай юный фаунист. Уже есть общее. Выпейте, поболтаете. Ничего неприличного, еще и денег за просто так заработаешь.

Ви мнется. Смотрит на Кая. Он отводит взгляд и не может достать язык из одного места. По-хорошему, надо остановить Эдварда. Но когда младший Поло все же решается вступиться за честь, свою и девушки, Ви соглашается.

Она ненадолго удаляется, чтобы переодеться в повседневное черное платье и кеды с белыми носками. В простой одежде, без туфель на высоченном каблуке и платформе, без ярко накрашенных губ, на полголовы ниже Кая, она кажется совсем юной, чуть старше его самого. Младший Поло пытается перед ней оправдаться, чувствуя вину за непроявленную им жесткость по отношению к Эдварду и доставленное ей неудобство.

Ви кладет руки ему на предплечья:

– Все хорошо. Я ради тебя согласилась.

– Серьезно? – ответ крайне ошарашивает Кая. – Почему?

Она смотрит куда-то в сторону и надувает губы.

– Ты симпатичный, во-первых, и создаешь впечатление приличного парня. Во-вторых, и без слов понятно, что тебе с ним некомфортно. Он же мысли читает? – она дожидается утвердительного кивка, вздыхает и устало улыбается. – Давай возьмем пива, выйдем на балкон и просто поговорим. Без его суперслуха.

Так они и поступают.

Вечера уходящего лета с каждым разом становятся все холоднее, но из-за алкоголя и напряжения непонятного ему происхождения Кай практически этого не чувствует. Пар прозрачными облачками выходит изо рта, смешиваясь с сигаретным дымом. Ветерок играет прядями волос, темно-коричневыми и насыщенно-рыжими.

– Ты всегда такой молчаливый?

– Понимаешь, я… долгожданный ребенок у отца. Он сильно переживает за меня, из-за чего… мне сложно строить с кем-то общение. Он как будто никого не одобряет.

Слишком открыто. Не подобает носителю самой загадочной стихии. Но алкоголь развязывает язык.

– А против него пробовал действовать?

– Он моя единственная родня. Единственный, кому на меня не все равно.

Ви сжимает его ладонь и сочувственно кивает.

– У тебя он хотя бы есть, – она вздыхает и с теплотой, от которой все внутри сжимается и трепещет, смотрит на Кая. – Иногда надо идти против убеждений родных – иначе не приобретешь собственные.

Она сама выводит его на разговор, что нравится ему. Тревога отпускает. Кай говорит о том, как ныряет и фотографирует подводных обитателей, показывает собеседнице результаты погружений. Ви делится интересными историями из университета и ветеринарной практики. Спустя полчаса и две пинты пива они ведут себя как старые друзья, встретившиеся после долгой разлуки.

Ви первая его целует. Прикосновение ощущается как робкий взмах крыльев бабочки. Кай не может отвести взгляд от ее глаз – голубых как дневное небо. Он подносит ладонь к ее щеке, хочет прикоснуться, но замирает. Пальцы дрожат.

Она ложится на открытую ладонь и одаривает его улыбкой.

– Ты и с девушкой не был.

Кай судорожно кивает. Не был.

– А хотел бы?

Кай медлит. Осторожно кивает. Хочет, но страшно, в чем признается.

Ви поднимается на ноги и протягивает ему руку. Младший Поло ее принимает.

– Скажи, если будет страшно.

– А может… будешь подсказывать, что делать?

Она проводит по линии подбородка, по гладко выбритым щекам.

– Для начала открой рот чуть пошире. И шевели губами. А потом языком.

Он слушает ее. Аккуратничает. Пока не понимает, что учиться целоваться – то же самое, что учиться ездить на велосипеде. Сначала сложно, но после первого падения запоминаешь механизм действий, пробуешь снова, закрепляешь результат и оттачиваешь навык.

Кай осторожен и медлителен. Вкушает каждую секунду. Рискует добавить самостоятельности – кладет одну руку на талию Ви и слегка прижимает к себе, а второй убирает прядь рыжих волос за маленькое ухо, скользит к затылку и мягко массирует его. Хмельное дыхание девушки щекочет носогубную складку.

– Все лучше и лучше, – отстраняясь произносит она и уводит его с балкона.

Дверь в номер закрывается с шумом и порывом ветра.

Кай дрожит каждой клеточкой тела, и Ви делает все сама. Снимает с него и себя одежду. Подводит к кровати, толкает его и садится сверху. Покрывает его лицо, шею и грудь влажными поцелуями. Она пытается его возбудить – движениями бедер, руками, затем спускается ниже и пробует делать это ртом.

Когда ему кажется, что вот сейчас все случится, тело разогреется и он возьмет инициативу на себя, как нервозность распахивает свой омут, в который он падает с головой. Ви долго его настраивала и также быстро все заканчивается. Ни волшебства момента, ни эмоций. Лишь легкая односторонняя физическая удовлетворенность.

– П-прости, – обливаясь потом, шепчет Кай после того, как получается восстановить дыхание.

– Не бери в голову. В первый раз не всегда все получается.

– Ты расстроена? Может, по…

Она отмахивает, прикасается губами к его щеке и уходит в душ. Кай откидывается на подушку и шумно вздыхает, вслушиваясь в удары водяных струй о кафельную плитку.

«Неловко получилось».

– А то.

Он подскакивает, как при резком пробуждении. Оглядывается, не понимая, откуда доносится голос.

– Она хотела попробовать Элемента на вкус и разочарована.

Скрип активизирующихся по кодовому слову проекций привлекает внимание Кая к подоконнику.

– Эдвард?!

Подобно своей стихии, он материализуется из воздуха.

– Даже не подрочить. Жалкое зрелище.

Ощущение леденящего мороза сковывает Кая. Сердце стремится выскочить из груди. К горлу подкатывает ком, мешая словам справедливого возмущения вырваться наружу.

Эдвард ставит локоть на колено и подпирает кулаком подбородок. Серебряные сосуды обрамляют светящиеся в темноте янтарные радужки. На лице появляется ухмылка.

– Сейчас она придет – попробуй пальцами. А потом языком, – он подносит указательный и средний палец ко рту и имитирует оральные ласки. – Лучший способ загладить вину за неудачный секс.

Душевая лейка замолкает.

Снова кодовое слово – и Эдвард исчезает. Окно распахивается, впуская в помещение ночную прохладу.

«Тварь!»

Простыни намокают, структура кожи меняется. Расстояние между молекулами разрастается. Ноги теряют ощущение целостности и проваливаются в матрас с хлюпающим звуком.

Ви выходит из душа в тот момент, когда пристыженный и уязвленный Вода по локти поглощает руки Кая. Он кричит, чтобы она достала из кармана брюк таблетки, и просит положить два кругляша ему на язык.

***

Обратно к собранию

Никто не знает о том, что произошло на мальчишнике, кроме них двоих. Младший Поло даже не знает, с кем может поделиться таким, вылить душу, проплакаться, прокричаться, чтобы не умереть от неумолимого чувства стыда. Ни одно унижение для Кая отныне не сравнится с тем, которое он испытал. До того дня он и не подозревал, что хоть кто-то во всем мире способен на подобную мерзость, и точно не предполагал, что им окажется Верховный Элемент – существо, с которым ему предстоит минимум двадцать пять лет работать рука об руку.

Кай наблюдает за Эдвардом, за тем, как дергаются мышцы на его лице. Веки то щурятся, то поднимаются, глаза то почти выкатываются, то закрываются. Уголки рта тянутся то вниз, то вверх. Гневное выражение сменяется сочувствием, ехидство трансформируется в сожаление. Словно кто-то отыскал в хаосе его головы панель с кнопками, отвечающими за эмоциональную реакцию, и поочередно нажимает каждую.

– Что ж, – низко произносит Аяна, сжимая кулак и не давая живым оковам дать слабину, – так мы и выяснили, что у всего Совета есть претензии к Верховному Элементу. – Она метает в Экхарта смерти подобный взгляд: – Что еще скажешь?

Он сглатывает, тело охватывает дрожь, слезы текут по бледным щекам.

– Я пытаюсь бороться с Воздухом, – судорожно говорит Эдвард. – Пытаюсь противостоять ему…

– Не пытаешься, – жестко перебивает его Ана. – Ты ему потакаешь.

Она замечает шокированные лица коллег и, несмотря на мольбы Эдварда, продолжает:

– Он предлагал мне сбежать с острова. За купол.

Заявление Огненной никого не оставляет равнодушным и провоцирует шквал негатива и ругательств.

– Погоди, – Тамил поднимается со стула и в упор смотрит на Экхарта, – то есть, убийство Моргана Дуала – это ты защитил Элементарный баланс в Солено. А побег с острова самому и с последним Огненным Элементом это что? Отличная идея?!

– За купол нельзя выйти! – эмоционально добавляет Кай. – Это нереально! Вы оба умрете при попытке это сделать! Хочешь…

– Закончить, как Майлз Экхарт? Закончить, как твой дед? И еще несколько твоих предков? – Аяна срывается на визг. Она растерянно смотрит на Ану. – Сколько раз он предлагал и как давно?

– Раза два или три. Первый раз был после аудиенции. Я отказала, но он все равно настаивает.

Ана совершает три глубоких вдоха и выдоха, после чего натягивает улыбку – ту, которой улыбаются люди, лицом к лицу столкнувшиеся с опасностью и пытающиеся неуместным юмором унять беспокойство и страх.

– Так что, если я внезапно исчезну, вы знаете, кому задавать вопросы.

Кай хватается за голову. Происходящее кажется немыслимым. Верховный Элемент, таковым назначенный много веков назад людьми, готов ради собственных маниакальных интересов погубить их. Он переводит взгляд с Эдварда на Ану. На пустующее кресло рядом с ней, на котором восседала Элла Спарк. Затем на Аяну, представляет за ее спиной Вали. И снова на Эдварда. Сгорбившегося, всхлипывающего, закипающего и загнанного в угол.

Он говорит, что человек и Воздух выбрали Ану. Он полюбил ее до невозможного обеими сторонами своей сущности. Насколько бы это чувство ни было чужим Каю, он понимает одно: это не любовь.

Это помешательство. Чистое, насильственное, безумное.

– Так… не подобает Верховному Элементу.

Аяна выпрямляется, дергает рукой – и кресло Эдварда, вместе с ним, покидает свое место во главе стола. Колесики со скрипом передвигаются по кафельному полу.

– Что ты делаешь?! – верещит связанный Экхарт – и оказывается рядом с ней, на заранее освобожденном месте.

Он упирается взглядом в Кая. Серебряные сосуды полностью перекрывают белок.

– Ты не в себе, Эдвард.

Три согласных кивка отвечают на произнесенное металлическим голосом заключение.

– Кай.

Он вздрагивает от обращения Аяны. Ее веки дрожат, как и сжатый кулак.

– Мы обсуждали кое-что с Аной. Наедине. Озвучу? – она получает безмолвное согласие от Огненной. – Хоть это и противоречит воле людей, но сложившиеся обстоятельства… толкают к радикальным мерам. Эдвард не может принимать здравые решения и руководить Советом. Я и Ана в данный момент уязвимы из-за Вали и можем действовать импульсивно. Ты еще стажер. Мы говорили о том, чтобы кандидатура Верховного Элемента определялась не по стихии, а по старшинству. Мы предположили… – Аяна выдыхает и заставляет себя закончить: – Что лучше отдать пост Верховного Элемента самому старшему и опытному из нас. И это ты, Тамил.

Отец выпрямляется и от удивления открывает рот. Слова Земной повторяющимся угрожающим эхом отдаются в ушах. Кай все еще надеется, что это дурной сон.

– Не тебе это решать! – злобно шипит Экхарт и пытается порвать сковавшие его корни. – Ни тебе, ни Ане, ни Каю, никому из нас! Что это, Земля впервые не считается с мнением людей?

– И кто мне это говорит?! – Аяна чуть ли не плюется от гнева в лицо Воздушному. Она плотно сжимает губы, кусая нижнюю, и смаргивает слезы. – Людям необязательно это знать. В их глазах ты как был, так и останешься Верховным, будешь представлять Совет. А решения будет принимать Тамил.

– Предлагаешь мне быть марионеточным руководителем? – ядовито смеется Эдвард. Пятна серо-розового румянца украшают его лицо и шею, вены серебрятся от крови.

– Ты уже марионетка, Эдвард. Марионетка своей стихии.

Ана бьет по больному. Кай слышит, как сердце Воздушного один за одним пропускает удары и не может вернуть здоровый или хотя бы стабильно ускоренный пульс.

– Я просто напоминаю, – Эдвард почти задыхается, – что по закону, если нынешний Полноправный Элемент осужден, не в строю или мертв, его должен заменить предыдущий. Мой отец еще жив.

– Мэттью не согласится, – Тамил наконец оживает. – Он ждал, когда тебе исполнится двадцать пять, чтобы уйти на пенсию. Все-таки из-за твоего деда он раньше срока стал Полноправным и Верховным. Он устал.

– У него не будет выбора! Его никто не спросит! Закон есть закон.

Говорит Эдвард, а стыдно Каю. Насколько бы ни охладели их с Тамилом отношения, младший Поло бы не позволил себе говорить о нем в таком тоне.

– Не тебе говорить о законе, – Кай смотрит на Ану, надеясь, что слова не задели ее. Она сдержанно выставляет ладонь, и он выдыхает.

– Тринадцать лет назад Тамил месяц управлял Советом, когда Мэттью был не в строю. Предлагаю и сейчас на месяц поставить его на должность Верховного Элемента и посмотреть, что из этого выйдет. Как стажировка. Ты не против? – Аяна обращается к старшему коллеге. – Ты до сих пор это не прокомментировал.

Тамил задумчиво потирает бороду. Смотрит в стол. Кай прислушивается к отцу – он весь бурлит.

Вода испокон веков ущемлен тем, что люди выбрали Верховным Элементом не его, а ветреного и необязательного брата Воздуха. Не одно поколение Водных жило и живет с мыслью о высшей форме власти. Осознание, что время, когда положение дел пересматривается, настало, тешит эго Тамила, вознося его до небес.

– Полагаю, раз голосование касается непосредственно меня, я в нем не участвую?

Аяна и Ана одновременно поднимают руки. Эдвард не двигается.

– Вы пожалеете. Знали бы вы…

Корень врезается ему в рот, заставляя замолчать.

Три горящих взгляда обращены к Каю. Он немеет. Его голос решающий.

Он знает, что хочет сказать Эдвард. Не чурающийся мыслевмешательства Воздушный, скорее всего, даже больше осведомлен. Тамил закрыт и держит свои тайны в тяжелом сундуке, который заковал в цепи и спустил на самое дно Тихого моря. Он не отвечает на прямые вопросы сына, доводя до исступления и, возможно, подвергая всех еще большей опасности, чем неразумный Экхарт.

С другой стороны отец пугает его меньше. Отец адекватен. Отец контролирует стихию. Кай не доверяет ему до конца, но когда выбор стоит между открытым психопатом и крокодилом в костюме…

Он неуверенно поднимает руку. Трое против одного.

Девушки сдержанно хлопают. Эдвард хмыкает. Аяна смотрит на Тамила и кивает на пустующее место во главе стола. Под хохот душевнобольного, на которого крайне похож Экхарт, Водный перевозит кресло.

– Что ж, новый Верховный, у меня есть предложение, направленное на повышение эффективности Совета. Как насчет внести в закон пункт о том, что Элементам нельзя сношаться с родственниками других Элементов? Сам видишь, обиженные сестра и девушка в одном месте – это верная смерть.

Аяна снова сжимает кулак, запястья Эдварда уже серые. Ана с треском вспыхивает.

– Тамил, – она скрипит зубами, – как Верховный Элемент, разрешаешь ударить его?

Снова хохот. Им можно пытать вместо электрошокеров.

– Раньше ты не спрашивала разрешения.

Тамил осваивается на новом месте. Осматривается. Вспоминает прошлый раз, когда видел лица всех коллег с такого ракурса. И преисполняется.

– Ана, – глубокий тембр его голоса способен загипнотизировать, – как, ты выразилась, Верховный Элемент, я должен следить за порядком на собрании. Понимаю твои чувства, но прошу соблюдать приличия. К тому же мистер Флауверс все еще может нуждаться в твоем пламени. Не распыляй его почем зря на неблагодарных… личностей. Аяна, можешь освободить Эдварда. В браслетах он неопасен.

Ана жмурится, и пламя прячется. Аяна с хриплым выдохом разжимает кулак. Живые оковы распадаются на пыль.

– Прогнулись, – Эдвард потирает запястья, кладет руки перед собой и роняет голову. – Говоришь про приличия, а сам ради приличия даже не поломался.

– Не время размусоливать, Эдвард. Я просто выполняю свой долг. В твоем состоянии ты подвергаешь опасности Совет и весь Солено. И свою семью тоже. Посети психотерапевта.

Тамил выжидает короткую паузу, за которую бывший Верховный Элемент успевает несколько раз измениться в лице, примерив маски враждебности, обиды, стыда и обреченности.

– Что касается твоего предложения, то я не вижу необходимости. Случай Вали Флауверса, надеюсь, дамы не оскорблены формулировкой, не думаю, что будет распространен. Но он крайне показателен – ни один Восковой не рискнет отныне покушаться на кровных родственников Элементов.

С первых минут на новом месте Тамил демонстрирует ясность ума. Кай немного расслабляется, но недостаточно, чтобы прекратить отбивать ритм уже уставшими от этого действия пятками.

– У тебя есть варианты ответа Далям за содеянное? – Аяне не терпится вернуться к подзабытой теме обсуждения. – Как вариант, Ана может спалить их, а я сравняю с землей.

Земная коварно усмехается. Огненная молчит. Не сводит сосредоточенный и выжидающий взгляд с Водного.

– Неплохо, но радикально. Оставим на запасной, – Тамил кладет руки на стол. – Еще одной аудиенции не избежать. Но предлагаю не выбирать нейтральную территорию местом ее проведения.

Эдвард сопровождает дальнейшую речь Тамила ругательствами и обвинениями всех присутствующих в саботаже и грозит, что все пожалеют о решении разложить карты именно так, а не иначе.

Солнце выглядывает из-за туч. Лучи подсвечивают коренастую фигуру новоиспеченного Верховного, обозначают углубляющиеся морщины и выделяют седые волоски на голове и в густой бороде.

Ему почти пятьдесят. Элементарно он слабее коллег, но новые возможности, которые открыло ему безумство Эдварда, словно скидывают ему добрый десяток лет. Карие глаза бликуют синим – как в двадцать пять, когда он нащупал и принял полновесную мощь своей стихии.

Глава 6

14 сентября

Увидеть Элементов на улицах Солено без сопровождения – большая редкость. А заметить Воздушного, обычно перемещающегося либо по небу, либо невидимым, считается чуть ли не самой огромной удачей. Соленцы даже примету придумали: «Встретил Воздушного – жди вознесения». Говорят, после такого события давно забытое, но когда-то сокровенное желание исполнится. Правда ли это, остается гадать, ведь статистику никто не ведет.

– Можно с вами сфоткаться? – толпа девочек-подростков, едва достающих до живота Эдварда, окружает на выходе из алкогольной лавки.

Он поднимает ладони, чуть не ударив одну из них пакетом.

– Прошу прощения, юные леди, – он качает головой и натягивает обворожительную улыбку. – У Верховного есть дела.

Охая, они освобождают ему проход, и Эдвард стремится как можно скорее оказаться в салоне автомобиля.

– Едем.

Воздушный рад бы воспарить и скрыться от взглядов, трепещущих перед его вытянутой, возвышающейся практически над любым человеком фигурой, и добраться до места назначения привычным методом, но из-за браслетов не может. Выпускать Воздух все еще страшно. Потеря человеческой оболочки преследует до сих пор, напоминая о себе резью под кожей, сухостью глаз, ощущением чужеродности органов и несуществующих пустот между ними.

Зеленые и приземистые пейзажи тихой Березовой Рощи сменяются однотипным стеклом делового Зеркального и спящего по утрам тусовочного Неона. Башня Элементаль подмигивает Эдварду своим градиентом, заставляя сморщиться от негодования и поставить на бесконечное воспроизведение проведенное собрание.

– Предлагаю назначить аудиенцию с Дуалами здесь. Наденем на них и на себя блокираторы, чтобы никто не пользовался преимуществом стихий, и проведем переговоры касаемо последних событий, – слова абсолютно дурного предложения Тамила, произнесенного максимально серьезно и спокойно, отскакивают от стен и окон штаб-квартиры, их зловещее эхо проникает в уши и аукается внутри черепной коробки.

Дуалы в стенах Элементаль. Мечта Равана и настоящее безумие.

– Ну что, вы уже жалеете о своем решении сместить меня? – взгляд Эдварда мечется между замершими коллегами.

– Тамил, – начинает Аяна, сжимая кулаки до прокалывания кожи ногтями, – я не думаю, что это хорошая идея. Это… опасно. Такой радушный прием может только развязать им руки. Они могут решить, что им теперь позволено больше, несмотря на все их преступления в прошлом и настоящем!

– Мы будем на своей территории, Аяна, – Водный дожидается, когда встревоженная Земная закончит. – Это наше преимущество. Раван отличается нерасторопностью. Прямое доказательство – обращение кровного родственника Элемента. Он знает свод законов, хоть и порицает его, и все же предпринял посягнуть на безопасность представителя одного из самых защищаемых слоев Солено. Мисс Барнс… миссис Экхарт, кстати, уже к ним относилась в момент покушения. А Дуалы так и не понесли за это наказание.

– Дуалы порицают закон, потому что он не считает их Элементами, – осторожно перебивает отца обнимающий себя от простуды и неловкости Кай.

– Если они хотят признания от Солено, они обязаны его соблюдать, – продолжает Тамил, но младший Поло обретает уверенность после долгого ступора.

– Прежде, чем полагать, что они будут нести ответственность за преступления, надо признать их Элементами и сделать такими же равными в правах, обязанностях и подвластности законам, как мы. А мы… мягко говоря, сами их обходим. И я не только про… Ану и Эдварда. Мы часто используем способности против людей и вредим им. Редко физически, но на уровне психики постоянно, – юные карие глаза приобретают озлобленное выражение и испепеляют Экхарта накопившейся в них ненавистью.

«Для чего тогда нужны эти способности?» – думает Воздушный, переключаясь между двумя полярными эмоциональными состояниями – стыдом и бессовестностью. Без чтения он знает, что Кай не забыл и уже не забудет мальчишник.

– Думаю, в повестку можно включить обсуждение прав и обязанностей Дуалов и признания их Элементами. Своеобразными, ошибочными, но носителями стихий, – новый Верховный следит за реакцией коллег, колеблющейся между шоком и возмущением. – Они клюнут на этот пункт. А оказавшись здесь, не то, что на основной части острова, в самом ее сердце и мозге, будут вынуждены блюсти приличия, если хотят добиться желаемого. Тут мы их и подловим.

– Хотите признания – отвечайте за преступления? – медленно проговаривает Аяна.

– Именно.

Земная агрессивно мотает головой.

– Мне все же больше нравится вариант превратить Дали в золу.

– Я же сказал, – терпеливо отвечает Тамил, – это запасной. Если из переговоров ничего не выйдет. А чтобы они не закончились побоищем, мы все наденем блокираторы. Так сказать, уровняемся и говорить будем человеческим языком, а не Элементарным.

– Это опасно, – настаивает Аяна. – Я им не доверяю. Они могут вытворить все, что угодно.

– Тамил, – Ана наконец оживает и откашливается, прогоняя нежеланную хрипотцу, – я согласна с Аяной. Начнем с того, что принять ублюдков в Совете, даже просто на переговоры, после всего, что они сделали, скольким людям навредили – это омерзительно. И это риск. Во-первых, вряд ли у Дуалов есть блокираторы, там интернет через раз работает. Во-вторых, Раван ни шагу не ступит без Восковых. Как ты себе представляешь главу Далей и вышагивающий за ним пластилин по улицам Зеркального?

Водный устремляет внимательный взгляд на Огненную, от которого Эдварда мутит.

– Блокираторы станут нашим двусмысленным подарком Дуалам.

Он подмигивает Ане, и Экхарта почти тошнит. Хочется прочитать их обоих, проникнуть сквозь шум прибоя и трещание костра, чтобы остыть от облегчения или вспыхнуть от раздражения. Ненавидящая Тамила местами праведным, местами опрометчивым гневом Ана внезапно благоговеет перед ним – сама же небось и предложила Аяне идею поставить его на пост Верховного. А Водный, оказавшись на почетном месте, позволяет себе жесты, такие же двусмысленные, как преподнесенные Дуалам блокираторы.

– А насчет Восковых не переживайте – как истинный Верховный, Эдвард встретит Дуалов у Камня Слез, наденет им браслеты и привезет сюда на корабле. Только Равана и Теллуру.

Воздушный резко выпрямляется, услышав свое имя и предназначенную ему роль в этом спектакле абсурда. Он усмехается и от новой характеристики.

– Если я истинный Верховный, то ты кто? Фальшивый?

– Временно назначенный, – хладнокровно отвечает Тамил на нелестное высказывание.

– Не хочу тебя расстраивать, о Верховный, – язвительность Эдварда теряет границы, как и приличие Водного размыло собственные рамки, даже не помявшись во время голосования. – Я не сниму браслеты. А с ними не сунусь к Дуалам. Раван и Теллура убьют меня, едва увидят.

Эдвард демонстративно потирает ладонь, которой держал Моргана Дуала, когда забирал его дыхание.

– Я знаю, что такое кровь Элемента на руках. Странное ощущение. Ты чистоплотный, не думаю, что тебе понравится.

Он со всей надменностью смотрит на Водного – и теряется. Вода явственно указывает на уязвимость носителя. Его густые брови смыкаются на переносице. Тамил прикрывает рот ладонью, но Эдвард успевает увидеть подрагивающие уголки. Темную радужку прознают яркие синие и аквамариновые вспышки.

Ущемил ли Воздушный его эго или дернул за крючок, который считался обеими частями Тамила как триггер, сложно сказать. Воздух оказался прав – без способностей Эдвард не может ничего. Появляется желание снять браслеты и протиснуться в бреши брони, но страх перед самим собой и сидящей рядом Аяной, готовой в любой момент выпустить корни, от тисков которых запястья уже покрылись синяками, оказывается сильнее.

– Тогда, – Тамил вздыхает, – все-таки придется поговорить с Мэттью. Воздух – единственная стихия, пред которой Земля и Вода слабы.

– Может, попросим его тоже присутствовать на переговорах? – Кай задумчиво потирает подбородок. – Я думаю… он может присутствовать здесь, но невидимым. Или сделаем ему ненастоящие блокираторы, он умеет контролировать Воздух. Будет нашим дополнительным преимуществом. Не хочу рассуждать о мистере Экхарте как о козыре… – лицо младшего Поло искажает гримаса стыда, но он заставляет себя закончить: – Но он нам бы пригодился.

Для юнца, чей срок стажировки еще не преодолел порог стандартного испытательного срока на любой людской работе, Кай размышляет, как прирожденный стратег. Осторожный подход и вдумчивый анализ внесенного предложения достоин похвалы, и Эдвард даже ловит момент восхищения его разумностью. Тамил преисполняется отцовской гордости – такое сложно не заметить и не надо читать.

– Возглавить Совет Мэттью не согласится, но точно последует долгу. Когда Солено и Совету грозит опасность – а Дуалы всегда ей являлись и сейчас особенно, – нужны все ныне живые Элементы. Полноправные, стажеры, отстраненные – разве что маленькие дети неприкосновенны.

– Тогда и Мирру Флауверс пригласите, – хмыкает Эдвард. – Мать, сестра и девушка разом. Увеличим количество желающих мести женщин в одном помещении и сразу перейдем к запасному плану.

Замечание Экхарта ударяет по чувствам Аяны.

– Следи за языком, – цедит она. – В отличие от Аны, ты близок к тому, чтобы сменить браслеты на капсулу.

Эдвард бьется головой о подголовник сидения, чтобы остановить воспроизведение.

Пейзажи за окном сменяются. Высотки и дух современного урбанизма остаются далеко позади, уступая права полям, фермам, животноводческим сооружениям и редким частным секторам с приземистыми домиками. Южные Окраины. Своим ходом Воздушный уже бы давно добрался до места назначения. Все-таки быть обыкновенным человеком утомительно и затратно.

Автомобиль останавливается на трассе возле леса. Эдвард отправляет водителя в центр населенного пункта, чтобы он там скоротал время, которое работодатель потратит на свое усмотрение. Экхарт ступает на тропинку и скрывается в стремительно вспыхивающей от разнообразия осенних цветов чаще.

Постепенно звуки присутствия человека пропадают, уступая место шелесту листвы и осторожным шагам диких зверей: они становятся громче по мере того, как Эдвард оказывается рядом. Полевки и хорьки шуршат опавшими листьями и резво прячутся в подземных норках, белки карабкаются по шершавой коре деревьев, а олени пугаются и пускаются прытью.

Даже без Элементарных сил Воздушный перемещается быстро. В комплекте с высоким ростом идут длинные ноги и, соответственно, широкие шаги. Будь рядом с ним коротышки вроде Аны или Кая, они бы мучились отдышкой и постоянно окликали его, умоляя идти медленнее.

«Ты уже марионетка, Эдвард. Марионетка своей стихии».

Воздух временно в коме. Хоть он и принес Эдварду столько страданий, но без него, как и без способностей, ощущение неполноценности погружает в глухой омут. Гнетущее одиночество, вооруженное до зубов ножами и тягостными мыслями, которые не с кем обсудить, поджидает его в темноте.

Он вспоминает свое поведение в последние месяцы. Как вел себя с Аной в гримерке. Эдвард мог причинить непоправимый вред ей, бесконечно любимой и желанной, если бы она не выпустила пламя. То же самое и в штаб-квартире в конце дня, посвященному удалению компромата. В обоих случаях Воздух поддакивал, трепетал, настраивал, а он его слушал. Человек был бессилен перед напором стихии и пошел по пути меньшего сопротивления – соглашаться – и по следу желаний, исполнения которых жаждал сам, игнорируя их грязь и сомнительность.

С мальчишником и Каем аналогичная ситуация – Воздух попросил, а Эдвард исполнил. Воздух в очередной раз посмеялся над братом, а носитель… чего добился он? Забава в этой отвратительности присутствовала, как и доля цинизма («А что такого? Помог потенциально вечному девственнику»), а получившаяся сцена достойна экранизации в каком-нибудь омерзительном фестивальном кино, но стоила ли того жестокая шутка? Что такого сделал Эдварду совсем невинный юный Поло?

Над головой сокрушаются вороны. Сорока под ногами задирает клюв и смотрит на Воздушного бусинками черных глаз – заприметила драгоценный янтарь его собственных. Эдвард агрессивно шикает на птицу, заставляя ее вспорхнуть и умчаться черно-серебряно-зеленой вспышкой.

Чем больше он думает и вспоминает, тем охотнее и смиреннее соглашается с Огненной и Советом. Он не в себе.

Надежда на другой исход замерцала в день свадьбы, когда он подумал, что сможет обхитрить Воздух, если человек влюбится в Кейт, в которую не влюбиться невозможно. Так похожа на Ану и так от нее отличается. В ней можно забыться. Ей просто проникнуться. Ее легко полюбить.

Относительно недавно Эдварда осенило, отчего он корит себя за глупость и слепоту – его жена, внешне эталон женской красоты, если представить ее с янтарными глазами, напоминает ему кое-кого очень ценного. Голова пошла кругом, а сердце пустилось в волнительный пляс от представления, какой может стать жизнь с Кейт и какой она будет, когда малыш или малышка Экхарт появится на свет. Счастье казалось таким близким: договориться с Воздухом – и вот оно, подано на блюдечке.

Да будут прокляты покойный Гало, выживший Вали Флауверс и Магии сын Воздух.

Лес мельчает, обнажая все больше полян, слабо нагревающихся под вялым осенним солнцем. Если Вода и Земля теплолюбивые создания, то Огонь и Воздух радуются похолоданию, как маленькие дети. Первые наконец наслаждаются своим пламенем, а вторые, чья естественная температура тела ниже, чем у людей и остальных Элементов, вздыхают с облегчением, избавляясь от ощущения накала и остывая. Но Эдвард, став человеком, чувствует холод.

«А ведь еще потеплело…»

Серые тучи, которые некому разогнать, укрывают небосвод. Облачка пара выходят изо рта, кончики пальцев мерзнут, и Эдвард прячет руки в карманы. Не замерзнуть ему помогает лишь отчаяние, кипятком разливающееся по венам вместе с блокирующим Воздух раствором.

Он женат. Почти отец. Смещенный с должности Верховного Элемент из-за собственной развязности. Почти раскрытый преступник, которому грозит пожизненное лишение Элементарных сил. И, как вскрылось, человек с отвратительной душой, который является таковым и без влияния бездушной стихии.

Он не просто на дне. Ему потребовалось пробить его и еще десяток под ним, чтобы до него начало доходить, что он пробил его и оказался там, где оказался.

Под пригорком, на котором он останавливается, виднеется скромный двухэтажный дом из светло-коричневого кирпича, окруженный пестрыми рябинами и кованной оградой из причудливых чугунных вензелей, мимикрирующих под потоки воздуха. Дом на юге, в котором Воздушные должны проводить заслуженную беззаботную пенсию, которая не светит Мэттью.

У Эдварда только два варианта.

Первый – принять свою участь и стать человеком. Раз и навсегда потерять доводящее до белого каления, но бесспорно полезное чтение мыслей, дорогие сердцу мгновенные перемещения и полеты, обожаемую невидимость.

Второй – бросить всех и всё.

Оба исхода не устраивают. Первый сулит вечное ощущение неполноценности, второй разобьет сердца тех немногих, кому он нужен, и поселит в пока не родившемся ребенке вечную и неубиваемую ненависть. Мэттью знает, каково это – до исступления ненавидеть своего отца. В последнюю очередь Эдвард желает того же своему сыну или дочери.

Экхарт останавливается возле ворот. Они оказываются заперты. Неудивительно: сюда приходят лишь те, кто в состоянии перемахнуть трехметровую высоту быстро и без колебаний.

Увы, это временно не про Эдварда.

Он ставит носки в пустоты между вензелями, подтягивается и карабкается. Оказавшись наверху, Эдвард перекидывает ногу за ограду, держится за острые колья и прыжком опускается на мягкую землю, чуть не поскальзываясь на мокрой листве. Не в стиле Воздушного так заморачиваться, чтобы проникать на закрытые для него территории.

Оба варианта ему не по душе. Но во втором он хотя бы останется собой.

Прежде, чем бежать, надо узнать, как это сделать. В Солено не скрыться – слишком видная фигура и приевшееся лицо. В Далях ему не дадут покоя Дуалы. Эдвард много раз летал над островом, и знает, где заканчиваются его берега. На всей площади более нет уголка, который не знает человек.

Деревянные половицы крыльца туго скрипят под тяжестью его веса, эхо шагов нарушает тишину уединенного местечка.

Глубокий вдох. Глубокий выдох. Громкий стук в дверь.

Можно было бы скрыться ото всех здесь, на отшибе, в окружении лесов, в практически не тронутой человеком местности. Отец так бы и поступил, если бы не жилец, который слишком упорно держится за жизнь.

Дверь отворяется. В появившуюся щель на Эдварда исподлобья смотрит еще более состаренный, стоптавшийся и похудевший Мэттью с почти прозрачными сапфировыми глазами, правый из который скрыт тяжеловесной пеленой глаукомы.

– Здорово, дед.

Глава 7

Весна

Тринадцать лет назад

Мия для Эдварда – целый мир. Самый любимый человек во всем Солено и сотне таких же еще не открытых островов. Сын всецело отдает матери безусловное детское обожание, и Мэттью понимает, что отвоевать его он бессилен. Поэтому выбрал стратегию, которую нередко выбирают отцы: казаться холодным и отстраненным, но каждым действием показывать, что он не чужак и готов выслушать. Он будет рядом, когда это необходимо, но проявит строгость, если отпрыск начнет шкодить. Впрочем, последнее с флегматичным нравом и опасением перейти грани, став тем, кого Верховный ненавидит всеми фибрами души, получается не очень хорошо.

Так оно и есть. Но порой Эдварду кажется, что единственное, что их объединяет – половинчатость естества. Отец учит его быстро перемещаться, контролировать ветер, сливаться с воздухом и настраивать свой слух таким образом, чтобы услышать писк мыши в самом дальнем углу сада. Но на этом как будто все их взаимодействие заканчивается.

– Когда-нибудь ты научишься слышать и видеть то, что могут только Воздушные.

– Мысли других? – Эдвард потирает ладошки и хихикает, предвкушая, какое преимущество возымеет над каждым, кто посмеет его задеть.

Мэттью его оптимизма не разделяет.

– Тогда тебе нужно будет учиться абстрагироваться. Учиться управлять этим навыком, регулировать громкость и пороги вхождения…

– Погоди, – младший Экхарт напрягается и задирает голову, – я буду слышать всех без разбора?

Мэттью опускается на одно колено, чтобы Эдвард не напрягал шею, и кладет руку ему на плечо.

– Поначалу так будет. Как только услышишь сразу несколько голосов, при этом рядом никого не будет или все молчат – мигом воспроизводи в голове что угодно. Гудение холодильника, завывание ветра или любой другой обволакивающий звук. И быстро ко мне, – он берет его за плечи и разворачивает к себе. Глаза сына настороженно хмурятся. – Чтение – и дар, и проклятье. Так созревает Воздух: заходит сразу с козыря.

Эдвард опускает взгляд. Стучит кедами по садовой плитке. Часто моргает и прикладывает палец к виску – вопрос не желает сорваться с языка и оседает в черепной коробке.

«Элементарная часть действительна так плоха, как о ней говорят?»

– Если стихию не контролировать, потакать каждому слову и позволить ей взять верх над человеком – да, – Мэттью снимает очки и потирает глаза. Очертания окружающих предметов расплываются, черты лица сына раздваиваются, и он усиленно щурится, ощущая напряжение в бровях и переносице. – К сожалению, у Воздушных самое сложное разделение…

– Потому что у нас почти нет слабостей перед другими стихиями, поэтому мы слабы, в первую очередь, перед самими собой, – заканчивает Эдвард за отца выученную с детства присказку. – Мы чаще других сидим на заглушающих таблетках, потому что наши части любят друг с другом спорить.

– И чаще других страдаем глазными болезнями, – Мэттью мотает головой, чтобы каштановые пряди освободили лицо, и возвращает очки на место. Фиолетовые блики бросают краски на его сапфировые радужки. – Если Элемент носит очки или имеет проблемы с глазами, значит, он страдал сильнейшим разделением с вытеснением и плотно сидел на таблетках. С этой побочкой от терапии еще ничего не сделали.

Эдвард прячет сжатые кулаки в карманах и хмыкает:

– Ты взрослый. Тебе идут очки.

– Я ношу их с пятнадцати лет.

Ветерок проникает между каждым волоском на голове, заставляя ежиться от неприятных ощущений. Но в первую очередь – от ужасающих мыслей.

– Мне почти двенадцать… – испуганно выдыхает Эдвард.

Мэттью крепче сжимает его плечи и слегка трясет, чтобы их взгляды встретились. Всегда холодные глаза отца, кажется, впервые смотрят с теплотой.

– Примерно в этом возрасте что у людей, что у Элементов, начинает перестраиваться организм. Пубертат, чтоб его. Твои силы просыпаются и становятся увереннее – может, исчезаешь ты так себе, но крадешься почти бесшумно, мне надо порой поднапрячься, чтобы тебя услышать, – и голос у отца непривычно ласковый. – У тебя уже ломается голос и начался период ускоренного роста, скоро Камерона обгонишь…

«Ты еще напомни, что у меня член начнет вставать по утрам».

– А разве не уже? – Мэттью подмигивает, вгоняя сына в краску.

– Пап! – с надломленным рыком произносит Эдвард и стыдливо прячет лицо. – Давай без полового просвещения! Речь была вообще о глазах! И что я не хотел бы от этих таблеток носить очки!

Отец поднимается на ноги и протягивает руку над сыном. Потоки воздуха ложатся на него прохладными атласными лентами. Свежесть проникает в каждую пору и охлаждает возбужденное и разгоряченное от негативных эмоций подрастающее тело.

Эдвард вздыхает и блаженно откидывает голову назад. Улыбается, приподнимая верхнюю губу. Выглянувший из-за весенней тучи луч солнца ударяет по глазам, и он щурится, становясь еще больше похожим на молодого отца. Радужки разные, а все остальное, включая жесты, как под копирку.

– Эдвард, – в голос отца возвращаются серьезные нотки, – мое разделение было катастрофическим из-за Майлза Экхарта и его отношения ко мне и твоей бабушке, – Мэттью может называть биологического отца только по имени, считая, что других регалий он не заслуживает. – Может, я скучный, холодный, хожу с лицом лица и не пользуюсь данными естеством музыкальными способностями…

Он пародирует голос сына, описывая себя его же словами, оседающими в юной голове, чем заставляет постыдиться. Учиться абстрагироваться стоит уже сейчас.

– Но я люблю тебя. И сделаю все со своей стороны, чтобы ты никогда не познал ненависти ко мне. Ненависть, вина, ревность, отчаяние, страх – все это стихия использует, чтобы выйти наружу.

Эдвард внемлет каждому слову отца. Чувствует боль, когда он говорит о собственном детстве, лишенном беззаботности, которая есть у младшего Экхарта и будет у его сестры. Вспоминает, как Мэттью рассказывал, что Мари Спарк регулярно накладывала иллюзии на побои от Майлза Экхарта, и проникается презрением к тому, кого даже не помнит из-за совсем младенческого возраста в момент его кончины. Из-за него отец раньше срока принял полномочия Полноправного и Верховного Элемента – всего на месяц, но неординарность обстоятельств сыграла роль в восприятии этого факта.

– Я тоже тебя люблю, – Эдвард заискивающе улыбается. – Но маму все же побольше. Она не такая скучная.

Мэттью обнимает его и ерошит мягкую шевелюру, отчего он недовольно ворчит.

– Ты что, ревнуешь? – Эдвард вырывается из объятий, отрывается от земли и кружится вокруг совсем развеселевшего отца.

– Ты крадешь все внимание моей женщины, – беззлобно смеется он и тоже начинает парить, уверенно обгоняя его в высоте.

Эдвард не помнит, чтобы когда-то разговор с отцом был настолько теплым и непринужденным, а полет с ним таким по-хорошему конкурирующим.

– Мне не придется. Как только Кира родится, ты все внимание на нее переключишь.

Мэттью подлетает к нему и снова обнимает – так крепко и внезапно, что Эдвард теряется. Такая ласка не по отношению к матери кажется ему странной и одновременно такой желанной и трогательной. На глаза наворачиваются слезы, и он обнимает отца в ответ, боясь, что это последний раз, когда он так нежен и трепетен к нему.

Мэттью читает его, слышит неугодную мысль и отвечает на нее:

– Если тебе начнет казаться, что я про тебя забыл, – он отстраняется и берет его лицо, чтобы их взгляды встретились, – то это не потому, что я тебя разлюбил. Понимаешь, Кира по определению будет… больше нуждаться в защите. Она девочка и у нее не будет стихии, которая не позволила бы навредить всяким…

– Говнюкам?

– Нехорошим личностям. Не выражайся. Хотя бы при мне, – наигранно сердито замечает Мэттью. – Я буду любить вас одинаково. Обещаю.

Эдвард плотно сжимает губы и утыкается носом в его рубашку.

– Ты уж постарайся.

«Ты мне нужен».

– А песнями можно отгораживаться?

***

17 сентября

Тринадцать лет назад

Раз в год отец куда-то исчезает на целый день. Улетает утром с напряженным, но не выражающим однозначную эмоцию лицом и возвращается вечером с таким же, но более расслабленным. Словно он радуется, что выполнил долг, который выполнять не желает.

Сколько Эдвард ни пытается его разговорить, он не сознается в том, чем обусловлена такая стабильность. Один и тот же день, никаких мероприятий он на него не назначает. Одно и то же время вылета и прилета. И всегда с пакетом, в котором гремят стеклянные бутылки.

Из года в год одно и то же. Даже мама не знала, куда он наведывается.

Возможно дело в том, что именно семнадцатого сентября погиб Майлз Экхарт и отец досрочно принял его полномочия. Эдвард еще не умеет читать мысли, и поэтому предполагает, что сопряженное с этим днем событие тяготит его, окуная и в ту осень двенадцать лет назад, и в свое не самое радужное детство. Тяжесть эта настолько сильна и убийственна, что трогает его Воздух, и он стремится к уединению, чтобы взволнованная стихия и глубоко несчастный человек никому не навредил.

Три месяца назад погибли мама, Кира и Спарки. Каждую ночь Эдварду снится теплоход. Аккомпанемент из визгов Подводниц и яростного журчания воды сопровождает юного Воздушного. Когда он просыпается в холодном поту, то бежит к отцу, надеясь найти в нем утешение, какое дарила ему Мия, когда его мучали кошмары. Мэттью из раза в раз велит возвращаться в постель и не тревожить его.

Отец замкнулся в себе. Количество бутылок в его кабинете и спальне растет – он знает, что не может опьянеть, но все равно пьет, а порой наведывается с вином к Элле Спарк. Когда это случается, Эдвард понимает: надо спешить и вытаскивать Ану из кошмара наяву. Болеющий раком Михаэль не сможет противостоять разбушевавшейся под воздействием алкоголя Огненной жене и отстоять внучку, которая напоминает ей о погибших детях.

Младший Экхарт тоже хочет погрузиться в пучины скорби и рыдать ночи напролет из-за случившейся трагедии.

«Я же Элемент. Я мог заморозить Подводниц и спасти Спарков».

Эдвард уверен, что мог повлиять на исход. Спасти хотя бы кого-то на том проклятом теплоходе. Использовать данные ему Магией силы по прямому назначению – защита Солено и его жителей. Но он потерялся и струсил. Вряд ли такое поведение подобает будущему Верховному Элементу: отец, рискуя собственной жизнью, доказал это.

Долгая реабилитация Мэттью до сих пор не разложилась в голове в целостные отдельные кусочки паззла, слившись в мешанину из имен, действий и событий. Но когда он поправился, Эдвард перестал узнавать отца. Из просто холодного и отстраненного он стал ледяным и безучастным. Те редкие моменты, когда он соревновался с Мией за внимание сына и уверенно его выигрывал, кажутся такими далекими, что порой Эдвард сомневается, имели ли они место быть. Одиночество давит на него, а вина за смерти близких душит, как петля на дереве висельников, которая затягивается на шее все сильнее и сильнее: еще чуть-чуть – и шея сломается, а душа выйдет из обездвиженного тела и вознесется к небесам.

Он скучает по отцу. Он ему нужен. Необязательно что-то делать. Хотя бы просто помолчать вместе, держась за руки, пока их глаза не высохнут от пророненных слез.

Отец забыл про него. Нарушил обещание. И его это злит.

Но есть то, что Мэттью пропустил в своих гореваниях – Эдвард научился невидимости. Сам, без него, по биографиям предков. Приходится раздеваться догола, ведь одежда не исчезает вместе с ним, но парящая шевелюра без тела больше не выдает его. Поэтому утром, сделав вид, что собирается в школу, он незаметно прокрадывается в спальню родителей, пока отец принимает душ, и меняет чехлы на смартфонах. На экран собственного он ставит стандартную заставку – чтобы Мэттью не догадался, что взял не свой гаджет, а сына. Так его проще будет отследить: если Эдвард его потеряет, он позвонит ему (точнее, себе), отследит звук и прилетит на него, как мотылек на мигающую лампу веранды.

На какие ухищрения только не приходится идти, чтобы добиться хотя бы одного вместе проведенного дня.

Эдвард слышит стук стеклянных бутылок друг о друга в полиэтиленовом пакете и держит его в голове. Старается не потерять его, выжидает минуту, после чего выбегает на крыльцо и взлетает.

На высоте ветер выпускает морозные когти. Эдвард не чувствует холода, лишь проникновения потоков под одежду и между каждым волоском на голове. Куда хуже то, что чем выше его стихия, тем она громче. Стекло бутылок и шуршание пакета периодически теряется, и он изо всех сил, до боли в висках, напрягает слух.

Локации под ним совсем мелкие, словно собранные из крохотного бисера. Лишь по переливам оттенков он понимает, что Неон и Зеркальный стремительно пропадают из поля зрения, уступая место обширным полям, глубоким лесам и приземленным сельским угодьям. Стук бутылок продолжает редкими писками доноситься до него по неистовым ветряным потокам и ведет на юг острова.

Дыхание перехватывает. Так далеко он еще не залетал.

«Все такое незнакомое…»

Любопытство берет верх, и Эдвард немного снижается, чтобы рассмотреть броские краски осенних лесов. Это становится его ошибкой – шелест листвы и шаги диких зверей проникают в слуховые каналы и сбивают радар.

– Твою Магию! – он приземляется на влажную от ночного дождя листву, громко топает и отчаянно рычит. – Нельзя отвлекаться от нужного звука! – он взлохмачивает каштановые волосы и корит себя за собственную глупость.

Глубокий вдох. Глубокий выдох. Младший Экхарт медленно поднимает веки и лениво оглядывается по сторонам. Буйство палитры окружает его – так и хочется впитать ее в себя и слиться с ней. Стать единым целым с чудом природы.

Звуки леса окутывают его. В кронах деревьев гуляет ветер и раздаются редкие взмахи крыльев воронов и сорок. В корнях возятся грызуны в поисках орехов и набухающих грибов. Обитатели шуршат опавшей листвой, копают землю с примесями коры и хрустят сваленными после дождя ветвями. Эдвард наслаждается каждым шумом, позволяет им накрыть его и укутать в обволакивающую композицию.

«Может, так абстрагироваться, когда…»

Он не успевает додумать – в мелодию проникает агрессивное сопение.

Эдвард оборачивается на источник противного звука – и замечает огромного кабана. Из рогатой пасти вязкой струйкой стекает неприятно пахнущая слюна. Зверь бьет худым относительно грузного тела копытом, трясет мордой и с ревом пускается на незваного гостя.

Младший Экхарт со вскриком отталкивается от земли и поднимается, обдавая кабана леденящим вихрем.

– Не на того нападаешь, дурень! – страх сменяется ощущением собственного превосходства. Эдвард усмехается, показывая язык горе-охотнику. Зверь в недоумении крутится на месте, не понимая, куда ускакала его добыча.

Наблюдение за кабаном быстро наскучивает, как и сам лес. Красиво, но у него есть дело.

Эдвард набирает высоту и старается поискать в потоке воздуха звук, за которым он шел от самого дома. Не выходит. Он слышит шаги, воодушевляется, но тут же разочаровывается: голоса ему незнакомы, видимо, рядом грибники. Слух улавливает скрип колес об асфальт – похоже, рядом есть трасса.

Не то. Никаких бутылок. Приходит время запасного плана.

Эдвард разблокирует смартфон отца, на который он никогда не ставит пароль из-за опасения запамятовать в потоке чужих мыслей. Находит свой номер в списке контактов и набирает. Прислушивается – и слышит поставленную на звонок песню.

– Есть!

Не теряя ни секунды, он летит на звук так быстро, что начинает укачивать.

Мелодия обрывается. Но она больше не требуется. Эдвард слышит изданный отцом вздох и как он ругается. Не такой уж он и святой.

Эдвард использует ноги как шасси – слишком сильно разогнался. Его осыпает ворох палой листвы, подошвы кед протираются. Голова кружится, изображение плывет, но он видит очертания Мэттью в паре метров от себя и, шатаясь, машет рукой.

– Привет, па…

Приветствие обрывается на полуслове. Отец стоит на крыльце ранее не виданного им дома из светло-коричневого кирпича. Дверь открыта, из-за нее выглядывает совсем незнакомый ему человек. Тощий, сгорбленный и старый.

– Эдвард, – отец протягивает перед собой ладони и медленно подходит к нему.

Четкость зрения возвращается, и младший Экхарт в ужасе отшатывается назад. На лице Мэттью абсолютная растерянность, его движения скованные и крайне неуверенные. Странный старец за его спиной наблюдает за представшей картиной во весь свой единственный зрячий глаз цвета бледного сапфира. Второй покрыт белесой пеленой.

– Эдвард, я все объясню, – отец кладет руки ему на плечи, загораживая от незнакомого, черты лица которого уже таковыми не кажутся. Эдвард наклоняет голову вбок, чтобы продолжить его рассматривать.

Он открывает дверь шире и едва передвигая ногами выходит за порог. На испещренном морщинами лице появляется полуулыбка, не подходящая ни под одну известную Эдварду эмоцию.

– Как ты вырос.

Голос старца совсем тихий и осипший. Он качает головой и выпрямляется, насколько позволяет спина. Переводит зрячий глаз, от которого по спине младшего Экхарта пробегает табун колючих мурашек, с него на отца и улыбается шире, так и не давая понять, что за этой улыбкой скрывается.

– С каждым поколением Экхарты все меньше берут от прародителя. Вот и первый, кто сапфиры потерял.

Мэттью болезненно жмурится, обессилено мнет переносицу и тяжело стонет, как от стреляющей боли в затылке. Взгляд Эдварда продолжает исступленно метаться между ним и старцем.

Форма лица, губы, нос. Цвет радужки. Отец выше и крепче сложен, волосы еще не серебрятся, но в остальном… похожи.

– Понятно, почему ты его избегаешь. Глаза матери.

– А вы кто вообще такой? – младший Экхарт вспоминает, как шевелить языком и складывать буквы в слова, упорно игнорируя колкое замечание (которое назревало в его мыслях, но он старался об нем не думать).

Старец многозначительно цокает языком. Сердце Эдварда стремится упасть на уровень пяток.

– Совсем не помнишь? – он строит обиженную гримасу.

Мэттью резко разворачивается, сгибает колени и полностью закрывает собой сына. Нарастающий ветер поднимает полы длинного серого плаща.

– Как он может тебя помнить?!

Обычно тихий и монотонный голос отца обретает визгливые нотки, царапающие слуховые каналы, как и поднимаемая пыль. Эдвард натягивает капюшон и завязывает шнурки, спасаясь от грязи, листвы, обрубков веток и осколков камней. Ветер, создаваемый то ли разгневанным, то ли напуганным до смерти отцом становится гуще и неистовее, почти сбивая сына с ног.

Краем глаза Эдвард замечает, что пальцы на левой руке Мэттью начинают бледнеть и распыляться.

«Воздух!»

– Пап!

Волна неведомого ужаса накрывает. Эдвард пробирается к карманам плаща, моля Магию, чтобы транквилизирующие таблетки были при отце.

Находит. Крепко хватает его за окаменевшее предплечье и кричит ему в уши, чтобы он принял препарат. Ветер заглушает голос, Мэттью не слышит. Сапфиры под линзами очков полностью покрываются серебром.

Тогда Эдвард пробует достучаться до него мысленно. Просит вернуться. Успокоиться.

«Ты мне нужен!»

Не ветряные потоки пугают младшего Экхарта, они часть его естества. Страшнее вот так потерять самое родное существо во всем Солено – наблюдая, как он сдается под натиском своей же стихии. И остаться совсем одному.

«Пожалуйста, пап».

Мэттью сгибается, содрогается всем телом. Находит руку сына на своем предплечье и накрывает ледяной исчезающей ладонью. Откидывает голову назад, подставляя ветру шрамы и серебрящиеся вены на шее, и протяжно выдыхает, выпуская из себя накопившийся ураган. Ветви окружающих деревьев яростно шепчутся, дерутся между собой и резко смолкают, когда буйство Воздуха сливается с атмосферой.

«Слава Магии…» – камень падает с души, когда последний поток прячется под кожей Мэттью, а кожа на руке возвращается к бледновато-желтому оттенку.

Эдвард не отпускает предплечье отца, намертво вцепившись в него. Мэттью не одергивает, выпрямляется. Оборачивается и, увидев слезы в глазах сына и прочитав его мысли, стыдливо упирает взгляд в ботинки.

Раздаются саркастичные хлопки:

– Без таблеток. Похвально.

Впервые на лице старца можно прочитать эмоцию – неподдельное ехидство. Он снова косится на притихшего Эдварда.

– А так, внучок, показывает себя Воздух. У тебя же он еще не заговорил? Сочувствую. Как проснется, одна Магия заткнет.

– Внучок? – младший Экхарт не слышит все то, что он говорит, зацепившись всего за одно слово.

Он во все глаза смотрит на приближающегося к ним старика, распростершего руки для объятий. Снова отмечает сходства между ним и отцом. Прокручивает в голове все реплики прозвучавшего на этом месте диалога.

Вспоминает, какой сегодня день.

Осознание происходящего тяжелым грузом обрушивается на голову. Вопреки Воздушному происхождению, Эдвард забывает, как дышать.

– Ты… Майлз Экхарт?

Паззл складывается, оставляя незаполненные пространства.

– Предпочитаю вариант «дедушка».

«Ты же… мертв».

Мэттью выставляет перед собой руку.

– Не подходи к нему, – сурово произносит он, на что старик почти дружелюбно хмыкает.

– Мэтт, он сильнее меня. Сломает, как гриф от гитары, если захочет. А у меня еще и Воздуха нет. Как я ему наврежу? Пропусти, – он упирается жилистой грудью в ладонь взрослого сына. – Когда еще я увижу внука?

Мэттью сгибает колени, находит руки обездвиженного от шока Эдварда и кладет их к себе на плечи.

– Никогда, – и взмывает в небо вместе с сыном на спине.

Он не спускает глаз с причины всех своих бед, пока Майлз не становится всего лишь одной из сотен миллионов точек, которыми на высоте становятся все находящиеся на земле предметы, люди и существа.

Глава 8

14 сентября

Настоящее

Как самые далекие от земли и близкие к небу, Воздушные, когда на их состояние уже не в силах повлиять ни семья, ни врачи, ни они сами, выбирают самый нестандартный и доступный им одним способ наложить на себя руки – разбиться о купол и исчезнуть во всех смыслах этого слова. После такого столкновения от Элемента не остается ровным счетом ничего. Взлетел, не остановился вовремя – и рассыпался в пыль. Сэкономил силы Огненных, которые по традиции кремируют не только своих покойников, но и Воздушных.

Для Солено Майлз Экхарт – мертвец, почти двадцать пять лет назад решивший уйти из жизни красиво, в стиле Воздушных, как любят выражаться. Только два существа знают, как все на самом деле.

Не дожидаясь приглашения, Эдвард ступает в полумрак холла, сворачивает налево и по скрипящим половицам направляется в кухню-столовую. Ароматы пыли, высушенных от игнорирования полива растений и старческой нечистоплотности бьют в нос и выворачивают наизнанку.

Майлз неторопливо плетется за внуком.

– Помедленнее. Никакого уважения к возрасту, – ворчит он.

– А ты его достоин? – равнодушно парирует Эдвард.

Он смахивая с обеденного стола крошки хлеба, оставшиеся после завтрака. Относит посуду в раковину к еще нескольких поселившимся там кружкам и тарелкам и заливает все водой. Прикоснувшись к смесителю, Эдвард морщится – жирооудалитель тут нечастый гость.

Не найдя рядом чистое полотенце, Воздушный вытирает руку о грубую ткань джинсов и оборачивается на звук поднимаемой шторы. Бледное сентябрьское солнце заглядывает в помещение, подсвечивая немытые ни разу с последнего визита окна и каждую летящую в воздухе пылинку.

Старик открывает окна. Свежий воздух возвращает возможность дышать носом и уносит с собой неприятные запахи.

– Я стар, – Майлз пожимает плечами, заметив на лице внука брезгливую гримасу. – И Воздуха у меня нет, чтобы быстрее навести порядок.

– Твои ровесники как-то умудряются следить за домом, – Эдвард достает из пакета две бутылки полусухого вина.

– У моих ровесников есть прислуга. А у тех, что беднее, дома меньше, – дед фырчит и довольно улыбается, завидев принесенное угощение. – Достань бокал. Они мытые, – он саркастично усмехается и щурится слепым глазом.

– Я и не сомневался, – хмыкает Эдвард. – Это самые чистые вещи в доме.

Вместо одного он достает два.

Эдвард неотрывно наблюдает за тем, как его бокал наполняется вином. Лучики солнца пронзают начищенное до блеска стекло и подсвечивают золотистый цвет напитка. От благоухания терпких ароматов винограда и цветов на душе становится спокойнее. Немного.

– Ты же не опьянеешь, – бурчит Майлз, закрывая бутылку дубовой пробкой. – Перевод продукта.

– Не ты его купил, – напоминает Эдвард.

– Но это же подарок, – упирается дед. Кряхтя, он садится напротив внука и кладет руки на стол. – А какой это подарок, если им надо делиться?

– Тогда зачем налил?

Майлз поджимает губы, шумно дышит через нос и с приглушенным рычанием бьет кулаком по деревянной столешнице. Бокалы слегка подскакивают, рябь проходит по поверхности вина. На лице Эдварда мелькает улыбка.

Дед до сих пор не привык, что он не единственный Экхарт, способный довести до кипения – Мэттью, несмотря на всеобъемлющую ненависть, предпочитает сбегать от конфликтов. А Эдварду отчего-то нравится нарываться – что ему будет? Старик ничего, кроме как вспылить и хрустнуть костями, не сможет сделать.

– И все-таки, – Майлз поднимает бокал, намекая на то, чтобы стукнуться ими. Не получив взаимности, он оскорбленно хмыкает. – Почему ты решил со мной выпить? Обычно в предшествующие годовщине дни меня поносят всем Солено, а не стремятся разделить трапезу.

– Это трапеза? – Эдвард берет ножку бокала, разглядывает переливающееся всеми гранями золота содержимое и пробует на вкус. – Хоть бы мед разлил и сыр с грушами нарезал. Как-никак, я у тебя в гостях.

Дед качает головой, снова рычит, но уже громче – и разражается скрипящим хохотом.

– Вот таково сына я хотел. Но получилось, что получилось.

«Получился самый достойный из Экхартов».

Возможно, самый достойный. В этом семействе с выбором есть определенные сложности. Эдвард часто моргает, ощущая нарастающий тик. Снова недооценил старика – он тоже еще в состоянии довести до ручки.

Когда Эдвард подкараулил отца и воочию увидел то, что он так тщательно скрывал, Мэттью описал события дня «гибели» Майлза так, как оно было на самом деле. Он выложил перед сыном все неизданные тома истории предпоследнего на тот момент семейства Экхартов. Объем информации оказался внушительным и до сих пор не помещается в черепной коробке, как ни пытайся его смять до компактных размеров.

***

17 сентября

Тринадцать лет назад

Едва ноги касаются мраморного крыльца, Эдвард намертво вцепляется в рукав отца. Его глаза пересекаются с сапфирами, в которых младший Экхарт уже несколько месяцев не наблюдает ничего хотя бы отдаленно похожего на теплоту и внимание. Отец едва заметно поводит плечом и отводит взгляд.

«Глаза матери».

– Что это было?.. – единственный четко сформулированный вопрос удается лишь промямлить.

– Зачем ты меня выследил?

Сталь в голосе Мэттью заставила бы поежиться. Но шок от внезапного открытия, ужас от эпизода вытеснения отца, который вполне мог оставить Эдварда сиротой, и растущая обида сливаются в единое мощное чувство – негодование. Младший Экхарт прикладывает указательные пальцы к вискам, но старший недовольно и требовательно рокочет:

– Говори.

– Ты знаешь, почему! – второпях и ломано выпаливает Эдвард, поражаясь тому, как легко это оказалось. – Я просто хочу побыть с тобой. Поговорить с тобой. – Он складывает ладони на груди и пинает откуда-то возникшую шишку. – И раз уж я кое-что увидел, давай это обсудим.

Он упрямо смотрит отцу в лицо, дожидаясь, когда они снова пересекутся взглядами. Когда это происходит, Мэттью выдает непонятную Эдварду эмоцию – то ли испуг, то ли отвращение, то ли сожаление. В груди неприятно жмется.

Жестом отец велит следовать за ним в дом.

– Присмотрись внимательно к портретам и скажи, кого не хватает, – говорит отец с легко читаемой усталостью.

Портреты Экхартов разных эпох украшают стены огромного холла их особняка столько, сколько он себя помнит. Много раз он наблюдал за практически одними и теми же мужскими лицами с одинаково острыми линиями, бледной кожей, каштановыми волосами и глазами, напоминающими ледяные пещеры. До теплохода Эдвард гордился своей отличительной особенностью от дедов и прадедов – янтарным цветом радужек, который еще и меняется в зависимости от настроения. Рассматривать мужчин своего рода куда менее интересно, чем женщин: тут каждая уникальна по-своему.

Крайняя в ряду картина накрыта плотной тканью. Эдвард визуализирует его у себя в голове и проглатывает горечь.

– Тут нет твоего портрета с бабушкой и… Майлзом, – уверенно произносит он, запинаясь лишь на имени.

– Верно, – просто отвечает отец и снова манит его за собой.

В это раз путь ведет в подвал – Мэттью распахивает дверь в нише под массивной резной лестницей. Младший Экхарт предпочитает не заглядывать туда. Не из-за страха – ему не нравится, что небо становится еще более далеким и неосязаемым из-за отсутствия окон. Скромная деревянная лестница отзывается скрипом и облачками пыли на каждый шаг. Подземельный холод и сырость тянут зловещие липкие лапы, и Эдвард все-таки ежится.

Еще долго младший Экхарт наступает на пятки отцу. Он уводит его в глубь подвального помещения, минуя кучи хлама, коробки с разным содержимым и обтянутую полиэтиленом старую мебель, и наконец останавливается.

– Вот он, – со вздохом Мэттью берет увесистый плоский прямоугольник высотой почти с его сына и разрывает бумагу. – Прежде, чем ты увидишь…

Картина повернута к Эдварду задником, и он не видит содержимого. Отец снова вздыхает – в этот раз так, что кажется, будто в горле у него застрял ком.

– У меня была сестра, Эдвард. На шесть лет младше меня.

Он разворачивает портрет лицевой стороной к сыну и морщится от услышанной в его мыслях ругани.

На холсте четыре фигуры и три лица – на том месте, где должна быть голова Майлза, соскобленная ножом пустота. Бабушка Астрид с идеально уложенным пучком светлых волос и печальными карими глазами, выражение которых передалось Мэттью, и такой же вымученной улыбкой. Сам отец. Эдвард склоняет голову набок, прикидывая, сколько ему здесь лет.

– Двадцать один, – отвечает от на незаданный вопрос.

Эдвард еле кивает, поражаясь тому, как хорошо художник передал игру фиолетовых бликов очков и сапфировых радужек – словно это не рисовали от руки, а сфотографировали. В остальном отец такой же Экхарт, как и те, кто встречает гостей в холле.

Но основное внимание приковывает к себе юная девушка на переднем плане. На вид лет пятнадцать-шестнадцать. Тонкая фарфоровая кожа, гладкие волосы цвета павших каштанов и насыщенные синие глаза, в которых легко утонуть. Мурашки пробегают по спине младшего Экхарта, когда до него доходит, насколько она похожа на отца – отличие лишь в улыбке: у девушки она добрее.

– Как ее зовут? – шепотом спрашивает Эдвард.

– Агнесса. Но ей нравилось, когда ее звали Несса, – Мэттью, придерживая раму, обходит портрет и встает рядом с Эдвардом. Приподняв взгляд к потолку и проморгавшись, он всхлипывает и проводит ладонью по лицу младшей сестры, о существовании которой Эдвард даже не подозревал.

Отец улыбается – так же, как улыбается, когда смотрит на фотографии матери. Скорбно, с ускоряющимся пульсом и напряжением в лицевых мышцах. Слова слетают с языка свободно и искренне, словно он давно держал их в себе и мечтал высказать хоть кому-то:

– Самая чистая душа во всем Солено. Нежеланный Майлзом ребенок и еще одна причина для моей матери бороться с ним и отстаивать свои интересы. Если меня Майлз еще щадил и бил в места, которые можно спрятать под одеждой, то, когда Несса повзрослела, он будто специально целился ей в лицо, чтобы ни один парень не обратил на нее внимания. Мари и на нее иллюзии накладывала, я очень просил.

Эдвард во все глаза смотрит на отца, пытаясь уследить за повествованием. Он еще не принял правду, что дед жив, а теперь узнал, что у него есть тетка. У Мэттью есть младшая сестра. Так, как была бы у Эдварда, если бы не теплоход.

– Где…

Мэттью сжимает его плечо и кивает на потолок. Ну конечно, иначе разговор об Агнессе Экхарт не шел бы в прошедшем времени.

– Это сделал…

– Не он. Агнесса… сама. Она не выдержала.

– Я не понимаю… – Эдвард тянется пальцами к шевелюре, чтобы взлохматить ее и немного успокоиться. – Это же… ненормально. Она же не могла ответить. Женщины Экхарт не владеют стихийной магией, – его глаза блестят злобой, адресованной не отцу. – Ей было… восемнадцать? Раз она была… нежеланной… она могла выйти замуж, переехать и он бы не видел ее. Зачем по лицу…

Мэттью качает головой, роняя маленькую слезу.

– Таким, как Майлз, нужны слабые люди рядом – те, кто не может ответить. Чтобы чувствовать свое превосходство.

– Почему она не сбежала?

– Он же Воздух. Он бы выследил ее. Она этого боялась.

– А ты? – Эдвард закипает, с каждым словом голос все сильнее ломается. – Ты пытался…

– Естественно!

Младший Экхарт подскакивает на месте с потерянными вдохом и выдохом, настолько внезапна оказалась метаморфоза отца – отчаянный визг вместо тихого и усталого бормотания.

– Я съехал в восемнадцать. Но Майлз сказал, она несовершеннолетняя и по закону может жить только с родителями или опекунами. Я навещал ее и маму каждый день, следил за ними и подставлял щеки, когда он поднимал на них руки. По сути, в моей жизни ничего не изменилось, кроме места ночлега.

Мэттью снимает очки, водрузив их на макушку. Смыкает веки, мнет глазницы и сосредотачивается на собственном дыхании. От наблюдения за ним Эдвард прирастает ногами к полу – прежде он не видел отца… таким.

– Пап, – он осторожно прикасается к его предплечью и старается не смотреть в глаза, чтобы не провоцировать, – то, что Майлз жив… связанно с Агнессой?

Чем дальше идет разговор, тем обильнее слезы Мэттью и чаще проскальзывают взвизги в его голосе.

Самовольный уход из жизни Агнессы Экхарт стал последним гвоздем в крышку того, что Майлз и его жена называли браком. Бабушка Астрид подала на развод. Приступ сильнейшего вытеснения не заставил себя долго ждать – Воздух почти полностью поглотил человеческую оболочку. В приобретенном Элементарном и естественно для него истерическом состоянии Майлз бы лишил жизни и ее, если бы не вмешался Мэттью.

– Я тоже… стал Воздухом. Мы разрушили дом, чудом не убив никого. И поднялись слишком высоко в небо. Майлз соприкоснулся с куполом – и разделился. Купол поглотил Воздух, а человек… полетел вниз.

***

Обратно в дом на юге

Отец и сын, два Элемента в данном Магии при рождении состоянии. Эдварда до сих пор удивляет, что Солено не исчез в тот день, превратившись в руины. Этой части истории, как и Майлзу, удается долго быть скрытыми от глаз и ушей народа.

Первое, что Эдвард спросил, когда отец раскрыл всю правду: почему он пощадил Майлза – существо, которое питалось его ненавистью. Еще и спрятал от всего Солено. Расставшись с Воздухом, он стал обыкновенным человеком, к тому же больным из-за накопленных человеческой стороной пороками: лишившись сдерживающего фактора в виде нуждающейся в оболочке стихии, они вылезли как грибы после дождя. Ничего не стоило помешать его свободному падению и становлению серебряным кровавым месивом. Проще простого было забрать у него дыхание. Даже просто чуть сильнее сдавить шею.

– Он бы стал объектом исследования, – отвечал отец. – Никогда прежде Воздушные не выживали при столкновении с куполом. Мы растворялись, будто нас и не было. А чтобы Элемент разделился со своей стихией…

– Так даже лучше! – настаивал Эдвард. – Он стал бы подопытной крысой! Он бы ответил за все, что творил!

Мэттью кривил рот и усмехался с нечитаемой Эдвардом эмоцией – горечь? Злорадство? Незаслуженное Майлзом сожаление?

– Он лишился того, что делало его особенным. Ни полетов, ни невидимости, ни чтения мыслей. Никакого превосходства. Это для него куда хуже смерти и роли подопытного. Он стал жалким. Немощным. Никем. А я, – отец до боли в суставах мял пальцы, считывая каждую непроизнесенную сыном реплику, – не хотел становиться монстром, как он. И пожалел.

Мэттью взял с сына обещание никогда не посещать скрытый от посторонних глаз дом на юге и очень просил не вспоминать Майлза Экхарта никакими словами. Эдвард бы соблюдал уговор. Но после открытия и столь откровенного разговора Мэттью продолжил погружаться в пучины скорби, из которых вынырнул лишь когда Воздух в естестве сына издал первые тревожные звоночки.

Не раз Эдвард думал самолично убить Майлза, настолько его разум затмила мысль о том, что таким, как он, не место на этом свете. На тот момент младший Экхарт уже успел пару дыханий своровать. Мэттью оправдывался перед родителями обидчиков и откупался взамен на молчание.

По итогу замысел воплотился в действие лишь наполовину – втайне от отца Эдвард навестил деда… и нашел в нем союзника по интересам. Конкретно – в теме купола, окружающего Солено в небесах, под землей и водами Тихого моря. Существо, выжившее после столкновения с нерушимой защитой родного острова, и такой же фанат безумной теории снятия барьера стал источником ценной информации и просто тем, с кем можно было поделиться своим мнением на этот счет.

В каждый визит Эдвард держит в голове рассказ отца. Испытывает глубокую неприязнь к Майлзу, которая отступает, когда дед начинает говорить о куполе. Комментирует его собственные теории и смеется над наивностью видео Шапочников.

– Они не были к нему так близко, а так уверенно болтают. Уморительно, – хрипел он в процессе просмотра, потягивая вино и стремительно пьянея – после разделения с Воздухом употребление алкоголя привнесло в его жизнь новые ощущения и эмоции.

Мэттью навещает Майлза раз в год. Приносит вино, проводит генеральную уборку, но почти не разговаривает с ним. В частоте визитов Эдвард в какой-то момент переиграл отца, но как только в его жизни появилась Ана, он забыл о деде и вспоминал о нем лишь накануне годовщины гибели.

Майлз ставит на стол две тарелки с готовой нарезкой, соусницу с ароматным медом и керамическую подставку с зубочистками в виде орла. Эдвард берет одну, нанизывает на острый кончик кусочек мягкого сыра, окунает его в топпинг и, немного помявшись, съедает после медленного глотка напитка.

Контраст кислоты, солености и приторной сладости, которую он на дух не переносит, необычно играет на языке. Он жмурится от удовольствия и растекающегося по горлу и венам тепла.

– Я не просто так пришел, – говорит Эдвард.

– Ты просто так и не приходишь, – отвечает Майлз с ухмылкой. – Читать я тебя не могу, но ты иначе и не делаешь. – Он осушает бокал, выдыхает и кладет руки перед собой. – В последние годы ты меня не так часто навещаешь. Пропал интерес к старику и куполу?

– К старику – да, но не к куполу.

Майлз разражается хохотом.

– Столько яда. Все больше на меня походишь.

Эдвард морщится, как от пощечины.

– Не оскорбляй.

Он сам думает о том, что возникший из ниоткуда дед нивелировал все то воспитание, которое давал ему отец. Тихий стратег Мэттью хотел вырастить из сына достойного человека и Элемента, но случился теплоход. А характером Эдвард оказался слишком похож на худшего из Экхартов. Хотя при сложившихся обстоятельствах, он, наверное, и вовсе обскакал его.

– Есть ли способ выйти за купол, оставшись при этом Элементом? Твои теории.

Эдвард нетерпеливо ждет, когда Майлз снова наполнит бокал и ответит на вопрос.

– Хочешь бежать?

– Исследовать.

– Не ври. У тебя бровь дергается, и ты слишком часто моргаешь.

– Синдром сухого глаза. У меня же тоже разделение с вытеснением.

– Слабенько, – язвит Майлз.

«Пока что».

Побочные действия от таблеток понемногу настигают и Эдварда. До ношения очков пока дело не доходит, но после почти фатального дефиле Воздуха дискомфорт в глазах усилился, а адаптация зрения в темноте и плохо освещенных помещениях ухудшилась.

– Не поделюсь, пока не расскажешь, в чем дело, – упрямится Майлз. – Я все равно один живу, гостей не принимаю, тут на километры ни одной души. Вываливай правду.

Сомневаясь в правильности решения, Эдвард все же делится с ним нарушением закона и сливом компромата Дуалам. Смещение с должности Верховного он утаивает – даже Мэттью еще не знает об этой части истории.

Майлз внимательно слушает, потирая растущую с проплешинами щетину, и, когда Эдвард заканчивает, безэмоционально усмехается.

– Променял деда на девчонку, как банально. Видел молодую Спарк по телевизору. Что ты и твой Воздух в ней нашли? Жена твоя посимпатичнее будет, сам бы приударил.

– Следи за языком.

Дед игнорирует предупреждение:

– На маму твою покойную похожа… Я еще понимаю, будь эта Огненная похожа на Мари и Эллу. Вот они были горячие женщины, а не кожа да кости.

Оскорбления в свою сторону Эдвард еще может с натяжкой потерпеть, но не замечания в адрес Аны и похабный комментарий по отношению к Кейт. Еще и… такой. Он резко поднимается со стула, ударяет кулаками по столешнице, заставляя бокалы и тарелки подпрыгнуть, а Майлза от неожиданности и испуга отпрянуть.

Эмоция в бледно-сапфировом видящем глазе сменяется с удивления на подозрение.

– Где серебро? – дед неотрывно смотрит в горящий от гнева янтарь, переводит взгляд на руки внука и заглядывает под стол. – И потоки? Воздух всегда реагирует на негатив носителя, даже если дружен с человеком. А это не про нас.

Эдвард тяжело дышит и сглатывает. Выдал себя с потрохами. Он наклоняется, поднимает штанину и стучит ногтем по неземному материалу браслета.

– На тебя уже надели? – Майлз почти шепчет. – Позор.

– Я сам надел, – признается Эдвард.

– Двойной позор, – дед сплевывает от негодования. – Воздух тебе Магией дан. Воздух часть тебя! Насколько нужно не уважать себя, чтобы самолично вгонять в кому половину своего естества?

– Поэтому я и спрашиваю, как проникнуть за купол!

Эдвард срывается на крик. В ушах появляется звон. Воздушный снова стучит по столешнице, отходит от нее и деда, как от прокаженных, и до боли расчесывает кожу на голове.

– Я добирался до тебя почти три часа по земле вместо пятнадцати минут по воздуху. Шел по лесу и чувствовал холод. Ни разу не прочитал тебя, потому что не слышу твоих мыслей. Я человек. Когда вся правда всплывет наружу, мне введут капсулу и я стану им до конца жизни…

– Если Мэтт не помрет, а твоя жена не носит дочь, – перебивает его Майлз.

Эдвард горько усмехается.

– Когда у Экхартов не было первенца-сына и стремления до последнего цепляться за жизнь? – он смотрит на деда, утирает выступающие слезы и откидывает голову назад. – Я не смогу жить без способностей, я никто без них. Ты же сам через это прошел, и где ты сейчас? Отец не убил тебя из жалости и нежелания замарать руки, – Эдвард не ждет реакции на нелестную правду и продолжает: – Я хочу остаться собой. Остаться Элементом. Но это будет возможно только если я покину Солено. Поэтому и спрашиваю, есть ли варианты выйти за купол.

Каждое слово дается тяжело, оседая в горле колючками репейника и спускаясь к желудку многотонными камнями. Если он сбежит, все те, кого он любит, останутся здесь, те немногие, кто любят его, разочаруются, а ребенок с первого дня, как начнет соображать, возненавидит всей душой. Но эгоистичное желание сохранить себя, дефектного, до невозможного противного, но честного перед собой, преобладает и вытесняет муки совести.

Майлз медленно подходит к Эдварду, становится напротив него и задирает голову, чтобы встретиться с ним глазом. Возраст забрал единицы его роста, отчего он едва ли выше Тамила.

– За купол выйти нельзя. Пока что, – проговаривает он, не теряя зрительного контакта. – Я думаю, его можно разрушить. Силами стихии. Если ты подлетишь к нему достаточно близко, то под определенным углом увидишь выбоины – они будут бликовать, как стекло с неравномерной прозрачностью. Это Воздушные, которые самоубивались, оставили отметины. Одна из них моя…

– Та, благодаря которой я и ношу эти штуки? – Эдвард топает ногами, не сводя с него взгляда.

Старик криво усмехается.

– Над Северным парком. Сними браслеты, слетай и убедись в этом сам.

Он кладет руку на плечо внука и подмигивает, на секунду оставляя слепой глаз единственным открытым.

– Хочешь, чтобы звание первого Экхарта, нарушившего кровавый закон, затмил титул первого Элемента, разрушившего купол?

Звучит нереально. Волнительно. И слишком заманчиво.

– Только не подлетай слишком близко. Почувствуешь, что купол притягивает тебя, как металл магнит – сразу пикируй вниз.

***

На следующий день

Северный парк осенью особенно прекрасен. Сидя в корнях дуба, Эдвард вспоминает, как раньше они с Аной лежали здесь, на этом самом месте, и наслаждались понижением температуры и яркими красками. Детьми они скрывались от разбушевавшейся Эллы, а Воздушный, как умел, учил маленькую Огненную пользоваться крыльями. Став взрослыми и воссоединившись после долгих лет разлуки, они приходили сюда после каждого собрания, чтобы обсудить происходящее так, как они его видят, и восполняли пустоты друг в друге, образовавшиеся после последней встречи. Она рисовала, а он наблюдал за ней, напевая мелодии, которые угадывались в шелесте листвы и играх осеннего ветра.

Иногда из-под ее карандашей выходило его лицо, что приносило ни с чем не сравнимое горделивое удовольствие. А сейчас Эдвард гадает, выжил ли хоть один из набросков, и жалеет, что не принял в подарок ни одного.

Он всматривается в сплетения дубовых ветвей, образующие темные паутины. Вглядывается в кусочки светло-серого неба, укрываемого прозрачными облаками прошедшего дождя, словно надеется еще с земли увидеть те пробоины, о которых говорил дед. Эдвард вернулся от Майлза сильно поздно, слабое солнце оповещало о конце дня, и он отложил полет к куполу на утро – с обостряющейся куриной слепотой в сумерках Воздушный просто бы потратил время зря.

Эдвард опускается на колено и подворачивает сначала одну штанину, потом вторую. Холод касается кожи, пробирается между волосков и под ткань все выше, заставляя ежиться. Дрожащими от волнения руками Экхарт проводит серой ключ-картой сначала по одному браслету, затем по второму.

После двух щелчков и угасания серебряных полос на черных поверхностях контакт с кожей и венами обрывается. Трубки, вводящие раствор, прячутся. Из верениц маленьких круглых ранок на обоих голеностопах стекают капельки серебряной крови. Эдвард быстро надевает оковы на запястья, не защелкивая и оставляя их свободно болтаться – на случай, если Воздух покажет характер, он застегнет один. Стихия ослабнет, но под страхом падения с многокилометровой высоты и гибели человеческой оболочки будет вынуждена слушать носителя.

Стихии нужно время, чтобы опомниться после заглушения блокираторами – по заверениям разработчиков, от пяти минут до пяти часов. Эдвард закрывает глаза и размеренно дышит, надеясь на первый вариант.

Он ощущает, как с каждой секундой коготки осенней погоды тупятся, пока вовсе не ломаются. В тело возвращается невесомость. В голове легчает. Кончики пальцев обволакивают ленивые ветряные потоки, которые, больше не чувствуя преграды, становятся смелее и играют опавшей листвой.

Он слышит его хрипы. Воздух просыпается. Ему потребовалось даже меньше заявленного времени.

– Ты будешь слушать меня, если не хочешь раствориться.

Эдвард встает на ноги и отрывается от поверхности, медленно увеличивая расстояние между землей и подошвами кед. Произносит кодовое слово и сливается с окружающим миром, чтобы точно никто его не увидел.

Ускоряясь, он поднимается все выше и выше.

Стволы, ветви и кроны деревьев оказываются позади и уменьшаются в размерах. Ветер усиливается, его завывания бьют по ушам и хлестают по щекам, но Эдвард не останавливается и упрямо набирает высоту.

Чем ближе небо, тем больше нервничает Воздух.

«Ты безумец».

Эдвард молча напоминает ему о браслетах.

Атмосфера становится более разреженной. Кислородное голодание Воздушным не грозит, но такие испытания не лучшим образом сказываются на человеческой стороне в дальнейшем. Мэттью уже давно так высоко не летает, давление изматывает его. Когда родится сын – а Эдвард уверен, что Кейт носит именно мальчика, – его собственный Воздух начнет ослабевать. Любовь к покорению высот с каждым годом начнет аукаться ему, пока в один момент не закричит, как раненный зверь.

Он наклоняет голову. Кружится, выполняя гибкие акробатические движения. Рассматривает небосвод под разными углами, напрягая зрение. Мечется из стороны в сторону, пытаясь уловить хоть какой-то намек на нецелостность купола – микротрещины, неравномерности, любые непрозрачности или, наоборот, пятна, переливающиеся, как разлитый на асфальт бензин.

После получаса в атмосфере, на расстоянии десятка километров от земли, где небо выглядит так, будто уже наступает поздний вечер, Эдвард теряет надежду. Навязчивая идея вернуться к деду и своровать его старческое дыхание в отместку за обман, заразительна. Но внезапно боковое зрение ловит странное искажение – словно капля дождя падает на ресницы и от смыкания век стекает в глазницу.

Воздушный полностью выдыхает из себя весь накопленный кислород и закашливается.

Выбоина. Одна. Выглядит так, словно в не до конца закаленное стекло с размаху влетел тяжелый предмет, оставив бликующую вмятину. Эдвард приближается к ней и в поле зрения бросается еще одна. И еще. Все больше отметин замечают его глаза, расширяющиеся от удивления и осознания глобальности происходящего.

Первое – купол действительно существует. Не то чтобы в этом сомневался, но точно не придавали сакрального значения, уделяя внимание приземленности и собственному комфорту. И второе – он подвержен разрушению. Барьер не так крепок, как кажется.

Майлз не соврал. Нестабильные Воздушные (которых, на самом деле, было не так уж и много, как говорят – может, пять или шесть) действительно навредили куполу, но сделали это так, что только их потомок смог это увидеть. Ни один человек не смог бы подняться так высоко без риска для собственной жизни.

Детский восторг сравним с тем, который Эдвард испытал, когда без чтения Гало, а по изучению и вниканию в культуру Восковых узнал, где он спрятал Вали Флауверса. Еще одному увлечению, которое считалось бесполезным и недостойным его статуса, нашлось применение. Табун мурашек пробегает по спине, по телу разливается счастливое ласковое тепло, а щеки начинают побаливать от расширяющейся улыбки.

«А ты знал?» – спрашивает Эдвард у непривычно тихого и спокойного Воздуха.

«Подзабыл, – помявшись, отвечает он. – Я вроде… нет, точно пытался его разрушить, когда он только появился. Матушка тогда лишила меня ураганов – это было самое безветренное лето за всю историю Солено».

Эдвард громко смеется – то ли от переизбытка эмоций, то ли от воспоминания Воздуха из своего далекого детства, когда он еще не нуждался в человеке.

Слова стихии толкают его на мысль, которую он сию же секунду решает воплотить в реальность. Эдвард складывает ладони в замок, позволяя ветряным потокам полностью укутать их в ледяные прозрачно-серебряные шелка, и раскрывает их, когда напряжение в мышцах достигает пика. Концентрированный колючий ураган одним мощным столпом врезается в купол, заставляя его покрыться рябью. Добавить звукового перегруза, заполняющего уши и до крови оглушающего – и получится сцена из фантастического фильма, где персонажи пытаются разрушить силовое поле.

Однако происходящее – не выдумка.

Выбоина становится крупнее.

Эдвард вспоминает все проведенные часы на крыше Элементаль и как мечтал однажды прикоснуться к куполу. Небо все ближе. Еще чуть-чуть и оно в его ладонях. С ног до головы, всеми частями своего естества, он погружается в неописуемое блаженство настолько, что не сразу вспоминает наставление Майлза.

«Ты разобьешься!»

Он чувствует, как притягивается к куполу, словно магнит к металлу, а потоки воздуха просачиваются через кожу и цепляются за барьер, пропадая в нем и придавая ему серебряных оттенков.

«Мы погибнем!»

Рев Воздуха в голове оглушает. Эдвард закрывает глаза, расслабляется и откидывается на спину, чтобы камнем спикировать вниз.

Ничего не происходит. Он все еще в воздухе и близок к куполу так, как никогда раньше не был. Рябь усиливается, серебро ослепляет.

«Пикируй!»

«Не могу!»

Эдвард повторяет свои последние действия, но они не приносят желаемого результата. А купол все ближе. Паника нарастает, оседая в горле с кисловатым привкусом.

Расслабиться не выходит. Каждая клеточка напряжена.

Превозмогая самого себя, Эдвард тянется к браслету на запястье и в метре от выбоины, оставленной дедом, защелкивает замок. Левая половина тела визуализируется и полностью очеловечивается – она и тянет его вниз, навстречу глади Большого Озера. По мере приближения оно из маленькой пайетки увеличивается сначала до размеров настенного зеркала, потом до начищенного до блеска окна, пока не становится тем, чем является на самом деле.

Экхарт не помнит, как оказался на пирсе – последние секунды падения память тут же прячет в потемках и вешает замки на двери. Полностью очеловеченная половина тела ощущается замороженной и почти парализованной, кожа ноет от хлестких ударов ветра и царапин, нанесенных пылью и подмороженными каплями влаги. Он с трудом поднимается на ноги, волоча левую, и поднимает глаза к небу.

Никаких выбоин больше не видно. Лишь сереющие дождевые облака.

«Не делай так больше. С половинкой себя в следующий раз у меня не получится тебя приземлить».

Воздух едва может хрипеть. На плечи Эдварда ложится многотонная апатия.

«Попробуем еще…»

Он защелкивает второй браслет, обрывая Воздух на полуслове. Боль в теле усиливается, как и ощущение холода. Эдвард хватается за голову и позволяет выйти слезам.

Он точно видел, как отметина становилась больше, но сомневается, что сможет пробить дыру в куполе. Едва потоки столкнулись с ним, как Воздушного начало затягивать без возможности убежать. Даже если и получится, Эдвард попрощается со своей жизнью или разделится, как Майлз. Когда выбор стоит между остаться всего лишь человеком или испариться, он очевиден.

Следующего раза не будет.

Еле передвигая ногами, Эдвард вышагивает на тропинку, ведущую к уединенному особняку Экхартов, и думает об абсолютной глупости своей затеи.

«Кем я себя возомнил, подумав, что смогу сломать купол и сбежать с острова? Родительница стихий единственная, кто смогла так сделать. А я кто?»

Фрустрация поглощает его, и он отчаянно нуждается в уединении. Хоть он с момента начала ношения браслетов периодически скучает по внутреннему собеседнику, сейчас испытывает небольшое облегчение – никаких едких замечаний и нелестных комментариев касаемо своих мыслей, каждая из которых грузнее предыдущей.

Глава 9

Музыка – надежный способ бегства от проблем. Безопасный эскапизм, а в случае воспроизведения мелодий на инструментах еще и полезный.

– Красиво.

Эдвард оборачивается к обновленному дверному проему и мотает головой.

– Вот настолько был близок к тому, чтобы сфальшивить, – с разочарованием говорит он и почти соединяет большой и указательный пальцы.

– Скрипка же самый сложный инструмент, – невозмутимо продолжает Кейт, закрывая за собой дверь, и шаг за шагом сокращает расстояние. – Я ходила иногда в консерваторию на концерты. Ты играешь так же, как профессиональные музыканты.

Она явно хочет подбодрить мужа – видимо, выражение его лица до беспредела красноречивое.

– Для профессионального музыканта да, – Эдвард досадно крутит смычок между пальцами. Один оборот. Второй. – Но не для Элемента с безупречным слухом.

На третьем обороте смычок соскальзывает и падает, звонко ударяясь о паркет. Обновленный, как и вся обстановка в кабинете. Ароматы строительной пыли все еще витают в воздухе, несмотря на старания горничных.

– Мне раньше не нужно было стараться, чтобы играть. Все шло само по себе. Иногда даже в инструменте не было необходимости – включил трансляцию, представил его в руках и наполняй пространство музыкой.

– Как колонка?

Уголки рта Кейт натягиваются, в глазах появляется непонятное выражение.

– Ты смеешься надо мной? – настороженно спрашивает Эдвард. – Или что?

– Немного, но не с целью обидеть, – она примирительно выставляет перед собой ладони и подходит ближе. – Просто привела аналогию.

Понимать людей сложнее без Воздуха. Еще какое-то количество мгновений он осмысливает услышанное.

– Можно сказать, что да. Как колонка и проектор одновременно.

С того момента, как Кейт предложила приложить усилия к тому, чтобы сформировать подобие нормальных отношений, которые можно будет охарактеризовать хотя бы как приятельские, новоиспеченная миссис Экхарт скрупулезно изучает мужа. Она спрашивает его о том, как проходят дни вне дома, делится новостями и предлагает способы совместного проведения досуга. Такой интерес к его персоне хоть и кажется логичным в рамках их договора, все равно возвышает Эдварда и трогает напыщенную гордыню. Но не сегодня, когда он ощущает себя разбитой и наспех склеенной вазой.

Кейт осторожно забирает у него скрипку и кладет ее на стол. Хризолитовые глаза смотрят на Эдварда с чем-то, похожим на сожаление.

– Правда так сложно… – она обвивает руками шею мужа, вздрагивает и ойкает. – Да ты замерз!

К чему он уже привыкает.

– Воздушные всегда как будто подмороженные.

– Ты дрожишь, Эдвард.

– У меня нет теплой одежды, – признается он, пожимая плечами и разминая пальцы. – Я никогда не мерз. Только нагревался.

Воздух зафырчал бы с двойного дна произнесенной фразы. Ему же хочется исчезнуть.

– Закажем, – Кейт достает из кармана флисового белого халата смартфон и открывает онлайн-магазин. Эдвард жестом дает понять: пускай делает что хочет. Шумно выдохнув, он плюхается на диван и обмякает, искренне желая врасти в светло-оранжевую обивку.

В голове слишком тихо. Некому журить и подсказывать – нет никого. Кроме него.

Абсолютно несамостоятельного.

– Тебе действительно так сложно без магии?

Кейт закончила собирать корзину в приложении. Она садится рядом и развязывает шнур халата.

– Нет! – Эдвард торопится помешать ей раздеться. – Вот кому, а тебе замерзать нельзя.

Она хмурится.

– Я поделиться хотела, – в подтверждение своих слов Кейт распахивает полы халата, показывая шелковую сорочку под ним, и вытягивает руки.

– Это точно халат, а не одеяло с рукавами?

Вместо ответа супруга садится на него и обнимает бедрами. В недоумении Эдвард вжимается в спинку дивана. Таинственные огонечки появляются в ее глазах, а улыбка наконец приобретает более четкую коннотацию. Она не отстанет, пока он не повеселеет или хотя бы не выговорится.

– Так быстрее согреешься.

Кейт укутывает себя и Эдварда в халат. Ткань на ощупь как облачко, только теплое. Она прижимается животом к его животу и мягко растирает окоченевшие предплечья. На прикосновения ледяная кожа откликается болезненным покалыванием – значит, жена не мерзнет, а температура в комнате относительно комфортная. Просто у магического существа, устойчивого к холоду, сломалась терморегуляция.

– Так что?

Эдвард откидывает голову на подушку и упирает взгляд в побеленный потолок. Прикрывает веки, ощущая, как начинает согреваться и таять. Подбирает правильные слова.

И останавливается на трех самым подходящих:

– Мне не нравится.

– Что конкретно? – Кейт упрямо хочет раскусить его, а у Эдварда пропадают силы сопротивляться.

– Холодно. Двигаюсь медленно. Слышу плохо.

– Звучит, как список жалоб на приеме у терапевта после тридцати.

Она невинно улыбается и точно не хотела задеть его – всего лишь пошутить. Ана сделала бы то же самое.

Первоначальные три слова превращаются в неконтролируемый поток сознания.

– А еще я не распознаю, когда люди шутят, а когда говорят серьезно. Когда манипулируют, а когда просто эмоционально рассказывают. Когда хотят обмануть, а когда говорят правду. Когда притворяются, а когда максимально честны. Только читая мысли, я понимал собеседников и мог поддерживать диалог. Создавал себе подушку безопасности и был уверен. Я чувствую себя… бесполезным. И никаким.

– Эдвард.

Ее пальцы убирают каштановые пряди с его лица и проделывают то же самое с шелушинками на скулах, задерживаясь на них. От осторожных касаний сердце успокаивается, а по телу расплывается тепло – не похотливое, как раньше. Неописуемого эмоционального окраса.

– Люди не умеют читать мысли, а для овладения навыками им нужны годы. Усердие и горение своим делом и делают нас не бесполезными.

Не отрываясь от красоты ее глаз, Эдвард резонирует:

– Я-то не человек.

– Вообще-то на целую половину.

– Которую я определенно люблю меньше, чем Элементарную, – он сглатывает горький ком. – Не все то, что я могу, мне нравится. Те же слух и способности чтеца часто выводят меня, но их пользу отрицать язык не поворачивается. Я летаю столько, сколько себя помню. Быстрые перемещения со мной всю жизнь. А невидимость… Магия, я сам ей научился, и как же ее обожаю!

К глазам подступают слезы, и Эдвард зажмуривается. Под опущенными веками появляются помехи. Вокруг шеи сжимается удавка от осознания собственной неполноценности. Воздух прав: он никогда не жил, как обыкновенный человек, и не научится.

– Ты не рассказывал, что сам учился владеть способностями.

Неосознанно, в чем он уверен, Кейт давит на больное. Воздушный морщится, как от удара ножом по чувствительному органу.

– По биографиям предков. Методом проб и ошибок. Невидимость я полностью освоил после теплохода. Вскоре заговорил и Воздух.

Воцаряется молчание. Абсолютное, настолько плотное и нерушимое, что закладывает уши.

– А… Мэттью?

На голове стягивается тяжелый обруч.

– Я не хочу рассказывать.

– Трагедия настолько его…

– Я же попросил, Кейт, – с нажимом говорит Эдвард и зарывается пальцами в волосы, чтобы снять напряжение.

Он тянется к переносице, чтобы смять ее, и перед глазами возникает образ отца. Эдвард одергивает себя.

– Я не хочу ни говорить сам, ни грузить тебя.

– Ответь хотя бы на базовые вопросы, хорошо? – упрямится Кейт. – Я должна знать.

Неохотно Эдвард взмахивает ладонью. Первый же вопрос его удивляет и заставляет задуматься, не слишком ли страдальчески он выглядит.

– Он тебя бил?

– Никогда. Хотя пару раз следовало.

Кейт не одобряет его усмешку.

– Он унижал тебя?

– Ни разу.

– Оскорблял?

– Не было.

– Винил тебя в собственном рождении?

– Что? – Эдвард вопросительно поднимает брови. – Такое бывает?

– Поверь, еще как, – Кейт вовремя спохватывается, заметив промелькивающий гнев в его глазах. – Это не про меня. Я знаю тех, кого так попрекали. Дети, которых винили в своем рождении, часто сталкиваются с тем, что не могут добиться любви от родителей – потому что им буквально сказали, что они нежеланные. И эти дети вырастают во взрослых, которые встали бы в очередь, если бы им предложили отмотать время назад и не рождаться.

– Сложные вы, люди, – задумчиво потягивает Экхарт. – У Элементов с этим проще. Мы обязаны передать магию дальше. Воздух и Вода приносят сыновей, Огонь и Земля рожают дочерей. Как только рождается преемник, мы как будто лишаемся возможности дальше воспроизводить детей, даже если хотим. Кроме Земных – они на своей волне.

Он замолкает и собирается заговорить вновь. Кейт уверенно находит ниточки, потянув за которые разматывает его, как клубок, а он и не противится.

– Мои вот… хотели. Долго пытались. Но случилось то, что случилось…

– Можешь не продолжать, – она торопливо останавливает Эдварда и смахивает влагу с внешних уголков его глаз. Наклоняется и легко касается губами острых скул.

– Давление на психику?

На этот вопросе Эдвард призадумывается – можно ли считать таковым манипуляции в духе «мама бы не одобрила»? Можно ли отнести к давлению то, что Мэттью старался избегать не только общения с сыном, но даже зрительного контакта из-за проклятого янтаря в его глазах? Он неоднозначно пожимает плечами.

– Ты очень странные вопросы задаешь, – наконец озвучивает Воздушный со сквозящим в голосе подозрением.

– Мне важно знать, если с тобой плохо обращались.

«Как трогательно», – думает Эдвард, осознавая дуальность собственных ощущений от разговора. Его поражает естественность и уместность одновременного сосуществования в нем недостойности и облегчения.

– Про алкоголь, наверное, спрашивать нет смысла, ведь…

– Было. Много.

Теперь уже на лице Кейт застывает вопрос.

– Но вы же не пьянеете…

– Нет. Но это не табак, из-за которого мы и концы отбросить можем. Алкоголь быстро выветривается из нас, мы даже не успеваем его почувствовать, но… – Эдвард глухо фыркает. – Поверь, это не проходит бесследно. Аукнется позже, когда его Воздух совсем ослабеет.

Он трогает свое лицо. Шею. Руки. И убедившись, что согрелся, подается вперед, укладывает голову на плечо Кейт и обнимает ее за талию. Вдыхает розовый аромат шампуня. Слегка содрогается, когда она проводит пальцами по его скругленной, покрытой шрамами спине и рисует на ней завитки. Странное ощущение расплывается в груди и растворяет тяжелый ком в горле.

– Он так скорбел по жене и дочери, что… забыл про тебя?

Эдвард поднимает голову и сталкивается с ней взглядами.

– Ты…

– Догадалась, – она опускает веки с тяжелым вздохом.

То, как она нырнула в его черепную коробку и раскусила, поражает.

С того дня, как он надел блокираторы, Эдварда в принципе удивляет, как люди способны понимать друг друга без проникновения в мысленное пространство. Он не задавался этим вопросом, когда преимущество было на его стороне. Экхарт не тыкал пальцем в небо и не ломал голову над подбором слов и интонаций, поскольку мог посягнуть на мысли собеседника и подстроиться под его настроение и манеру речи – это часто выручало на тех же собраниях. Сейчас же из полезного он может лишь констатировать очевидное.

– Один человек пожурил отца, что это из-за глаз, – Эдвард дважды моргает, – и, думаю, в этом есть правда.

– Глаза матери, – они синхронизируются и произносят заключение вместе.

Он роняет голову на грудь Кейт, а руки – на бедра. Она запускает пальцы в его волосы и осторожно массирует. От каждого движения непонятное ощущение в груди разрастается.

Эдвард наконец его узнает. Словно кто-то надувает шар пламенем, но вместо того, чтобы лопнуть, он расширяется и покрывается трещинами, через которые выходит жар. Жар ищет пути в каждый закуток его тела, чтобы обжечь и обездвижить. Жар касается нервных окончаний, заставляя его непроизвольно дергаться, особенно в плечах и лицевых мышцах. Жар настолько остервенелый, что выбивает из глаз последнюю влагу, а из горла – очередные слова, произнести которые мешал растворенный ком, появляющийся всякий раз, когда желание открыться соперничало со страхом окровенности.

Подобное настигало Эдварда, когда прошлое тянуло его в свой темный омут и заполняло легкие водой. Он кричал со дна, чтобы его услышали – чтобы Ана его услышала и протянула руку. Позволила окунуться в свое пламя, согреть каждый уголок естества и почувствовать себя небесполезным. Нужным. Полноценным. Случалось такое часто. Сцены одна за другой сменяют друг друга, но копируют сюжетные ходы, отличаясь лишь подводками.

Он уже знает: если не остановится и не возьмет себя в руки, случится ураган.

Но остановить его может только пробитие очередного эмоционального дна.

– Мне ведь было двенадцать… Я просто хотел поговорить с ним об этом.

Кейт берет его за подбородок и отнимает от себя. В голове укореняется представление о том, насколько же у Эдварда поганый вид. Он плотнее сжимает губы – лишь бы не задрожали, а то начнется неугомонный плач.

– Так поговорите, – говорит Кейт серьезно. – Ты уже не ребенок и можешь не подбирать слова. Он уже не тот, что тогда. Вы будете на равных. Ваши шрамы почти затянулись, и вам обоим это нужно, чтобы окончательно их вылечить.

Эдварду нужно. Нужно ли Мэттью, остается гадать. Отец выстроил плотную стену из белого шума и не пускает сына к себе в голову даже на минуту.

– Он не пойдет на разговор.

– Пытайся, – настаивает жена.

– Не получится.

– Будешь так себя настраивать, то, конечно, не получится, – раздражение в голосе Кейт нарастает, и Эдвард ежится.

– Думаешь, я не пытался? – гудит он в ответ, и слезы начинают стекать по щекам. – Я выслеживал его в детстве, чтобы…

– А во взрослом возрасте пробовал поговорить?

Одним вопросом она ставит его на место. Стреляет точно по цели.

– Нет.

Красивое лицо Кейт искажает нечитаемая гримаса. Похоже, он разгневал жену. Эдвард плюхается на подушку и не издает ни единого звука, не успевая за быстрыми и резкими движениями супруги: после толчка она хватает его за воротник футболки и рывком поднимает.

Эдвард замирает от внезапной смены настроения.

– Слушай, дорогой мой муж, – сарказм из нее так и сочится, – если тебе не удастся решить свои проблемы с отцом через разговор с ним – ты пойдешь с этим к специалисту. Ты, Магия, Воздух, и курируешь сферу психологического здоровья. Тебе не подобает наплевательское отношение к себе и своим бедам с башкой, когда на тебе ответственность за содержание и реабилитацию тех, кому и того меньше повезло. Ты уже забросил таблетки и сменил их на блокираторы. Психотерапевта и психиатра давно не посещаешь – сколько, говоришь? Два года?

Он не в состоянии ответить на вопросы – точнее, подтвердить их истину. Эдвард не может поверить, что спокойная и воспитанная Кейт с повадками аристократки разозлилась, единожды выругалась и пару раз выразилась просторечно. Пламя потухает, жар сходит на нет, а шар в груди трескается, принося… воодушевление?

– Я не буду твоим мозгоправом, – снова она употребляет сниженную лексику. – Мой долг как жены – поддерживать тебя, а не заменять врачей и специалистов. А еще, – Кейт наклоняется к его уху, – я напоминаю, что ношу нашего ребенка. И, клянусь, я шкуру с тебя сдеру, если с ним что-то случится из-за моих переживаний за его нервного и незрелого папашу.

По спине пробегают волнительные мурашки. Гул крови в висках оглушает. Дыхание с шумом выходит из горла, оставляя после себя невероятную легкость.

Кейт добивает его. Втаптывает в грязь и смешивает с ней. В одной речи сочетает слова разного действия – одни прорезающие его душу во всех возможных местах, вторые латают, а третьи помогают ей подняться.

Незрелый. Нервный. Беды с башкой. Все это он знает. Но услышать горькую правду о себе вслух и чужим голосом… Ему никогда не нравилось, что с ним разговаривают в осуждающей манере, но почему-то на Кейт это не распространяется.

– Ты… переживаешь за меня?

– Что за глупый вопрос! – обиженно восклицает Кейт. – Мы муж и жена, у нас скоро будет ребенок. Конечно, я переживаю.

– Но наш брак ведь фикция чистой…

Она накрывает его губы своими мягкими. Ее дыхание обжигает.

– Это не мешает мне проникаться тобой.

Непонимание и облегчение делят его между собой, словно не подозревают, что могут разорвать.

– Ты же боялась меня. И подобные мне…

– Кто?

– Говнюки тебе не нравились.

– Не нравятся до сих пор. И Воздух меня иногда пугает, – подтверждает Кейт.

– Это нелогично, – Эдвард мотает головой так, что виски простреливает болью. – Как можно проникаться неприятным?

– Ты себя таким считаешь?

Еще один вопрос, выбивающий почву из-под ног и годные мысли из головы.

– Не считаю. Это факт, – соломенная прядь волос прилипает к щеке супруги, и Эдвард убирает ее, пряча за ухо. – Ты не видела меня последние семь лет.

– Я увидела достаточно за почти четыре месяца, что мы вместе, – Кейт пожимает плечами и собирает волосы в хвост – в кармане халата оказывается шелковая резинка в цвет сорочки. – Тебе разложить по полочкам?

– Да! – произносит он более эмоционально, чем ожидал. – Я не понимаю, что так резко поменяло твое отношение ко мне.

– Ну, – Кейт поднимает глаза к потолку, – начнем с того, что ты не был мне противен. Я тебе прямо заявила об этом. Я действительно испугалась, когда ты потерял при мне контроль и чуть не заморозил нишу в ресторане. Настроилась на договор, что ты предложил – свадьба, ребенок, контрольные три года, развод. А потом меня обратили, – она зажмуривается и протяжно выдыхает воздух.

Эдвард сжимает ее ладони в своих, поглаживая напряженные костяшки.

– Ты хоть и нечасто ко мне приходил, – легкое осуждение промелькивает в тоне ее голоса, – но явно больше, чем я ожидала. Это оказалось достаточно, чтобы я поверила – ты не зациклен лишь на одном себе. А потом убедилась в этом многократно.

Он слушает, не перебивая ее. Старается дышать тише, чтобы не отвлекаться от слов, значимость который возрастает.

– Ты спасал коллег возле Камня Слез, чуть не умер сам. Ты пришел на похороны миссис Спарк, несмотря на то что тебе запрещали – еще и ветер контролировал, чтоб пламя вело себя прилично. Ты осторожничаешь со мной, особенно после новости о беременности, – Кейт довольно улыбается. – На свадьбе… когда Хамелеона раскусили и Ана уже рвалась уходить вместе с Флауверсами, ты попросил ее остаться и проверить гостей, чтобы… в первую очередь мне было спокойно. Я ведь правильно поняла?

Эдвард медленно кивает – именно так все и было. Безопасность гостей его волновала практически нисколько, в отличие от состояния Кейт. Не подобает подобный эгоизм Элементу, особенно Верховному. Пусть и смещенному.

– А как только Ана всех проверила, ты тут же вызвался помочь ей добраться по дождю до озера, чтобы она не потухла. А когда ты принял Элементарное состояние… ты до последнего держался за человека, – Кейт замолкает. Под ее искрящимися глазами Эдвард нагревается. – Ты сложный, Эдвард, тебя порой невозможно понять – только если не поставить тебя в положение, когда остается только отвечать. У меня стойкое ощущение, что ты очень много недоговариваешь и утаиваешь. Но все эти поступки, свидетелем которых я стала, убеждают меня в том, что ты не тот, кем себя называешь. Говнюки думают только о себе – самоотверженность им несвойственна.

Он и не подозревал, к чему приведет откровенный разговор. Самоотверженность – характеристика, которую Эдвард отвергал после теплохода. По его мнению, именно тогда следовало открыть ее в себе и проявить во всей красе и многогранности – не получилось. Он начал считать, что она ему чужда. Но слова Кейт заставляют его иначе посмотреть на собственные поступки.

Противостояние Воздуху продиктовано страхом – жить Эдварду пока еще хочется. Переживания за тогда еще невесту и потом уже жену он трактует как стыд и желание смягчить острые углы. Спасение Элементов у Камня Слез он считает всего лишь работой – как Верховный, он несет ответственность за Совет. Лишь объяснить однозначно самому себе, почему он был готов пронести Ану под ливнем, чтобы ее пламя дошло до Флауверса, Эдвард не может – слишком много факторов накладываются друг на друга: родственник коллеги, осведомленный о нарушении закона, попадание этой информации на стол Равану и потенциальное сгорание Аны от смерти ненаглядного возлюбленного.

Самоотверженности не нужны факторы, риски и личное отношение – она либо от чистого сердца и с добрыми помыслами, либо ее нет. Такая характеристика не совсем подходит Воздушным.

Кейт слезает с него, возвращается со смартфоном в руке, по краям экрана которого идут микротрещинки и отслоение стекла – не подобает такое Верховному, четко слышит Эдвард ее возможную мысль, – и протягивает ему.

– По глазам вижу, что не убедила. Плюс одна причина возобновить терапию.

Понимая, что супруга не отстанет, Эдвард находит в контактах номер психотерапевта и пишет короткое сообщение:

«Когда могу прийти на прием?»

– Молодец, – Кейт снова опускается ему на колени и целует в лоб. Затем в нос. И уверенно спускается к губам и накрывает их своими.

По коже проносится трепетная дрожь. В голове легчает. Приток крови к паху возрастает.

Положение супруги однозначно меняет ее. Кейт нельзя было назвать скромницей, но как будто вместе с переживаниями организма она становится смелее. Особенно в плане близости – настолько, что порой беспокоит.

– Кейт, – Эдвард отстраняется и подавляет вздох, когда ее рука проникает под брюки, – в прошлый раз тебе стало плохо.

Его слова действуют не так, как хотелось бы. Она улыбается – на щеке появляется маленькая ямочка, которая привлекает внимание Воздушного, – чуть сильнее сжимает ладонь и в поцелуе ловит его стон.

– В прошлый раз ты не был таким теплым.

Ему по-настоящему жарко. Данная Элементарным происхождением низкая температура тела сдается лишь перед двумя факторами – летняя жара и пламя. Но сейчас, когда Воздух молчит, Эдвард познает особенности человеческой стороны и впервые потеет от возбуждения.

Волнуясь за самочувствие Кейт, он кое-как отстаивает недопустимость оральных ласок, но ее рукам не сопротивляется. Напряжение нарастает и концентрируется в одной точке. С некоторым усилием супруга снимает с него футболку, пропитавшуюся потом и прилипшую к спине, приспускает штаны вместе с нижним бельем и, не слушая мольбы прекратить, оседлывает.

– Зачем прекращать? – шепчет она ему на ухо. – Я хочу. Ты хочешь.

– Я не…

От прикосновения ее губ к разгоряченной шее Эдвард замолкает.

– Вижу, как ты не хочешь, – она сжимается вокруг него и нарочно издает чуть более громкий вздох.

– Дело не в… – он отвлекается на знакомую тяжесть внизу живота и концентрируется на ощущениях.

– Не волнуйся. С осторожностью, но секс беременным не противопоказан.

Так он и поступает – с осторожностью и без резких движений, позволяя Кейт руководить процессом, и она это понимает. Ощущая свою власть над ним, супруга распоряжается его ладонями так, как желает того сама. Она кладет на чувствительные и увеличенные груди и сжимает, ее стоны наполняют уши; на шею, из-за чего в ее дыхании появляется хрипотца; подносит к губам и, распрямляя обездвиженные пальцы, с удовольствием их облизывает.

Эдвард оживает, спускает обе руки на бедра Кейт и сливается с ней в поцелуе, в котором упорно желает почувствовать ее вкус. Смелее откликается на ее движения. Делит с ней дыхание.

Внутри все горит.

Они заканчивают одновременно. Кейт скидывает с себя и Эдварда огромный халат. Холод касается кожи, каждый сантиметр которой усыпан капельками пота.

– Снежок растаял?

За окном сумерки. Освещение падает, Эдвард не определяет черты ее лица, но уверен: она усмехается.

– Снежок?

– Ты укрыл им весь кабинет тогда.

Все еще находясь в замешательстве и в попытках наладить дыхание, Эдвард мотает головой.

– Я мог тебя убить, а ты мне кличку придумала.

Кейт слезает с него, падает на диван и сладко потягивается.

– Чтобы негативный опыт не становился обузой, стоит поискать в нем что-то, над чем можно посмеяться. А смех защищает от страха, как щит, – она промакивает его лоб рукавом халата. – Не нравится, могу так не называть.

Ему нравится. Не Эдик, но тоже ничего.

– Я просто удивлен, что серьезная Кейт… Экхарт может давать кому-то забавные клички.

Непривычно называть ее под новой фамилией. Это тоже нравится.

– Эй, – притворно возмущается она, – я, вообще-то, учитель по образованию.

– Физкультуры.

– Учителям свойственно давать клички особенно выделяющимся ученикам.

– Я твой муж, а не ученик.

Кейт громко вздыхает и цокает языком.

– Для Воздушного ты слишком душный.

– Ты не первая, кто это замечает.

– И вообще не романтик, – она задумчиво наматывает прядь волос на указательный палец. – Хотя, казалось бы, музыкант.

Он замолкает и погружается в, казалось бы, ранее забытое ощущение покоя. На душе становится так легко, что подавленности после неудачи с куполом будто и не было. Хорошо, что Воздух во временной коме – хорошо, что он не слышит, как человеку откликается происходящее. Настолько, что Эдвард начинает верить в то, что сможет принять расхождение его путей с Аной.

– Не романтик, – он пожимает плечами, – но клички почему-то люблю.

Кейт наматывает на палец цепочку:

– Могу спросить? Что это за кольцо?

Мятое, серебряное – хочется ответить очевидно и скучно, надеясь, что Кейт не продолжит разговор. Рисунок звуковой дорожки, выгравированный на внутренней поверхности кольца, подмигивает Эдварду. В груди щемит – ему не нужен Воздух, чтобы услышать голос. Четыре слова, смысл которых он воспринял неправильно, издеваются над ним.

– Неважно, – цепочка с кольцом падает в ладонь. Эдвард замечает, что слишком сильно оттянул и слегка погнул язычок карабина. – Уже неважно.

Это ложь. Но может, она станет правдой? Огонечки в глазах Кейт забавят Эдварда – уж что, а тихую ревность он ни с чем не перепутает.

Человек может влюбляться неоднократно. Стихия влюбляется всего лишь однажды.

И свое однажды Воздух уже прошел.

«Нет уж, – думает Эдвард, расслабляясь телом от прикосновений жены и напрягаясь головой от грузных размышлений. – Я его носитель, а не наоборот. Я заставлю его слушаться».

Уверенности в осуществимости этого плана нет. От мысли, как он снимает блокираторы и второй голос оживает, сердце сбивается с ритма, а воображение рисует картины его стремительного, болезненного и бесславного растворения.

Глава 10

16 сентября

Больничное отделение Элементаль

– Да как так-то! – Ана рано обрадовалась тому, что ее лось сразил феникса.

Налево нельзя – выдра напротив. По диагонали справа вздыбился снежный барс. Даже вбок не сходишь, башня не дремлет. На какую клетку фигура орла ни ступит, а результат один1.

Мат.

Наблюдаемая картина – поверивший в себя новичок, которого загнали в угол именно в момент, когда самая сильная фигура соперника канула в небытие, – вызывает у Вали неконтролируемый смех. Искры летают вокруг Аны, пока она взлохмачивает волосы и ругается, как сапожник.

– Как я во все это попала… – вздыхает она, оттягивая нижние веки и придавая лицу уморительную гримасу.

– Ты всю игру была в защите. А когда стала нападать, сразу настроилась на моего феникса и перестала наблюдать за другими фигурами.

– Но разве не в этом смысл – защитить орла?

– Это так, – поясняя возлюбленной за прошедшую игру, Вали складывает фигуры в коробку. – Отчасти. Тебе надо убить орла соперника. А убить его может даже выдра.

Ана бьет себя ладонью по лбу, склоняет голову и надувает губы.

– Я в шахматы больше не играю, – бурчит она и смахивает со скул огненный бисер.

– Ты еще не знаешь, каково с Маликом, – усмехается Вали. – Он поначалу дурачка строит и чуть ли не в первые ходы лишается лося, зато потом… из пяти партий в четырех меня обыгрывает.

– Но одну ты выигрываешь… так?

– Одна в ничью.

Огненная угрюмо смеется и поднимается с кресла, чтобы набрать воды из кулера – от напряженной игры во рту пересыхает быстро. Пока она не смотрит, Вали достает из-под подушки под-систему, которую одолжил у младшего брата, накрывается одеялом и затягивается. Но шипящий звук все равно долетает до ушей Аны.

– Куряка, – она подбегает к койке, развеивая облачко ароматного пара, вырывает из рук Вали одеяло и стремится отобрать у него вейп. – Это больница, здесь нельзя.