Читать онлайн Вещи, которые мы оставляем бесплатно

предисловие

Я написала эту историю ночью, при выключенном свете.

Не потому что боялась – потому что так лучше видно. Когда темно, остаётся только то, что светится само. Кости, например. Детские глаза. Родинка за ухом, похожая на муху.

Меня часто спрашивают: это правда было? Была ли та девочка? Был ли тот пьяница?

Я не знаю.

Я помню поле. Помню запах гнилых яблок со свалки. Помню, как ветер качает траву и как в этой траве кто-то стоит – маленький, белый, смотрит на меня.

Может, это была Элис. Может, просто свет.

Я не хотела писать книгу про то, как взрослый мужчина смотрит на ребёнка. Это опасно. Это пахнет тем, чем пахнуть не должно. Но я писала не про это. Я писала про взгляд, в котором нет того, что вы подумали. Есть голод – да. Но голод по другому. По чистоте. По тишине. По кому-то, кто скажет: «Ты плохой, но хороший», – и попадёт в самую точку.

Если вы ищете здесь грязь – вы её не найдёте. Если ищете свет – тоже.

Здесь только поле, девочка и мужчина с дрожащими руками. И кости. Много костей.

Читайте медленно. Здесь каждый позвонок – как бабочка. Если сжать – рассыплется.

Первая кость

Я увидел её в тот день, когда пиво кончилось, а солнце ещё не село.

Сидел на поваленном дереве у края поля, крутил в пальцах пустую банку и думал, идти в магазин или уже плевать. Три мили до дороги, ноги гудят, да и смысл? Всё равно к вечеру снова будет пусто.

А она ходила по полю.

Сначала я принял её за птицу. Что-то белое мелькало в высокой траве. Потом разглядел: платье. Длинное, в цветочек, грязное по подолу, великое на два, а то и три размера. И светлые волосы – почти белые, выгоревшие до соломы.

Она ходила и смотрела под ноги. Наклонялась, шарила руками в траве, что-то складывала в карман.

Я смотрел долго. Минут пять, наверное. Пивная банка хрустнула в кулаке – сам не заметил как.

– Что ищешь? – крикнул я.

Она не вздрогнула. Даже не обернулась сразу. Только голову чуть повернула, будто прислушиваясь, и продолжила ходить.

Я встал. Подошёл ближе. Метров за десять остановился.

– Эй. Я спросил.

Тогда она обернулась.

Лет восемь. Или десять. С такими детьми никогда не угадаешь – тощие, длинные, но лицо ещё совсем детское, круглое. Глаза голубые, почти прозрачные. Как стекло от бутылки, что валялась под деревом. В руках она держала что-то белое.

Лошадь, – сказала она.Что? Лошадь ищу. Тут весной лошадь сдохла, старая. Её закопали, а дожди размыли. – Она показала мне белую горсть. – Смотри.

Я подошёл. На ладони лежали мелкие кости. Фаланги пальцев. Лошадиных, судя по размеру. Белые, чистые, будто их выварили.

Красивые, – сказал я.

Она посмотрела на меня. Долго, изучающе. Взгляд не детский – спокойный, тяжёлый. Так смотрят старухи в очередях, когда оценивают, сколько в тебе ещё жизни. Или какого ты сорта личность.

Ты пьяница? – спросила она.

– С чего взяла?

– Пахнет. И руки дрожат. У моего дяди тоже дрожали, пока он не умер.

Я засмеялся. Вышло хрипло, больше на кашель похоже. Самому с себя не по себе стало

– Не умер я пока

– Это ты сейчас не умер. А вообще умрёшь. Все умрут.

Она сказала это до такой степени спокойно, что аж жутко и заманчиво, и сунула кости в карман. Карман оттопырился, платье перекосилось.

– Как звать? – спросил я.

–Элис. А тебя?

–Джеймс.

–Старый ты, Джеймс. – Она наклонила голову, разглядывая меня, как жука. – Сколько тебе?

–Сорок.

–А выглядишь на пятьдесят.

–Спасибо.

Не за что. – Она помолчала.

– А ещё кости есть? В других местах?

Я смотрел на неё. На светлые волосы, на грязные коленки в зелёнке от травы, на этот оттопыренный карман с мёртвой лошадью. Кошмар.

Есть, – сказал я. – Старое кладбище за лесом. Там земля осыпается, после дождей гроба видно. Кости наружу торчат.

– Врёшь.

– Не вру.

–А зачем тебе?

–Люблю смотреть, как люди находят красивое.

Она подумала. Кусала губу – нижнюю, пухлую, обветренную.

Ладно. Только быстро. Мама скоро проснётся, будет искать.

Мы пошли через поле к лесу. Я впереди, она сзади. Слышно было только, как хрустят ветки под её сандалиями и как я дышу. Дышал я тяжело.

Не от усталости.

Лес

В лесу было сыро и зелено. Май в этом году выдался холодный, листья распустились только на прошлой неделе, и под ногами хлюпала прошлогодняя гниль.

– Давно здесь живёшь? – спросила она.

– Не живу. Снимаю комнату у дороги.

А чего сюда приехал? Сюда люди редко приезжают новые

– Отдыхаю.

– От чего?

– От людей.

Она хмыкнула. Я обернулся. Она улыбалась – криво, одними уголками губ. Будто знала что-то, чего не знал я.

– Моя мама тоже от людей отдыхает, – сказала она. – Таблетки пьёт и спит до обеда. А иногда до вечера. А иногда до утра следующего дня.

– А ты?А я сама по себе. – Она развела руками. – Видишь? Никто не мешает.

Она подошла ближе, заглянула мне в лицо.

– Ты чего такой грустный?

–Я не грустный.

– Грустный! У тебя глаза как у той лошади, когда она умирала. Я видела. Она лежала и смотрела, а глаза уже мёртвые были, но всё равно смотрели.

Я отвернулся. Пошёл быстрее.

Не хочешь говорить – не надо, – сказала она. – Я и сама могу молчать. Я вообще всё могу сама.

Лес кончился. Мы вышли к кладбищу.

Кладбище

Старое кладбище было похоже на свалку, которую забыли убрать лет пятьдесят назад.

Покосившиеся кресты, заросли крапивы выше пояса, провалившиеся могилы. Кое-где из земли торчали куски памятников – мраморные ангелы без голов, гранитные плиты, ушедшие в землю по самые буквы.

И пахло. Не смертью – сыростью, прелыми листьями, чем-то сладковатым, как переспелые яблоки.

– Ничего себе, – сказала Элис. – А тут правда есть?

Я показал рукой. У дальней стены, где кладбище граничило с полем, земля действительно просела. Дожди размыли холмик, гроб прогнил, и из чёрной жирной земли торчало что-то белое.

Ребро. Или ключица. Трудно сказать с десяти шагов.

Элис не побежала. Подошла медленно, как к чему-то знакомому. Присела на корточки, разгребла землю палкой.

– Чей это?

– Не знаю. Давно умер.

Можно взять?

Я пожал плечами. Она поковырялась ещё. Вытащила маленькую косточку – сантиметра три, изогнутая, похожая на птичью.

– Это палец, – сказала она уверенно. – Ребёнка. Видишь, какой маленький?

Я подошёл ближе. Встал у неё за спиной, смотрел сверху. Она вертела кость в пальцах, разглядывала на свет.

– Чистая, – сказала она. – Как сахар.

И лизнула.

Кончиком языка, быстро, по-кошачьи. Провела по белой поверхности.

Я смотрел на её язык. Розовый, острый, живой.

– Никакого вкуса, – сказала она разочарованно. – А ты говорил, сладкая.

– Я такого не говорил. Ты сама придумала.

–Придумала. – Она улыбнулась. – Я люблю придумывать.

Она сунула кость в карман, к лошадиным фалангам. Встала, отряхнула коленки.

– А почему ты сюда пришёл? – спросила она вдруг. – Ну, вообще. В эту дыру. Тут же никто не живёт, только старики и пьяницы. Типа тебя.

– Я же сказал: отдыхаю.

– Не верю.

Она смотрела на меня в упор. Прозрачные глаза, выгоревшие брови, тонкая шея с родинкой за ухом – маленькой, тёмной, похожей на муху.

– Ладно, – сказал я. – Не веришь – не надо.

– А ты жениться хотел? – спросила она. – Или убить кого? Мужики сюда приезжают или жениться, или убивать. Ты не похож на жениха.

Я засмеялся. Горько, хрипло. Она даже не улыбнулась.

– Пошли, – сказал я. – Темнеет.

Мы пошли обратно через лес. Она молчала, я молчал. Только ветки хрустели.

У опушки она остановилась.

– Завтра придёшь? – спросила.

– Зачем?

– Кости покажу. Новые. Я тут ещё поищу.

–Ищи.

– Придёшь?

– Приду.

Она кивнула и побежала через поле. Платье развевалось, белое пятно мелькало в сумерках, пока не пропало за поворотом к посёлку.

Я постоял, покурил. Пошёл домой.

В комнате пахло сыростью и старым табаком. Я лёг на кровать, не раздеваясь, смотрел в потолок.

Родинка за ухом. Маленькая, тёмная, как муха.

Я заснул с мыслью о ней.

Компот

Она пришла через три дня.

Я сидел во дворе своего съёмного дома – старый вагончик, хозяин сдавал задешево, потому что никто не хотел жить в такой дыре. Пил виски из горла, смотрел, как солнце садится за поле.

Увидел её фигуру ещё издалека. Тощая, длинная, платье развевается на ветру. В руке что-то блестело.

– Привет, пьяница, – сказала она, подходя. – Я тебе гостинец принесла.

Протянула банку. Литр, закатана жестяной крышкой, этикетка отклеилась наполовину.

– Компот, – объяснила она. – Мама варила, пока не уснула. Я банку открыла, попробовала – кислый. Думаю, пьяницам кислое нравится. Им же всё равно, лишь бы горло мочить.

Я взял банку. Вишнёвый. Ягоды плавали в мутной жидкости, разбухшие, бесформенные.

– Спасибо.

– Не за что. – Она села на землю, поджала ноги, обхватила колени руками.

– Ты чего тут сидишь?

– Воздухом дышу.

– Врёшь. Ты пьёшь и смотришь в одну точку. Я за тобой из леса наблюдала. Ты час сидел и не двигался. Только пил.

Я отпил из горла. Виски обжёг горло.

– А ты чего наблюдаешь?

–Интересно! Ты странный.

Она вытащила из кармана что-то, завёрнутое в носовой платок. Развернула на коленях. Золотой зуб. И два позвонка – маленьких, аккуратных, как пуговицы от пальто.

– Смотри, – она поднесла зуб к губам, подула. Свиста не вышло, только воздух. – Думаешь, это ребёнок был?

– Не знаю. Может быть.

– Наверное, ребёнок..У взрослых зубы жёлтые, а этот белый. И золото. У детей золото не ставят. – Она задумалась. – Наверное, взрослый, но зубы чистил хорошо. Или умер молодым.

Я смотрел на неё. На светлые волосы, на грязные коленки, на этот золотой зуб в её ладони.

Чувствовал, как внутри поднимается что-то тёплое и тяжёлое. Не любовь. Не похоть. Что-то другое. Смесь жалости и голода. Хотелось смотреть на неё вечно. Хотелось, чтобы она исчезла.

– Элис.

– Что?

– Ты боишься чего-нибудь?

– Собак боюсь. – Она наморщила лоб, вспоминая. – И когда мама просыпается. Она злая, когда просыпается. Кидается всем, что под руку попадётся. Однажды табуреткой кинулась, чуть в меня не попала.

Я кивнул. Отпил компот. Кислый, приторный, с привкусом жести. Вишни разъезжались на языке.

– А ты? – спросила она. – Чего боишься?

–Себя,– сказал я.

–Как это?

Я молчал долго. Она ждала. Сидела на земле, смотрела своими прозрачными глазами, и ждала.

– Бывает, – сказал я наконец.– Просыпаешься ночью и не знаешь, что ты сделал, пока спал. Может, убил кого. Может, сам умер. Не помнишь.

– А ты убивал?

– Нет.

– А хотел?

– Хотел.

Она кивнула, будто это было самое обычное дело в мире.

–Я тоже иногда хочу, – сказала она. – Маму. Когда орёт. Но потом проходит. Она же не виновата, что больная.

Встала, отряхнула платье, спрятала кости.

– Пойду я. Завтра на кладбище пойду, новое место нашла. Там, говорят, старые могилы размыло, целые скелеты торчат. Придёшь?