Читать онлайн ДУЭТ: третий лишний бесплатно

Глава 1

АНЯ

За двадцать лет можно привыкнуть к чему угодно. К пустым глазницам окон в соседнем корпусе. К запаху Дуная, который с каждым годом всё сильнее отдаёт тиной и чем-то сладковатым, гнилым. К патрулям на улицах и к этой ночи — ночи Бдения.

Но я так и не привыкла.

С утра бабушка сунула мне краюху хлеба с маргарином — я ела через силу, запивала цикорием. Она смотрела на меня поверх своих очков в старой оправе, и в глазах у неё было то, что я ненавижу больше всего: жалость. Ко мне. К себе. К маме, которую зачитают сегодня по бумажке вместе с остальными.

— Анют, надень платок, — сказала она, когда я уже стояла в дверях. — Волосы лучше убери. Не привлекай внимание.

Я послушалась. Всегда слушаюсь. Потому что если не слушаться — заметят. А если заметят — будут жестко допрашивать по всем фронтам. Простая арифметика выживания в Славимире.

Площадь губернии забита под завязку. Старый памятник кому-то там когда-то затянули чёрной тканью, а прямо сейчас перед ним разожгли огонь. Ритуальный костёр, который должен гореть всю ночь, пока не зачитают всех. Пламя лижет вечернее небо, и в нём переливается эта дурацкая колонна-обелиск. Её построили в память о тех, кто не пережил заразу. Выглядит пафосно, но по сути просто груда металла.

Люди вокруг стоят как живые мертвецы. Никто не плачет. Никто не смеётся. Они просто смотрят в огонь пустыми глазами, и мне становится страшно. Потому что я знаю: так и должно быть. Так правильно. Вакцина притупляет эмоции, делает всех одинаковыми, удобными, безопасными.

А я стою среди них и чувствую. Всё. До мурашек, до дрожи, до спазма в горле.

Ода толкает меня локтем — мол, держись. Она единственная, кто знает про меня хотя бы половину правды. Мы дружим с детского сада, ещё с тех пор, когда детский сад был детским садом, а не распределителем пайков. Её мать тоже в списках. Тоже умрёт сегодня в динамиках, чтобы воскреснуть в памяти тысяч людей ровно на три секунды.

Я сжимаю ладонь подруги в ответ.

Начинают зачитывать имена.

Сначала идут буквой А, потом Б, потом В. Моя фамилия — Морнар, это где-то в середине. Я знаю это наизусть, потому что каждый год слушаю и жду. Голос диктора монотонный, усыпляющий, но когда он доходит до нужной буквы, меня прошибает холодный пот.

— Морнар Нина. Морнар Никола.

Мама. Папа.

И всё.

Две слезы срываются с моих ресниц, и я не успеваю их поймать. Они катятся по щекам, и я чувствую их солёный вкус на губах. Вокруг — никого. Никто не заметил. Все смотрят вперёд, на огонь, и кивают в такт.

В груди что-то ломается.

Я не должна это чувствовать. Не должна помнить, как пахли мамины волосы, как папа сажал меня на плечи и водил смотреть на Дунай. Мой мозг должен быть чистым, стерильным, как операционная в нашем Институте.

Но он не такой.

Он живой. Слишком живой для этого мёртвого города.

— Я сейчас, — шепчу я Оде и начинаю протискиваться сквозь толпу.

Она что-то говорит вслед, но я не слышу. Я уже бегу. Прочь от огня, прочь от имён, прочь от тысяч пустых глаз.

Город встречает меня пустыми улицами. Старый Славимир — когда-то красивый, культурный, живой — теперь похож на скелет. Облупленные фасады, заколоченные витрины, граффити на стенах: «Помним», «Не забудем», и самое популярное — «ДУЭТ спасает». Проект, который должен вернуть нам человеческие отношения. Найти подходящую пару. Проверить чувства. Как будто чувства можно проверить их алгоритмом.

Я бегу через старый сосновый парк, мимо каменных стен, мимо пушек, которые никто никогда больше не использует. Ветки хлещут по плечам, но мне всё равно. Останавливаюсь только в самом конце соснового бора, у старой ели, под которой мы с папой когда-то кормили белок.

Здесь ни души.

Здесь можно быть собой.

Я падаю на мягкую землю, прижимаюсь спиной к шершавому стволу и даю волю слезам. Плевать. Пусть видят. Пусть забирают. Я устала прятаться. Двадцать лет прятаться — это слишком долго.

Я не слышу шагов.

Вообще ничего не слышу, кроме собственных всхлипов. Поэтому, когда тень падает на меня, закрывая свет единственного фонаря, я вздрагиваю так, что чуть не вскрикиваю.

Он стоит в паре метров от меня. Высокий, в чёрной толстовке с капюшоном, руки в карманах. Смотрит на меня.

Я замираю.

Сердце падает в пятки. Мысли мечутся: бежать, кричать, звать на помощь. Но ноги не слушаются. Я просто сижу и смотрю на него снизу вверх, чувствуя, как слёзы всё ещё текут по щекам, и ничего не могу с этим поделать.

Он делает шаг. Ещё один. Опускается передо мной на корточки, и теперь мы почти на одном уровне. Капюшон скрывает половину лица, но глаза — их не спрятать. Светлые, почти прозрачные, с тёмными крапинками. Как вода в Дунае ранней весной.

Я перестаю дышать.

Незнакомец медленно поднимает руку. Я зажмуриваюсь, думая, что сейчас последует удар, приказ, наручники. Но вместо этого чувствую прикосновение к щеке. Тёплое, шершавое, осторожное. Он стирает слезинку большим пальцем, и по коже бегут мурашки.

Я распахиваю глаза.

Он смотрит на меня в упор. В его взгляде нет угрозы. Там что-то другое — удивление? Интерес? Я не знаю. Я ничего не знаю о парнях, кроме того, что пишут в учебниках по половому воспитанию. Но от этого взгляда у меня внутри всё переворачивается.

Он усмехается. Чуть-чуть, одними уголками губ. Потом встаёт и уходит. Бесшумно, как и появился. Растворяется в темноте, оставляя меня одну под елью с бешено колотящимся сердцем.

Я сижу, не в силах пошевелиться. Щека горит там, где он касался. В голове — полная неразбериха. Кто он? Что ему было нужно от меня? Почему не позвал стражу?

Только через минуту до меня доходит: он мог. Он должен был. Я нарушила закон — я чувствую, я плачу в общественном месте! А он просто стёр слезу и ушёл.

Я вскакиваю и бегу обратно, в город.

Толпы уже разошлись, люди возвращаются по домам после Ночи Бдения. Я лавирую между ними, врезаюсь в плечи, ловлю недовольные взгляды. Мне плевать. В голове только одно: домой. К бабушке. Убедиться, что с ней всё в порядке.

Бабушка Катя сидит на крыльце, кутаясь в старую шаль, хотя июньский вечер тёплый. Увидев меня, она вскакивает и бежит навстречу.

— Аня! Где ты была? Комендантский час через полчаса уже! — она ощупывает меня, проверяет, цела ли, прижимает к себе. — С ума меня сведёшь совсем. Этого хочешь, да?

От неё пахнет хозяйственным мылом и сушёной мятой. Я зарываюсь носом в её плечо и молчу. Не могу рассказать про встречу под елью. Не сейчас.

— Всё хорошо, ба. Просто нужно было побыть одной.

Старушка вздыхает, гладит меня по голове.

— Знаю, Анют. Тяжело. Иди в дом, я чай заварила.

Ночью я лежу на своей кровати и смотрю в потолок. Трещина на нём похожа на карту старого материка, состоящего из четырех губерний. Славимир, Харнес, Тулин и Даария... Последнего больше нет. Как и моих родителей.

Перед глазами — его глаза. Светлые, холодные, но почему-то тёплые внутри. Я трогаю щёку пальцами, пытаясь вспомнить его прикосновение. И не могу понять, чего во мне больше — страха или чего-то другого, чему я пока не знаю названия.

За окном воет сирена — конец комендантского часа.

Я закрываю глаза и проваливаюсь в сон.

Глава 2

МАКС

Знаете, что самое поганое в чужих традициях? То, что в них приходится участвовать, когда тебе это нафиг не сдалось.

Я здесь уже который час, и если ещё минуту проторчу на этой площади, глядя, как они синхронно кланяются под зачитывание имён покойников, я, кажется, начну стрелять. Не потому что злой. Просто от скуки.

Ночь Бдения. Для них — святое. Для меня — цирк с конями. Тысячи людей, накачанных подавителями эмоций, стоят с лицами, будто им вставили по шаблону «печаль». Ни всхлипа, ни крика. Только этот долбаный оратор бубнит и бубнит имена. Я даже зауважал тех, кто составлял список — там явно кто-то с чувством юмора, потому что некоторые сочетания звучат максимально несуразно.

Огонь в центре площади лижет этот их памятник — «Бесконечную колонну». Выглядит пафосно, но по сути просто груда металлолома, которую они полируют каждый год в память о том, как вирус выкосил треть населения. Красивая легенда. Жаль, что я знаю правду.

Но не будем об этом. Не хочу опять вспоминать эту дичь.

Перевожу взгляд на крыши, вглядываясь в темные ниши. Пятеро слева, пятеро справа, двое за костром. Стандартная расстановка для СОФ. Хотя постойте — у них новые игрушки. Фильтры на шлемах. Для чего? Воздух здесь чистый, проверяли. Или я чего-то не знаю о местной экологии, или они готовятся к чему-то, о чём молчат наши аналитики. Мысленно ставлю галочку: «Выяснить, почему стража носится с очистителями воздуха».

Ну, вроде все. Пора сваливать.

Проталкиваюсь сквозь толпу, задевая плечи. Никто даже не оборачивается. Им реально плевать. Или настолько подавлены, что не замечают ничего вокруг. Хорошая дрессировка, ничего не скажешь. Овец они вывели, а не общество.

Ныряю в переулок — и тут же вжимаюсь в стену. Патруль СОФ. Трое. Идут вяло, расслабленно. Для них сегодня просто рабочая смена, никакой реальной угрозы они не ждут. И правильно, не дождутся. Я тень. Меня учили быть тенью.

Пережидаю, считаю про себя до ста, выдыхаю. Чисто.

Дальше город раскрывается передо мной как книжка с картинками. Старые руины, облепленные голографической рекламой проекта «ДУЭТ». «Найди свою половинку», «Проверь свои чувства», «Будущее отношений начинается здесь». Смешно. У тех, кто решается на участие в этой штуке — будущего нет. И отношений, если честно, тоже.

Парк встречает тишиной. Здесь даже фонари светят как-то интимно, будто извиняются за то, что вообще существуют. Я люблю такие места. В них можно спрятаться от камер города. А камеры в Славимире везде — на каждом столбе, на каждом углу. Серая администрация постоянно следит, чтобы никто не чувствовал лишнего.

И вот тут я слышу нечто странное.

Плач?

Сначала думаю — показалось. Ну не может быть. Они же все на вакцине, у них эмпатия отрублена наглухо. Это как искать живой цветок в пустыне. Бессмысленно.

Но звук повторяется. И я машинально иду на него.

Раздвигаю ветки — и зависаю.

Девчонка. Лет двадцати. Сидит под елью, сжавшись в комок, и ревёт так, будто у неё душа наружу вылезает. Плечи трясутся, светлые волосы разметались, по лицу слёзы ручьём. Я смотрел на неё на записях тысячу раз. Аня Морнар, объект ноль-шесть-девять. Особенный случай. Её родители отказались от вакцинации и скончались от вируса десять лет назад, а она каким-то чудом выжила и унаследовала их ненужный дар чувствовать. Её родная бабка прятала её двадцать лет.

И вот она здесь. Реальная. Живая. Плачущая.

Мой мозг говорит: «Отвали от неё. Ты её спугнёшь. Ты здесь не для этого». Но ноги уже несут вперёд.

Ветка хрустит под моей подошвой — громко. Слишком громко. Девчонка вскидывает голову, и я вижу её глаза. Мокрые, испуганные. И такие... настоящие. В них нет этого долбаного вакуума, который я вижу у всех вокруг. Она правда чувствует что-то. Реально чувствует.

Опускаюсь перед ней на корточки. Не знаю только, зачем. Это было совсем не в планах.

Мы смотрим друг на друга. Я знаю о ней почти всё: группу крови, индекс массы тела, генетические маркеры, академическую успеваемость, даже любимый цвет. Но я не знал, что у неё такой взгляд. Пронзительный. Живой.

И тут моя рука неожиданно сама тянется к её лицу. Большой палец касается нежной щеки, смахивает каплю.

Она вздрагивает.

Я — тоже. Но внутренне.

Внутри всё переворачивается. Это не реакция, это какое-то землетрясение. Никакой тренинг, никакая подготовка не объяснят, почему у меня сейчас сердце лупит как сумасшедшее и в груди разливается что-то тёплое, опасное.

Отступаю. Молча. Быстро. Исчезаю в темноте так же быстро, как появился.

За спиной — тишина. Она не бежит за мной, не кричит. Просто сидит там, наверное, до сих пор в шоке.

А я иду сквозь парк и чувствую, как горят кончики пальцев. Те самые, что касались её кожи.

— Твою мать, Макс, — шепчу в пустоту. — Твою мать.

Я только что нарушил всё, чему меня учили. Вошёл в контакт без приказа. Раскрыл себя. Дотронулся до объекта. Если командир узнает...

Он не узнает. Как?

Но я-то знаю об этом. И это знание теперь будет сидеть во мне и гнить. Потому что она мне уже снилась. Я помню этот сон полгода назад. А теперь она будет сниться мне каждую ночь — с этими глазами, с этой слезой на щеке.

Выхожу из парка на освещённую улицу, сливаюсь с тенями и думаю только об одном: какого чёрта они сделали её такой красивой? И какого чёрта я не могу об этом не думать?

Проект «ДУЭТ» обещает найти идеальную пару. Говорит, алгоритмы знают всё о совместимости.

Чёрта с два они знают.

Потому что ни один алгоритм не предскажет, что я, обученный убивать и вычислять дефекты, буду стоять посреди ночного города и чувствовать, как у меня трясутся руки от одной случайной встречи.

Бред.

Полный бред.

Возвращаюсь на обычную точку сбора, захожу в конспиративную квартиру, падаю на кровать и пялюсь в потолок. Перед глазами — её лицо.

— Приехали, — говорю сам себе. — Теперь у меня есть проблема.

И понимаю, что проблема эта будет только расти. Потому что завтра мне снова идти в город. Искать дефектных. А искать буду уже только её.

Глава 3

АНЯ

Ночь никак не кончается. Я лежу на спине и смотрю в потолок — там старая трещина, похожая на карту Славимира, какой её показывали в старых учебниках. До войны. До всего. За стеной ворочается бабушка, её кровать скрипит пружинами. Она думает, я сплю. А я считаю удары своего сердца и слушаю, не едет ли машина.

Патрули СОФ приезжают по ночам. Всегда по ночам. Белые фуры с гербом — круг, перечёркнутый вертикальной чертой, символ отсечения дефекта. «Чистота — это порядок». Я видела их однажды совсем близко, когда мне было десять. Они забирали соседей с третьего этажа. Женщина кричала, а они стояли в своих стерильных доспехах, с прозрачными шлемами, и смотрели сквозь неё, как сквозь грязь. У них даже дыхательные фильтры на поясах — чтобы не замараться о наш воздух.

Бабушка говорит, раньше их называли по-другому. Теперь это просто СОФ. Служба Очищения Фонда. Очищают генофонд населения от дефектов.

Встаю с первыми лучами — серыми, тяжёлыми. В гостиной комнате пахнет свежестью и яблоками, которые бабушка хранит под диваном. Иду к рукомойнику в ванной, лью на лицо ледяную воду. В зеркале — осунувшееся лицо, тени под глазами, растрёпанные волосы. Провожу пальцами по щеке. Там, где вчера он касался, кожа почему-то всё ещё помнит это.

Форма. Ненавижу нашу форму института. Комбинезон из грубой ткани, сверху серая куртка с длинным рукавом. Застёгиваю пуговицы до самого горла, как учила бабушка: «Ничего лишнего, никакой красоты. Красота сейчас опасна». Ботинки на толстой подошве, каблуки глухо стучат по паркету. Эмблема Института на груди — щит с колосьями, старая эмблема серой администрации, ещё довоенная. Прикалываю её криво, поправлять некогда.

Выхожу из дома — и сразу этот запах. Дунай, сырость, гарь с левого берега, где до сих пор горят торфяники. Улицы пустые, только патруль прошёл, оставив следы на мокром асфальте, и серая фура Пепельного Легиона тащится в сторону моста. Они всегда в сером, эти «серые плащи». На их форме не видно пыли от крематориев. Говорят, у них даже нашивки с изображением секатора, но я никогда не подходила так близко, чтобы рассмотреть.

Старые вывески на кириллице, облупленные, с дырами от пуль. Кафе «Хлебница» заколочено досками. Детская площадка — одни ржавые качели.

Институт наук встречает меня белизной. Здесь всё белое — стены, халаты, лица. В коридорах висят плакаты СОФ: «Чистота — это порядок», и рядом — объявления С.Р.О.К. с напоминанием о плановых осмотрах. Служба Репродуктивного Ограничения и Контроля. Достаточно прочесть эти буквы на дверях, чтобы у любого подкосились ноги.

Профессор на парах бубнит про биомы ледяных пустошей, его голос усыпляет. Я смотрю в окно, считаю ворон на крыше соседнего корпуса. Думаю о том, что будет, если тот незнакомец из парка всё-таки доложит обо мне. О том, что я умею плакать, что не принимаю транквилизаторы эмоций. Тогда СОФ приедет за мной ночью. Или, может, меня сразу передадут Пепельным, и я просто исчезну — без следа, без имени, только серая пыль от меня останется на их форме.

Замечаю какое-то движение за окном — резкое, чужое.

Два чёрных джипа, старые «нивы» на броне, въезжают в ворота института. Из них выходят пятеро. Чужаки. Это видно сразу — по тому, как они смотрят по сторонам, как не сутулятся, как держат головы прямо. Брюнетка в кожаной куртке смеётся, запрокидывая голову. Двое парней толкают друг друга, как подростки, хотя выглядят достаточно взрослыми.

А третий...

Мое сердце пропускает удар.

Чёрная толстовка, потёртая косуха, капюшон накинут на голову. Он выходит из машины последним, оглядывает здание, и на секунду мне кажется, что он смотрит прямо на меня. Он снимает капюшон, и я вижу его лицо.

Тот самый.

Незнакомец из парка.

Вчерашний.

Кровь приливает к щекам — тяжёлой, горячей волной, от которой закладывает уши. В классе мгновенно становится душно, будто кто-то выключил вентиляцию и стены сдвинулись на метр. Профессор объявляет новеньких, его голос доносится сквозь толщу воды: откуда-то издалека, с другого берега реки. Новенькие заходят, рассаживаются. А он идёт по проходу — медленно, вразвалочку, с ленцой, как будто весь этот мир со всеми его институтами, патрулями и правилами принадлежит ему по праву рождения. Как будто он здесь хозяин, а мы так, мелкие сошки.

Проходит мимо моей парты.

Я чувствую его запах. Табак — не тот, что продают в местных ларьках у моста, а другой, дорогой, пахнущий чем-то дальним.

Он садится сзади меня.

И всё.

Я больше не слышу ни слова из того, что говорит профессор. Вообще ничего. Только стук собственного сердца — тяжёлый, неровный, какой-то чужой. Я чувствую его взгляд на своем затылке. Физически. Как если бы он положил руку мне на шею и сдавил её. Взгляд не отрывается. Жжёт. Между лопаток выступает испарина, ткань моего комбинезона противно липнет к коже.

Под рёбрами начинают порхать какие-то глупые бабочки. Глупые, потому что им здесь точно не место. Потому что бабочкам положено порхать в животе, когда удачно сдаёшь экзамен или когда выигрываешь стипендию. А не от близости незнакомого парня, который может одним словом отправить меня в Пепельный Легион.

Мои щёки горят так, что, наверное, видно даже с последнего ряда. Видно сквозь волосы, сквозь воротник, сквозь эту дурацкую форму. Пульс стучит в висках: тук-тук-тук, как метроном, как отсчёт перед казнью.

Пальцы сами тянутся к воротнику, теребят верхнюю пуговицу. Металлическая, холодная, гладкая. Расстегнуть? Хотя бы одну. Чтобы воздух пошёл. Чтобы не задохнуться.

Нет. Нельзя.

Бабушка учила: «Будь незаметной, Аня. Незаметных не трогают». Растворись в толпе, будь как все, не привлекай внимания. Красота опасна. Эмоции опасны. Жизнь опасна. Лишних движений не делай.

Но под комбинезоном становится всё жарче и жарче. Жар поднимается откуда-то из живота, разливается по груди, щекочет шею. Хочется встать и выбежать. Прямо сейчас, бросив сумку, бросив тетради, бросив всё. Или обернуться. Встретиться с ним глазами — и пусть что будет. Или провалиться сквозь землю. Чтобы не чувствовать этого всего. Чтобы не быть собой.

Профессор что-то спрашивает у доски. Оборачивается ко мне. Я не слышу вопроса, но губы сами говорят: «Можно выйти?». Голос звучит ровно, хотя внутри всё дрожит мелкой противной дрожью. Колени под партой ходят ходуном, и я молюсь, чтобы никто не заметил.

Профессор с долей сомнения кивает.

Я моментально вылетаю в коридор, не чувствуя ног.

Бегу к лестнице. Каблуки стучат по кафелю: цок-цок-цок, как выстрелы. Четвёртый этаж, закрытая на ремонт лаборатория. Только там можно спрятаться. Только там я одна.

Дверь захлопывается за моей спиной с тихим шипением пневматики. Я прислоняюсь к стене, зажмуриваюсь, пытаюсь выровнять дыхание.

Сердце колотится как сумасшедшее. Мне никогда не было так плохо за последние годы.

Но вчера… Вчера он стоял передо мной. В парке, под этим дурацким фонарём, который мигал и шипел. Смотрел на меня снизу вверх. И в его глазах было что-то... я не знаю, что. Не жалость. Не насмешка. Что-то другое. Его пальцы коснулись моей щеки. Он стёр слезу. Провёл большим пальцем по скуле, и у меня внутри всё перевернулось. Это длилось секунду. Может, две. Но я до сих пор чувствую это прикосновение. Там, где он провёл, кожа будто заразилась чем-то от этого касания. Будто он оставил след, который не смыть водой, не стереть временем.

Открываю глаза. Лаборатория — стерильная, белая, привычная. Чуть затемненная. Пробирки, микроскопы, журналы наблюдений. Здесь всё понятно. Здесь нет места чувствам. Только факты, только анализы, только поиск вакцины.

Подхожу к окну.

Дунай. Серый, тяжёлый, неторопливый. Вода кажется густой, как ртуть. На том берегу ползёт туман — медленно, неотвратимо. А за туманом — стена. А за стеной — ничейная земля, что раньше принадлежала Дарийцам, от которых пошел вирус. Там, говорят, мутанты, бандиты, те, кого не смог поймать Пепельный Легион. Там другие законы. Там, может, можно жить по-настоящему. Или нет… Кто знает.

А я здесь.

Двадцать лет взаперти. Двадцать лет делаю вид, что я такая же, как все, хотя внутри — ураган.

И он.

Который видел меня настоящую. И не испугался моих слез. Не побежал доносить. Не вызвал патруль. Просто стёр слезу и ушёл.

…Почему?

Если он не испугался, значит, либо он сумасшедший, либо... либо он тоже не такой, как все. Может, он из тех, кого Пепельные не берут? Или сам из-за стены? Может, у него самого рыльце в пушку?

Поправляю форму. Глубоко дышу — раз, два, три, четыре. Истерика потихоньку уходит.

***

Иду обратно по коридору. Каблуки стучат гулко, эхо разносится по пустым этажам. У двери класса останавливаюсь.

Смотрю на своё отражение в стеклянной вставке. Волосы растрепались, щёки горят, глаза блестят. Поправляю прядь за ухо. Глупо. Кому это надо? Но всё равно поправляю.

Открываю дверь.

И сразу встречаю его взгляд.

Он сидит в той же позе — развалившись на стуле, положив руку на спинку соседнего. Смотрит в упор. Не отводит глаз. В его взгляде — не насмешка. Не презрение. Не вызов.

Что-то другое.

Тёплое. Внимательное. Такое, от чего внутри всё переворачивается, а под рёбрами снова начинают биться эти дурацкие бабочки.

Я отвожу глаза первой. Сажусь за свою парту, прячу руки под стол, сжимаю пальцы в кулаки. Уши горят так, что, кажется, сейчас задымятся.

Лекция течёт мимо. Я не слышу ничего. Только своё дыхание — слишком частое, слишком громкое. Между лопаток снова появляется испарина. Хочется обернуться. Хочется посмотреть в его глаза ещё раз. Убедиться, что мне не показалось. Что там действительно было что-то человеческое. Что-то, чего не может быть у человека, принимающего обязательные транквилизаторы эмоций.

Я не оборачиваюсь. Но знаю: он смотрит.

Всю оставшуюся пару сижу как на иголках. Каждая минута длится вечность. Я считаю секунды до звонка, смотрю на стрелку часов на стене, хотя одновременно боюсь этого момента.

Когда звенит звонок — наконец-то! — все начинают быстро собираться. Я медлю, делаю вид, что складываю тетради, но одновременно незаметно слежу за ним.

Он проходит мимо моей парты. Медленно, лениво. И вдруг — я вижу краем глаза — что-то падает на пол к моим ногам. Белый квадратик.

Выжидаю несколько мучительных минут, провожаю его спину взглядом к выходу. Застегиваю рюкзак и выдыхаю. Наклоняюсь поднять странный квадратик.

Это бумажка. Сложенная вчетверо.

Поднимаю голову — его уже нет. Растворился в толпе, как и вчера в парке.

Убедившись, что в классе больше никого нет, я разворачиваю бумажку. На листке — несколько слов, написанных от руки:

«Парк. Сегодня. В девять».

И больше ничего.

Ни подписи. Ни объяснений. Просто — приказ. Или приглашение. Или ловушка.

Я комкаю бумажку в кулаке, чувствуя, как сердце снова уходит в пятки.

Что ты со мной делаешь, незнакомец?… Что тебе от меня надо?

Подхожу к окну в конце коридора.

За стеклом — серая фура Пепельных ползёт по набережной. Медленно, важно, как сытый удав. Мысленно ставлю себе напоминание: если меня поймают, если он всё-таки донесёт на меня — я стану такой же пылью на их форме. Безымянной. Бесследной.

Я думаю об этом. И розовые очки постепенно спадают с меня. Но почему-то сейчас я думаю уже не о СОФ. Не о С.Р.О.К. Не о чистке генофонда, не о белых фурах с символом отсечения дефекта.

Я думаю только о том, пойду ли я в парк сегодня в девять.

И, кажется, я уже знаю ответ.

Пойду.

Глава 4

МАКС

У неё было такое лицо, будто я ей явился прямиком из кошмаров. Сидела, смотрела во все глаза, и я прямо видел, как у неё зрачки расширились. Дар речи, похоже, отключился начисто. Ну надо же, а я думал, меня уже ничем не удивить.

Всю дорогу сюда я представлял, как снова надену форму, сяду за парту, буду делать вид, что я свой. Думал, будет бесить неимоверно. А оказалось — даже забавно. Особенно наблюдать за ней. Миссия есть миссия: до конца сезона она под моей ответственностью. Потом домой. К нормальной жизни, где не надо врать на каждом шагу. Но пока я здесь, почему бы не развлечься? В смысле — понаблюдать. Местные девчонки, они вообще интересные. Днём пай-девочки, паиньки, всё по правилам. А ночью, говорят, совсем другие. Матвей рассказывал, у них тут химия особая: гормоны с наноидами в крови реагируют, и во время близости их накрывает по-настоящему. Эйфория, лёгкость, будто наркотик. Жаль, Матвея перебросили на другого объекта, он бы тут исследованиями занялся основательно.

Я сел на галёрку, откинулся на стуле. Она всё ещё дёргалась. Потом выпрямилась, сделала страдальческое лицо и попросилась выйти. Ага, конечно. Я-то видел, как она побледнела, когда меня узнала.

Профессор бубнил что-то про биомы, но я уже не слышал ни слова. Я смотрел на неё. Вернее, на то место, где она только что сидела. На пустую парту с аккуратно сложенными тетрадями. На спинку стула, к которой она прислонялась своей тонкой спиной. И в голове крутилось одно: почему? Почему она не такая, как все?

Я изучал её досье вдоль и поперёк годами. Аня Морнар. Двадцать лет. Родители — учёные, работавшие над вакциной. Погибли, когда ей было десять. Бабушка — Сабина Морнар, бывший биолог, сейчас на пенсии. Всю жизнь девочка пряталась, потому что подавители эмоций на неё не действовали. Эмпатия — на полную мощность. Эмоции — через край. И при этом ни одного доноса, ни одного визита СОФ. Столько лет она водила их за нос, притворялась, улыбалась, делала вид, что она такая же пустая, как и все.

Я смотрел на её макушку — даже отсюда, с галёрки, я видел эти волосы. Золотистые, с рыжиной, они падали на плечи, касались лопаток, когда она поворачивала голову. Они переливались на свету, как бронза, как те монеты, что находят в развалинах довоенных домов. И мне вдруг до зуда, до ломоты в пальцах захотелось провести по ним рукой. Просто коснуться. Узнать, какие они на ощупь — шёлковые или жёсткие, пушистые или тяжёлые.

А ещё запах. Чёрт, я не должен был этого замечать, но когда она проходила мимо меня утром, я уловил его. Не химия, не те духи, которыми пользуются местные девчонки — приторно-сладкие, душные. Нет. От неё пахло чем-то другим. Мылом, кажется, самым простым, хозяйственным. И ещё — яблоками. И чем-то ещё, чему нет названия. Тёплым. Живым. Тем, чем пахнет кожа, когда на неё падает солнце.

Я поймал себя на том, что пялюсь на неё уже минут десять. На её затылок, на линию шеи, на то, как она нервно теребит пуговицу воротника. Она чувствовала мой взгляд — это было очевидно. Её уши горели так, что, казалось, вот-вот задымятся.

Почему она не обернётся? Почему не сбежит? Чего она боится больше — меня или того, что я могу сделать с ней?

Я решил, что должен с ней поговорить. Лично. Не на виду у всего класса, конечно, не под прицелом камер и чужих ушей. Где-нибудь, где можно спрятаться от этого стерильного мира.

Пока профессор увлечённо вещал про ледяные дарийские пустоши, я достал из кармана клочок бумаги, вырванный из тетради. Чиркнул несколько слов. Твёрдо, резко, без раздумий: «Парк. Сегодня. В девять». Сложил вчетверо, зажал в кулаке. Дождался момента, когда она потянулась за сумкой, и, проходя мимо, уронил записку прямо ей под ноги.

Она наклонилась поднять. Я не оборачивался. Вышел в коридор и прибавил шагу.

Остальные пары у нас были разные. Я торчал на математике, решал уравнения, а перед глазами стояла она. Её лицо, когда она прочитает записку. Пойдёт ли? Или испугается?

***

Вечером я пришёл в парк пораньше. Спрятался за той же елью, где нашёл её в первый раз. Ждал.

Ровно девять. Тишина. Только ветер шуршит в иголках и где-то далеко лает собака.

Пятнадцать минут десятого. Я уже начал нервничать — не из-за миссии, чёрт возьми, а просто потому, что боялся: не придёт.

И тут я услышал голоса.

— Макс! Ковач, ты что тут забыл?

Матвей и Егор. Эти два придурка вынырнули из-за кустов, оба в спортивных костюмах, раскрасневшиеся после пробежки.

— А вы чего здесь? — рявкнул я, оглядываясь.

— Мы? А ты чего? — Матвей подозрительно сощурился. — Решил вечернюю романтику разводить? В парке, один, в темноте? Ты маньяк?

— Заткнись, — прошипел я.

И в этот момент я увидел её. Аня вышла из-за поворота велосипедной дорожки — тонкая фигурка в тёмной куртке, волосы распущены, золотом горят под фонарём. Она остановилась, увидела нас троих, замерла на секунду...

И исчезла. Развернулась и ушла в темноту так же бесшумно, как появилась.

— Твою мать! — Я рванул было за ней, но Матвей схватил меня за рукав, не понимая куда это я так тороплюсь.

Они не увидели её. И слава богу.

— Ты куда это? Там же патрули, ночью комендантский час, ты что, с ума сошёл?

— Вы... вы хоть понимаете, что наделали?

— Что? — Егор захлопал глазами, оглядываясь по сторонам.

Я ничего не ответил. Просто развернулся и пошёл прочь.

***

На следующий день я решил действовать иначе. Подкараулил её у дверей института.

Она вышла из-за угла, увидела меня — и сразу прибавила шагу. Я двинулся следом, пытаясь не бежать, чтобы не привлекать внимания.

— Эй!

Она не остановилась. Наоборот, почти побежала к главному входу, влетела внутрь, проскочила турникет и скрылась в толпе.

Я чертыхнулся и рванул за ней. В аудиторию она забежала, когда профессор уже начал лекцию. Я просочился следом, сел на галёрку — прямо за ней.

Сердце колотилось, проклиная меня.

И тут в распахнутое окно влетела птица. Голубь, кажется, или какая-то другая городская. Все головы повернулись к окну, профессор замахал руками, поднялся шум.

Я тут же воспользовался этим моментом. Наклонился вперёд, почти касаясь губами её уха.

— После пар мы поговорим. И ты не убежишь.

Она вздрогнула так, будто я её ударил. Её плечи напряглись, руки, лежавшие на парте, сжались в кулаки. Она не обернулась, но я видел, как краска заливает её шею, как поднимается к щекам, к самым корням волос.

Я откинулся на спинку стула, довольный. Сердце колотилось, но теперь уже по-другому. В ожидании.

Всю лекцию я смотрел на неё. На то, как она дышит — неровно, глубоко, будто после бега. На то, как её пальцы теребят край тетради. На то, как она то и дело сжимает и разжимает пальцы.

За пятнадцать минут до окончания лекции она неожиданно вскочила с места.

— Профессор, можно выйти? У меня что-то голова кружится. Я схожу в медпункт?

Профессор кивнул, и она вылетела за дверь. Я чуть не вскочил следом. Вовремя тормознул. Тут свои порядки: сначала руку подними, разрешения спроси. Бюрократия, мать её.

Я знал, что она врёт. Знал так же точно, как знал своё имя. Голова у неё кружилась, да. Но не от болезни. От меня.

И тут я вспоминаю свои последние слова ей: «Не убежишь». Твою ж… И что она подумала? Наверное, только самое худшее. Но я не это имел в виду.

Я не смог досидеть последние десять минут. Поднял руку, привлекая всеобщее внимание.

— Да, Максим? — голос у профессора сладкий, а глазки колючие.

Я делаю вид, что я пай-мальчик. Скромный, воспитанный, весь из себя примерный.

— Простите, можно выйти? Очень надо. Мне тоже в медпункт. Давление померить.

Сзади Егор давится смешком. Матвей уже предвкушает, как будет угорать надо мной вечером. Закатываю глаза. Профессор либо не въезжает в сарказм, либо просто не хочет связываться — фамилия у меня в бумажках солидная, папаша якобы большой человек в администрации.

Выхожу спокойно. А как дверь закрывается — срываюсь на бег.

Я знаю куда она обычно ходит во время занятий, чтобы побыть в тишине. Кабинет на ремонте? Окей. Только этот корпус на другом конце кампуса, и пока я добежал — её там уже не было.

Захожу в стеклянное здание, за стойкой тётка в белом халате, в очках на цепочке. Смотрит на меня как на инопланетянина — наверное, одежда не формат.

— Простите, — говорю максимально вежливо. — Аня Морнар к Вам не заходила? Меня послали проверить, она плохо себя чувствовала. Мы подумали, она сюда прогуляться пришла. У вас тут… воздух лучше.

Вру уверенно, пальцами по стойке постукиваю — нервничаю. Тётка оглядывает меня, лезет в базу.

— Странно, в записях её нет, — начинает она, но я уже вылетаю за дверь.

Где она, чёрт возьми?

Обыскал всё. Биологический корпус, библиотеку, даже скверик между зданиями. Ничего. Смотрю на часы — мать честная, на другую пару пора. Сердце колотится. Я её упустил.

Оставшаяся лекция тянется как жвачка. Звенит звонок — её всё нет. Отлично. Следующие пары вообще в другом крыле — перевёлся посреди года, расписание сборное. Так что искать класс могу только на переменах.

Вижу её только в обед. Золотистые волосы мелькают в толпе и исчезают за дверями научного крыла. Выдыхаю так, будто километр пробежал. Жива. Цела. И даже не в наручниках.

Всемирная история — это просто ад. Я думал, наша пропаганда жёсткая, но это... это цирк. Половина фактов — ложь, половина — притянута за уши. А эта старая карга стучит ногтями по кафедре в одном ритме и даже не моргает. Я рыкнул от бессилия — ноль эмоций. Мне кажется, она вообще не человек. Ни слова про эксперимент, про наноиды, про то, что их материк медленно подыхает. Ну да, чего ещё ждать.

Математика прошла легче — с цифрами не поспоришь.

В обед желудок привёл меня на седьмой этаж.

Столовая тут — космос. Весь этаж стеклянный, вид на город открывается бешеный. Дунай внизу, серый, тяжёлый, старые крыши, облупленные фасады, а дальше — стена. Наша стена, за которой начинается ничейная земля. Кто придумал жрать на самом верху самого высокого здания — гений.

У нас дома еду разносят живые повара, а тут роботы шуруют. Всё блестит, стерильное, белое. Как в морге, а не в столовой. Неужели нельзя было чего получше придумать?

Матвей машет мне рукой из дальнего угла. Я трусь среди толпы местных, чувствуя себя чужим. Наши сидят у окна, за спиной у них — весь этот город, серый, плоский, застывший во времени.

Подхожу ближе и слышу знакомые перепалки. Катя с Егором опять грызутся.

— Я старше, значит, я главнее, — пищит Катя.

— Зато я лучше во всём, — отбривает её Егор.

Егор младше нас, но реально один из лучших. Я ржу в голос. Смешно им, а командую тут я. Мы все здесь с одной целью — курировать финальную стадию эксперимента, изображая новеньких студентов. У каждого свой объект, своя легенда, своя миссия. И нельзя завалить общее задание.

Увидев меня, ребята замолкают. Я улыбаюсь, давая понять, что не против их подколов. Тащу у Кати картошку из тарелки — святое дело. Ворованная еда всегда вкуснее.

Саня — единственный мозг нашей команды — отодвигается, освобождая мне место. Сажусь, выдыхаю. Впервые за день чувствую себя в своей тарелке.

— Вы бы видели нашего попрыгунчика-Егора сегодня утром на паре, — начинает Матвей, и я понимаю — сейчас начнётся. Щурюсь, готовясь к потоку шуток.

— Ну, потому что он типа... — Матвей пытается объяснить свою же шутку и путается. Бедолага.

Закатываю глаза к потолку. Это просто грустно. Все ржут, я тоже не выдерживаю. Карма — злая штука.

— Слушай, Макс, ты бы видел своё лицо, когда ты за ней вышел, — Егор пододвигается. — Прямо влюблённый мальчик.

— Иди ты.

— А то я не видел, как ты на неё смотрел. На блондинку. Морнар, да?

Молчу. Он ржёт.

— Отшила тебя, да? А ты все никак отпустить не можешь? Да тут таких полно. Найдешь себе другую блондиночку.

— Заткнись.

— Ладно-ладно. Но имей в виду: объекты нельзя трогать. Сам знаешь.

Знаю. Только от этого знания легче не становится.

И тут я вижу её.

Она стоит у раздачи с подносом. Золотистые волосы собраны в пучок, открывают шею — тонкую, с выбившимися прядками. Форма сидит на ней мешковато, но всё равно видно, как она двигается — осторожно, будто боится задеть кого-то. Ищет глазами свободное место.

Рядом с ней появляется какой-то чел. Брюнет. Высокий, статный, из тех, кого мамочки любят. Кладёт руку ей на плечо. Она вздрагивает, но не отстраняется.

У меня внутри что-то ёкает. Или сжимается. Я ещё не понял, что именно.

Тот парень что-то говорит ей, наклоняется близко. Слишком близко. Она отвечает, улыбается — но улыбка какая-то... неживая. Дежурная. Я буквально вижу, как её плечо под его ладонью напряглось.

Убери руку, придурок.

Он не убирает.

Ещё минуту треплется, потом наконец убирает. Она кивает, разворачивается — и наши взгляды встречаются.

Стеклянный зал, куча народа, шум, гам, а мы смотрим друг на друга через всю эту толпу. И у неё такие глаза... Я не могу описать. В них и страх, и удивление, и что-то ещё. Что-то тёплое, живое, от чего у меня самого внутри разливается тепло.

Она отворачивается первой. Слишком резко. Спотыкается на каблуках и почти бежит к выходу.

Я встаю с места, даже не думая.

— Бывайте, — бросаю своим, хватая последнюю картошку и запихивая её в рот.

Выхожу в коридор, но её уже нет. Толпа местных течёт в обе стороны, а она как сквозь землю провалилась. Иду к лестнице, выглядываю в холл. Никого.

Стою, прислонившись к стене, и чувствую раздражение. Дурак. Чего я за ней бегаю? Она не моя подружка, не моя девушка, вообще никто мне. Просто объект, за которым нужно приглядывать. Работа. Цифра в отчёте.

Но когда она смотрела на меня через зал, у меня было чувство, будто мы одни во всём этом городе. Будто нет ни столовой, ни людей, ни этого дурацкого института. Только она и я.

Бред.

Выдыхаю, тру лицо ладонями. Надо возвращаться. Скоро следующая пара.

Проходя мимо окна, смотрю на Дунай. Солнце уже клонится к закату. На том берегу — стена. А за ней — дом. Там, где всё понятно, где нет этой дурацкой путаницы в голове.

До финальной стадии эксперимента осталось совсем немного. Скоро я свалю отсюда домой. Вот, что душу должно греть.

Интересно, а она сейчас тоже на что-то смотрит? Думает о чём-то? До сих пор переживает из-за моих слов?

Глава 5

АНЯ

Я почти бегом вылетаю из столовой, натыкаюсь на кого-то плечом, не извиняюсь. В груди пожар. Этот его взгляд сквозь весь зал, его угроза... Он видит меня насквозь. Видит, что я не такая, как все. И от этого хочется одновременно провалиться сквозь землю и подойти к нему. Ближе. Вдохнуть этот его запах. Узнать, почему он…

Нет! Нет, нет, нет. Хватит о нем думать! Это ужасно. Неправильно!

Я сворачиваю в пустую рекреацию на лестнице и останавливаюсь у окна, прижимаясь лбом к стеклу. За окном — сосновый лес, серый и равнодушный.

— Аня.

Голос раздается прямо за моей спиной, и я подпрыгиваю на месте. Резко оборачиваюсь.

Это Богдан.

Стоит в двух шагах, сложив руки на груди. Безупречный, как всегда. Белая рубашка, тёмные брюки, дорогие часы на запястье — подарок отца, наверное. Он смотрит на меня с лёгкой улыбкой, но в глазах — отстраненность. Я знаю этот взгляд. Так смотрят на вещь, которую уже почти купили.

— Ты чего так бежала? — он делает шаг ко мне. — Я тебя еле догнал со столовой.

— Богдан, — я выдыхаю, пытаясь успокоить сердце. — Я просто... неважно себя чувствую сегодня.

Он подходит ещё ближе. Кладёт руку на мою талию. Жест собственника, который я уже выучила наизусть.

— Я волновался за тебя, если честно. Ты избегаешь меня последние дни. Я что-то не так сделал?

— Нет, просто учёба...

— Аня. — Он перебивает мягко, но весомо. — Ты же знаешь, что наши отцы уже всё обсудили. После окончания семестра мы объявим о помолвке. Ты станешь частью моей семьи. Это честь. Тебе не придется работать в центре, как другим. Не переживай так из-за учебы. Я помогу, если надо будет.

Честь? Конечно, честь. Семья Богдана — одни из немногих, кто сохранил влияние и деньги после Великой послевоенной чистки. Его отец — главный советник Серой Администрации. За его сына любая девушка пойдёт с радостью. Любая «нормальная» девушка, которая мечтает о безопасности и крыше над головой.

— Я помню, — говорю тихо, глядя в сторону. — Просто... всему своё время.

Он наклоняется, чтобы поцеловать меня в щёку. Я позволяю. Это не больно. Это просто... никак. Как будто он целует не меня, а мою голограмму. Я так представляю. И так легче.

— Я хочу, чтобы мы прошли «ДУЭТ», — вдруг говорит Богдан, отстраняясь.

Я застываю в немом оцепенении.

— Что?

— «ДУЭТ», Ань. Проект. Ты слышала о нём. Симуляция высшего уровня, которая подтверждает совместимость пар. — Он говорит об этом так, будто предлагает сходить в кино. — Это укрепит наш союз в глазах общества. Покажет, что наш брак — не просто договорённость семей, а предначертание алгоритмов. Идеальная пара, верифицированная системой.

— Но... — мои слова застревают в горле. — Это же добровольно. И очень дорого.

— Для меня — нет. — Он улыбается своей белоснежной улыбкой. — Мой отец уже договорился. На следующей неделе у нас тестовое погружение. Просто формальность. Алгоритмы подтвердят нашу совместимость, и мы получим официальный статус «идеальной пары». Это решит все вопросы.

Он сжимает мою руку, не замечая, что пальцы у меня ледяные. Никогда не замечал.

— Богдан, я не уверена...

— Всё будет хорошо, — перебивает он. — Вот увидишь. «ДУЭТ» — это будущее. Там нет места ошибкам.

Он целует меня в лоб и уходит, оставляя стоять у окна.

«ДУЭТ».

Тот самый проект, реклама которого висит на каждом углу. Тот самый, который обещает найти идеальную пару или проверить чувства. Тот самый, алгоритмы которого основаны на нейробиологии и биометрии.

Биометрия. Нейробиология. Мои главные враги.

Они увидят мой мозг. Они увидят, что я чувствую. Что подавители эмоций на меня не действуют. Что я — дефектная.

Если я войду в эту симуляцию, «ДУЭТ» раскроет меня за секунду. Алгоритмы увидят аномалию. И тогда — никакой Богдан, никакой его отец не спасут меня, даже если очень этого захотят, что навряд ли произойдет. СОФ приедет за мной той же ночью.

Я оказалась в ловушке. Если откажусь, Богдан заподозрит что-то неладное. Его семья не привыкла к отказам. Они начнут копать под меня. И докопаются.

Если я соглашусь — меня убьёт система.

— Что же делать? — шепчу я в пустоту.

Глава 6

МАКС

Выхожу из института, злой как чёрт. Матвей и Егор ржут за спиной, Катя пытается вовлечь меня в разговор, но я никого не слышу. В башке — только она. Её глаза. Её испуг. И тот хмырь, который лапал её за талию на лестнице.

Богдан Калиш. Я знаю эту фамилию. Его папаша — правая рука Серой Администрации. Один из тех, кто распределяет вакцину и решает, кому жить, а кому — в Пепельный Легион. И этот урод положил руку на талию моей... На талию объекта ноль-шесть-девять.

Мне надо проветриться. Прощаюсь с ребятами и выхожу во внутренний двор, закуриваю — местные сигареты. Вот же дрянь, но лучше, чем ничего. И тут раздается вибрация в кармане.

Спецсвязь.

Оглядываюсь — никого. Отхожу за колонну, включаю голографический экран на запястье.

Лицо командира — сухое, жёсткое, с глубокими морщинами у рта.

— Ковач. Есть новое вводное по объекту «069».

— Слушаю.

— Забудь про прежние инструкции. Меняется приоритет. Проект «ДУЭТ» выходит на финальную стадию. Серая Администрация внедрила в алгоритмы скрытые сканеры. Они собираются провести тотальный нейроскрининг всех участников.

У меня внутри всё холодеет.

— То есть?

— То есть, когда местные идиоты полезут искать свою «идеальную пару», система будет считывать не только совместимость. Она будет искать аномалии. Эмпатов. Дефектных. Тех, кто не поддаётся подавителям. Ты понимаешь, что это значит?

Понимаю. Это значит, что Аню вычислят. Даже если она не пойдёт в «ДУЭТ» добровольно — её заставят. Потому что её потенциальный жених, этот хмырь Богдан, уже, сука, договорился о тестировании несколько дней назад.

— Наша миссия меняется, — продолжает командир. — «ДУЭТ» — не просто социальный эксперимент. Это ловушка. Последняя фаза зачистки. Они хотят выловить всех, кто уцелел после Великой Чистки. Всех, кто чувствует.

— И что мы должны сделать?

— Ты должен войти в «ДУЭТ». С ней. В паре. Это единственный способ защитить её от сканеров.

Я сглатываю.

— Войти в паре? С объектом? Но алгоритмы же увидят, что я... что мы...

— Увидят, — кивает командир. — Если ты будешь собой. Но ты не будешь. Мы внедрим тебе нейроблокиратор. Он исказит твои показатели, сделает их похожими на показатели местных. Ты станешь для системы «нормальным». А объект «069», при контакте с тобой, получит твою защиту. Ваши сигнатуры смешаются. Система не сможет выделить её аномалию.

— Это рискованно.

— Это единственный шанс. Либо так, либо через неделю её заберут в Пепельный Легион, и ты будешь смотреть на её имя в списках на Бдении. Мы не может потерять их. Они нам нужны живые.

В груди вспыхивает ярость. Я представляю её — тонкую, светловолосую, с глазами, полными жизни — идущую в серую фуру. Представляю, как её золотистые волосы превращаются в серую пыль.

— Задание понял, — говорю жёстко. — Но как мне заставить её согласиться? Она меня боится. Убегает.

— Ты сам виноват, Ковач. Нечего было светиться раньше времени. — Командир кривится. — Но у тебя есть козырь. Ты знаешь про неё всё. Знаешь, чего она боится. Скажи ей правду. Частично. Что ты тоже не такой, как все. Что ты можешь её защитить. Что «ДУЭТ» — это ловушка. Она умная девочка, она поймёт.

— А если не поверит?

— Убеди. Используй то, что между вами происходит. Не делай вид, что я слепой, Ковач. Я видел твою реакцию в отчётах. Ты к ней неравнодушен. Это плохо для миссии, но сейчас это может сработать на нас. Она чувствует. Она поверит своим чувствам быстрее, чем логике.

Связь обрывается.

Я стою во дворе, сжигая сигарету за сигаретой. В голове — каша.

Сказать ей правду? Что я шпион? Что я с Пустоши? Что работаю на Дарийцев? Она испугается ещё больше.

Но если не скажу — она погибнет.

И тут я вспоминаю её взгляд в столовой. Тот самый, сквозь толпу.

Может, это мой единственный шанс помочь ей.

***

Вечером я снова стою в парке. Под той самой елью.

Я отправил ей сообщение через старую сеть — ту, что не прослушивает Серая Администрация. Просто время. И слово: «Пожалуйста».

Теперь я ждал.

Девять вечера. Комендантский час через полтора часа.

Тишина.

Девять пятнадцать.

Я уже начинаю думать, что она не придёт, когда слышу шаги. Лёгкие, осторожные.

Она выходит из-за кустов. В тёмной куртке, волосы распущены, глаза блестят в темноте. Останавливается в пяти метрах от меня, готовая бежать в любую секунду.

— Зачем ты преследуешь меня? — Голос дрожит, но она держится.

Я делаю шаг к ней. Один. Второй. Она не отступает.

— Послушай, — говорю тихо. — У нас мало времени. Поэтому выслушай меня, пожалуйста, и не перебивай.

Она смотрит на меня во все глаза. Неуверенно кивает. Хорошо. Это уже хороший знак.

— Проект «ДУЭТ» — это ловушка. — начинаю я. — Серая Администрация использует его, чтобы найти таких, как ты. Тех, кто чувствует. Кто не поддаётся подавителям.

Она бледнеет. Её губы шевелятся, но звука нет.

— Откуда ты...

— Не важно. Важно другое. Твой ухажер собирается вести тебя туда на следующей неделе. Если вы войдёте в симуляцию вдвоём, алгоритмы увидят твою аномалию. И тогда — конец.

— Я знаю, — выдыхает она. — Я... думала об этом весь день. У меня нет выхода. Если я откажусь, они начнут искать причину. Если соглашусь — меня убьёт система.

— Есть выход.

Она вскидывает голову.

— Какой?

Я делаю последний шаг. Мы стоим так близко, что я чувствую запах её волос. Яблоки и мыло.

— Ты должна войти в «ДУЭТ» не с ним. Со мной.

Она отшатывается, будто я ударил её.

— С тобой? Ты... ты с ума сошёл? Я тебя не знаю! Ты появился из ниоткуда, следишь за мной, пугаешь, а теперь предлагаешь такое? Кто ты вообще такой⁈

— Я тот, кто тоже не такой, как все, — говорю жёстко. — Тот, кто может тебя защитить. В паре со мной твои показатели смешаются с моими. Система не увидит тебя. Она увидит нас. Одну цельную единицу. И пропустит.

Она смотрит на меня, и в её глазах — буря. Страх, недоверие, надежда, и ещё что-то... То самое, что я видел днём.

— Почему я должна тебе верить?

Потому что я рискую всем. Потому что если меня раскроют — я мёртв. Потому что...

Я протягиваю руку и касаюсь её щеки. Так же, как в ту первую ночь. Она вздрагивает, но не отстраняется.

— Потому что я тоже прячусь. Потому что я знаю, каково это — притворяться мёртвым внутри, когда ты живой. И потому что... — я сглатываю, перебарывая себя. — Потому что когда я увидел тебя здесь, под этой ёлкой, плачущую — я впервые за много лет почувствовал, что я не один.

Она молчит. Долго. Очень долго.

А потом её рука поднимается и накрывает мою, лежащую на её щеке.

— Кто ты? — шепчет она.

— Потом. Если выживем. Сейчас главное — пережить «ДУЭТ».

Она кивает. Чуть заметно.

— Что я должна делать?

Внутри у меня разливается тепло. Страх, надежда, и это новое, незнакомое чувство, от которого хочется защищать её до конца.

— Довериться мне. В симуляции. Что бы там ни происходило, держись меня. Не отпускай. И помни: это просто игра. Просто тест. Всё, что мы там увидим — не взаправду.

— А если взаправду? — она доверчиво смотрит мне в глаза. — Если чувства — взаправду?

Я не отвечаю. Потому что не знаю ответа. Я только сжимаю её ладонь в своей.

Где-то вдалеке неожиданно воет сирена — напоминание о комендантском часе.

— Мне пора, — говорит она, но не убирает руку.

— Завтра. После пар. Я расскажу тебе о симуляции. Идёт?

Она кивает. И вдруг, поднимаясь на цыпочки, касается губами моей щеки. Быстро, легко.

— Спасибо, — шепчет она, смущаясь. — Что не бросил.

И исчезает в темноте так же быстро, как появилась.

Я стою под елью и чувствую, как горит моя щека. Там, где она поцеловала.

— Твою мать, Ковач, — шепчу я в пустоту. — Ты точно влип.

Надо мной шумит сосна. Вдали затихает сирена.

Глава 7

АНЯ

Утром я выхожу из дома пораньше. Бабушка ещё спит, и я оставляю ей записку на кухонном столе: «Ушла по делам, не волнуйся». Она всё равно будет волноваться. Она всегда волнуется.

Ира ждёт меня на скамейке у входа в городской парк. Не того, где Макс нашёл меня в ночь Бдения, а старого, что ближе к институту. Здесь ещё сохранились клумбы — редкая роскошь для Славимира. Кто-то явно имеет связи в питомниках.

— Выкладывай, — требует подруга, едва я подхожу. Глаза у неё горят нездоровым любопытством. — Что за срочность? Ты вчера в сообщении написала такое, что я всю ночь не спала!

Я сажусь рядом, кутаясь в куртку. Утро прохладное, хотя июнь в разгаре.

— Помнишь, я говорила про незнакомца?

— Который тебя в парке нашёл? — Ира подаётся вперёд. — А что, он тебя опять преследует?

— Не совсем. Мы... в общем, мы поговорили.

Ира округляет глаза.

— Поговорили? Ань, ты с ума сошла? С ним нельзя разговаривать! Он кто вообще? Ты выяснила?

Я мотаю головой, сглатывая ком в горле.

— Нет.

— И ты ему веришь?

— У меня нет выбора, — выдыхаю я. — Богдан на следующей неделе ведёт меня в «ДУЭТ». Если я пойду с ним — меня убьёт система. Если откажусь — его семья начнёт копать. Макс — единственный, кто предложил выход. Он, кажется, может помочь.

— А если это ловушка? Если его подослали, чтобы вычислить таких как ты?

— Я думала об этом. Всю ночь. — я тру виски, где уже начинает пульсировать боль. — Но если бы он хотел меня сдать, он бы сделал это в ту же ночь. Или передал бы мои данные куда следует. Зачем ему разыгрывать весь этот спектакль?

Ира молчит. Потом вздыхает.

— Ладно. Допустим, он говорит правду. Что дальше?

— Сегодня после пар мы встречаемся. Он обещал рассказать все детали.

— И ты пойдёшь одна? Вечером? — Ира хватает меня за руку. — Ань, это опасно!

— Если не пойду — ещё опаснее. — я сжимаю её ладонь в ответ. — Но ты можешь мне помочь.

— Чем?

— Прикрой меня перед Богданом. Скажи, что мы идём по магазинам. Он сегодня подвозить меня собирался.

Ира кривится, но кивает.

— Ладно. Но если что-то пойдёт не так — ты сразу мне пишешь. Договорились?

— Договорились.

***

Институт встречает привычной суетой. Я лавирую между студентами, стараясь не думать о том, что ждёт меня вечером. Мысли путаются, сердце тревожно сжимается.

Первые две пары пролетают как в тумане. Я не слышу ни слова из того, что говорит профессор. Вместо биологии перед глазами — голубоватые глаза с коричневыми крапинками.

На большой перемене иду в столовую. Ноги несут сами, хотя есть совсем не хочется. Беру поднос с супом и компотом, ищу глазами свободное место — и тут же натыкаюсь на знакомую фигуру.

Богдан сидит за столиком у окна, в компании каких-то старшекурсников. Увидев меня, он широко улыбается и машет рукой.

— Аня! Иди к нам!

У меня нет выбора. Я подхожу к ним, стараясь улыбаться как можно естественнее. Он пододвигает мне стул, целует в щёку при всех.

— Ты сегодня какая-то бледная, — замечает он, вглядываясь в моё лицо. — Нормально себя чувствуешь?

— Всё хорошо, просто не выспалась.

Я сажусь и краем глаза начинаю сканировать столовую. Столик, который мне интересен — в дальнем углу, у окна. Макс сидит спиной ко мне, но я узнаю его по чёрной толстовке, по тому, как он откидывается на стуле, забрасывая руку на спинку соседнего. Рядом с ним Матвей и Егор — те двое, что спугнули меня в парке. И Катя, брюнетка в кожаной куртке. Все их имена я выучила по электронному журналу посещаемости.

— Мой отец на прошлой неделе подписал важный договор с администрацией Ведасграда, — голос Богдана врывается в мои мысли. Я перевожу взгляд на него. Он говорит с лёгкой улыбкой, но в глазах — гордость. — Теперь наша семья будет курировать распределение вакцины в трёх северных районах там. Представляешь, Ань? В самой столице! Это огромная ответственность.

— Поздравляю. Это прекрасная новость.

Отец Богдана — один из тех, кто решает, кому жить, а кому умереть. Его семья — часть машины, которая уничтожила моих родителей. И я сижу здесь, улыбаюсь и делаю вид, что меня это радует.

— На каникулах мы поедем на южное побережье Тулинской губернии, — продолжает Богдан. — У отца там вилла. Закрытая зона, чистый воздух, настоящий пляж. — Он кладёт свою ладонь на мою, и по коже бегут колючки-мурашки — не от прикосновения, от притворства. — Если хочешь, поехали с нами, Ань.

Я открываю рот, чтобы ответить, но слова застревают в горле. Смотрю на наши переплетенные пальцы и чувствую, как внутри всё сжимается от неправильности этого всего.

— Я... не знаю, Богдан. Мне нужно подумать.

Он чуть заметно хмурится — он не привык к неопределённости. Но тут...

Грохот.

Поднос с едой летит прямо на колени Богдану. Суп растекается тёмным пятном по его идеально выглаженным бежевым брюкам, компот заливает рубашку. Рядом суетится первокурсник в толстых очках — трясущимися руками пытается собрать рассыпавшиеся приборы.

— О боже! Простите! Пожалуйста, простите! Мне так неловко! — голос у парня писклявый, панический. Он хватает салфетки и начинает промокать брюки Богдана, отчего тот вскакивает с рычанием.

— Ты совсем ослеп?! — рявкает Богдан, отталкивая его руки. Его лицо покрывается красными пятнами — от ярости и унижения.

— Я случайно! Честно-честно! Я просто споткнулся! — первокурсник пятится, натыкается на стул и чуть не падает.

Я ахаю, прикрывая рот ладонью. Вокруг уже собираются зеваки, кто-то хихикает, кто-то сочувственно качает головой. Богдан оглядывает свои испорченные брюки с таким видом, будто готов убить первокурсника на месте.

И тут я краем глаза замечаю знакомое движение.

Макс идёт к выходу. Не торопясь, вразвалочку, засунув руки в карманы. Он чуть поворачивает голову в профиль — и я вижу его ухмылку. Тонкую, злорадную, самодовольную.

Он смотрит прямо на меня.

Всего секунду.

А потом исчезает за дверью.

Я резко выдыхаю, осознавая ситуацию. Это он. Это он подстроил. Этот первокурсник в очках упал из-за него. Подножка или толчок — не знаю. Но та его ухмылка — она не оставляет сомнений. Он видел руку Богдана на моей. И ему это не понравилось.

— Я убью этого придурка, — шипит Богдан, стряхивая остатки еды. — Ты вообще знаешь, сколько стоят эти брюки⁈

Первокурсник лепечет извинения и пятится к выходу. Я смотрю ему вслед, и в голове крутится только одно: Макс устроил это из-за меня.

Оставшиеся пары тянутся бесконечно. Я сижу как на иголках, то и дело оглядываясь на дверь. Макс не появляется. Его стул на галёрке пустует.

После звонка я быстро собираю вещи и выхожу в коридор. Богдан ждёт меня у выхода — в сменных брюках, но всё ещё злой.

— Я подвезу тебя, — говорит он тоном, не терпящим возражений.

— Спасибо, но я обещала Ире пройтись по магазинам. — я стараюсь говорить легко, беззаботно. — Нужно купить кое-что из одежды.

Богдан смотрит на меня долгим, изучающим взглядом. Я чувствую, как его глаза ощупывают моё лицо, ищут ложь.

— По магазинам, — повторяет он медленно. — Вечером. После комендантского часа.

— До комендантского часа мы успеем, магазины в центре работают до девяти. — я улыбаюсь самой невинной улыбкой, на которую способна. — Ира уже ждёт меня там.

Он молчит ещё секунду. Потом кивает — с сомнением, недовольно.

— Хорошо. Но будь осторожна. И напиши мне, как будешь дома.

— Обязательно.

Я чмокаю его в щёку и почти бегом вылетаю на улицу.

Ладони потеют, в горле пересыхает от волнения. Я обхожу институт по периметру, выглядывая знакомую фигуру. Макс сказал: «После пар». Но где именно мы должны с ним встретиться? Он не уточнил.

Иду к главному входу, потом к боковому, потом к парковке. Там всегда много машин — студенты из богатых семей приезжают на своих, преподаватели паркуются ближе к корпусам. И среди них я замечаю знакомый чёрный джип — старую бронированную «ниву», на которой компания Макса приехала в первый день. Может, он там меня ждет?

Я делаю шаг ближе — и замираю.

Стекла тонированные, но не настолько, чтобы не видеть силуэтов. На заднем сиденье двое. Девушка сидит сверху на парне, её голова запрокинута, волосы разметались. Тёмные волосы. Я вижу, как двигаются её бёдра, как его руки сжимают её талию.

Это та самая брюнетка в кожаной куртке из их компании. Катя.

А под ней — парень. Чёрная толстовка. Тот самый капюшон, который я так хорошо запомнила.

Мир вокруг меня перестаёт существовать. Звуки исчезают. Краски тускнеют. Я смотрю на эту машину, на эти силуэты, и внутри меня что-то ломается с хрустальным звоном.

Это он. Макс.

Он там с ней… Пока я тут с ума сходила, решая, доверять ему или нет. Пока я думала, что между нами что-то есть. Пока его улыбка, адресованная мне, согревала мне душу все эти дни.

Глаза начинает жечь. Я моргаю, пытаясь сдержать слёзы, но они уже текут по щекам — горячие, предательские.

Как я могла быть такой дурой??

Разворачиваюсь и почти бегу прочь. Куда угодно. Лишь бы подальше от этой машины. Подальше от этой лжи. Каблуки стучат по асфальту, в ушах шумит кровь, перед глазами всё плывёт.

Я заворачиваю за угол здания — и врезаюсь во что-то твёрдое. Чьи-то руки мгновенно смыкаются на моей талии, удерживая от падения.

— Куда ты так несёшься?

Этот голос. Я знаю этот голос.

Поднимаю глаза — и вижу его. Макса. Он стоит передо мной, держит меня за талию, и в его глазах — недоумение пополам с тревогой.

— Что-то случилось?

— Пусти, — шиплю я, пытаясь вырваться. Голос срывается, потому что слёзы душат. — Пусти меня, придурок!

Он не пускает. Наоборот, притягивает меня ещё ближе, вглядываясь в моё лицо.

— Придурок? Это чем это я успел провиниться, позволь узнать?

— …Не трогай меня!

— Из-за чего ты плачешь?

— Из-за тебя! — выплёвываю я, колотя его кулаками в грудь. — Из-за тебя! Там, в машине... она... ты...

Я не могу договорить — всхлипы душат. Но он почему-то не выглядит виноватым. Наоборот, на его лице появляется странное выражение — облегчение пополам с усмешкой.

— Понятно, — говорит он тихо. — Посмотри на меня.

Я поднимаю глаза, полные слёз.

— Это был не я.

— Что?

— В машине. Это был не я.

— Я видела твою толстовку! — кричу я. — И Катю! Не ври мне!

Макс вздыхает, запуская свободную руку в свои темные волосы. Другой всё ещё держит меня за талию — и я почему-то больше не вырываюсь.

— Толстовка — да, моя. Я её Матвею одолжил сегодня утром, потому что его куртку кто-то спёр в общаге. А Катя... — он кривится в ухмылке. — Катя встречается с Матвеем уже полгода. Просто они это скрывают ото всех.

Я замираю.

— Но я видела...

— Ты видела Матвея, — перебивает он. — У него такие же волосы, он чуть пониже меня, но со спины не различишь. А толстовка моя.

Я смотрю на него во все глаза. Слёзы всё ещё текут, но внутри уже разливается странное тепло — то ли стыд, то ли облегчение.

— То есть... ты не...

— Нет, — подтверждает он. — Я вообще-то тебя здесь ждал. Уже полчаса торчу за этим углом, думал, ты уже не придёшь. А ты пришла и опять сразу в слёзы.

Макс усмехается, в глазах — ирония. Та самая, от которой у меня подкашиваются колени.

— Ты ревновала, что ли?

— Нет! — выдыхаю я слишком поспешно. — С чего бы мне тебя ревновать?

Он смотрит на меня долгим взглядом. Потом медленно поднимает руку и стирает слезинку с моей щеки. Так же, как в ту первую ночь.

— Ревновала, — говорит он тихо. — И это... приятно, черт побери.

Я замираю, чувствуя, как его пальцы все ещё касаются моей кожи. Адреналин стучит по венам так, что, наверное, слышно на всю парковку.

— Макс... — шепчу я.

— Тсс. — Он прикладывает палец к моим губам. — Не надо слов. Просто... верь мне. Ладно?

Я смотрю в его глаза. Теперь они мне кажутся серыми. В них нет лжи.

— Ладно, — шепчу я в его ладонь.

Он улыбается — широко, искренне, совсем не так, как тогда в столовой.

— Тогда пойдём. Нам нужно многое обсудить до завтра.

Он берёт меня за руку — просто, будто так и надо — и ведёт за угол, подальше от чужих глаз.

Я иду за ним, чувствуя, как его ладонь согревает мою. И впервые за долгое время мне почему-то не страшно.

Глава 8

МАКС

Веду её через чёрный вход в старый спорткомплекс. Здесь уже лет десять ничего не работает — с тех пор, как Серые закрыли все «непрофильные» секции. Тренажёры ржавеют, маты пропахли плесенью, но камер нет. Мы проверяли.

Она идёт за мной, и я чувствую её взгляд между лопаток. Смотрит так, будто я сейчас растворюсь в воздухе или превращусь в монстра. Честно говоря, сам пока не решил, кто я для неё.

Захожу в бывшую раздевалку, сажусь на скамейку. Она остаётся стоять у входа, скрестив руки на груди — закрытая поза, классика. Ну давай, Морнар, не подведи.

— Откуда ты приехал в Славимир? — выпаливает она без предисловий. Голос твёрдый, но я вижу, как дергается её подбородок.

— Я не могу сказать.

— Почему?

— Потому что если скажу, тебя могут убить. Не сегодня, не завтра. Но когда начнут копать — а они начнут, если мы выживем в симуляции — любая лишняя информация в твоей голове станет приговором.

Она сжимает губы. Я вижу, как в ней борется желание надавить и страх услышать правду.

— Я ничего о тебе не знаю, — выдыхает она. — Вообще ничего. Ты появился из ниоткуда, следишь за мной, говоришь, что «ДУЭТ» — ловушка, предлагаешь... — она запинается, — предлагаешь войти туда вместе. А я даже не знаю, кто ты.

— Просто доверься мне.

— На основании чего? — вскипает она. Глаза загораются — злость ей идёт, хоть я и понимаю, что сейчас не время об этом думать. Соберись, Ковач.

— На основании того, что я здесь, — говорю жёстко. — Если бы я хотел тебя сдать, ты бы уже была в серой фуре. Если бы хотел использовать — не стал бы раскрывать правду про «ДУЭТ». Я рискую не меньше твоего. Но если ты будешь продолжать бегать от меня. Я заявлю. — нагло вру я, чтобы припугнуть её.

Она смотрит на меня, и я вижу, как её взгляд мечется между доверием и страхом. Потом вдруг выдаёт:

— Слушай, хочешь заявить — заявляй. Чего тянешь-то?

Выплёвывает слова, как семечки. Злая. Красивая. Абсолютно невозможная.

И тут до меня доходит. Вот оно что. Вот чего она боится. Не того, что я непонятный чел, знающий её секрет. А того, что я могу её предать. Прямо сейчас. Здесь. Она так испытывает меня на прочность.

Я начинаю ржать. В голос. Истерически, до слёз. Потому что если бы она знала, как сильно я влип, как нарушил все инструкции, как смотрел на неё в столовой... Она смотрит на меня как на умалишённого. Ну и пусть.

— Слушай сюда, плакса. Я на тебя заявлять не собираюсь. Это твои проблемы, не мои.

Встаю, подхожу ближе. Она не отступает — характер есть, это плюс. Наклоняюсь, чтобы заглянуть в глаза. Трудно не утонуть в них. Ростом не вышла — едва до плеча мне достаёт. Прежде чем продолжить, делаю то, что её точно взбесит — тыкаю пальцем в лоб. Как ребёнка. Потому что ведёт она себя соответственно. Она ж на четыре года младше меня. Имею право.

— А следил тогда зачем за мной? — орёт она в спину. Я уже развернулся, чтобы уйти — надо держать дистанцию, а то наговорю лишнего.

Останавливаюсь.

— А с чего ты взяла, что я следил? — начинаю с намёка на ложь. Сам не знаю, сколько можно выдать. Незачем ей знать, что я реально за ней слежу уже полгода. — Слушай, сейчас я тебе расскажу, что из себя представляет «ДУЭТ» и какая наша будет тактика. И это всё, что тебе нужно знать.

Она молчит. Воспринимаю как сигнал продолжать.

— Официальная версия — романтика, — усмехаюсь, прислоняясь плечом к стене. — Найди свою вторую половинку или проверь чувства существующей. Алгоритмы, биометрия, нейробиология. Звучит красиво, правда?

— Я знаю официальную версию, — перебивает она нетерпеливо. — Дальше.

— Теневая сторона в том, что «ДУЭТ» — это гигантский сканер. Они не просто подбирают пары. Они считывают всё. Индивидуальные характеристики, нейронные связи, реакцию на стресс. Аномалии в эмоциональном фоне.

Она бледнеет. Хорошо, что сидит.

— Симуляция построена по старой религиозной модели, — продолжаю я. — Девять кругов. Как в «Божественной комедии» Данте, слышала, может?

— Да… У нас в институте была лекция по истории прошлой культуры, — кивает она. — Ад, Чистилище, Рай. Но это же просто литература.

— Для нас — просто. Для них — готовая архитектура испытаний для нового поколения. Девять концентрических кругов выживания в разных условиях. Задания нарастают по сложности. И наказания за невыполнение — тоже. Чем дальше, тем жёстче.

— И как ты собираешься это пройти? — она смотрит с вызовом. — Ты же сам сказал, что они сканируют всё.

Я киваю. Медленно задираю левый рукав.

Она сначала не понимает, просто смотрит на мою руку. Потом видит шрам — длинный, неровный, от запястья почти до локтя. Там, где они вживляют датчики участникам.

— Что это? — голос у неё садится.

— Я уже участвовал в симуляции, — объясняю спокойно. — В прошлом году. На полигоне. Это место, куда внедряют датчик слежения на время теста. Обычно его снимают после. Но я вынул сам. И заменил на блокатор. Иначе засекли бы.

Она смотрит на шрам, и я вижу, как её передёргивает. Для неё, выросшей в стерильном Славимире, такие раны — дикость.

— Зачем ты участвовал? Спасал кого-то? — тихо спрашивает она. — Там, в симуляции?

Я молчу. Не хочу об этом говорить.

— Кого? — настаивает она.

— Не твоё дело.

— Если я должна тебе доверять, то это моё дело! — вскипает она снова. Ну точно ребёнок.

— Сестру, — выдыхаю я сквозь зубы.

Она замирает.

В раздевалке повисает тишина. Слышно только, как за стеной капает вода из проржавевшей трубы. Я смотрю в пол, потому что если подниму глаза на неё — сорвусь. А мне нельзя срываться.

— Если держаться рядом со мной в симуляции, блокатор работает на двоих, — говорю ровно, как на докладе. — Твои показатели смешаются с моими. Система не выделит твою аномалию. Всю эту неделю я буду следить за тобой. А ты делаешь вид, что мы не знакомы. Никаких взглядов, никаких разговоров. Чем меньше внимания — тем меньше подозрения.

Она молчит. Переваривает.

— Где она сейчас?… Твоя сестра?

Я встаю. Поправляю рукав, пряча шрам. Иду к выходу. У самой двери оборачиваюсь.

— Мертва.

И ухожу, оставляя её в этой вонючей раздевалке. Потому что если останусь ещё на секунду — увижу жалость в её глазах. А жалости мне не надо.

ДВА ДНЯ СПУСТЯ

Мой объект — та ещё заноза. Такое чувство, что она специально усложняет мне жизнь.

В Институте я её почти не вижу — только золотистые волосы мелькают иногда среди серой массы, и всё. В аудиторию она заходит последней, делая вид, что меня не существует. А за пару минут до конца лекции начинает коситься на выход. Новые способы меня избегать? Инструкцию мою выполняет, молодец. Но почему-то бесит.

Единственное место, где она рискует появиться рядом со мной, — столовая. Но там она вечно с этим брюнетом. Богданом. Я даже имя его запомнил, хотя лучше бы стёр из памяти нафиг.

К нашему столику, кстати, всё больше народу подсаживается. Я вроде как кайфую от студенческой жизни, но не так, как Матвей с Егором — те вообще отрываются. Все эти новые девчонки, что к нам липнут, уже голова пухнет. Катя постоянно ревнует Матвея — смешно, если учесть, что она сама ко мне сначала клинья подбивала.

У нас не было нормальной школы. Военная академия Даарии — это не то место, где ты «кайфуешь». Ты просто встаёшь, терпишь, повторяшь. Наш девиз. А эти тут навёрстывают. Катя с Саня уже полностью влились — одеваются как местные, дружат с местными. Часто сваливают от нас на первые ряды. Я не против, у нас и без них окружения хватает.

В один из дней Матвей ловит мой взгляд, которым я сверлю ту компанию, где вечно торчит Аня. По мне, так все они придурки, один другого круче. Но больше всего бесит, что она ходит в куртке этого брюнета. Своей формы, видите ли, ей мало. Или это он ей свою напялил, чтобы пометить территорию?

Она сидит такая беззаботная, смеётся, трещит без умолку. Какая-то рыжая девка, которая вечно с ними, втирается в их разговор, заводит его на любимую тему моего объекта — обсуждение медицины. Губы у неё так и мелькают, я успеваю уловить пару медицинских терминов. Здесь она в своей стихии — глаза горят, смотрит на свою рыжую подружку. Потом брюнет встревает, они вместе ржут над чем-то, и она на долю секунды обводит взглядом зал.

Встречается со мной глазами.

И всё. Улыбка гаснет. Она отворачивается так резко, будто я ударил её. Настроение — как корова языком слизала.

— Ковач, чего ты так пялишься на моего объекта? — Матвей ухмыляется.

Я дёргаюсь, чуть шею не сворачиваю. Какого чёрта? Мысли путаются, голова кругом.

— На кого? — переспрашиваю я, потирая шею. Чувствую, ответ мне не понравится.

— На брюнета. Который рядом с той, у которой глаза странные. Ледяные будто. Они же вечно вместе, — кивает он в их сторону и шумно допивает остатки сока через трубочку.

У меня челюсть отвисает. Не верю своим ушам. Моя миссия из сложной превращается в опасную. Мы команда, у нас одна цель — курировать наши объекты и довести их до безопасного финала. Наша группа — элита, лучшие из лучших, мы можем работать параллельно, каждый со своим заданием. Эти задания — мы зовём их «поручения» — защищать важных студентов, пока им не стукнет двадцать один и не начнётся тот самый «ДУЭТ». Мы решили держать их имена в тайне, ради безопасности.