Читать онлайн Красный Маг бесплатно

Часть первая

Три месяца. Целая вечность, затянувшаяся пеленой усталости за глазами. Когда сознание возвращалось ко мне в тот первый раз, последним впечатлением был вкус магии Талис – горький, как разбитое железо, и холодный, как сердце ледника. А потом – только падение сквозь немое ничто, пока твердая земля не врезалась в плечи и не вырвала из груди тяжелый стон.

Мы материализовались здесь, на этом выступе, оставляя после себя в воздухе призрачные серебряные следы. Их бледное сияние еще мерцало в сумерках, когда в небе над Лореном разверзлась рана. Из точки абсолютной черноты вырвался и начал кружиться алый вихрь. Он был беззвучным, и от этого еще более чудовищным. Из его центра на проклятые земли пролился ровный, недрожащий столб багрового света. Этот столб стоял там с тех самых пор, каждый день и каждую ночь, неизменный ориентир нашего нового изгнания.

Мы оказались близ Нок’Мораэ. Вход в легендарный город находился у подножия пиков, чьи заснеженные вершины пронзали облака. Расстояние, на которое у подготовленного отряда ушли бы месяца, мы преодолели за один долгий, исцарапанный камнями и сомнениями день. Адреналин того прыжка сквозь пространство еще горел в жилах, гнал нас вперед, не позволяя ощутить всю глубину случившегося. Только когда тяжелые каменные врата Нок’Мораэ захлопнулись за нашими спинами с глухим, окончательным стуком, реальность навалилась всей своей тяжестью.

Три месяца. За это время пепел Лорена, что в моих сапогах находился с момента его последнего посещения, сменился на искристый иней горных переходов, а потом на тонкую, вездесущую пыль древних эльфийских коридоров. Воздух здесь пах иначе – не сыростью и грибами Айр’Калета, а камнем, временем и чем-то слабым, едва уловимым, что Иллиарис называла «эхом великой магии».

Первые недели прошли в напряженном, почти звенящем ожидании. Темные эльфы Нок’Мораэ встретили нас не как спасителей или сородичей, а как дурное предзнаменование. Их взгляды, острые и недоверчивые, скользили по Лаэримель, оценивая каждое ее слово, каждый жест. Правителем здесь была Сереана, и ее власть зиждилась на веках отточенной традиции и жесткой необходимости. Появление другой правительницы, да еще и с таким странным, пестрым свитой – наемника-человека, верного брата, мага и с пол сотни тёмных – нарушало хрупкий порядок их мира.

Я наблюдал, как Лаэримель сражается. Ее оружием были не клинки, которыми так виртуозно владел Лоринтар, а терпение. Терпение и тихая, неоспоримая сила ее присутствия. Она не требовала престола. Она его заслуживала по праву крови – совет за советом, разговор за разговором, безмолвной волей, перед которой постепенно отступало сопротивление. Я стоял в тени арочных проходов, опираясь на косяк, и видел, как меняется выражение лиц старейшин. Сначала – презрительная настороженность. Потом – сдержанное любопытство. Наконец – тяжелое, неохотное уважение. Ей пришлось потратить на это частицу своей души, и я чувствовал эту трату каждой клеткой, будто это была моя собственная усталость.

Сереана сдержала слово. Через месяц после нашего появления, в полной тишине Зала Павших Звезд, при свете лишь одного голубого кристалла, она совершила обет. Ритуал клятвы на крови сердца – древний и страшный. Я не видел его. Мне, чужаку, не было там места. Но когда Лаэримель вышла из зала, бледная, но с новым огнем в глубине зрачков, а Сереана последовала за ней с опущенной головой, но не сломленной выпрямленной спиной, все всё поняли. Баланс сместился. В Нок’Мораэ теперь было два правителя.

А в небе, над мертвыми равнинами Лорена, продолжал кружиться багровый спиральный глаз. За ним наблюдали днем и ночью. Иллиарис и несколько магов дежурили в обсерватории, пытаясь измерить его пульс, понять его природу. Пока – безрезультатно. Постоянное напоминание о том, что вырвало нас из одной битвы и бросило сюда. О том, что битва, возможно, не закончена, а лишь отложена. О том, что Талис, совершив этот невероятный акт магии, наверняка что-то задумала.

* * *

Холод обсерватории въедался в кости даже сквозь плотный мех плаща. Я оторвался от ледяного окуляра телескопа, и в висках застучала тупая боль – слишком долго вглядывался в эту адскую спираль. Над пепельными пустошами Лорена, там, где небо обычно было мертвым и плоским, теперь клубилась багровая воронка. Она вращалась с неестественной, тягучей медленностью, и по ее изнанке время от времени ползали красные жилки молний. Зрелище было тихим и от того еще более зловещим.

– Чёрт… – пробурчал я себе под нос, отступая на шаг.

Каменный пол под ногами, испещренный древними руническими кругами, отдавал ледяным холодом. Воздух пах озоном, снегом и подземной сыростью Нок'Мораэ, доносившейся из шахты лифта. Этот магический подъемник, плавно доставивший нас сюда из недр эльфийского города, теперь казался единственной нитью, связывающей с привычным миром. А здесь, на краю мира, творилось нечто, чего не должно было быть.

– Что ты видишь? – Голос Иллиарис прозвучал рядом, ровный и сосредоточенный.

Я обернулся. Иллиарис стояла у парапета, закутанная в свой ослепительно-белый плащ из меха полярной нефилимы. Ее тонкие пальцы, не защищенные перчатками, парили над небольшим пергаментом. Кончиками пальцев она выводила в воздухе светящиеся синие линии, и те сами ложились на поверхность кожи, запечатлевая контуры небесной аномалии. Снежинки таяли, не долетая до пергамента, испаряемые теплом её магии.

– Магическим зрением – только Стену огня. Вихрь не меняется, – бросил я через плечо, уже направляясь к краю площадки.

Я закрыл глаза на секунду, сконцентрировался, а потом вновь открыл их, включив то иное зрение, что показывало потоки энергии. Мир преобразился. Суровые очертания гор, свинцовые тучи, снежная круговерть – всё это растворилось в фоновом мерцании. Но на месте Лорена, как и всегда, пылала та самая невыносимая для взгляда вертикальная пелена пламени, разрезавшая континент от недр земли до самых небес. Древнее проклятие, барьер и вечная рана. А вот воронки… её просто не было. В магическом спектре на её месте царила слепая, непроглядная пустота. Будто кто-то вырвал кусок реальности и подменил его картинкой, видимой лишь обычному глазу.

Это открытие заставило меня снова взглянуть в телескоп обычным зрением. Багровая спираль по-прежнему медленно вращалась, красные молнии бились в её центре, как в конвульсиях. От неё исходила тишина. Глубокая, всепоглощающая, та, что бывает перед ударом грома.

Я откинулся назад, потирая переносицу. Холод металла окуляра всё ещё чувствовался на коже.

– Там ничего нет, Иллиарис, – сказал я уже громче, поворачиваясь к ней. – Никакой магии, никаких следов, ничего. Только Стену видно. Это иллюзия? Но слишком уж материальная.

Она не ответила сразу. Её взгляд был прикован к пергаменту, где окончательно сложился идеальный, но абсолютно бесполезный чертёж воронки. Магические чернила светились мягким голубым светом.

– Иллюзии не порождают молний, которые видят все, – наконец произнесла она, поднимая глаза. В её бездонных, тёмных эльфийских глазах отражалось заинтересованное беспокойство. – И не нарушают пространство. Ты чувствуешь? Воздух дрожит. Не физически. Дрожит сама ткань мира здесь, рядом с ней. Это не видение. Думаю, что это дыра.

В этот момент с легким шипящим звуком заработала платформа у стены обсерватории. Магические руны по её краю вспыхнули сапфировым светом. Из поднимающейся колонны лифта вышли двое стражников в темной, чешуйчатой броне, их лица были скрыты за забралами в форме стилизованных драконьих морд. За ними, не дожидаясь полной остановки, ступил на камень Лоринтар.

Стражи молча свернули к своим собратьям, уже стоявшим в тени у стены, их тёмные доспехи сливались с камнем. Лоринтар же направился прямо ко мне. Его длинный плащ, отороченный серебристым мехом, развевался от резкого движения, и на нём я увидел свежие, ещё не растаявшие снежинки – снаружи разыгрывалась настоящая метель. Он остановился в двух шагах, его привычно-оценивающий взгляд скользнул от меня к телескопу, а затем уставился в ту сторону, где за снежной пеленой таилась та самая аномалия.

– Есть изменения? – спросил он, не тратя времени на приветствия. Его голос был низким, сдержанным, но в нём я уловил металлическую нотку нетерпения.

– Нет, – ответил я, отворачиваясь от парапета. Холодный ветер рвал с губ слова. – Вихрь не меняется с момента проявления. Багровая дыра, красные молнии. И абсолютная тишина. В магическом спектре его просто нет.

Иллиарис, свернув пергамент в плотный свиток, бесшумно приблизилась. Её лицо в обрамлении белого меха было бледным и непроницаемым.

– Нужно проверить, – заявила она, и её фраза повисла в морозном воздухе прямым, неоспоримым утверждением. – Магическая аномалия таких масштабов не могла появиться сама по себе. За ней стоит воля. Или механизм, который кто-то привёл в действие. Игнорировать это – слепость.

Лоринтар, получше закутываясь в плащ, бросил на неё тяжёлый взгляд. В его движениях читалась усталость, знакомая мне по последним неделям – усталость не от физических тягот, а от этой вечной, изматывающей готовности к новой угрозе.

– Сестра вряд ли это одобрит, – произнёс он, и его тон не оставлял сомнений. Это был не вопрос, а констатация факта. – У неё сейчас другие приоритеты. Более осязаемые.

– Она всё так же планирует штурм Варнарета? – спросил я, хотя ответ знал заранее. Лаэримель, едва оправившись от шока перемещения и укрепив свои позиции здесь, почти сразу взялась за старые счёты.

– Да, – Лоринтар выпустил это слово коротким выдохом, и в нём слышалось странное смешение гордости и тревоги. – Сам не знаю, о чём она думает. Как прибыли в Нок'Мораэ, так она почти сразу взялась за дело. Не дала ни себе, ни другим перевести дух.

Я покачал головой, глядя на багровый вихрь.

– И что на неё нашло… – пробормотал я больше для себя.

– За сорок лет у нас впервые представился шанс сместить сторону в нашу пользу, – Лоринтар ответил на мою невысказанную мысль, его голос приобрёл жёсткие, убеждённые нотки. – Думаю, ей просто надоел весь этот фарс. Сидеть в подземельях, прятаться, и выживать, питаясь крошками оставленные дварфами.

Иллиарис, до этого молча слушавшая, вступила в разговор, её тон был ровным, но в глубине сквозила та же давняя ненависть, что и у них.

– Народу тоже не нравится правление узурпатора. Слишком много беженцев с тех пор, как она сел на трон. Голод, репрессии, разорённые дома. Лаэримель, доказав право правления своей кровью перед всеми, уже воодушевила тёмных эльфов. Они видят в ней… возвращение законного порядка.

Лоринтар кратко взглянул на неё, и в этом взгляде мелькнуло что-то вроде хмурого согласия.

– Да. Весть разошлась быстрее, чем мы ожидали.

Я вздохнул, и пар от дыхания тут же разорвало ветром.

– Значит, ещё одна война, да?.. – произнёс я, и это прозвучало как приговор.

– Да, – подтвердил Лоринтар без колебаний. – Сестра уже разослала несколько писем другим кланам. Ищет союзников, обещает долю в добыче, напоминает о старых клятвах. Слухи о появлении нового матриарха разойдутся быстро. Морвин Алир’эн от этого будет не в восторге. Она начнёт действовать. Нам остаётся лишь ударить первыми.

Иллиарис кивнула, её пальцы сжали свиток так, что тонкий пергамент затрещал.

– Как бы то ни было, нужно выяснить про аномалию всё, пока не стало слишком поздно. Война – войной, но это… – она резко мотнула головой в сторону воронки, – может оказаться катастрофой, перед которой ваши междоусобицы покажутся детской ссорой.

Не дожидаясь ответа, она развернулась на каблуках, и мех её плаща взметнулся. – С её одобрением или без… – бросила она через плечо, уже зашагав к мерцающей платформе. Её фигура, прямая и негнущаяся, растворилась в сапфировом свечении рун, а затем платформа с тихим шипением начала погружаться в шахту, унося её вниз, в тёплые, пропитанные интригами недра Нок'Мораэ.

Я перевёл взгляд на Лоринтара. Он смотрел в пустоту, оставшуюся после неё, а потом медленно повернулся ко мне. В его тёмных глазах читалась сложная гамма – преданность сестре, солдатское понимание неизбежности битвы и та самая, знакомая мне по себе, глубокая усталость от вечного круговорота крови и стали.

– Пойдём, – сказал он просто. – Она ждёт отчёта.

Я бросил последний взгляд на телескоп, за которым скрывалась та немыслимая чернота в небе, и кивнул Лоринтару. Мы молча направились к платформе. Сапфировые руны снова вспыхнули под ногами, и с привычным шипением мы начали плавное погружение в сердце горы.

Стены шахты, отполированные до зеркального блеска каким-то забытым искусством, проносились мимо, отражая тусклое свечение магических кристаллов, вмурованных в кабину. Затем они внезапно расступились, и передо мной открылась панорама Нок'Мораэ. Даже после трёх месяцев это зрелище перехватывало дыхание. Город не был построен – он был вырезан, выдолблен в невероятной подземной пустоте, чей свод терялся в высоте, усеянной тысячами холодных, мерцающих огней: магических светильников, заключенных в золотые клетки, и светящихся лишайников, растущих по воле эльфийских садовников. Они имитировали звёздное небо, которого эти эльфы не видели веками.

Сам город ярусами уходил вниз, в бездну, напоминая гигантскую, перевёрнутую пирамиду или улей невиданного масштаба. Воздух здесь был тёплым, густым, наполненным смесью запахов: дымка ладана и свечного воска, запах влажного камня, металлическая пыль, идущая от кузниц, и терпкий аромат подземных грибов – дыхание самой скалы.

Верхний ярус – Остриё Власти лежал прямо перед нами, по краю огромной пропасти. Здесь обитала аристократия. Архитектура поражала болезненной, леденящей душу красотой. Башни, больше похожие на застывшие всплески обсидиана или на осколки ночи, вздымались вверх, их острые шпили почти касались искусственного небосвода. Между ними перекинулись ажурные мосты из того же материала, тонкие и хрупкие на вид, но, как я знал, прочнейшей вулканической породы, скреплённой магией. Стены зданий были покрыты сложнейшей резьбой – абстрактные паттерны, стилизованные паутины, сцены из древних эльфийских эпосов, где фигуры казались замершими в вечном, изящном страдании. Всё здесь говорило о власти, об отстранённости, о красоте, что режет лучше любого клинка. Окна светились ровным, приглушённым фиолетовым или синим сиянием кристаллов. Ни звука веселья, ни намёка на суету – только торжественная, давящая тишина, нарушаемая редким перезвоном хрустальных колоколов из залов для медитаций или отдалённым пением в ритуальных палатах.

Платформа плыла дальше вниз, и открывался Средний ярус – Паутина Жизни, торговый район. Тут тишину Верхнего города разрывал на части гул голосов, скрип колес телег, влекомых подземными ящерами, звяканье монет и настойчивые, шипящие призывы зазывал. Если верхний ярус был ледяной скульптурой, то средний – бурлящим котлом. Улицы здесь были шире, но не менее извилистыми, застроенными прочными каменными зданиями с массивными ставнями и бесчисленными вывесками, светившимися неяркой магической аурой, обозначающей цеха, таверны и лавки. Воздух дрожал от энергии сделок, споров, тайных переговоров в затемнённых нишах. Толпы тёмных эльфов в практичных, но изысканных одеждах из тонкой ткани и кожи двигались непрерывным потоком. Я видел, как скользит над толпой, не касаясь земли, знатный маг в расшитом серебряными нитями плаще, а в следующую секунду мимо протискивался раб-носильщик с тюком на сгорбленной спине, его бледная в свете фонарей кожа блестела потом. Здесь пахло жареным мясом пещерной скотины, странными специями, кожей, маслом для светильников и сладковатой гнилью подземных растений.

И, наконец, в самой глубине, куда наша платформа уже не спускалась, лежал Нижний ярус – Корни Камня. Его очертания тонули в дымке и колеблющемся багровом свете, исходящем от раскалённых кузнечных горнов и открытых печей. Это был мир грубого, неотёсанного тёмного камня, низких сводчатых потолков, бесконечных бараков, казарм и мастерских. Оттуда, снизу, доносился постоянный, монотонный гул – лязг цепей, глухой стук молотов по наковальням, приглушённые окрики надсмотрщиков. Это был мускульный двигатель, который кормил и одевал весь великолепный Нок'Мораэ. Там жили рабочие, ремесленники, и там же содержались рабы – пленники с поверхности, должники или рождённые в неволе, чьи жизни стали разменной монетой в экономике подземелья.

За краем самого нижнего яруса, за массивной, зубчатой стеной с патрулями, начиналось нечто, чего я никогда не видел на поверхности в таких масштабах – Поля Ад’мара. Огромные, ярусные террасы, высеченные в скале и освещаемые массивными светящимися грибами-исполинами и магическими кристаллами, вмурованными в колонны. На этих полях, под неусыпным взором надсмотрщиков с высоких башен, трудились сотни согбенных фигур. Они вручную возделывали странные, бледные злаки, серые грибные плантации, корнеплоды, которые могли расти только в вечном полумраке под чарами эльфийских земледельцев. Это зрелище было одновременно впечатляющим и жутким – целая экосистема, созданная волей и магией для выживания в подземелье, огромный, дышащий желудок города, работающий на поту и страхе.

Платформа мягко остановилась на одной из пристаней Верхнего яруса. Тишина аристократического квартала обрушилась на нас после шума спуска, став почти физической преградой. Лоринтар вышел первым, не оглядываясь.

– Она ждёт в Чертогах Падающих Звёзд, – сказал он, и его голос, приглушённый торжественностью места, прозвучал особенно чётко.

Я ступил на отполированный обсидиановый пол, чувствуя, как вес этого вырезанного в скале мира, его ярусы, его тихая ярость и холодная красота, давят на плечи с новой силой. Лаэримель находилась где-то в сердце этого лезвия из стекла и тени.

Я шагал за Лоринтаром по беззвучным улицам Верхнего яруса. Тишина здесь была зыбкой и полной скрытого смысла. Она не поглощала звуки, а фильтровала их, пропуская лишь обрывки, шепоты, отзвуки бесед, долетавшие из-за резных ширм балконов или из приоткрытых окон высоких зданий. Эти обрывки складывались в тревожную, противоречивую мозаику, и все её части касались одного – Лаэримель.

Сначала, три месяца назад, её появление с небольшой группой изгнанников, включая меня, вызвало лишь холодное недоумение и скрытое презрение. Сереана правила здесь веками, её авторитет казался незыблемым, частью самого камня. И вдруг она признала новую претендентку на титул Матриарха всего народа. Для аристократии Нок’Мораэ это выглядело как слабость или странный политический маневр, чьих целей никто не понимал.

Затем прошёл ритуал. Я не видел его – чужакам туда хода не было. Но отголоски события прокатились по городу, изменив природу шёпота. Говорили о Чёрном Алтаре Предков, о древних камнях, которые запели под каплями её крови, о кристаллах, вспыхнувших таким светом, что ослепил нескольких жрецов. Оказалось, что право на власть у тёмных эльфов – не просто вопрос силы или договора. Оно живёт в крови, в особой линии рода, и её кровь оказалась чище, древнее, чем у кого-либо за последнюю тысячу лет. Этот факт, магический и неоспоримый, стал новым фундаментом её легитимности. Но он же стал и новым топливом для страхов.

Теперь шёпот разделился. Одна часть голосов, полных скепсиса и страха, предрекала, что её правление будет жёстче, чем тирания Морвин Алир’эн. Что выращенная в изгнании, в тяготах поверхности, она принесёт с собой не порядок, а хаос и беспощадную войну, в которой сгорят все. Другая часть, робкая и немногочисленная, шептала о надежде, о возвращении былой чести, о конце эпохи страха и упадка. Но самый громкий шёпот, пожалуй, был шёпотом безразличия. От ремесленников, торговцев, рабочих. Для них одна власть сменяла другую, а налоги, надсмотрщики и тяготы жизни оставались прежними. Их позиция была простой: зачем стараться и рисковать, если в итоге ничего не изменится?

Эти разговоры витали в самом воздухе, густом от воскурений и пещерной сырости. Они создавали невидимое давление, ощутимое, как изменение плотности перед грозой. Лаэримель доказала своё право магией древней крови, но теперь ей предстояло доказать его здесь, в этом зале интриг и предубеждений, каждым своим решением. И первый из этих шагов, как я понимал, глядя на напряжённую спину Лоринтара, уже был сделан – штурм Варнарета. Он был призван либо развеять все сомнения, либо похоронить её амбиции навсегда.

Лоринтар остановился перед массивной дверью из тёмного матового металла. По её центру располагалась простая, но тяжелая на вид рукоять в виде стилизованной змеи или драконьего хвоста. Лоринтар взялся за рукоять, провернул её вниз с глухим лязгом засова, и толкнул дверь. Я шагнул вслед за ним.

Мы вошли. Воздух в Чертогах Падающих Звёзд был иным – сухим, прохладным и неподвижным, словно его запечатали здесь столетия назад. Гулкий звук наших шагов по полированному обсидиановому полу тонул в безмолвии зала, не желая нарушать его торжественную тишину. Пройдя мимо десяток комнат и коридоров, вы вошли в зал совета.

Помещение поражало не размерами – я видел залы и просторнее, – а своим устройством. Это был правильный круг. Высокий, тёмный купол потолка был усыпан тысячами крошечных светящихся точек. Это не были кристаллы. Они мерцали живым, холодным светом – бледно-синим, серебристым, изредка вспыхивая тусклым фиолетовым. Одни горели ровно, другие медленно пульсировали, третьи на мгновение гасли, чтобы через несколько секунд разгореться вновь. Это и были те самые падающие звёзды, застывшие в вечном падении. Создавалось полное ощущение, что смотришь в ночное небо из глубины колодца.

В центре зала, прямо под самым тёмным участком купола, стояли два массивных трона. Их высекли из цельных глыб чёрного камня, отличного от блестящего пола. Их спинки вздымались высоко вверх, принимая форму острых стилизованных крыльев или языков холодного пламени. Перед тронами расходился полукруг низких скамей из того же материала – места для совета, для военачальников, для почётных гостей. Сейчас большинство из них были пусты.

На тронах сидели две фигуры. Лаэримель и Сереана. Их не освещал отдельный луч – свет падал на них сверху, от того самого искусственного небосвода, делая черты лиц отчётливыми, но оставляя глубокие тени в складках их тёмных, богатых одежд. Между тронами оставалось расстояние в два шага – достаточно, чтобы подчеркнуть разделение власти, но не настолько, чтобы говорить о расколе. Они сидели неподвижно, и в их позах читалось сосредоточенное ожидание. Их взгляды, тяжёлые и оценивающие, встретили нас у входа и не отпускали на всём пути через пустынное пространство зала.

Лоринтар вёл меня прямо к этому полукругу, к подножию тронов. Звук собственного дыхания в этой тишине казался непозволительно громким.

Мы подошли к низкому столику из тёмного камня перед тронами. Лоринтар резко, с привычной чёткостью воина, выпрямился и отдал честь, коснувшись пальцами сперва лба, а затем сердца. Я последовал его примеру, скопировав жест, понимая, что сейчас церемонии не место.

– Не нужно формальностей. – произнесла Лаэримель, приподнимаясь с трона. Её голос, обычно ровный и сдержанный, звучал напряжённо, с невидимой заострённостью. – Лучше расскажите о ситуации.

Лоринтар опустил руку.

– Вихрь не изменился.

Его слова повисли в холодном воздухе зала, а затем упали в тишину, не встретив отклика. Лаэримель и Сереана обменялись быстрыми, выразительными взглядами. В этой молчаливой перекличке читалось больше, чем в долгом разговоре: обоюдное недовольство, разочарование отсутствием новостей, облегчение от отсутствия угрозы – всё смешалось в одно мгновение. Сереана, сидевшая в своей позе с царственной неподвижностью, нарушила молчание первой.

– И это всё? Больше вестей нет?

– Да, – подтвердил Лоринтар, и в его голосе я уловил тень той же досады, что съедала меня на обсерватории. Ощущение беспомощности перед лицом необъяснимого.

Лаэримель опустилась обратно на трон, откинулась на спинку из чёрного камня. Её пальцы постучали по резному подлокотнику.

– Значит, переживать не о чём. Наблюдаем, но не отвлекаемся.

Лоринтар сделал шаг вперёд, нарушая установленную дистанцию. В его движении была осторожность, но и твёрдость.

– Сестра. Думаю, будет лучше проверить.

Сереана фыркнула, и этот звук, такой обыденный, казался кощунством под мерцающим звёздным куполом.

– Если угрозы нет, зачем рисковать эльфами и ресурсами? У нас и без этого вихря проблем хватает. Каждая пара рук, каждый клинок сейчас на счету.

И тут до меня дошло. Ага… Так вот откуда растут корни сомнения и этой стратегической слепоты. Сереана с самого нашего прибытия заняла место не просто со-правительницы. Она встроилась в роль главной советницы, голоса разума, старшей родственницы. Она была тётей Лаэримель, её плотью и кровью, и к тому же обладала весом прожитых веков. В глазах многих, включая, видимо, и саму Лаэримель, эти факторы автоматически делали её мудрее, дальновиднее, осторожнее. Ох, Лаэримель. Ошибаешься ты. Годы могут накапливать опыт, но они же могут отливать предрассудки в броню непоколебимых убеждений. Старость не гарантирует мудрости. Порой она лишь глубже закапывает голову в песок привычного.

– Это могут быть проделки Морвин Алир’эн, – настаивал Лоринтар, его голос приобрёл металлический оттенок.

Сереана хмыкнула снова, и в этом звуке сквозила уже откровенная снисходительность.

– Ритуал? Подумай, племянник. Даже если Алир’эн расширяет Лорен таким экстравагантным способом, воронка движется слишком медленно. К тому времени как её влияние достигнет наших стен, мы уже успеем лишить узурпаторшу головы и повесить её на шпиле Варнарета. Наши проблемы решаются там, – она махнула рукой куда-то в сторону, будто указывая направление на далёкую цитадель, – а не в пустом небе.

Лоринтар открыл рот, чтобы возразить. «Но…» – успел он начать.

– Сереана права, Лоринтар, – перебила его Лаэримель. Её голос прозвучал окончательно, с той самой интонацией, что не оставляет места для дискуссий. Она говорила не как сестра, а как Матриарх, принявший решение. – Если мы убьём Морвин Алир’эн, все второстепенные проблемы исчезнут сами собой. Наш народ увидит силу и результат. Нельзя распылять силы на таинственные знаки, когда перед нами стоит ясная, осязаемая цель. Вихрь подождёт.

Она замолчала, и её взгляд, тяжёлый и непроницаемый, скользнул с брата на меня, будто ожидая подтверждения или, наоборот, проверяя на лояльность. Под сводом с падающими звёздами было принято решение игнорировать небо. И в моей груди, рядом с холодом от этого приказа, поселилось твёрдое, тяжёлое знание: они ошибались. И цена этой ошибки могла оказаться куда выше, чем они могли представить.

Слова, которые рождались у меня на языке, застыли горьким комком в горле. Я сглотнул их, ощущая вкус пыли и бесполезности. Говорить сейчас было бессмысленно.

Я видел, как Лоринтар сжал кулаки, как напряглись мышцы на его скулах. Он был её кровью и мечом, и даже его голос отбросили, как назойливую муху. Мой же голос здесь и сейчас значил ещё меньше. Я был чужаком. Человеком. За три месяца я успел увидеть достаточно людей в кандалах, бредущих под кнутами надсмотрщиков в нижних ярусах или работающих на тех самых грибных полях. Я был для них не союзником, а просто ещё одним представителем той же расы, что пасла скот и носила тяжести. Высокомерный взгляд Сереаны, скользнувший по мне после слов Лаэримель, подтвердил это безо всяких слов. Она не доверяла мне, и в её положении это было даже логично. Кто я такой, чтобы советовать столетним эльфийским правительницам?

Но Лаэримель… Вот что резануло глубже. После всего. После Айр’Калета, после битв, после той ночи и клятвы, что связала нас пусть странным, но неразрывным узлом. Казалось, между нами оставалось хоть какое-то взаимное понимание, способность услышать. Сейчас я видел в её глазах только решимость, отлитую в холодный металл приказа. Она не просто слушала Сереану – она выбрала её совет как единственно верный. Возможно, я ошибался с самого начала. Возможно, за эти три месяца она уже давно сделала свой выбор – слушать голос крови, рода и традиции, а не голос наёмника-человека, каким бы полезным он ни был. Ей нужен был я как инструмент, как клинок, а не как советник. И сейчас клинок должен был молчать.

А что, если они правы? Мысль прокралась, как змея, отравляя уверенность. Мы с Иллиарис могли накручивать себя, разглядывая непонятное явление и проецируя на него собственные страхи. Угрозы могло и не быть. Может, этот вихрь – просто мираж, побочный эффект какого-то давнего проклятия Лорена, шрам на реальности, который не несёт никакой опасности. Мир полон странных вещей, которые существуют просто так.

Но тут же, холодной и неопровержимой волной, накатывало другое знание. Лорен. Проклятые земли из гладкого пепла. Место мёртвой магии и тишины, где даже демоны выживают с трудом. Там ничего не происходит «просто так». Там не бывает случайных погодных явлений или красивых атмосферных феноменов. Лорен – это шрам, а не лицо. И если на этом шраме появилась новая, пульсирующая чернота, значит, кто-то его расковырял. Кто-то приложил чудовищную силу, чтобы пробить дыру в и без того искажённой реальности этого места.

Этот вихрь не возник сам. Его создали. Намеренно. И творцы подобных вещей никогда не руководствуются желанием принести мир и покой. Их цели лежат в области власти, разрушения или чего-то настолько чужеродного, что наш разум даже не сможет это сформулировать. Игнорировать это – всё равно что видеть, как над вражеским лагерем зажигают гигантский сигнальный костёр, и решить, что это просто красивое зарево, не стоящее внимания.

Я стоял молча, чувствуя, как тяжесть этого невысказанного предупреждения давит на плечи с новой силой. Я смотрел на Лаэримель, на её профиль, освещённый мерцанием фальшивых звёзд, и видел в ней не союзницу, а правительницу, принявшую решение, которое могло погубить всех нас. И я был бессилен что-либо изменить. Оставалось лишь ждать. Ждать, когда небо над Лореном начнёт кричать – и будет уже слишком поздно.

Сереана громко, с оттенком театрального раздражения, вздохнула и поднялась с трона. Её движение было плавным, полным достоинства, но в нём сквозило явное нежелание продолжать этот разговор. Она прошла мимо нас, не удостоив нас взглядом, и её тёмный шлейф скользнул по полу, прежде чем она скрылась за массивной дверью. Мы с Лоринтаром проводили её молча, а затем повернулись к оставшейся правительнице.

Лаэримель медленно поднялась, опираясь ладонью о каменную поверхность стола. Она казалась внезапно уставшей, эта усталость проступала сквозь её обычную маску непоколебимости. Сделав несколько шагов, она остановилась перед нами, и её взгляд, лишённый теперь необходимости держать церемониальную твёрдость, стал более пристальным, более человечным.

– Что думает Иллиарис по поводу вихря? – спросила она прямо, глядя на меня.

Её вопрос застал меня врасплох. После всего, что только что прозвучало, он казался признанием того, что её мнение всё же не было окончательным.

– Она считает, что он не мог появиться сам по себе, – ответил я, тщательно подбирая слова. – И так думает не только она. Я уверен, что это проделки того… красного мага. Того, что вмешался в наше последнее сражение. С самого его появления происходили странные вещи. И каждый раз – опасные.

Лаэримель поставила руку на бок, а другой ладонью потёрла лоб, закрыв глаза на мгновение. Её шёпот был почти неслышным, горьким.

– Каждый раз постоянно что-то мешает…

Затем она выпрямилась, поставив уже обе руки на бёдра. В её позе вновь появилась собранность, но теперь это была собранность командира, оценивающего поле битвы с двумя фронтами.

– Пока ничего предпринимать не будем. Я получила донесение. Морвин к чему-то готовится.

– К чему? – тут же отозвался Лоринтар, его голос стал резким, как отточенный клинок.

Лаэримель перевела на него взгляд.

– Думаю, к очередной войне. Это логичнее всего. Морвин не зря боится Сереану. Знает, что может проиграть. Она собирает ресурсы, стягивает гарнизоны.

Я не мог промолчать. Гипотеза была слишком узкой и удобной.

– А что, если нет? – спросил я, заставляя её взгляд снова скользнуть ко мне. – Что если война – не её истинная цель? Что если всё это – прикрытие?

Лаэримель выдержала паузу. Её глаза, тёмные и глубокие, казалось, просчитывали варианты, отбрасывая очевидные и цепляясь за самые пугающие.

– В таком случае она готовит ритуал, – произнесла она наконец, и её голос стал тише, но от этого только весомее. – Не зря же она собирает преданные ей кланы в Варнарете. Не только солдат. Магов, жрецов, алхимиков. Цитадель превращается в гигантский котёл для чего-то… большего, чем простая армия.

– Какая у неё армия сейчас? – вмешался Лоринтар, его мысли уже бежали в сторону тактики и чисел.

– Судя по донесениям шпионов? Около восьми тысяч, – ответила Лаэримель. – Меньше, чем у нас сейчас в Нок’Мораэ. Именно поэтому и нужно ударить сейчас, пока она не нарастила большую мощь. Пока остальные кланы наблюдают и молчат. – она сделала паузу, и в её глазах мелькнула тень беспокойства. – Но кто знает, что она предложит им взамен на их помощь. Она отчаянна. А отчаянные правители раздают обещания, которые потом оплачивают кровью своих врагов… или своих же подданных.

Она замолчала, и её взгляд метнулся между мной и Лоринтаром, будто ища подтверждения или, наоборот, опровержения своей собственной логики. Мы стояли в тишине под искусственными звёздами, и в этой тишине звенели два разных вида опасности: тихая, необъяснимая угроза с неба и громкая, предсказуемая, но от того не менее смертоносная угроза с земли. И нам, похоже, предстояло выбирать, на какую из них смотреть. А выбор, как я понимал, уже был сделан.

– Ладно… идите к себе. – произнесла Лаэримель, и в её голосе прозвучала усталая окончательность. – Завтра, когда вас позову, хочу, чтобы вы пришли вовремя.

Лоринтар кивнул, сделав лёгкий, почти незаметный поклон, и развернулся к выходу. Я последовал его движению, уже мысленно прокладывая путь обратно в отведённые мне покои, где можно было наконец сбросить это давящее напряжение. Но едва я сделал шаг, как её рука легла мне на плечо. Прикосновение было лёгким, но оно остановило меня на месте.

– Постой.

Я обернулся, встретив её взгляд. Лоринтар, не замедляя шага, вышел в коридор, и тяжёлая дверь с глухим стуком закрылась за ним, оставив нас одних под немым сводом с мерцающими огнями. Её пальцы разжались, и она убрала руку с моего плеча.

– Знаю, тебе тут некомфортно, и… я могу показаться тебе слепой. Импульсивной. Но я хочу, чтобы ты понял – тебе здесь никто не станет угрожать. Ты под моей защитой.

В её словах не было привычной власти. Была странная, почти неуместная мягкость. Чего она добивалась? Утешением? Попыткой загладить резкость предыдущего решения? Мой разум лихорадочно искал подвох, второе дно, но находил лишь усталость на её лице и искреннее, хоть и запоздалое беспокойство.

Я потёр подбородок, чувствуя щетину, и решил ответить правдой. Только правдой.

– Я признаюсь честно, Лаэримель. Когда мы прибыли в Нок’Мораэ, ты резко изменилась. Твои приоритеты поменялись. – я сделал паузу, подбирая слова, которые не прозвучали бы как обвинение, но должны были прозвучать как факт. – Я могу быть здесь чужаком, но ты могла бы подумать о брате. Он переживает о тебе больше всего на свете. И сейчас он видит не сестру, а полководца, который готов броситься на стену, не проверив, нет ли ямы у её подножия.

Она виновато опустила взгляд. Это движение, такое человеческое, такое нехарактерное для Матриарха, обезоружило меня сильнее любой её ярости.

– Знаю… – прошептала она. – Я просто… хочу покончить со всем этим поскорее. Ты должен меня понять.

Должен ли? Я немного постоял в тишине, слушая её тихое дыхание и далёкий гул города, доносящийся сквозь камень. Затем, почти не думая, я опустил свою руку ей на плечо. Плотная ткань её одежды была прохладной под пальцами.

– Я и представить не могу, через что ты прошла за эти сорок лет. – сказал я твёрдо, заставляя её поднять на меня глаза. – Но за эти три месяца… ты перестала видеть проблему прямо перед своим носом. Уж извини за грубость, но это правда.

Я убрал руку, чувствуя, как между нами снова натягивается незримая стена. Мои слова повисли в воздухе, и мне нужно было докончить.

– И так думаю не только я. Возможно, тебя поглотила власть. Или, может, ты хочешь угодить всем – и Сереане, и своему долгу, и призракам прошлого. – я хмыкнул, и звук вышел сухим и безрадостным. – Но всем угодить нельзя. Рано или поздно придётся выбирать. И этот выбор определит, что останется от твоего народа. И от нас.

Я развернулся и направился к двери. Каждый шаг по холодному полу отдавался в висках тяжёлым стуком. Я взялся за массивную рукоять, потянул её на себя. Дверь с низким скрежетом поддалась. Переступив порог, я остановился, не оборачиваясь. Слова родились сами, вырвались наружу, прежде чем я успел их обдумать.

– Постарайся сделать правильный выбор, – бросил я через плечо, и мой голос прозвучал в каменном коридоре чужим и отстранённым. – Перед тем как мир вокруг тебя превратится в пепел.

Я вышел, и дверь закрылась за моей спиной, отрезая меня от неё, от мерцающих звёзд и от тяжести того, что было сказано и чего так и не услышали.

Дверь в мои покои закрылась с тихим, почти ласковым щелчком, отсекая наконец давящую торжественность Чертогов, шепот улиц и вес невысказанных предостережений. Я прислонился спиной к холодной поверхности, давая тишине окутать себя. Здесь она была другой – не пустой и зловещей, а мягкой, приватной, почти уютной.

Сереана, по какой-то только ей ведомой причине, отвела мне апартаменты, достойные знатного эльфийского лорда, а не наёмника-человека. Внимание было подозрительным, но я решил принять его как данность. Если это была попытка подкупить, усыпить бдительность или установить слежку – пусть так. Мне нечего было скрывать от стен.

Комната и вправду была богатой. Высокий сводчатый потолок, украшенный не резьбой, а сложной мозаикой из тёмных камней, изображавшей абстрактные, гипнотические узоры. Мебель, вырезанная из редкого, почти чёрного дерева, дополненная инкрустациями из тусклого серебра и перламутра. Тяжёлые ткани на кровати и у окон – глубокого бархатного оттенка, поглощающего свет. Воздух пах древесиной, воском и лёгким, едва уловимым ароматом редких подземных цветов, стоящих в хрустальной вазе на столе. Это была не просто комната для сна. Это было заявление.

Но истинный подарок ждал за резной аркой в соседнем помещении. Небольшая частная купальня. Её построили вокруг естественного горячего источника, выходящего прямо в скалу. Вода, чистая и дымящаяся, наполняла просторную каменную чашу, над которой висел лёгкий пар.

Я не стал медлить. Сбросив с себя плащ, а затем и остальную одежду, ощутив на коже прохладу подземного воздуха, я ступил в воду. Горячая, почти обжигающая влага обняла усталые мышцы, смывая с них не только дорожную пыль, но и остатки нервного напряжения. Я опустился по шею, прислонив голову к гладкому краю, и закрыл глаза.

На каменном бортике рядом уже стоял графин и бокал из тонкого, почти невесомого тёмного стекла. Вино внутри было густым, цвета старой крови, с ароматом тёмных ягод и дубовой пряности. Я налил себе, отпил медленный глоток. Насыщенный, глубокий вкус разлился по языку, согревая изнутри. Это была не обычная кислятина для солдат. Это было искусство.

Я расслабленно выдохнул, позволив теплу воды и вина растечься по телу. Как же приятно, чёрт возьми, быть богатым. Пусть на время. Пусть по чужой милости. Это чувство – безопасности, комфорта, оторванности от грязи и крови – было настолько редким в моей жизни, что его следовало ценить каждую секунду. Как бы Сереана ко мне ни относилась, при следующей встрече её нужно будет поблагодарить. Искренне. Этот небольшой личный рай стоил десятка льстивых слов.

Мысли, однако, не желали полностью отпускать меня. Они плавно перетекли от телесного комфорта к комфорту иного рода – к магии. Я с нетерпением ждал следующего урока с Иллиарис. За три месяца под её жёстким, бескомпромиссным руководством я продвинулся дальше, чем за предшествующие годы самостоятельных попыток. Она не объясняла – она заставляла чувствовать. Через совместную медитацию, изматывающую и опустошающую, она научила меня не просто черпать силу, а управлять её потоком, сбрасывать излишки, перераспределять энергию. Теперь я мог продержаться в разы дольше, прежде чем магическая перегрузка начинала выжигать изнутри, сводя разум к белому шуму боли.

С последнего урока мы начали наконец разбирать конкретные заклинания. Не просто выброс сырой силы, а формулы, узоры, способы вплетения воли в ткань реальности. Это было сложно, мучительно, но невероятно увлекательно. Возможно, если продолжать в том же темпе, через год я стану… не архимагом, конечно, но полноценным практикующим. Тем, кто способен обходиться без постоянной опеки и без того толстого гримуара Иллиарис, что она мне одалживала.

И в этом, как ни парадоксально, заключалась её суть как учителя. Она ненавидела меня как человека, как соперника за внимание Лаэримель, как живую помеху. Но как маг – она относилась ко мне с профессиональной, почти болезненной требовательностью. Она не позволяла ошибаться дважды. Она растолковывала каждую мелочь, пока я не начинал понимать её на инстинктивном уровне. Она была безжалостна, точна и невероятно эффективна. Как учитель – она была превосходна.

Я сделал ещё глоток вина, позволив его теплу смешаться с теплом источника. Напряжение медленно покидало тело, уступая место приятной истоме и редкому чувству… перспективы. Здесь, в этой роскошной ловушке, у меня были горячая вода, отличное вино и путь к силе, которой я всегда жаждал. Оставалось лишь надеяться, что мир за стенами Нок’Мораэ не рухнет раньше, чем я успею этой силой воспользоваться.

Внезапный стук в дверь врезался в тишину, резкий и неожиданный, как удар молота по наковальне. Я вздрогнул, и винный бокал чуть не выскользнул из расслабленных пальцев. Сердце на мгновение замерло, а затем забилось быстрее, выталкивая прочь дремотную истому. Кому, что нужно в такой час? Лоринтар? Он бы просто вошёл. Стражи? Их шаги были бы тяжелее. Неужели что-то случилось? На Нок’Мораэ напали?

Проклиная про себя все на свете перерывы, я вылез из обжигающей воды. Тепло мгновенно уступило место прохладе комнаты, по коже пробежали мурашки. Я накинул на себя первое, что попалось под руку – большое полотенце, и, оставив мокрые следы на каменном полу, прошёл через спальню к входной двери.

Открыв её, я увидел Иллиарис. Она стояла на пороге, закутанная в свой дорогой плащ из белого меха, капюшон был накинут на голову, скрывая верхнюю часть лица в глубокой тени. Вид её в моих покоях, да ещё в такое время, вызвал не просто удивление – это было нарушение всех неписаных правил наших странных, натянутых отношений. Она не приходила ко мне без крайней, огненной необходимости.

Мой взгляд скользнул по её застывшей фигуре, а её взгляд, острый и оценивающий, медленно прошёлся по мне с ног до головы, задерживаясь на полотенце, мокрых волосах и, вероятно, на полном недоумении выражении лица.

– Иллиарис? – выдохнул я. – Ты чего тут?

Инстинктивно я выглянул за дверь, в полумрак коридора. Он был пуст. Ни стражей, ни слуг, ни следов тревоги. Только мерцающие в нишах кристаллы и тишина. Я вновь уставился на неё.

– Кто-то напал? Что случилось?

Она в ответ лишь коротко, почти презрительно хмыкнула, а затем, без лишних церемоний, толкнула меня в грудь, заставляя отступить на шаг. Сама же она переступила порог и вошла внутрь, оставив меня стоять с приоткрытой дверью.

– Да, конечно, проходи, пожалуйста, – пробормотал я ей вслед, с трудом сдерживая раздражение. Я с силой прикрыл дверь, щёлкнул тяжёлым засовом и повернулся к непрошеной гостье.

Она уже сбросила капюшон и осматривала мои роскошные апартаменты. Её взгляд, холодный и аналитический, скользил по мебели, мозаике на потолке, графину с вином. Затем этот взгляд вернулся ко мне.

– Собирайся. У нас много дел.

Я почесал затылок, всё ещё мокрый от воды. Весь мой комфорт, всё расслабление испарились, оставив лишь лёгкую головную боль от вина и нарастающее предчувствие крупных неприятностей.

– Каких дел? – спросил я, направляясь к кровати, где была аккуратно сложена моя походная одежда и доспехи. – Лаэримель приказала прийти к ней завтра. Я собирался выспаться.

Проходя мимо неё обратно в купальню, я решил не испытывать судьбу и её терпение, щеголяя лишь в полотенце. Я скрылся за тяжёлой портьерой, отделявшей помещение с источником, и начал натягивать штаны и рубаху. Голос Иллиарис донёсся из спальни, ровный и лишённый всяких эмоций.

– Мы пойдём к вихрю.

Я замер на полпути, застёгивая ремень. Потом задвинул портьеру плотнее, будто она могла защитить от абсурдности её заявления.

– А Лаэримель в курсе? – громко спросил я, продолжая одеваться, мои движения стали резче, быстрее.

Её ответ прилетел из другой комнаты, короткий, отточенный и не оставляющий пространства для дискуссий.

– Тебя не должно это волновать.

Я закончил одеваться, натянул сапоги, почувствовав, как привычный вес кожи и ткани возвращает мне ощущение себя – не изнеженного обитателя роскошных покоев, а солдата. Я откинул портьеру и вышел к ней.

– Не должно волновать? – я откинул портьеру и вышел к ней, всё ещё застёгивая ремень на походной тунике. – Да Сереана повесит меня за неподчинение! Хочешь меня подставить?

Я позволил себе хитрую, почти вызывающую ухмылку, проверяя её реакцию. Она отреагировала лучше, чем я ожидал. Иллиарис презрительно цокнула, её тонкие брови поползли вверх. Она надменно взглянула на меня, и на её обычно невозмутимом лице проступило откровенное раздражение. Слегка оскалившись, она прошипела:

– Мерзость… Я здесь не для того, чтобы уговаривать тебя! Не хочешь идти – сиди на жопе ровно и принимай свои благовонные ванны!

Она резко развернулась и зашагала к выходу, её плащ взметнулся за ней, словно белое знамя пренебрежения. Моя провокация сработала слишком хорошо. Её пальцы уже сжимали массивную рукоять двери, когда я поспешил остановить её.

– Эй! Я ведь не отказываюсь.

Она замерла, не оборачиваясь, но её спина выражала недоверчивое ожидание. Затем она медленно повернулась. Я уже подошёл к своей походной сумке и начал быстро закидывать туда самое необходимое: кресало, запасные портянки, флягу, мешочек с сушёным мясом, лечебные зелья, и остальное по мелочи.

– Так что, есть изменения? – спросил я, не отрываясь от дела. – Ты ведь не просто так решилась на такой шаг, верно? Обычно ты правила не нарушаешь.

– Тебе Лоринтар сказал? – её голос донёсся сзади, в нём снова появилась привычная холодная собранность.

Я кинул на неё короткий взгляд через плечо.

– Так он тоже в курсе? – спросил я скорее для себя. – Без него в пути тяжко будет. Он знает эти земли лучше нас. Так, что там с вихрем?

Наступила пауза, наполненная лишь звуком моей возни. Когда она ответила, её голос потерял всякую театральность и стал чистым, безжалостным.

– Он увеличился. Примерно на треть за последние шесть часов. И сразу после этого, на границе пепла, произошёл выброс. Лорен изверг облако мертвой пыли и энергии.

Я замер, застёгивая пряжку на наручах. Затем медленно повернулся к ней, оставив броню на столе.

– Вот это уже проблема… – произнёс я тихо, ощущая, как по спине пробегает холодок, не имеющий ничего общего с прохладой комнаты. – Лаэримель знает об этом?

– К утру будет знать, – ответила Иллиарис, и в её глазах мелькнуло что-то вроде удовлетворения от моей реакции. – Сигнальные кристаллы в пограничных заставах уже зажглись.

Я кивнул, и все остатки сомнений испарились. Теперь это был уже не теоретический спор, а прямая угроза. Я поторопился. Надел нагрудник, закрепил наплечники, проверил подтяжки. Движения были отточены долгой практикой. Каждый кусок стали, ложась на своё место, возвращал мне ощущение контроля, которого так не хватало в зале совета.

Когда последняя застёжка щёлкнула, я надел сумку через плечо, перекрестил ремни на груди, взял свой меч в ножнах и пристегнул его к поясу. Не забыл и про тёплый плащ. Я был готов.

Иллиарис наблюдала за мной всё это время, не проявляя нетерпения. Теперь, увидев, что я закончил, она снова накинула капюшон, скрыв лицо в тени. Я одним последним взглядом окинул свои роскошные, временные покои – тёплую купальню, недопитую бутылку вина, мягкую постель – и мысленно попрощался с этим коротким раем.

Мы вышли в коридор. Я прикрыл за собой тяжёлую дверь, и щелчок засова прозвучал как точка, поставленная в конце главы о комфорте. Впереди лежала ночь, холод и молчаливая багровая спираль в небе, которая решила наконец проявить свой характер. И мы двинулись ей навстречу.

Мы шли по пустынным улицам Верхнего яруса ровным, деловым шагом, не привлекая лишнего внимания. В этот час здесь царила мёртвая тишина, нарушаемая лишь редкими шагами патрулей. Стражи в своей угрожающей броне кивали нам с едва уловимой почтительностью – вид Иллиарис в её знаменитом плаще и мой комплект добротных доспехов выдавали в нас не смутьянов, а важных лиц, у которых есть дела даже глубокой ночью. Этот район считался безопасным; патрулировали его больше для успокоения нервов аристократов, чем из-за реальной угрозы. Никто не останавливал нас, не задавал вопросов.

Встав на знакомую магическую платформу, мы начали плавное погружение вниз. По мере того как сменялись ярусы, сменялась и атмосфера. Тёплый, пропитанный запахами ладана и воска воздух Верхнего города постепенно замещался более грубыми, живыми ароматами – дымом, кожей, специями. Мы двигались в рабочий район, где жизнь никогда не замирала до конца. Оказавшись в тесной кабине рядом с ней, я наконец позволил себе рассмотреть её профиль в тусклом свете кристаллов.

– Так и-и… – начал я, растягивая слова. – У тебя есть план?

Иллиарис смотрела прямо перед собой, её лицо оставалось каменной маской.

– Да, – ответила она без тени иронии. – Выяснить природу вихря.

Я поиграл губами, чувствуя, как сарказм прорывается наружу.

– О, да. Гениальная идея. Полностью с тобой согласен. Прямо учебник тактики. – я повернулся к ней, понизив голос. – Вот только ты про выброс Лорена не забыла? Это не весенняя гроза, Иллиарис. Как ты планируешь пробраться через весь этот проклятый пепел, не наткнувшись при этом на Вирлоков?

Она повернула ко мне голову, и в её глазах, холодных и уверенных, не было и тени сомнения.

– Для этого мне и нужен ты. Ты ведь провёл однажды Лоринтара через Лорен живым и относительно целым. У тебя есть опыт.

Я хмыкнул, откинувшись на стенку кабины. Платформа мягко качнулась.

– Э-э, не-е, – протянул я с притворной скромностью. – Там была чистейшая случайность, удачное стечение обстоятельств и море везения. Тем более, я тогда потерял… – я запнулся, не желая вдаваться в детали той авантюры.

Она перебила меня не словом, а движением. Её рука в тонкой перчатке молча протянулась ко мне, раскрыв ладонь. Я нахмурился, не понимая, но так же протянул свою. В неё мягко, почти невесомо упал небольшой предмет.

Я разжал пальцы и замер. На моей ладони лежал серебряный колокольчик. Непритязательный на вид, старомодный, но от него исходила едва уловимая вибрация, лёгкое покалывание в кончиках пальцев. Я поднял глаза, уставившись на её спину.

– Где ты его достала? – вырвалось у меня, голос прозвучал приглушённо от изумления.

Мы проезжали мимо ярко освещённого Торгового яруса, и в свете разноцветных огней её лицо на мгновение озарилось.

– Это так важно? – спросила она равнодушно, глядя куда-то в сторону шумных улиц.

– Конечно важно! – прошипел я, сжимая драгоценный артефакт в кулаке и опуская руку, чтобы спрятать его от посторонних глаз. – Ты хоть знаешь, как трудно достать такие развеятели проклятий? Их не купить на рынке. Их создают единицы, и работа стоит немалых денег. А те, что остались с древних времён… они бесценны. И ты просто отдаёшь его мне? Без слов и условий?

Я пристально вгляделся в её профиль, пытаясь уловить хоть какую-то эмоцию.

– Чёрт, Иллиарис, если ты убила кого-то из-за него, впрягаться перед Лаэримель я за тебя не стану. У меня своих проблем хватает.

Но она ничего не ответила. Она стояла, уставившись в одну точку перед собой, прямая и неподвижная, как изваяние из мрамора, из которого ничего не вытянуть. Мои слова разбились о её молчание, не оставив даже эха.

Я фыркнул, смирившись с тем, что ответа не дождусь. Драгоценный колокольчик был прохладным на ощупь. Я расстегнул верхнюю пряжку нагрудника и осторожно, стараясь не зазвенеть, сунул артефакт за пазуху, туда, где он будет в безопасности и под рукой. Металл коснулся кожи, и странное, успокаивающее тепло распространилось от него, рассеивая часть тревоги. Теперь у меня был шанс. Или, по крайней мере, иллюзия шанса. А в Лорене даже иллюзия была на вес золота.

Мы достигли Нижнего яруса, и с каждым шагом воздух становился гуще, тяжелее, насыщеннее. Он больше не пах ладаном или специями – он вонял потом, раскалённым металлом, жжёной глиной, влажной шерстью и немытыми телами. Я никогда не смогу к этому привыкнуть. Здесь, в этих сводчатых, вечно шумящих туннелях, обнажалась обратная сторона великолепия Нок’Мораэ – его фундамент, скреплённый болью и потом.

По пути мы проходили мимо открытых площадок, где в деревянных клетках, больше похожих на скотные загоны, содержались люди и другие расы. Их взгляды, тусклые и опустошённые, цеплялись за меня, когда я проходил мимо в полном вооружении, рядом с эльфийской магом. В этих взглядах не было ненависти – лишь глубокая, бездонная печаль и тень неверия. Они видели в себе сородича, который почему-то шёл на свободе, и это зрелище, должно быть, было для них более горьким, чем удары надсмотрщиков. Я отворачивался, чувствуя знакомый, тягостный комок в горле, и ускорял шаг.

Далее шли мастерские и грузовые дворы. Там здоровенные, перемазанные сажей и потом орки, их мускулы вздувались под кожей, таскали на своих спинах и плечах громадные каменные балки и слитки металла. Их тяжёлое, хриплое дыхание смешивалось с лязгом цепей и рёвом плавильных печей. Всё здесь было грубым, масштабным, рассчитанным на выносливость, а не на изящество.

Наконец, в конце главного туннеля, показались ворота. И не просто ворота, а укреплённый проход, охраняемый не только привычными стражами-эльфами в тёмных доспехах, но и чем-то гораздо более массивным. Минотавры.

Они стояли по обе стороны прохода, неподвижные, как скульптуры из плоти и гнева. Их рост в среднем достигал двух с половиной, а то и трёх метров, и каждый дюйм этого роста был наполнен грубой, первобытной силой. Это были не просто существа с бычьими головами. Их морды, покрытые короткой, жёсткой шерстью, хранили выражение глубочайшего, застывшего в ярости терпения. Широкие ноздри раздувались при каждом медленном вдохе, выпуская клубы пара в прохладный воздух туннеля. Рога, массивные и острые, были оплетены стальными кольцами и заточены до блеска, превращаясь в страшное оружие. Их тела, обнажённые или прикрытые лишь набедренными повязками и грубо сбитыми нагрудными пластинами, представляли собой нагромождение рельефных мускулов, каждый из которых казался вырезанным из гранита. Пахло от них диким зверем, тёплой шерстью, кровью и железом.

«Громадные и устрашающие боевые коровы», – мелькнула в голове глупая, нервная мысль. В лицо такому чудищу такие шутки лучше не высказывать – они обладали слишком пронзительным, умным взглядом в своих тёмных, глубоко посаженных глазах. Это были не животные на службе. Это были воины. Древние, яростные и, судя по их позам, бесконечно дисциплинированные.

И вот, как на зло, стоило мне на секунду засмотреться на всю эту картину, как я отвлёкся и плечом врезался во что-то невероятно твёрдое и недвижимое. Я отшатнулся, извиняясь, и поднял голову.

Передо мной высился минотавр. Не просто большой, а колоссальный, ростом под три метра. Его туловище было защищено не просто пластинами, а настоящим боевым доспехом из толстой, кованой стали, намертво приклёпанной к прочной кожаной основе. Застёжки и ремни туго обхватывали его мускулистое тело, подчёркивая, а не скрывая чудовищную мощь. В одной из его лап, больше похожей на руку с толстыми пальцами, заканчивающимися тупыми когтями, покоилась боевая секира. Древко было толщиной в моё запястье, а лезвие, широкое и тяжёлое, казалось, могло разрубить пополам небольшое дерево. Человек вряд ли смог бы даже оторвать такую штуку от земли, не то что взмахнуть ею.

Тёмные, умные глаза существа медленно опустились на меня. Из его широких ноздрей вырвался громкий, фыркающий звук, больше похожий на предупреждение, чем на дыхание. Я замер, оценивая расстояние до эфеса своего меча и понимая всю его абсолютную бесполезность в данной ситуации. Воздух вокруг внезапно стал очень густым.

Я громко сглотнул, и звук собственного глотания показался мне оглушительно громким на фоне мерного шума кузниц и приглушённых стонов из клеток. Чёрт… Ну что за невезуха. Отвлечься на секунду – и вот уже стоишь нос к носу с живой боевой башней. Инстинктивно, не отводя взгляда от массивной, покрытой шрамами морды, моя рука медленно потянулась к эфесу меча. Я не знал, что собирался с ним делать – может, просто для самоуспокоения.

Минотавр отреагировал на движение. Он грозно наклонился, и его горячее дыхание, пахнущее сеном, кровью и железом, обдало моё лицо. Затем он фыркнул, и его слюна брызнула на мою нагрудную пластину. Его голос, когда он заговорил, был не просто низким. Он исходил из самой глубины его груди, катясь, как подземный гул, вибрируя у меня в костях. В нём была мощь разъярённого быка и холодная расчётливость опытного воина.

– Почему раб не в клетке?

Я почувствовал, как по спине пробежал холодок. Мои глаза всё ещё были прикованы к его тёмным, умным зрачкам, которые казались слишком проницательными для существа с головой животного.

– Раб?.. – выдавил я, мой голос предательски задрожал. – К-кто? Я? Не-не, я не раб. Ты, по-моему, перепутал. Я союзник. Эм… Гость.

Мой ответ, видимо, показался ему смехотворным или неуважительным. Минотавр лишь глотнул воздуха, раздув ноздри, а затем резко, с силой выдохнул его через них прямо мне в лицо. Струя тёплого, звериного воздуха заставила меня моргнуть и отклониться назад. Это был не вопрос – это было утверждение власти, проверка на прочность.

И тут в ситуацию вмешалась Иллиарис. Она подошла бесшумно, её белый плащ контрастировал с грязью и копотью окружения.

– Успокойся, Громадный Рог, – произнесла она, и её голос, обычно холодный и ровный, приобрёл оттенок командной твёрдости, которую я слышал только в обращении к подчинённым магам. – Этот человек со мной.

Я от такой внезапности перевёл на неё взгляд, полный немого вопроса. «Громадный Рог»? Это его имя или титул? Минотавр же, услышав её, медленно выпрямился во весь свой исполинский рост. Затем он с силой, от которой дрогнул каменный пол, ударил рукоятью своей чудовищной секиры о землю. Звук удара, глухой и тяжёлый, эхом отозвался в туннеле. Его глаза, полные ярости и недоумения, теперь были устремлены на Иллиарис. Он уставился на неё с видом, который сложно было интерпретировать – ошарашенным, оскорблённым или просто глубоко заинтересованным.

Он стоял несколько секунд, его мощная грудь поднималась и опускалась в тяжёлом, шумном ритме. Каждый его вздох был похож на работу кузнечных мехов.

– Слаб твой человечишка, маг, – проревел он наконец, и его голос прокатился по туннелю, заставив на мгновение замолкнуть даже отдалённый лязг цепей. – Я чую, как трясутся его ноги. Он разобьётся о первые же камни Лорена.

Иллиарис даже не повернула головы в мою сторону. Её ответ был быстрым, без колебаний, словно она отрепетировала его заранее.

– Не волнуйся. Когда надо – он хорошо себя показывает.

Минотавр замер, его глаза сузились. Он перевёл взгляд с неё на меня, потом снова на неё. Казалось, он взвешивал её слова, её авторитет, оценивая риск. В его взгляде мелькнуло что-то – уважение? Древняя вражда между его родом и эльфийской магией? Наконец, он отступил на один тяжёлый шаг, освобождая проход. Его движение было плавным, но земля содрогнулась.

Хоть я за три месяца и привык к переливчатым, сложным звукам эльфийского наречия, минотавр говорил на нём с такой хриплой, гортанной чистотой, что мне до него было далеко. Его голос был подобен скрежету камней, но каждое слово он выговаривал отчётливо, без акцента раба или наёмника.

– Тебе виднее, колдунья, – прорычал он в ответ, и в его тоне сквозило не столько подчинение, сколько древнее, настороженное уважение к магической силе.

Иллиарис сделала несколько шагов, снова оказавшись между мной и этим исполином, но теперь повернувшись ко мне.

– Познакомься. Его зовут Громадный Рог, – произнесла она, как будто представляла мне почётного гостя на пиру, а не тонну разъярённых мускулов в доспехах. – Я попросила его сопроводить нас к вихрю.

Услышав это, я почувствовал, как что-то холодное и тяжёлое опускается в желудок. Мой взгляд метнулся от её невозмутимого лица к массивной фигуре минотавра и обратно.

– Ты… – начал я громко, но тут же осекся. Высказывать свои сомнения в слух существу, которое, вероятно, слышит, как муха жужжит за тридцать шагов, было верхом глупости. Я быстро подошёл к Иллиарис, схватил её за предплечье выше локтя и потащил в сторону, подальше от внимательных ушей.

– Ты совсем из ума выжила? – прошипел я, сжимая её руку так, что, наверное, причинял боль, но сейчас это было последним, о чём я думал. – Я с этим… этим буйволом дорогу делить не стану! Он нас первыми же и слопает, как только мы выйдем за ворота!

Иллиарис резко отдёрнула руку, освобождаясь от моего хвата. На её лице появилось странное выражение – смесь хитрости и откровенного удовольствия. Она редко проявляла эмоции, но сейчас явно наслаждалась ситуацией.

– Неужто наш грозный наёмник наложил в штаны от одного только вида? – спросила она, и в уголках её губ дрогнула едва уловимая улыбка. Она даже хмыкнула – коротко, тихо, но это прозвучало как гром среди ясного неба. Вся эта перепалка, моя паника – её это явно забавляло. – Не бойся. Он не бодается… Пока я не скажу.

– О, ну да, спасибо тебе огромное! – прошипел я с ледяным сарказмом, наклонившись к ней. – Вот так утешила! Да ты его секиру видела? А рост? Да твою мать, Иллиарис, он одним щелбаном мне голову снести может! Его рога – последнее, что меня сейчас волнует!

Я кинул короткий, нервный взгляд через её плечо. Громадный Рог стоял на том же месте, неподвижно, как скала. Его тёмные глаза были прикованы к нам. Уловив мой взгляд, он лишь фыркнул, и из его ноздрей вырвалось два облачка пара.

– Чего ты так переживаешь? – Иллиарис сказала это с преувеличенным спокойствием, будто объясняла что-то ребёнку. – Громадный Рог, между прочим, один из тех минотавров, кому можно и нужно доверять. Он служит Нок’Мораэ по контракту, а не по цепи. Его слово – железо. Поверь мне, он ещё не раз спасёт твою драгоценную шкуру в этих землях. Спасибо потом скажешь.

Она слегка дёрнула плечами в характерном жесте, который означал, что разговор окончен и решение пересмотру не подлежит. Я замер, сжав кулаки, чувствуя, как гнев и страх борются во мне. Она взяла на себя ответственность, поставила на кон свою репутацию и, возможно, наши жизни, пригласив этого… Громадного Рога. И теперь у меня не было выбора. Кроме одного – повернуться и уйти обратно в свои роскошные покои. Но я уже пересёк слишком много границ сегодня ночью, чтобы отступать. Да и это, лишь спонтанная мысль.

– Ай, хрен с тобой, – махнул я рукой в бессильной досаде, сдаваясь под напором её ледяной уверенности. – Ладно. Но если он вдруг замахнётся с намерением отрубить мне голову, или решит, что я отличная закуска к ужину, меня потом не вини. Я тебя предупредил.

Ответом Иллиарис удостоило лишь молчание – красноречивое и полное презрения к моим опасениям. Она просто развернулась на каблуках, и её белый плащ взметнулся, разрезая грязный воздух туннеля. Не оглядываясь, она бросила через плечо, обращаясь, видимо, к нам обоим:

– Идёмте. Нас уже заждались.

Она зашагала вперёд, к массивным, приоткрытым воротам, за которыми начинался тёмный, ведущий на поверхность проход. Её слова заставили меня насторожиться. «Заждались»? С нами ещё кто-то пойдёт? Сердце ёкнуло. Надеюсь, это будет не очередной орк, накачанный до состояния ходячей скалы, или какое-нибудь другое существо, состоящее из чистой мышечной массы и дурного нрава размером с оборонительную башню. Одного Громадного Рога мне хватило с избытком на ближайшую вечность.

Пока я размышлял, минотавр медленно повернул свою бычью голову в мою сторону. Его тёмные, умные глаза оценивающе скользнули по мне с ног до головы. Затем он громко, выразительно фыркнул. Звук был красноречивее любой насмешки. Он развернулся, занёс свою чудовищную секиру на плечи – древко легло на массивные наплечники доспеха – и тяжёлыми, размеренными шагами двинулся вслед за Иллиарис. Каждый его шаг отдавался глухим ударом по каменному полу, и я чувствовал слабую, но отчётливую вибрацию, поднимающуюся от земли через подошвы сапог.

Ну и громадина… Стоя рядом с ним, я чувствовал себя подростком. Но по мере того как мы шли за Иллиарис, к воротам, во мне начало пробиваться другое, более рациональное чувство. С другой стороны, в такой экспедиции, куда мы направлялись, иметь на своей стороне подобную гору мышц, брони и ярости могло оказаться невероятно полезно. Лорен кишит тварями, перед которыми даже умелый мечник может пасовать. А удар этой секиры… он мог решить многие проблемы одним взмахом.

«Иллиарис меня точно в могилу сведёт со своими сюрпризами», – подумал я, глядя на её прямую, негнущуюся спину. Она всегда действовала по своей собственной, никому не ведомой логике, ставя на кон всё и всех, включая себя. Но, черт возьми, пока что её расчёты срабатывали. Пусть и ценой моих частично седых волос. Мда. Найти нужного мага, что вернул бы мне цвет волос после стычки с Хармаэль я так и не смог.

С последним вздохом, полным смеси раздражения и смирения, я поправил лямку сумки на плече, проверил, на месте ли меч, и шагнул следом за ними, в зияющий тёмный проход, ведущий из упорядоченного, жестокого мира Нок’Мораэ.

Мы вышли за тяжёлые ворота, в обширную, слабо освещённую пещеру, где находились Поля Ад’мара. Воздух здесь был другим – тёплым, влажным, густым от запаха влажной почвы, удобрений и гниющей органики. Тусклый свет массивных светящихся грибов-исполинов и голубоватых магических кристаллов отбрасывал длинные, пляшущие тени от высоких колонн и сторожевых башен. Вокруг, на ярусных террасах, темнели ряды каких-то культур, а вдалеке мелькали согбенные фигуры рабов под бдительными взглядами надсмотрщиков. Это была не граница с внешним миром, а другая, сельскохозяйственная артерия города. И в этом странном, искусственном полумраке, возле четырёх оседланных ящерок, привязанных к столбу, стояла фигура в плаще.

При нашем приближении, на звук шагов, особенно на гулкую поступь Громадного Рога, фигура повернулась. Капюшон сполз, и в призрачном свете грибов я узнал Лоринтара. Я, встревоженно проведя рукой по лицу на долгом выдохе, подошёл ближе и кивнул ему в качестве приветствия.

– Она и тебя подговорила… – произнёс я, скорее, как констатацию, чем как вопрос, кивая в сторону Иллиарис.

Лоринтар осмотрел нашу небольшую, но впечатляющую компанию: Иллиарис в её ослепительном плаще, меня в походных доспехах и Громадного Рога, возвышающегося над всеми, как крепостная башня. Он покачал головой.

– Кто?.. Нет. Я сам вызвался. Узнал о выбросе Лорена раньше, чем весть дошла до зала совета. Решение пришло мгновенно.

Я нахмурился, подходя к одной из ящерок и проверяя подпругу. Животное наклонило ко мне свою узкую, покрытую роговыми пластинами голову, и его вертикальные зрачки сузились.

– Ты же понимаешь, что Лаэримель после нашего поступка вряд ли такое простит? – спросил я тише, чтобы Громадный Рог, внимательно наблюдавший за происходящим, не слышал. – Неподчинение, своеволие… Для неё сейчас это удар по авторитету.

Лоринтар поправил парные клинки на своём поясе – привычный, почти нервный жест.

– Ну, простит или нет – будем решать потом, – ответил он, и в его голосе прозвучала необычная для него беспечность, которая была тревожнее ярости. – Сейчас главное – разобраться с этой штукой в небе. Пока она не разобралась с нами. Остальное – вопросы второстепенные.

Я посмотрел на него пристально. В его словах и манере держаться было что-то новое. Отстранённость.

– И ты не боишься оставить её одну в чужом городе? – спросил я напрямик. – С Сереаной, и этими шепчущими аристократами? Ты ведь всегда был её тенью и щитом.

Лоринтар встретил мой взгляд, и в его тёмных глазах мелькнула сложная, быстро погасшая эмоция – обида? Разочарование?

– Нет, – ответил он коротко и резко. – Она уже взрослая. Нечего мне за ней присматривать, как за ребёнком. Пусть правит, если так хочет. И разбирается с последствиями своих решений сама.

Он сказал это с такой плотно скрытой горечью, что мне всё сразу стало ясно. Их спор в Чертогах, её резкое перебивание, её выбор в пользу советов Сереаны – всё это оставило глубокую зарубку. Он был обижен на сестру. Глубоко. И эта экспедиция была для него не только миссией, но и способом дистанцироваться, сделать что-то важное без её одобрения. «Ну что ж, – подумал я, – это не мои проблемы. Пусть сами разбираются в своих семейных делах. У нас и своих хватает».

– Так чего ждём? – перевёл я тему, похлопав ящерку по крупу. Существо издало низкое, булькающее ворчание. – Мы отправляемся или стоим тут, пока надсмотрщики не начнут задавать вопросы?

Иллиарис, до этого молча наблюдавшая за нами, наконец заговорила. Она обвела взглядом нашу группу, словно сверяясь со списком.

– С нами пойдёт ещё один, – объявила она. – Кстати, где он? – обратилась она к Лоринтару, и в её тоне прозвучало лёгкое, но заметное раздражение. – Он опаздывает.

Лоринтар кинул короткий взгляд куда-то за наши спины, в сторону ворот, ведущих обратно в городские ярусы.

– Да позади вас идёт, – произнёс он ровно, без тени удивления.

Мы с Иллиарис обернулись. Я ожидал увидеть ещё одного угрюмого тёмного эльфа, сурового гнома-рудокопа или, на худой конец, ещё одного минотавра в рубленой броне. Но то, что я увидел, совершенно не вписывалось в мрачную, высеченную из камня и тени картину Нок’Мораэ.

Из ворот шагал человек. Или, по крайней мере, он выглядел как человек. Но это был не просто путник. Он был рыцарем. Причём таким, каких я не видел со времён парадных выездов в столицах поверхностных королевств. Его доспехи не были тяжёлыми, громоздкими пластинами. Они выглядели, скорее, как искусно сработанная кольчуга, усиленная нагрудником, наплечниками и поножами из какого-то странного, бледного, почти серебристого металла. И они были отполированы до зеркального блеска. В тусклом, призрачном свете светящихся грибов и кристаллов они не просто отражали свет – они, казалось, излучали собственное, мягкое, холодное сияние, отбрасывая блики на влажный камень пола и тёмные листья растений на ближайших террасах. «Пафос» – первое слово, что пришло мне в голову. Откуда здесь, в подземном царстве, где ценят практичность и скрытность, такой вызывающий, ослепительный наряд?

Когда он подошёл ближе, выйдя из тени арочного проёма, я смог разглядеть его лицо. И снова это был вызов ожиданиям. Ни шрамов, ни суровой щетины, ни следов лишений, столь обычных для лиц всех, кто жил в этих краях. Его черты были удивительно… правильными. Спокойное, сдержанное лицо с высокими скулами и твёрдой линией подбородка. Волосы, тёмные и длинные, были аккуратно откинуты назад, несколько прядей спадали на лоб. Но больше всего поражали глаза. Они были ясными, проницательными, и в них читалась глубокая, неспешная внимательность. В них не было ни намёка на страх, скуку или цинизм. Было странное, почти отстранённое спокойствие. Он выглядел не как воин, закалённый в бесчисленных стычках, а как… посланник. Или монах, посвятивший себя какому-то неведомому порядку. В нём не чувствовалось агрессии, лишь тихая, непоколебимая уверенность, которая была куда внушительнее любой демонстрации силы.

На его поясе висел не кричаще украшенный церемониальный меч, а длинный, прямой клинок в простых, но безупречных ножнах. Его плащ был не чёрным или багровым, а глубокого, благородного синего оттенка, и на нём не было видно ни пылинки.

Он остановился в нескольких шагах от нас, и его взгляд медленно, без суеты, обвёл нашу группу, задерживаясь на каждом из нас чуть дольше, чем это было бы просто вежливо. Его присутствие казалось диссонансом в этой пещере рабского труда и подземного полумрака, словно чистая нота, прозвучавшая посреди какофонии.

Незнакомец подошёл, и его шаги по влажному камню были на удивление бесшумными. Остановившись передо мной, он смотрел прямо и открыто. Затем он протянул руку в латной перчатке, но жест был настолько простым и естественным, что в нём не чувствовалось ни вызова, ни напускного рыцарства.

– Я тебя вижу впервые. Я Кано. Кано Ривзендаль, – произнёс он, и его голос был таким же, как и он сам – низким, ровным, лишённым суеты. – Паладин из Рориана. Будем знакомы.

«Рориан», – мысленно повторил я. Столица Серебряной Долины, королевства людей на востоке. Город белого камня и высоких шпилей, известный своей академией магии и строгими рыцарскими орденами. Оттуда такие, как он, и происходили. Это объясняло и доспехи, и осанку, и это непоколебимое, почти наивное спокойствие – продукт воспитания в стенах, где верили в порядок, добродетель и то, что зло можно победить правильным заклинанием и чистым клинком. Казался он здесь, в этой пещере подземной империи тёмных эльфов, ещё более чужеродным, чем я сам.

Я осторожно пожал ему руку, ощутив под перчаткой твёрдую, но не сжимающую хватку, и потряс её в знак приветствия.

– Калдрин Вандрейк. Обычный наёмник.

Расцепив руки, я не мог не спросить. Его присутствие здесь было слишком абсурдным, чтобы пройти мимо.

– Что паладин из Рориана делает в Нок’Мораэ, так далеко от дома? Буквально в пасти у врага.

Кано кивнул, и в этом движении был скорее знак признания уместности вопроса, чем готовности на него ответить.

– Долгая история. – произнёс он просто, и в его спокойных глазах мелькнуло что-то – тень воспоминания, которое не стоило поднимать здесь и сейчас.

Иллиарис, наблюдавшая за обменом с обычным для неё нетерпением, встряла в разговор, её голос прорезал влажный воздух.

– Знакомиться будем потом. Сейчас нужно уйти, пока стража у ворот не сменилась и не начала задавать лишних вопросов. Двигаемся.

Лоринтар, уже сидевший в седле своей ящерки, одним плавным движением подобрал поводья. Животное нетерпеливо переступило с ноги на ногу, выпустив клуб пара из ноздрей.

– Едем, – бросил он через плечо и тронулся с места, направляя ящера по широкой, утоптанной дороге, что вилась между ярусами полей.

Мы последовали его примеру. Иллиарис и Кано оседлали своих ящеров с поразительной лёгкостью – эльфийка казалась невесомой в седле, а паладин делал всё с той же методичной точностью. Я забрался на своего, почувствовав знакомое напряжение мышц бёдер, и натянул поводья. Существо послушно тронулось шагом. Громадный Рог, без труда поспевая за нами своим огромным шагом, шёл сзади, его тяжёлые шаги глухо отдавались в земле.

Мы ехали неспешно, не привлекая лишнего внимания. Я сидел в седле рядом с Иллиарис и осматривался. Картина вокруг была одновременно поразительной и угнетающей. Поля Ад’мара простирались в обе стороны, террасы поднимались ярусами ввысь, теряясь в туманной дымке под потолком пещеры. В этом искусственном полумраке, под призрачным светом гигантских грибов и магических кристаллов, кипела работа. Люди, орки, несколько коренастых дварфов – все согбенные, в лохмотьях – под присмотром стоящих на возвышениях надсмотрщиков копошились на грядках. Даже в это сонное, пограничное между условным днём и ночью время здесь не было покоя. Звон мотыг, приглушённые окрики, тяжёлое дыхание – всё это создавало монотонный, унылый гул, фон нашего продвижения.

Местами среди полей стояли высокие каменные столбы, увенчанные яркими, неестественно ровными шарами света. Они висели в воздухе, излучая холодное белое или голубоватое сияние, достаточно сильное, чтобы отбрасывать чёткие тени от работающих рабов и стражников. Эти островки ослепительного света в море грибного тусклого свечения были похожи на маяки в тёмном море, призванные не столько помогать, сколько контролировать, не оставляя уголка для укрытия или отдыха.

Дорога вилась между этими полями, то ныряя в полосу глубокой тени под нависающим уступом скалы, то выныривая на открытое пространство, залитое жёстким светом магических шаров. Воздух был тёплым, густым и тяжёлым – смесью запахов влажной земли, гниющих растительных остатков, пота и чего-то металлического, возможно, от самих светящихся сфер. От этого воздуха в горле першило.

Временами на нас падали взгляды рабов – быстрые, украдкой, полные немого вопроса и той самой щемящей тоски, что я видел у ворот. Они видели небольшую группу вооружённых всадников и пешего гиганта и, наверное, гадали, куда это шествие направляется и не несёт ли оно им новых бед. Надсмотрщики с высоких помостов провожали нас оценивающим, но не вмешивающимся взглядом – Иллиарис в её плаще была знакомым и, видимо, достаточным пропуском.

Мы двигались в этой странной, давящей атмосфере искусственного сельского хозяйства, и каждый шаг ящеров уносил нас дальше от каменного порядка Нок’Мораэ, но ещё не в пустоту внешнего мира. Мы находились в его пищеварительном тракте, и ощущение было таким, будто нас медленно переваривают вместе со всей этой тихой, беспросветной жизнью, кипящей вокруг.

Я пришпорил ящера, нагнав Лоринтара, ехавшего впереди небольшой колонны. Наше движение по дороге между полями создавало достаточно равномерный шум, чтобы приватный разговор не привлёк внимания остальных.

– Друг мой, объясни-ка, – начал я, понизив голос так, чтобы слова терялись в скрежете когтей ящеров о камень. – Что делает паладин в таком месте? Они ведь ведомые клятвой своему богу, из Артерий. Их путь – свет, порядок, изгнание нечисти. И такой слуга небесной власти – в гнездовье детей тьмы? Ты хорошо подумал, что такому человеку можно доверять? Он смотрит на нас и видит ересь, требующую очищения. Мы для него всё равно, что часть проблемы.

Лоринтар кинул краткий, оценивающий взгляд через плечо на Кано, который ехал позади нас, а затем повернулся обратно, его взгляд устремился в тёмный проход в конце пещеры, куда вела дорога.

– Не знаю, – ответил он честно. – Это знакомый Иллиарис. Она настояла. Но в твоих словах есть правда. Я понял твой намёк. Буду за ним приглядывать.

Я кивнул, удовлетворённый его реакцией. Лоринтар мог быть упрямым и яростным, но он не был слепым. Понимание угрозы, даже одетой в сияющие доспехи, было ему свойственно.

Мы проехали несколько минут в молчании, лишь нарушаемом булькающим дыханием ящеров и далёкими окриками надсмотрщиков. Затем Лоринтар нарушил тишину, задав вопрос, который, видимо, крутился у него в голове.

– Верного так и не отыскал?

Я вздохнул, и это был не просто выдох, а сброс тяжести, которую я таскал с собой все эти месяцы.

– Не-а. После того как мы материализовались здесь, благодаря Талис, его следы просто оборвались. Ни шерстинки, ни отпечатка лапы. Надеюсь, с псиной всё в порядке.

Лоринтар в ответ лишь промычал что-то невнятное, выражающее общее согласие с мрачностью ситуации. Затем он сказал следующее, внезапно сменив тему:

– Я слышал от местных тёмных. Сереана ищет себе достойное семя. Хочет зачать и родить нового матриарха, наследницу. Одно это уже доказывает мои слова о её жажде власти, о которой я упоминал при прибытии.

Я удивлённо на него взглянул, оторвав взгляд от мелькающих в темноте огоньков светящихся грибов.

– Разве у тёмных эльфов матриарх не связан исключительно с кровью? Лаэримель доказала своё право ритуалом. Этого недостаточно?

Лоринтар повернул ко мне голову, и в его глазах в тусклом свете отражалась сложная смесь горечи и холодной логики.

– Так и есть. Доказала. Но Сереана – наша родная тётя. И она – обладательница золотых глаз.

Я нахмурился, не понимая связи.

– А глаза тут при чём? Цвет глаз – это же просто… особенность.

Мы миновали последние грядки, и туннель начал сужаться, становясь грубее, менее обустроенным. Свет полей остался позади, и теперь нас окружал лишь мерцающий, неровный свет бледных лишайников на стенах. Лоринтар, осмотревшись, будто проверяя, не подслушивает ли кто в этой внезапно наступившей тишине, ответил:

– У златоглазых шанс родить матриарха выше. Почти с первого раза. Это своего рода метка, что говорит о чистоте и силе родовой линии. Золотые глаза – знак изначальной крови. Сереана обладает ими. У Лаэримель глаза фиолетовые. Её право доказано, но вот её… потенциал для продолжения линии, с точки зрения их традиций, может ставиться под сомнение. Рождение ребёнка с золотыми глазами от неё развеяло бы последние тени.

Он помолчал, давая мне впитать информацию.

– Но и семя отца тоже критически важно, – продолжил он, и его голос стал ещё тише. – Если самец будет «грязнокровным», то есть без достаточной магической или родовой силы, почти ничего не получится. А даже если зачатие произойдёт, тело будущего матриарха внутри неё может не выдержать. Ребёнок погибнет, не успев родиться. Такое случалось не раз.

Я слушал, и по мере того как он говорил, во мне нарастало тяжёлое, гнетущее понимание. Я качал головой, не в силах сдержать этот жест отрицания всей этой чудовищной сложности.

Борьба за власть на поверхности казалась мне сложной – интриги, союзы, предательства. Но там всё сводилось к силе, деньгам, влиянию, к вещам, которые можно было потрогать или измерить. У тёмных эльфов всё было иначе. Их политика была сплетена с магией крови, с древними проклятиями и благословениями, с цветом глаз и ритуалами, уходящими корнями в эпоху, когда мир был моложе. Здесь нельзя было просто убить соперника и занять его место. Нужно было соответствовать таинственным, незыблемым законам, которые были старше любой империи. Это была игра, правила которой я едва начинал угадывать, и каждый новый поворот открывал новый пласт запутанности, более глубокий и опасный, чем предыдущий.

Путь из Нок’Мораэ начался там, где кончалась высеченная в скале мощь эльфов – у великих ворот в основании горы. Перед нами расстилался мир камня и выжженного солнцем простора. Высокие пики позади нас были увенчаны шапками вечных снегов, сиявших ослепительной белизной вдали, где и виднелась обсерватория. Но здесь, внизу, царила серая и бурая суровость предгорий.

Первые недели прошли в ритме тяжёлого, монотонного спуска по осыпающимся склонам и каменистым плато. Воздух, потеряв сырость подземелий, стал сухим и пыльным, он обжигал лёгкие на подъёмах и не давал прохлады в тени редких валунов. Мы двигались молчаливой, растянутой цепью, каждый погружённый в свои мысли и в наблюдение за чужим пейзажем.

Лоринтар вёл нас, его фигура, привыкшая к рельефу, безошибочно находила тропы, известные лишь диким козам да, видимо, тёмным эльфам. Я держался рядом, разделяя тяготы пути и бремя направления. За нами, на почтительном расстоянии, ехала Иллиарис. Её белый плащ стал мишенью для пыли, но она, кажется, не замечала этого, её внимание было приковано к линии горизонта и к самой земле, будто она искала следы невидимых глазу течений. Между нами и ею неспешной, могучей поступью шёл Громадный Рог, его присутствие было подобно движущейся скале. С ним общалась только Иллиарис, и то редкими, отрывистыми фразами. Замыкал шествие Кано. Он держался обособленно, его доспехи, вопреки всему, сверкали неприлично чисто в этом царстве пыли. Его одиночество было не демонстративным, а глубоким, словно он шёл по пути, известному лишь ему одному.

Испытанием стали не чудовища, а сама местность. Сухие русла внезапных паводков, где лапы ящеров вязли в рыхлом галечнике. Крутые спуски, где нужно было спешиваться и вести животных на поводу, срываясь и хватаяcь за острые камни. Палящее солнце, от которого не спасали плащи, и ледяные ночи, когда мы жались к жалкому костру из сухой полыни, а дыхание застилало паром.

Перелом наступил в конце третьей недели, когда мы окончательно спустились с горных склонов на пологую, холмистую равнину. Здесь трава была жёсткой и колючей, а ветер гулял свободно, неся запах пыли и далёкой грозы. Именно здесь, у одинокого кургана из камней, мы нашли первое свидетельство того, что идём не по безлюдной земле.

Это был труп. Не зверя, а гоблина. Как поведал Лоринтар, они тут не живут, что и было странным. Существо лежало ничком, его тощее тело было покрыто пылью, а на спине зияла единственная, но страшная рана – удар, раскрошивший позвоночник и рёбра, будто нанесённый чудовищной дубиной или хвостом. Оружия рядом не было, лишь пустой кошель и обрывок грязной ткани. Но странным было не это. Странным было направление. Он лежал головой на северо-запад, к горам, которые мы оставили. Его когти вцепились в землю, словно в последней попытке ползти прочь. Прочь оттуда, куда лежал наш путь – на юго-восток.

Иллиарис долго смотрела на место, где нашли тело, её пальцы сжимали край плаща. Громадный Рог всю оставшуюся часть дня шёл, поворачивая свою массивную голову из стороны в сторону, его ноздри раздувались, ловя ветер. Даже Кано изменился – его обычно отстранённый взгляд стал цепким, он чаще смотрел не под ноги, а вдаль, к тому месту, где земля встречалась с больным небом.

К исходу первого месяца высокогорья остались позади, синими призраками на краю памяти. Мы вступили в царство ветра, плоских горизонтов и тяжёлых предчувствий. Лорен был ещё далеко, но его дыхание, казалось, уже коснулось нас – холодное, несущее запах пепла и тихого, необъяснимого ужаса. Мы шли теперь не просто к цели. Мы шли по следу чужой смерти, и каждый шаг вперёд отдавался в сознании глухим эхом вопроса: что заставило это существо бежать, и что ждёт нас там, куда оно так отчаянно не хотело попасть?

Высокогорья окончательно растворились в дымке позади нас. Мир распахнулся, превратившись в бескрайнее, колышущееся от ветра море жёсткой, седой от пыли травы. Тишина здесь была иной – не давящей горной, а плоской, звенящей от простора, в котором терялся даже звук наших шагов. Именно в этих безлюдных пространствах у меня появилась новая, странная точка опоры – ежедневные уроки с Иллиарис.

С рассветом, пока лагерь просыпался в своей привычной, молчаливой рутине, мы с ней уходили в сторону, на расстояние, достаточное для уединения, но не для того, чтобы потерять из виду остальных. Кано обычно в это время занимал позицию на каком-нибудь бугре, его неподвижная фигура смотрела на юго-восток, навстречу нашему курсу. Его молчаливое присутствие стало частью пейзажа.

Те занятия мало походили на прежние, структурированные сессии в покоях Нок’Мораэ. Теперь это была суровая настройка инструмента, которым я едва начинал становиться. Иллиарис объясняла мало, её метод заключался в прямом воздействии, в направлении внимания. Она заставляла меня ощущать магию не как внешнюю силу, а как внутреннее пламя. Моя воля должна была стать углём, моя решимость – воздухом, раздувающим жар. Это противоречило всему, что я инстинктивно делал раньше, когда пытался схватить и перенаправить потоки энергии.

Сидя спиной к её спине на колючей земле, я закрывал глаза и искал внутри ту самую точку напряжения, за которой следовала мучительная перегрузка. Раньше я сбрасывал этот нарастающий шквал, как раскалённый уголь. Теперь она требовала удержать его. Удержать это давление, превратить взрывную волну в ровное, глубокое тление. Её холодная ладонь на моем лбу служила якорем, не дающим сознанию сорваться в панику. Пот заливал лицо, трава подо мной темнела и скручивалась от невидимого жара. А потом, не отпуская, нужно было направить этот жар в землю, медленным, почти ласковым просачиванием. И сухая, мёртвая почва отвечала глухим, едва слышным гулом, принимая излишек силы. Не было вспышек, только тихое дрожание пыли и сокрушительная усталость, смешанная с новым, странным чувством связи с этой негостеприимной землёй.

День за днём упражнение варьировалось. Иногда нужно было отдать тепло ветру, и порыв, коснувшийся лат Кано на его посту, на мгновение терял ледяной укус. Паладин поворачивал голову, его взгляд, полный безмолвного вопроса, скользил по нам, прежде чем вернуться к наблюдению. Постепенно моё внутреннее пламя начинало слушаться. Оно разгоралось от искры сосредоточения, его жар можно было направлять – в землю для устойчивости, в собственные мышцы на краткий миг для помощи при тяжёлой работе. Магия переставала быть отдельной, грозной силой. Она становилась ещё одним, болезненно натренированным мускулом.

Пейзаж медленно менялся. Ровные равнины сменились волнистыми холмами, а на горизонте выросли новые горы. Не высокие ледяные исполины, а низкие, выветренные гряды цвета ржавчины и старой крови. По мере их приближения Иллиарис внесла коррективы в наши занятия. Теперь нужно было чувствовать не инертную силу равнин, а древнюю, спящую мощь камня. У неё был иной ритм – медленный, тяжёлый, глухой.

У самого подножия первого отрога я положил ладонь на шершавую поверхность скалы, прогретой солнцем. Вместо того чтобы предлагать своё пламя, я просто позволил его теплу коснуться камня, как тихому приветствию. Ответ пришёл глубокой, сокровенной вибрацией, которая отозвалась в костях. В ней не было ни дружелюбия, ни враждебности – лишь равнодушное признание существования. Камень как бы говорил, что чувствует меня, и что мне можно пройти, если я не буду шуметь.

Когда я открыл глаза, Иллиарис смотрела на меня. В её обычно бесстрастных глазах я уловил отсвет чего-то – подтверждения, что курс выбран верно. Этим утром она завершила занятие раньше, кивнув в сторону нависающих гор.

Мы вернулись к лагерю, где Лоринтар уже заканчивал подготовку к выступлению. Громадный Рог, стоя на страже, пристально всматривался в очертания предгорий, его тяжёлый взгляд выискивал непривычные тени и движение. Я взобрался на своего ящера, ощущая в груди приглушённое, готовое тепло. Мы въезжали в царство старого камня, и я теперь понимал, что каждый утёс на нашем пути – не просто преграда. Это страж, хранящий древнюю силу. И если здесь придётся сражаться, битва будет не только с видимым врагом, но и с молчаливым судом самой земли.

Ещё несколько дней путешествия принесли нас в безжизненную долину между лиловых холмов, место, где шлак под ногами хрустел. Именно здесь Иллиарис решила устроить проверку. Мы разбили лагерь и отошли в сторону. Она повернулась ко мне, её взгляд был ясен и лишён предупреждений. Остальные отступили к краю поляны, став немыми свидетелями.

Мы обнажили кинжалы. Лезвие прочертило по моей ладони знакомую линию боли. Капля крови, тяжёлая и тёплая, выступила на срезе. Иллиарис сделала то же. Воздух напрягся, ожидая.

Я сосредоточился на капле, ощущая её как продолжение нервов, выведенное наружу. Внутреннее пламя рванулось к ней, и кровь перестала подчиняться простым законам. Она вытянулась из раны, не падая, загустела и начала множиться. Далее я соединил свою кровь с кровью диких мышей и птиц, чтобы крови было достаточно. Под давлением воли из неё выкристаллизовались первые лезвия – тёмно-багровые, как запёкшаяся кровь, вытянутые в форму коротких, кривых когтей. Их края светились тусклым алым светом. Они зависли передо мной, шесть неровных серпов, медленно вращаясь в воздухе. Каждое требовало доли внимания, постоянной подпитки магией, чтобы не рассыпаться обратно в жидкость и не упасть на жаждущую влаги землю.

Передо мной, зеркально, рождался её ответ. Из капли на её ладони выросло облако таких же, но более изящных, почти симметричных когтей. Их движение было не хаотичным, а упорядоченным, холодным и расчётливым. От меня научилась, змеюка… Мы стояли, разделённые двадцатью шагами и двумя роями багровых лезвий, парящих в мёртвом воздухе.

Атака началась без сигнала. Мои когти, повинуясь импульсу, рванулись вперёд веером, пытаясь охватить её с флангов. Её лезвия не стали уклоняться. Они сомкнулись в мгновенную, вращающуюся цепь, которая описала перед ней полукруг. Послышался резкий, сухой звук, словно ломались хрупкие сосульки, когда мои удары встретили её барьер. Багровые искры посыпались на шлак. Я почувствовал лёгкий, болезненный откат в сознании – связь с двумя моими когтями оборвалась, они рассыпались в пыль.

Не давая опомниться, она контратаковала. Её цепь распалась, и три её когтя, словно отточенные дротики, устремились ко мне по разным траекториям. Я сгруппировал оставшиеся четыре своих лезвия, заставив их вращаться передо мной с бешеной скоростью, создавая вихревой щит. Её снаряды вонзились в это вращение, два из них были отброшены и растаяли в воздухе, но третий, самый быстрый, нашёл брешь. Он просвистел в сантиметре от моего уха, оставив после себя резкий запах меди и озона, прежде чем врезаться в камень позади меня с тихим шипением.

Напряжение росло. Поддерживать форму лезвий, управлять ими, парировать атаки и при этом не дать крови впитаться в землю или вернуться в рану – это было сложно, но за дни практики привычно. Пот заливал спину, разрез на ладони горел, каждый удар по моим когтям отдавался короткой, острой головной болью. Это не была её полная сила – это был жёсткий, контролируемый спарринг, где каждое движение стоило огромных усилий.

Я попробовал изменить тактику. Вместо широких атак сконцентрировал все четыре оставшихся когтя в один плотный сгусток и послал его в её центр прямой, быстрой линией, пытаясь пробить её защиту грубой силой. Она разомкнула строй своих лезвий, пропуская мой удар внутрь, и в тот же миг её оставшиеся когти сомкнулись вокруг моего сгустка, пытаясь сжать и раздавить его со всех сторон. В воздухе зависла напряжённая борьба – мой багровый шар, пойманный в ловушку из её изогнутых лезвий. Я чувствовал, как её влияние давит на мою, пытаясь разорвать мою концентрацию и заставить конструкцию рассыпаться.

Напряжение в воздухе достигло предела. Мой сгусток крови, зажатый в тисках её лезвий, дрожал, связь с ним грозила оборваться под давлением её воли. Отступать было нельзя. Сдаваться – тем более.

Я перестал бороться за контроль напрямую. Вместо этого я разделил внимание. Часть сознания, что удерживала кровавый шар от распада, продолжала давить, создавая видимость борьбы. А другая часть, более хитрая и гибкая, устремилась вниз, к земле под нашими ногами.

Мысленный крюк вонзился в шлаковую поверхность. Три булыжника, лежащих между нами, дёрнулись, приподнялись, отряхивая чёрную пыль. Я сжал их в кулаке воли, и с резким, сухим скрежетом их неровные края сточились, превратившись в грубые, острые пики. Всё это заняло два удара сердца.

И тогда я отпустил их. Не в неё – в пространство вокруг неё, по траекториям, которые заставили бы её отступить или отвлечься. Три каменных снаряда, пронзив воздух, устремились к ней с трёх сторон.

Её реакция была мгновенной. Она не стала уворачиваться. Её лезвия, сжимавшие мой шар, разомкнулись и отозвались обратно, растворяясь в потоке тёмной энергии, что вернулся к её руке. Освобождённый сгусток моей крови, потеряв давление, на мгновение завис неустойчиво. Этого мгновения ей хватило.

Её свободная рука описала в воздухе быстрый, сложный жест, пальцы сложились в чёткую, отточенную форму. Губы прошептали слова на древнем наречии, звуки которых резали тишину, как лезвия. И из центра её фигуры наружу хлынула сила.

Это была не вспышка света и не огненный шар. Это была ударная волна чистого, сконцентрированного импульса. Она ударила по воздуху неслышно, но её эффект был ошеломляющим. Воздух перед ней сжался, а потом рванул вперёд видимой дрожью.

Мои каменные пики, не долетев, остановились в воздухе, затрещали и рассыпались обратно в пыль, развеянные этим невидимым ударом. Мой сгусток крови, всё ещё висящий передо мной, был сметён этим порывом, как паутина ураганом. Он расплющился, растекся по невидимой стене и исчез, разорванный на молекулы её силой. Волна дошла и до меня, толкнув в грудь, заставив сделать шаг назад. В ушах зазвенело.

Всё стихло. Пыль медленно оседала. Я стоял, переводя дыхание, с пустой, гудящей головой и жгучей ладонью. Передо мной Иллиарис спокойно выпрямилась. Она опустила руку, что только что извергла разрушение, и поставила её на изящно выгнутое бедро. Другой рукой, с безмятежным, почти насмешливым выражением на обычно бесстрастном лице, она поднесла указательный палец к губам, а затем медленно, игриво поманила им меня к себе. Её жест был красноречивее любых слов. Он говорил о потраченном впустую времени на трюки, о нерастраченном потенциале, о том, что настоящий урок только начинается. Он говорил: «Ну же. Покажи наконец, чему я тебя на самом деле учила все эти месяцы. Или ты всё ещё боишься своей собственной силы?»

Я начал бормотать слова, не звуки, а вибрации, что резонировали с чем-то глубоким под ногами. Моя воля устремилась вниз, приказывая. Земля у ног Иллиарис вздыбилась. Из неё вырвались сплетения чёрных, жилистых корней, гладких и прочных, как стальные тросы. Они обвили её лодыжки с хлёсткой быстротой змей, мгновенно поползли выше, по икрам, к бёдрам, сжимаясь с тихим скрипящим звуком. Одновременно из трещин в земле рядом с её руками выстрелили тонкие, цепкие лианы, обвивая её запястья и предплечья, заламывая их назад, стремясь сковать каждый сустав.

Иллиарис на мгновение застыла, её тело напряглось в попытке рывка. Корни лишь глубже впились в землю, заставив её дрогнуть. На её обычно бесстрастном лице проступила тень холодной, чистой ярости от этой дерзости и внезапной потери мобильности. Её взгляд, полный этого гнева, вонзился в меня.

У меня не было времени на торжество. Пока её воля была занята борьбой с физическими оковами, я уже произносил следующее заклинание. Мои пальцы сложились в жёсткий знак, направленный в точку прямо между её ступней. Каменистая почва сжалась, а затем выплюнула наружу каменный шип. Он был острым, отполированным до тёмного блеска копьём, которое рвануло из земли с такой скоростью, что за ним остался лишь смутный след. Его острие было направлено прямо вверх.

Иллиарис отреагировала извержением. Её сжатый гнев, её магия, до сих пор сдерживаемая, вырвались наружу. Это был взрыв чистой, фиолетовой силы, исторгнутый из самого центра её существа. Он расширился куполом, мгновенным и беззвучным на вид, но с чудовищной силой.

Корни и лианы, сковывавшие её, коснувшись этого фиолетового сияния, рассыпались в прах, как песчаные замки под ударом. Каменный шип, уже почти коснувшийся её, в долю секунды обратился в мелкую, дымящуюся пыль. И тогда ударная волна, следующая за светящимся куполом, накрыла меня.

Воздух вырвался из лёгких. Я оторвался от земли, как тряпичная кукла, и отлетел назад, беспомощно кувыркаясь в облаке поднятой пыли и мелких камней. Удар пришёлся по всему телу сразу, оглушая, слепя внутренним звоном. Я рухнул на спину, и мир на мгновение погрузился в серый, хрипящий хаос. Пыль оседала на лицо, забивалась в рот.

Когда зрение прояснилось, я поднялся на колени, откашливаясь. В метре от меня лежал вырванный с корнем кусок дёрна. Иллиарис стояла на том же месте. Ни пылинки не было на её белом плаще. Лишь земля вокруг её ног была чисто выметена тем взрывом, образуя идеальный круг. Она дышала ровно, её взгляд, теперь уже лишённый ярости, был тяжёлым и оценивающим. Она не двинулась с места. Она просто показала, что любые оковы, любые атаки ничего не значат, когда противник может одним импульсом воли стереть их с лица земли. Урок был окончен. Цена за то, чтобы подойти так близко к победе, была выплачена сполна.

Я поднялся на ноги, отряхивая пыль с доспехов. Кашель вырвал из горла струйку пыли. Шагнув вперёд, я встретился с Иллиарис взглядом. Её боевые одежды, в которых она сражалась у Нок’Тарима, были в нескольких местах порваны. Чёрные корни оставили после себя неровные разрезы на тонкой ткани, обнажив участки бледной, почти фарфоровой кожи на боку и бедре. Она стояла, скрестив руки на груди, и едва заметно покачала головой, оценивая меня сверху вниз.

Её голос прозвучал ровно, но в нём чувствовалась та странная, почти недоступная для неё нота – не похвала, а, скорее, признание факта.

– Тебе ещё далеко. Но-о… у тебя почти получилось.

Я хмыкнул, чувствуя раздражение и усталость. Почти – это не результат. Почти – это проигрыш, отмеченный лишь пылью на моём лице.

– Получилось? Как же, – пробурчал я, смахивая остатки земли с перчатки. – Да на тебе и царапины нет. Я просто поднял тебе подол, высший маг.

Она не ответила. Вместо этого её рука потянулась к внутренней стороне бедра, к одному из самых длинных разрезов. Её палец скользнул по краю ткани, а затем поднялся. На кончике пальца была тонкая, чёткая линия крови

– В этот раз ты всё же смог меня ранить. – произнесла она, и в её голосе сквозь холод пробилась тень… досады? – Пусть и таким грязным приёмом.

Пока она говорила, ткань вокруг разреза зашевелилась. Края порванного материала потянулись друг к другу, стягиваясь невидимыми нитями. Процесс сопровождался лёгким фиолетовым свечением, от ткани отделялись крошечные искрящиеся пылинки, которые тут же гасли в воздухе. Через несколько секунд разрез исчез, одежда снова была целой и безупречной, будто только что сошла с манекена. От раны на коже не осталось и следа.

Она стояла передо мной – невозмутимая, безупречная, и всё так же непобедимая. И всё же эта капля крови на её пальце, уже стёртая движением плаща, горела в моей памяти ярче любой магической вспышки. Это была маленькая, но реальная победа. Зёрнышко в каменистую почву моих сомнений.

И это зёрнышко дало росток наглой, почти безрассудной бравады. Усталость отступила перед внезапным приливом странного, едкого веселья. Я позволил себе ухмылку, широкую и откровенную, глядя прямо на её восстановленную одежду.

– Вот подучить бы пару других атакующих заклинаний, – сказал я, и мой голос прозвучал ниже, с неприкрытым, дерзким намёком. – и в следующий раз оставлю тебя и вовсе без одежды.

Её взгляд, брошенный через плечо, был как удар ледяной водой. В нём не было ни тени вызова, ни заинтересованности – только чистое, неразбавленное презрение к моей дерзости. Она резко цокнула языком, звук был отчётливым и уничтожающим.

– Даже и не мечтай.

Затем она развернулась так резко, что белый плащ взметнулся, хлестнув по воздуху, и зашагала прочь, не оглядываясь. Я проводил её взглядом, ощущая, как наглое веселье стекает с меня, оставляя после себя лишь привычный осадок и лёгкую усталость. Вздохнув, я отправился следом за ней.

Вернувшись в лагерь, я застал привычную картину. Все были на своих местах, как будто наш поединок был лишь небольшим, ничего не значащим перерывом. Громадный Рог стоял в стороне, на небольшом возвышении, его массивная фигура была неподвижна. Он впитывал пейзаж, его бычья голова медленно поворачивалась, сканируя каждую складку местности, каждую тень на склонах ближайших холмов. Его секира была не на плече, а в руке, древко упиралось в землю, готовое в любой миг превратиться в орудие смертоносного размаха.

Кано и Лоринтар сидели у небольшого, аккуратно сложенного костра, над которым на треноге висел котёл. Паладин что-то тихо нашептывал, его пальцы перебирали чётки из тёмного дерева. Лоринтар же просто сидел, опершись спиной о седло, его взгляд был рассеянным, устремлённым в язычки пламени. Иллиарис, пройдя мимо них, даже не замедлив шага, скрылась за большим валуном, где она и уединялась в одиночестве. Наверное, отправилась медитировать.

Я, почесывая затылок, где пыль смешалась с потом, подошёл и опустился на землю рядом с Лоринтаром. Он не повернулся, лишь его глаза скользнули в мою сторону.

– Каков исход на этот раз? – спросил он, его голос был спокоен, лишён какого бы то ни было ожидания. – Всё так же мимо?

Я позволил себе короткую, кривую усмешку.

– Не в этот раз, – ответил я, отряхивая остатки земли с наплечника. – Оставил небольшую царапину. И то, случайно, корнем задел, когда она всё это сносила своим взрывом.

Я вздохнул глубже, и с этим выдохом ушла последняя бравада.

– Даже не атакующей магией, по сути. Просто зацепил. В реальном бою давно бы проиграл. Ещё до того, как эти корни выросли бы из земли.

Лоринтар оторвал кусок от полоски вяленого мяса и отправил его в рот, медленно пережёвывая.

– Иллиарис училась магии чуть ли не с рождения. – сказал он, глядя в огонь. – Её вряд ли кто сможет превзойти один на один. Не считая архимагов, конечно. Я бы сильно удивился, если бы ты ей хоть что-нибудь смог сделать.

Я несколько раз кивнул, принимая его слова не как утешение, а как констатацию факта. Затем мой взгляд снова потянулся к одинокой фигуре на краю лагеря.

– Что он делает? – спросил я тихо, кивком указывая на Громадного Рога.

Лоринтар перевёл на него взгляд, его глаза сузились, изучая неподвижную позу минотавра.

– Не знаю, – ответил он после паузы, и в его голосе впервые за весь разговор прозвучала лёгкая, почти неуловимая настороженность. – Но он так стоит уже полчаса.

Мирное, почти сонное настроение лагеря разорвалось внезапно. Иллиарис вернулась из-за валуна, и её возвращение было резким. На её плече, цепко ухватившись когтями за ткань плаща, сидел крупный ворон, которую я видел лишь пару раз, при первых встречах в Айр’Калете. Выражение её лица было жёстким, брови сведены. Она шла к нам быстрыми, решительными шагами.

– Что-то не так, – её голос прозвучал резко, нарушая тишину. – Нужно…

Она не успела договорить. Мёртвая тишина долины была прорвана низким, нарастающим гулом, который шёл из-за гребня холмов. Это был нечёткий грохот, глухой топот множества копыт, смешанный с отдалённым, хаотичным воем. Звук приближался быстро, набирая силу, заполняя собой всё пространство.

Мы замерли, мгновенно насторожившись. Это звучало как атака. Как приближение конницы или чего-то большого, несущегося на нас с той стороны, куда мы и держали путь. Лоринтар выхватил свои клинки. Я вытащил меч, заняв позицию рядом с валуном. Кано встал, его меч уже был в руке, а взгляд стал острым, боевым. Даже Громадный Рог развернулся, приняв устойчивую стойку, его секира теперь была в боевой готовности перед ним. Мы приготовились встретить врага.

И тогда из-за гребня ближайшего холма, с той стороны, откуда доносился этот грозный грохот, вывалилось вовсе не войско. Вывалилось стадо степных антилоп, диких козлов, олени. Они не бежали, катились лавиной, обезумевшей, сплошной массой тел. Их глаза были белыми от ужаса, рты раскрыты в беззвучных криках, из которых летела пена. Грохот, который мы приняли за атаку, был топотом их сотен копыт, бивших по каменистой земле, и рёвом паники.

Они неслись вниз по склону прямо на наш лагерь, и среди них, в самых недрах этой безумной толпы, мелькали другие тени – шакалы, степные волки. Хищники. Но они не охотились. Они бежали вместе со всеми, отчаянно отпрыгивая от копыт, их уши прижаты, хвосты поджаты. Они не дрались и не нападали. Они, как и все, просто бежали сломя голову.

Лавина пронеслась мимо нас, обтекая лагерь с двух сторон, как река, встречающая камень. Воздух наполнился невыносимым грохотом, вонью пота и страха, тучами пыли, которая слепила глаза и забивала горло. Земля дрожала под ногами. Они пронеслись и умчались дальше, в сторону, противоположную Лорену, оставив после себя разгромленный кустарник, вытоптанную землю и оглушительную, звенящую тишину.

Мы стояли, всё ещё с оружием наготове, покрытые с головы до ног серой пылью, ошеломлённые масштабом этого бегства.

Громадный Рог, всё это время стоявший неподвижно, наконец сдвинулся с места. Он повернулся к нам, его широкие ноздри раздувались, втягивая воздух.

Тишина после бегства зверей была густой и тяжёлой, как похоронный саван. Иллиарис, не сводя глаз с того направления, куда умчались животные, обратилась к Громадному Рогу. Её голос был сдержан, но в нём вибрировала стальная струна тревоги.

– Доложи.

Минотавр медленно повернул к ней свою массивную голову и приблизился к нам. Его глубокий, хриплый голос, больше похожий на отдалённый раскат грома, прорвал тишину.

– Зло приближается, колдунья. Моё звериное нутро заставляет меня бежать, но я держусь.

Он громко, с силой фыркнул, резко встряхнув головой. Его когти впились в древко секиры так, что дерево затрещало.

– Неспокойно матери земле, – продолжил он, и в его словах звучала непривычная растерянность.

Иллиарис выслушала, не перебивая. Затем её взгляд упал на ворона, неподвижно сидевшего у неё на плече. Она наклонилась к нему, её губы почти коснулись чёрных перьев, и прошептала несколько слов на языке, недоступном мне. Птица тут же встрепенулась. Её блестящие, умные глазки на миг встретились с моими, а затем она мощно взмахнула крыльями и взмыла вверх, стремительно набирая высоту, чтобы раствориться в багровеющем предзакатном небе.

Я подошёл к Иллиарис, чувствуя под ногами лёгкую, зловещую дрожь.

– Что происходит? – спросил я тихо, следуя за её взглядом, устремлённым в пустое небо.

– Не знаю… – ответила она, и в её голосе впервые за всё время нашего странного знакомства прозвучала откровенная, не прикрытая холодом неуверенность. Она стояла, вслушиваясь в тишину, будто пытаясь уловить эхо того беззвучного крика земли, о котором говорил Громадный Рог.

Затем она резко, почти отрывисто, обернулась, её взгляд быстрым, оценивающим лучом скользнул по каждому из нас.

– Не будем тут задерживаться, – вынесла она вердикт, и её голос снова приобрёл командную твёрдость. – Уходим сразу после короткой трапезы.

И снова её глаза устремились ввысь, туда, где исчез ворон, будто она пыталась через его зрение увидеть то, что заставило бежать зверей и стонать землю.

Трапеза была короткой и мрачной. Мы проглатывали вяленое мясо и лепёшки, почти не разговаривая, прислушиваясь к тишине, которая теперь казалась обманчивой и зловещей после того грохота. Иллиарис нервно поглядывала на небо, но её ворон не возвращался. Это молчание было хуже любой вести.

Мы снялись с лагеря быстро. Двигались вперёд, выискивая путь, который позволил бы обойти источник паники, погнавшей зверей. Шли в темноте, призрачным светом луны, пробивавшихся сквозь высокую дымку. Ноги вязли в рыхлом шлаке, ящеры фыркали от усталости, но мы не останавливались.

Безопасное место нашлось уже под утро, когда силы были на исходе. Это была не пещера, а грот обвала. Огромная каменная плита, отколовшаяся от склона одного из лиловых холмов в незапамятные времена, упала и застряла, опершись одним краем на другую скалу, а другим – на груду валунов. Образовался низкий, но глубокий навес, скрытый от глаз сверху и с боков свисающими корнями выносливых горных растений и щебнем. Внутри было сухо, пахло пылью и холодным камнем. Место было неприветливое, но оно скрывало нас со всех сторон.

Мы втолкнули ящеров в самую глубину, где те сразу же сложились, издавая усталое бульканье. Сами расстелили плащи на неровном каменном полу. Усталость навалилась тяжёлым, влажным одеялом, но расслабляться было нельзя.

Никто не спорил по поводу дежурства каждый час. Лоринтар встал на дежурство первый. Громадный Рог, не глядя ни на кого, устроился у самого входа, его массивная спина почти полностью перекрыла слабый свет входа. Он не ложился, лишь опустился на землю, поставив секиру перед собой. Его бодрствование было данностью.

Кано молча занял позицию у противоположной стены грота, откуда был виден тыл нашего укрытия. Иллиарис, сжавшись в углу, укуталась в плащ, но её глаза в темноте блестели – она не спала, а вслушивалась во что-то за пределами камня. Я же рухнул на плащ рядом с Лоринтаром, положив меч рядом с собой.

Сон был тяжёлым и беспокойным, как погружение в мутную воду. Я вынырнул из него резко, от чьего-то прикосновения к плечу. Вздрогнул, и перед глазами возникло лицо Кано. Его глаза в полумраке грота были широко раскрыты, полные тихой тревоги. Он мгновенно поднёс палец к губам – жёсткий, безошибочный знак молчания. Затем другой рукой он сделал короткий, отчётливый жест: палец к уху, потом указывающий жест в сторону выхода, и наконец – сведённые вместе пальцы, изображающие кого-то крадущегося. Враг. Рядом.

Я быстро кивнул, понимание пронзило остатки сна ледяной иглой. Бесшумно, движением, отточенным в сотне засад, я поднялся на корточки. Рука сама потянулась к ножнам, лежавшим рядом. Я пристегнул их к поясу, не производя ни звука, и осмотрелся.

Лагерь уже превратился в засаду. Все были на ногах. Лоринтар прижался к стене у заднего прохода, его парные клинки – тёмные и готовые. Иллиарис стояла чуть позади, её пальцы уже складывались в первые, подготовительные знаки для заклинания, лицо было бледным и сосредоточенным. Даже ящеры затихли, прижавшись к земле, лишь их бока тяжело вздымались.

Снаружи доносились звуки. Негромкое, отрывистое шуршание – будто что-то крупное и когтистое переступало по щебню. Потом – приглушённое, влажное принюхивание, сопение, будто существо втягивало воздух, пытаясь уловить запах. И затем – сухое, отрывистое клацанье, словно стучали друг о друга костяные челюсти или когти.

Солнечные лучи, бледные и косые, пробивались сквозь завесу корней и камней у входа. Было утро. Свет не принёс облегчения – он лишь подсветил нашу ловушку.

Я сменил позицию, крадучись перебравшись к самому входу, где уже стоял, застыв как истукан, Громадный Рог. Я прижался к холодному камню рядом с его массивным телом, ощущая исходящее от него напряжение – тихое, сконцентрированное, смертоносное. Сердце забилось в груди глухими, тяжёлыми ударами, отдававшимися в висках. Я пригнулся ещё ниже.

Очень медленно, сантиметр за сантиметром, я вытащил меч из ножен. Сталь вышла беззвучно, лишь лёгкий шелест кожи. Я крепче сжал рукоять, знакомый вес оружия немного успокоил дрожь в пальцах.

Наступила тишина.

И тогда сверху, прямо над нашими головами, послышался звук. Скребущий, царапающий. Что-то острым проводило по каменной плите, служившей нам потолком. Клацанье стало громче, нетерпеливее. Существо обследовало наше укрытие, искало лазейку. Этот кошмар длился около минуты, каждая секунда растягивалась в вечность.

Потом раздался тяжёлый, глухой удар, и снаружи, с противоположной от входа стороны грота, послышались звуки. Сначала – пронзительный, нечеловеческий визг, полный ярости и голода. Затем – топот нескольких пар когтистых лап, загремевших по камням. Ещё один визг, уже другой тональности, подхватил первый. И ещё. Их было несколько. Не один разведчик – целая стая.

Мой разум, до этого онемевший от страха, сработал с кристальной, леденящей скоростью. Я мгновенно распознал этот визг. Это был звук, который я слышал лишь в Лорене, звук, от которого кровь стыла в жилах.

Мысль пронеслась, бешеная и нелепая. Вирлоки. Какого хрена они здесь?! Солнечный свет, как и живая земля для них смертельны! Снова проделки красного мага?! Твою мать…

Клацанье когтей по камню, скрежет, бороздящий землю, и эти пронзительные, неумолкающие визги – всё смешалось в оглушительную какофонию за стенами нашего укрытия. Судя по звукам, их было больше, чем я осмеливался подсчитать. Одна пара визгов, особенно яростная, выделилась из общего шума – они сцепились. Я осторожно, на миллиметр, сместился к краю и мельком глянул в узкую щель.

Два Вирлока, тощие, покрытые струпьями, рвали друг друга когтями и острыми зубами. Между ними лежала причина раздора – окровавленная туша степного оленя, у которого отсутствовала вся задняя часть. Они отрывали друг от друга куски плоти, погружая морды в раны, их визги от ярости переходили в хриплое урчание насыщения. Зрелище было отвратительным и гипнотизирующим в своём первобытном ужасе. Победитель, отогнав более слабого, вцепился в оставшуюся добычу.

И в этот момент, когда моё внимание было приковано к этой сцене, в поле зрения прямо передо мной возникла тень. Я отринулся от края, прижавшись спиной к холодному камню. Сердце ушло в пятки – оно словно остановилось, а затем рванулось в бешеной гонке, забившись где-то в горле.

Прямо по ту сторону камня, в сантиметрах от моего лица, был Вирлок. Я не видел его, но прекрасно чувствовал. Слышал его тяжёлое, сопящее дыхание, улавливал кислый, гнилостный запах его кожи. Он принюхивался. Медленно, методично, втягивая воздух, пытаясь отфильтровать запах камня и пыли от запаха страха, пота и плоти, что витал внутри грота. Его когти заскребли по земле, делая шаг ближе.

Я почувствовал движение за спиной. Медленное, плавное, неумолимое, как движение ледника. Краем глаза я увидел, как Громадный Рог, стоявший позади, начал поднимать свою чудовищную секиру. Он заносил её для сокрушительного удара, рассчитанного на то, чтобы размазать тварь о скалу вместе с куском породы. Моя кровь похолодела.

Я метнул на него взгляд, полный немой, отчаянной мольбы. Ты чего, чёрт возьми, задумал? Этот удар прикончит Вирлока, да. По крайней мере, на время его регенерации. Но его лезвие, шире моих плеч, пройдёт по траектории, которая прочертит линию ровно через то место, где я сейчас стоял, прижавшись. Он угробит нас обоих – тварь и меня вместе с ней! Я не мог закричать, и не мог шевельнуться. Только смотреть, как секира поднимается всё выше, набирая роковую потенциальную силу.

Я сглотнул, и звук собственного глотания показался мне оглушительным. В этот самый миг из-за края камня, прямо на уровне моих глаз, показался кончик морды Вирлока. Кожа была серой, покрытой язвами, ноздри раздувались, втягивая воздух. Он пыхтел, издавая тихое, хриплое урчание. Вирлоки почти слепы при свете, но вот их нюх… он был смертоносным.

Моё тело напряглось до предела, каждая мышца готова была к рывку. Я выбирал момент, рассчитывая траекторию отскока в сторону, прочь от линии этого безумного удара. И когда голова твари, слепая и жаждущая, показалась ещё на сантиметр, за ней потянулось тощее плечо…

Громадный Рог обрушил секиру.

Он вложил в этот удар всю свою исполинскую мощь, весь накопленный гнев и напряжение. Раздался низкий, сдавленный рёв, исходящий из самой его груди. Я отпрыгнул в сторону, бросившись вперёд и влево, в самое нутро грота. Моё движение и удар секиры слились воедино.

Лезавие, сверкнув в узкой полосе утреннего света, обрушилось сверху. Оно не встретило сопротивления. Раздался короткий, влажный хруст, больше похожий на звук лопающегося мешка с костями. Голова Вирлока упало наземь. Его тело на мгновение задержалось в вертикальном положении, а затем рухнуло. Секира, не остановившись, с оглушительным грохотом вонзилась в землю у самого основания скалы, подняв фонтан пыли и мелких камней. Воздух наполнился едкой вонью раздавленного хитина, прогорклой крови и пепла.

Наступила мгновенная, оглушённая тишина. Затем снаружи взорвался хаос Визгов – уже не охотничьих, а полных панической ярости и замешательства. Они услышали. Они почуяли смерть своего сородича и грохот удара.

Я лежал на земле, откашливаясь от пыли, чувствуя, как по спине бегут мурашки от адреналина и от осознания того, на каком волоске я только что висел. Громадный Рог выдернул секиру из земли одним мощным движением. Он даже не взглянул на меня. Его глаза, горящие яростью, были прикованы ко входу, откуда сейчас должна была хлынуть вся стая.

Тишина после удара длилась лишь долю секунды. Затем всё пришло в движение.

Лоринтар рванулся первым, как тёмная молния. Следом за ним, едва касаясь земли, промчалась Иллиарис. Её белый плащ мелькнул в темноте прохода, и почти сразу снаружи, с той стороны, раздался первый оглушительный визг, переходящий в хриплый предсмертный вопль, и звонкий, хлёсткий звук её магии.

Снаружи загрохотало, завизжало, засверкало. Клич Лоринтара, смешавшийся с яростными воплями тварей, треск ломающихся костей, ещё один хлопок магии, на этот раз сопровождавшийся короткой вспышкой сиреневого света, пробившегося сквозь щели. Они взяли на себя первую волну, оттянув внимание, создав диверсию.

В гроте остался Кано. Он остался на месте, его меч был поднят перед собой, остриём к верху. Его глаза были закрыты, губы беззвучно шевелились, произнося слова молитвы или заклинания на языке, полном твёрдых, чистых согласных. И его руки… они начали светиться ровным, тёплым, золотистым светом, который исходил из-под кожи, озаряя его ладони и лезвие меча. Этот свет был тихим, но в нём чувствовалась непоколебимая, укоренённая сила, противоположность всему хаосу, что бушевал снаружи.

Громадный Рог, не дожидаясь ничьих приказов, выдохнул громкий, хриплый выдох и рванул вперёд, к основному входу. Его массивное тело заполнило проход, и он исчез снаружи, его тяжёлые шаги тут же утонули в общем грохоте битвы.

Я вскочил на ноги и вытащил из-за пазухи серебряный колокольчик. Крепче сжал рукоять меча, ощущая знакомый вес и баланс, и выбежал наружу, следом за Громадным Рогом, из темноты грота в ослепительный, пыльный хаос утра.

Мир снаружи представлял собой сумасшедший калейдоскоп. Воздух дрожал от визгов, которые теперь были совсем рядом. Прямо передо мной, спиной ко мне, стоял Громадный Рог. Он был центром бури. Трое Вирлоков, тощих и стремительных, пытались окружить его, бросаясь с разных сторон, отскакивая от широких взмахов его секиры. Он разворачивался на месте, его удары были не быстрыми, но такими сокрушительными, что воздух свистел, а твари не решались подойти вплотную. Одна из них, чуть замешкавшись, получила древком по боку и отлетела в сторону с хрустом ломающихся рёбер.

Слева, метрах в двадцати, бушевала другая схватка. Лоринтар носился среди камней как демон, его два клинка сверкали, выписывая смертельные дуги. Вокруг него уже лежало несколько искалеченных тел. Иллиарис стояла чуть поодаль, на небольшом валуне. Её руки двигались в сложном, гипнотическом танце. Из её пальцев вырывались сгустки темноты, которые, долетая до цели, взрывались, разрывая плоть изнутри, оставляя после себя лишь почерневшие, дымящиеся раны. Она контролировала пространство, не давая тварям сгруппироваться для атаки на Лоринтара.

Но их было много. Больше, чем я успел подсчитать. Они катились из-за каждого камня, выскакивали из расщелин. И все они были здесь, под открытым небом, под утренним солнцем, которое должно было их убивать. Этот факт, чудовищный и необъяснимый, леденил душу сильнее их визгов.

Один из вирлоков, более крупный, с облезлой шкурой и кривыми рогами, оторвался от группы, атаковавшей Громадного Рога, и устремился ко мне. Его слепые глазницы были обращены в мою сторону, но морда дергалась, ноздри раздувались. Он чуял лёгкую добычу.

Я поднял колокольчик и встряхнул его.

Звук, который он издал, не был громким. Это был чистый, высокий, вибрирующий звон, который, казалось, пронзал воздух насквозь, достигая чего-то за его пределами.

Эффект был мгновенным и сокрушительным.

Вирлок, несшийся на меня, споткнулся, словно налетев на невидимую стену. Его визг превратился в пронзительный, мучительный вопль. Он рухнул на землю, его тело начало биться в конвульсиях, когти бешено скребли камень. Звук, исходящий от колокольчика, достиг и остальных. Те, что атаковали Громадного Рога, замерли, потом зашатались и попадали, корчась от невидимой боли. Даже те, что были дальше, у камней, где сражались Лоринтар и Иллиарис, сбились с ритма, их атаки потеряли ярость, сменившись дезориентацией и паникой. Звон был для них агонией.

Я звонил раз в три секунды. Чётко и методично. Каждый чистый, ледяной звук прорезал воздух, накладывая на поле боя свой собственный, неумолимый ритм. Под этот звон я сделал первый шаг вперёд, к корчащемуся у моих ног Вирлоку.

Громадный Рог оправился первым. Его секира, которая до этого размахивалась для отражения атак, теперь опускалась с холодной, хищной точностью. Каждый удар, нанесённый в момент между звонками, когда тварь на секунду замирала, пытаясь подняться, был смертельным. Тяжёлое лезвие рубило, дробило, размазывало корчащиеся тела по камням. Он двигался от одной группы к другой, его мощь, теперь ничем не сдерживаемая, была ужасающе эффективной.

Лоринтар, увидев, что давление на него ослабло, не стал ждать. Он изменил тактику. Вместо яростного танца со смертью он стал тенью, молниеносным палачом. Он проскальзывал между дергающимися телами, и его клинки находили уязвимые места – основание черепа, шею, суставы. Быстро, тихо, без лишних усилий. Он работал синхронно с моими ударами колокольчика, используя секунды дезориентации тварей.

Даже Иллиарис изменила подход. Её магия, ранее взрывающаяся сгустками тьмы, теперь стала тоньше и острее. Она вытягивала из воздуха тончайшие, почти невидимые лезвия из замороженной тени и направляла их. Они впивались в тела Вирлоков в момент их наибольшей уязвимости, пронзая насквозь, не оставляя шансов. Её атаки были экономичными и смертоносными, словно она тоже подчинилась этому новому, жуткому ритму, который задавал мой колокольчик.

А я шёл. Шаг за шагом, звеня раз в три секунды. Я был центром этого круга насилия. Звук колокольчика создавал зону, где Вирлоки теряли волю, рассудок, способность к сопротивлению. Они превращались из свирепых охотников в корчащиеся, беззащитные мишени. Я смотрел, как мои соратники методично, безжалостно уничтожают их одного за другим. Не было героизма. Не было величия. Была только холодная, мокрая, кровавая работа. Хруст костей, чавкающие звуки ударов, хрипы и предсмертные всхлипы, перекрываемые всё тем же чистым, безжалостным звоном.

Мы двигались по кругу, вычищая местность. От трупа к трупу. От одной застывшей в агонии фигуры к другой. Солнце, всё выше поднимавшееся в небе, освещало эту бойню, и его свет, который должен был быть смертельным для этих тварей, теперь лишь подсвечивал их конвульсии и разбрызганную повсюду тёмную, почти чёрную кровь.

Когда последний визг, более слабый, чем все предыдущие, затих в пыльном воздухе, я остановился. Моя рука, сжимающая колокольчик, онемела. Я больше не звонил. Тишина, наступившая после, была оглушительной. Вокруг, в радиусе пятидесяти шагов, лежали тела. Много тел. Пятьдесят? Шестьдесят? Я не считал. Пейзаж, и без того суровый, теперь был усеян грудами искалеченной плоти. Воздух пах смертью, железом, пеплом и чем-то ещё – горьким, нездешним, что рассеивалось вместе со звуком колокольчика. Мы стояли среди этого покрытые брызгами и пылью.

Я убрал колокольчик за пазуху, вытер лезвие меча о жёсткую траву, счищая липкую, тёмную кровь, и вложил клинок в ножны. Звон в ушах от колокольчика постепенно стихал, но его место занимал навязчивый, гложущий вопрос. Я не сдержался, высказав его вслух в наступившей зловещей тишине:

– Как они зашли так далеко? От Лорена до этих холмов… это же сотни миль.

Иллиарис, не обращая внимания на мои сомнения, подошла к одному из ближайших тел, почти аккуратно разрезанному пополам ударом, вероятно, Громадного Рога. Она наступила ногой на его грудь и перевернула обезображенный труп, чтобы осмотреть спину. Её лицо было сосредоточенным.

– Был выброс Лорена. Он мог выбросить часть их вместе с пеплом на большую дистанцию. – произнесла она, но в её голосе не было уверенности. Она подняла глаза и встретила мой взгляд. – Но твой вопрос верный. Даже после выброса они не уходят так далеко от границ пепла.

Лоринтар, протирая свои клинки куском ткани, бросил реплику, резкую и прямую:

– Проклятье их больше не убивает? Солнце светит. Они должны были сгореть, как сухие листья.

Иллиарис отступила от тела, её пальцы непроизвольно поднялись и коснулись подбородка в жесте глубокой, обеспокоенной задумчивости.

– Такого не должно быть. Хм… – произнесла она тихо, больше для себя.

Я не дал ей закончить, чувствуя, как кусочки пазла, страшного и невероятного, начинают сходиться в моей голове.

– Вихря в Лорене тоже не должно быть, – сказал я, и мои слова повисли в воздухе. – Думаешь, это его влияние?

Иллиарис выпрямилась, её лицо стало жёстким, собранным. В её глазах вспыхнул тот самый огонь учёного, столкнувшегося с необъяснимым.

– Возможно. Слишком много совпадений. Нужно больше информации. Теории ничего не стоят без фактов. Узнаем, когда достигнем вихря.

Её последние слова ещё висели в воздухе, когда в наше поле зрения ворвался Кано. Он бежал к нам с той стороны, где оставался в гроте, его дыхание сбилось. На его лице, обычно столь спокойном, читалось нечто – ошеломлённая, леденящая тревога, которую я никогда не ожидал от него увидеть. Он остановился перед нами, его глаза, широко раскрытые, были полны этого странного испуга.

– Эй! – выдохнул он, и его голос дрогнул, срываясь на непривычно высокой ноте. Он обвёл нас всех этим потрясённым взглядом. – Вы должны это видеть.

Мы переглянулись. Молча. Никаких вопросов. Если что-то могло так вывести из равновесия паладина, видевшего, судя по всему, многое, то это было серьёзно. Мы, не говоря ни слова, в едином порыве развернулись и пошли за Кано, оставив позади поле бойни и неразрешённые вопросы, которые внезапно показались мелкими и неважными перед лицом новой, неизвестной угрозы.

Мы шли за Кано, петляя между низкорослых, искривлённых деревьев. Расстояние было небольшим, но каждый шаг давался тяжелее – воздух становился гуще, пахнул не пылью и полынью, а чем-то знакомо-чужим: гарью, озоном и… пеплом. Холодный, едкий запах Лорена.

Мы вышли на небольшую поляну, и мир передо мной перекосился.

В центре, между деревьев, висела дыра. Не углубление в земле, а абсолютно чёрный, неподвижный разрыв в самой воздушной ткани, парящий в метре над выжженной землёй. Это была сфера, пожирающая свет пустота, размером большой булыжник. Земля под ним и на десяток метров вокруг была мертва. Превращена в ровный гладкий слой тонкого серого пепла, идентичного тому, что покрывает проклятые земли. Ни травинки, ни камня. Только этот неестественный, безжизненный круг.

По краю этого пепельного круга, словно часовые у чёрного алтаря, бродили несколько Вирлоков. Их движения были медленными, почти ритуальными. Они не охотились. Они просто ходили по кругу, их слепые морды иногда поворачивались к центру, к той чёрной пустоте.

Но настоящее ужасающее зрелище лежало между пепельной границей и лесом. Круг из тел. Они лежали не хаотично, не так, как падают в бою. Они были уложены. Аккуратно, с чудовищной, бесстрастной точностью. Трупы антилоп, козлов, шакалов и прочей живности. Их тела были искалечены, разорваны, но расположены головами к центру, образуя почти идеальное кольцо. Кровь, тёмная и липкая, пропитала землю, нарисовав вокруг дыры багровый ореол.

И среди звериных туш лежали другие. Тёмные эльфы. Трое. Их чёрные доспехи были расколоты чем-то, что разорвало их изнутри. Они были буквально располовинены – вдоль, от темени до паха, будто чья-то невообразимая сила просто разорвала их надвое. Рядом валялось несколько гоблинов и пара подземных кобольдов, их маленькие, исковерканные тела добавлены в этот жуткий узор, как последние штрихи. Всего – около сотни тел. Молчаливое, окровавленное подношение, уложенное в совершенный геометрический ад.

Воздух смердил гнилью и кровью. Мы замерли в тени деревьев. У меня свело желудок, горло сжал спазм. Я выругался шёпотом, и слова вышли сдавленными, полными отвращения и ледяного ужаса:

– Какого… Что это за… хренатень?

Лоринтар, не отрывая глаз от чёрной дыры, ответил тихо, его голос был лишён эмоций, лишь констатация кошмара:

– Похоже на… ритуал. Но точно не наш. Не тёмно-эльфийский.

Иллиарис добавила, её пальцы непроизвольно сжались, будто пытаясь ощутить невидимые потоки магии:

– Или магическая аномалия.

Кано стоял неподвижно. Его лицо было бледным, но не от страха, а от холодной, святой ярости.

– Это ересь, – прошипел он, и в его голосе впервые зазвучала непоколебимая, стальная убеждённость. – Это не просто дыра. Земля вокруг неё проклята на уровне творения. Её уже не восстановить. Эту… аномалию нужно убрать. Сжечь, изгнать или закрыть. Пока её влияние не расползлось дальше и не стало хуже.

Я кивнул, не в силах оторвать взгляд от располовиненных эльфов.

– Согласен. Только скажи как. Ты раньше встречался с таким?

Кано покачал головой, не сводя глаз с чёрной пустоты.

– Нет. Но я – специалист по проклятиям и нечисти. Что-нибудь придумаю. Сначала нужно зачистить это место. Обезопасить периметр.

Он повернулся к Громадному Рогу и уставился на него. Минотавр встретил его взгляд. Ни слова не было сказано. Громадный Рог лишь фыркнул, выпустив из ноздрей клубы пара. Затем он сжал обеими руками древко своей массивной секиры, его мускулы вздулись под шкурой, и он рванул вперёд. Его тяжёлый топот потряс землю, нарушая мёртвую тишину поляны. Он нёсся прямо к Вирлокам, сторожившим круг, его рёв, низкий и яростный, разорвал воздух.

Я выдохнул, ощущая знакомый холодок решимости в груди. Я достал колокольчик.

– Мы всё сделаем. – сказал я, кивнув Иллиарис и Лоринтару. – А вы… – я пару секунд молча осмотрел их. – Лучше посидите тут и не тратьте силы. Их всё равно мало. Одной груды мышц на них хватить.

И я побежал следом за Громадным Рогом, на ходу поднимая руку с серебряным колокольчиком, готовый вновь наполнить воздух чистым, карающим звоном, который был единственным языком, понятным этой немой, чёрной ереси.

Расправились с Вирлоками мы быстро и без особой славы. Это было не сражение, а скорее донельзя мрачное расчленение. Под звон колокольчика, парализующий их волю, и под сокрушительные удары секиры Громадного Рога они падали, едва успев повернуть к нам свои слепые морды. Бить лежачего – уже не самое приятное занятие, а бить лежачего и без сознания от святого звона – оставляло во рту горький привкус пустоты. Впрочем, о чём это я думаю. Врагов жалеть никак нельзя. Один раз отпустишь, так мстить придёт.

Громадный Рог выдернул своё лезвие из последнего трупа, тряхнул им, сбрасывая тёмную кровь, а затем пару раз с силой ударил себя открытой ладонью по груди. Удары прозвучали глухо, как удары в барабан. Он фыркнул, выпустив из ноздрей пар, и отряхнул голову – завершив свой короткий, свирепый ритуал победы.

Остальные к этому времени уже подходили. Кано остановился рядом, его взгляд скользнул по массивной фигуре минотавра, залитой брызгами, и по окровавленной секире.

– Не хотел бы я видеть такого монстра на стороне врага. – произнёс он тихо, и в его голосе прозвучало нечто вроде холодного профессионального восхищения.

Я убирал колокольчик за пазуху, чувствуя, как пальцы слегка дрожат от остаточного напряжения.

– И не говори, – согласился я, невольно взглядывая на широкую спину Громадного Рога. – От одного только взгляда на него в гневе у меня по спине мороз пробегает. Бр-р-р…

Меня слегка передёрнуло от этого признания. Иллиарис, проходя мимо, не удостоила нашу болтовню внимания.

– Хватит болтать, – бросила она через плечо, её голос был снова ровным и деловым. – Займитесь лучше делом.

Я не удержался и кинул ей вдогонку, стараясь, чтобы в голосе звучала хотя бы тень былой дерзости:

– Слушаюсь и повинуюсь, о высочайшая из волшебниц! Сейчас только крылышки подотру и за вами!

Она даже не обернулась, лишь её плечо дёрнулось в едва уловимом, возможно, раздражённом движении. Я ступил за ней, и первое, что ощутил – это пепел под ногами. Мелкий, сухой, прохладный. Тот самый, из Лорена. Ощущение было до боли знакомым и неприятным, как прикосновение могильной земли. А впереди, в центре этого мёртвого круга, висела та самая чёрная сфера. Каждый мой шаг к ней заставлял мышцы спины непроизвольно напрягаться, будто я приближался к краю пропасти, от которой веяло немым, бездонным холодом.

Мы остановились полукругом на почтительном расстоянии от неё. Лоринтар, не сводя с неё глаз, нарушил тишину:

– Что же это такое, в конце концов?

Кано не ответил сразу. Он стоял, слегка склонив голову, его глаза прищурились, пытаясь проникнуть взглядом в абсолютную черноту сферы. Его пальцы машинально потерли подбородок, задевая короткую щетину. Прошло несколько долгих секунд.

– Похоже на… как мы и предполагали, магическую аномалию. – произнёс он наконец, но в его голосе не было удовлетворения от подтверждения догадки.

Иллиарис кивнула, её взгляд тоже был прикован к сфере, но она смотрела иначе – не глазами, а внутренним зрением мага.

– И очень сильная. Концентрация искажённой магии здесь запредельна.

В этот момент я и сам почувствовал это. Кожей, нервами, и тем самым внутренним пламенем, что я научился чувствовать. От сферы исходило… магическое давление. Оно вибрировало в воздухе, заставляя мельчайшие волоски на моих руках и загривке вставать дыбом. Во рту появился металлический привкус. Это было похоже на приближение грозы, но грозы тихой, чёрной и абсолютно беззвучной.

– Давайте закроем её поскорее. – сказал я, и мой голос прозвучал хрипло, чем я хотел. – Не нравится мне здесь. Затылком чую – если задержимся, произойдёт что-то похуже Вирлоков.

Кано медленно кивнул, не отрывая глаз от чёрного пятна.

– Согласен, – ответил он. – Дайте мне немного времени. Нужно понять узор проклятья, прежде чем его рвать.

И с этими словами он сделал осторожный, но решительный шаг вперёд, приближаясь к самой границе пепельного круга, к тому месту, откуда веяло леденящим душу холодом искажённого мироустройства.

Прошло около пятнадцати долгих, томительных минут, в течение которых мы стояли на краю пепельного круга, а Кано стоял в его центре. Чёрная сфера по-прежнему висела в воздухе, неподвижная и безмолвная, будто насмехаясь над всеми его усилиями.

Он не колдовал в привычном понимании. Не было взмахов руками, огненных вспышек или громовых воззваний. Его работа была тихой, сосредоточенной, почти медитативной. Он медленно обходил сферу по кругу, останавливаясь через равные промежутки. Он припадал на колено, касался пепла ладонью, иногда оставлял на нём отпечаток пальца, сложенного в странный жест. Он говорил. Не заклинания, а что-то вроде молитв или формул на языке, полном твёрдых, резких звуков. Его меч, воткнутый в пепел позади него, светился тем же ровным, тёплым золотом, что и его руки. Казалось, он не пытается разрушить аномалию силой, а… читает её, как священный текст, написанный невидимыми чернилами на ткани реальности.

Со стороны это выглядело так, будто он просто красуется. Я наклонился к Иллиарис, понизив голос до приглушённого шёпота, чтобы звук не долетел до Кано.

– Ты уверена в этом человеке? – спросил я, не скрывая скепсиса.

Она не отводила взгляда от паладина, её лицо было бесстрастным.

– Уверена. Он лучший специалист по проклятьям и изгнанию нечисти, которого я смогла найти за пределами клановых архивов. И единственный, кто согласился на такую прогулку.

Я скептически посмотрел на неё, затем снова на Кано, который в очередной раз вставал с колена, его лоб был покрыт испариной.

– Странный выбор, – пробормотал я. – Его методы больше похожи на театр, чем на магию.

Я выждал секунду, набирая в лёгкие воздух, прежде чем задать главный вопрос, который глодал меня с самого появления паладина.

– А ты не думаешь, что человеку, да ещё и паладину – а таких в мире раз-два и обчёлся, который к тому же, судя по всему, спокойно разгуливал по Нок’Мораэ, стоит доверять? Тёмный народ для него – ересь, порождение тьмы, требующее очищения.

Иллиарис наконец оторвала взгляд от Кано. Она медленно скрестила руки на груди, глубоко выдохнула и уставилась куда-то в сторону, в чащу искривлённых деревьев.

– Ты прав. – произнесла она тихо. – В какой-то мере. Риск есть всегда.

Затем она опустила руки и уперла их в бока, её поза выражала скорее досаду, чем сомнение.

– Но другого варианта не было. Мне нужен был кто-то со знанием за пределами нашей магии крови и теней. А этот… – она кивнула в сторону Кано, – был доступен. И, судя по всему, достаточно отчаян или достаточно беден, чтобы согласиться.

Я хмыкнул, издав короткий, саркастический звук.

– Странно, как его ваши не заделали в рабы при первой же встрече. Человек-паладин – ходячий вызов всему, во что вы верите.

Иллиарис повернула ко мне голову, и в её глазах мелькнуло что-то вроде холодного раздражения.

– Я слышала, что он как-то помогал Сереане в одном… деликатном деле несколько лет назад. Разобрался с проклятьем в её личных покоях, которое не поддавалось нашим магам. Возможно, именно поэтому он и разгуливал так спокойно по улицам Нок’Мораэ. У него была временная защитная грамота. И долг, который Сереана, видимо, решила оплатить.

Это проливало немного света, но делало картину лишь сложнее. Кано был связан с Сереаной. А Сереана была тёмным эльфом, чьи мотивы мне были неясны. Я собирался задать ещё вопрос, но в этот момент Кано прекратил свой обход. Он остановился прямо перед сферой, его спина выпрямилась. Он поднял обе руки, ладонями к чёрной пустоте, и его голос, на этот раз громкий и чёткий, разрезал тяжёлую тишину.

Внезапно тишину разорвал низкий, гулкий грохот, исходящий из самой сердцевины чёрной сферы. Воздух содрогнулся. Затем из неё вырвалась волна – кольцевая рябь искажённой реальности. Она прошла по нам, холодным, беззвучным ветром, заставив кожу покрыться мурашками, а волосы встать дыбом. И затихла.

Наступила мертвая тишина. На миг.

И тогда сфера пришла в движение. Она начала вращаться. Медленно, почти лениво, но с каждой секундой набирая скорость. И с этим вращением возникла сила, что тянула нас к ней. Невидимые, ледяные щупальца вцепились в моё тело, потянули к центру этого чёрного водоворота.

Иллиарис вскрикнула, её голос полный ярости и непонимания прорезал нарастающий гул:

– Что ты сделал?!

Кано, стоявший ближе всех, обернулся, его лицо было искажено шоком и тем же самым непониманием. Он закричал в ответ, перекрывая гул:

– Ничего! Я только начал обряд развязки!

Мы инстинктивно рванулись назад. Первые шаги дались легко – как шаги против сильного, но преодолимого встречного ветра. Я успел сделать два, три шага. Но тяга не ослабла. Она усилилась. С каждым оборотом чёрной сферы притяжение нарастало в геометрической прогрессии. Теперь это была уже не сила, а железная хватка, обхватившая грудь и тащащая вперёд. Я уперся ногами в пепел, но мои сапоги начали проскальзывать, оставляя глубокие борозды.

Всё произошло за какие-то десять секунд. Сфера раскрутилась до невообразимой скорости, превратившись в размытое чёрное кольцо. Гул перерос в оглушительный, всепоглощающий рёв, который вытеснил все другие звуки. Воздух вокруг неё закружился, поднимая вихрь пепла, пыли, кровь и трупы, что были разложены вокруг. Мы больше не шли. Мы ползли по земле, цепляясь, но пепел уходил из-под пальцев.

А потом нас оторвало.

Земля ушла из-под ног. Я взмыл в воздух, беспомощный, как щепка. Мир вокруг превратился в бешеный водоворот. Кружились обрывки пейзажа – искривлённые деревья, серое небо, пепельная земля. Всё смешалось в серо-чёрный калейдоскоп. Моё тело било, вертело, швыряло по спирали к центру вихря, к тому самому чёрному кольцу, что теперь было похоже на зрачок гигантского, слепого глаза.

Я увидел, как первым, словно камень в дварфскую трубу, втянуло Кано. Он даже не крикнул. Одна секунда он был там, его светящиеся руки вытянуты вперёд в безнадёжном жесте, а в следующую – его поглотила абсолютная чернота. Исчез.

Лоринтар, находившийся чуть дальше, метнулся вперёд в безумной попытке схватить исчезающую фигуру паладина. Его пальцы сомкнулись на пустоте. Он завис на миг в воздухе, его лицо было перекошено яростью и отчаянием. Потом и его подхватило, закружило, и чёрное кольцо поглотило его следом. Бесшумно. Только рёв вихря.

– Нет! – вырвалось у меня, голос был сдавленным, потерянным в этом грохоте. – Лоринта-ар!

Громадный Рог оказал самое яростное сопротивление. Он бился в воздухе, его могучие мускулы напряглись, он рванулся прочь от центра, издав дикий, полный первобытной ярости рёв, который на секунду перекрыл вой стихии. Но сила была неумолима. Его огромное тело, казавшееся таким непобедимым, потащило к чёрной дыре. Он коснулся её края – и исчез, как будто его стёрли с реальности.

Пока я крутился, пытаясь выровняться, мне по рёбрам, прилетела туша какого-то животного, развернув меня совершенно в другую сторону. Прошипев через зубы, я кое как сумел выровняться.

И тут я увидел Иллиарис. Её белый плащ мелькал в вихре, её тело беспомощно кружилось, волосы развевались. Она была ближе к краю, чем я. Наши глаза встретились на долю секунды. В её взгляде не было страха. Была лишь ледяная, сосредоточенная ярость и… что-то ещё. Решимость.

Инстинкт сработал быстрее мысли. Я выбросил руку вперёд, изо всех сил напрягая мышцы против бешеного вращения. Расстояние между нами сокращалось. Мои пальцы нашли её запястье и вцепились мёртвой хваткой. Я почувствовал ответное сжатие – её пальцы обхватили моё предплечье с силой, грозившей сломать кости.

И в этот момент чёрная бездна накрыла нас обоих.

Свет погас. Звук исчез. Вращение прекратилось, сменившись чувством немого, невесомого падения сквозь абсолютную, беспросветную темноту. Единственным, что связывало меня с реальностью, было ледяное, но не отпускающее прикосновение её руки на моём запястье.

Темнота, в которую мы погрузились, была не просто отсутствием света. Она была живой, вязкой и давящей. Она длилась мгновение – одно сердцебиение, два. А затем её разорвали цвета.

Самопроизвольные вспыхи, полосы, спирали и клубки чистого, неестественного спектра. Фиолетовый, который был горьким на вкус. Зелёный, от которого звенело в ушах. Кроваво-красный, несущий запах меди. Они не освещали пространство – они его заменяли. Одна галлюцинация сменяла другую. Стены из пурпурного мрамора, текущего, как вода, мгновенно рассыпались в рой золотых ос. Особи складывались в лицо, которое кричало беззвучно и превращалось в поле чёрных подсолнухов, горевших изнутри синим пламенем. Пространство пульсировало, дышало, рождало и пожирало само себя с бешеной скоростью.

Мои глаза, мой мозг отказывались обрабатывать этот калейдоскопический бред. Чувство ориентации исчезло полностью. Где верх, где низ, где я сам – всё растворилось в этом безумном мельтешении. В висках застучала адская, раскалывающая голову боль. Головокружение накатило волной, такой сильной, что я физически почувствовал, как мир переворачивается вокруг несуществующей оси. В животе заклокотало, горло сжал спазм тошноты.

Я зажмурился, вжав веки так сильно, что перед глазами поплыли красные пятна. Но это не помогало. Краски просачивались сквозь закрытые веки, ударяя прямо в сознание. Я сжал руку Иллиарис ещё сильнее – это было единственное твёрдое, реальное ощущение в этом хаосе, якорь, удерживающий меня от полного распада.

И так же внезапно, как началось, всё прекратилось.

Темнота. Тишина. И затем – удар.

Мы вылетели из небытия и рухнули во что-то мягкое и податливое. Меня подбросило вперёд, я кувыркнулся через голову, потеряв всякое ощущение направления, и с глухим стуком приземлился, снова почувствовав под собой ту же упругую, тёплую поверхность. Моя рука, всё ещё сжимающая запястье Иллиарис, дёрнулась, и я понял, что упал прямо на неё.

Я резко раскрыл глаза. Зрение отказывалось слушаться. Перед глазами всё ещё плясали остаточные образы – спирали, вспышки, лица. Весь мир ходил ходуном, раскачивался из стороны в сторону, будто я стоял на палубе корабля во время шторма. Голова раскалывалась. Но хуже всего была тошнота. Она поднялась от самого желудка, волной горячей, кислой слабости, заполнившей пищевод и упёршейся комом в самое основание горла. Горло сжалось. Слюна во рту стала густой и противной. Я почувствовал, как всё содержимое моего желудка, всё, что я ел за последние сутки, поднялось кверху, требуя выхода.

С инстинктивным, животным рывком я вскочил. Ноги подкосились, мир накренился. Я оттолкнулся от тёплого тела подо мной и, шатаясь, отполз в сторону. Не успел я сделать и трёх шагов, как колени подогнулись, и я рухнул на четвереньки.

И тут меня вывернуло наизнанку.

Спазм, болезненный и неудержимый, вырвался из глубины. Я открыл рот, и поток горячей, кислой жидкости хлынул наружу, ударив с хлюпающим звуком о тёмную, мягкую поверхность подо мной. Конвульсии шли одна за другой, выжимая из меня всё. Слезы выступили на глазах от напряжения и унижения. Я дрожал, опираясь на дрожащие руки, чувствуя, как пот стекает с висков, смешиваясь со слезами и слюной. Вкус во рту был отвратительным – кислота, горечь, остатки вчерашней лепёшки. Воздух вокруг наполнился резким, неприятным запахом.

Когда судороги наконец отпустили, я остался сидеть на коленях в отдышке, с опущенной головой. Головокружение медленно отступало, сменяясь глубокой, сокрушительной слабостью.

Я встряхнул головой, пытаясь прогнать остаточный звон и плавающие пятна. Присел на задницу, собрал во рту густую, горькую слюну и сплюнул на тёмную, мягкую поверхность подо мной. Прожмурился несколько раз, заставляя глаза сфокусироваться. Мир медленно перестал раскачиваться, обретая чёткие, пусть и мрачные, очертания.

Сквозь лёгкую дымку в глазах я увидел остальных. Кано стоял на коленях в нескольких шагах, его плечи судорожно вздрагивали. Лоринтар, опираясь на один клинок, вонзённый в землю, тяжело дышал, его лицо было землистым. Даже Громадный Рог не устоял – он сидел на земле, его могучая голова была опущена, из его широких ноздрей капала слизь, а грудь тяжело вздымалась. Всех нас вывернуло и потрясло. Всех, кроме одной.

Иллиарис стояла прямо. Она слегка отряхивала пыль с рукава своего белого плаща, который теперь казался серым от пепла. Её дыхание было ровным, лицо – бледным, но собранным. Казалось, это путешествие сквозь адский калейдоскоп было для неё не более чем лёгким неудобством.

Я с трудом перевёл взгляд с неё на окружающий пейзаж. И понял.

Пепел. Под ногами был не мягкий мох или почва, а мелкий, сухой, прохладный пепел, знакомый до боли. Он лежал ровным слоем, куда хватало глаз. Небо над головой было не голубым и не серым. Оно было чёрным, как сажа, без единой звезды. Лишь изредка в его глубине беззвучно вспыхивали и гасли короткие, бледные молнии, освещая на мгновение бескрайнюю пустошь. Воздух был неподвижным, мёртвым, пахнущим гарью и озоном.

И был свет. Тусклый, рассеянный, источник которого было не определить. Он падал сверху, но не от солнца, а будто от самой чёрной пелены неба, делая пепел серым, а тени – плоскими и неглубокими.

Мы были в Лорене. В самом сердце проклятых земель. А прямо перед нами, в паре сотен шагов, бушевал Вихрь. Тот самый. Его багровая спираль вздымалась к небу, такой огромный вблизи, что казалось, он касается самых туч. Красные молнии ползали по его изнанке, отбрасывая кровавые блики на пепел. Гул, который мы слышали издалека, здесь превратился в низкое, постоянное давление на барабанные перепонки, в вибрацию, отдававшуюся в костях. До него было пару дней пути. Не больше.

Я медленно, с трудом повернул голову. Позади нас, метрах в двадцати, стояла ещё одна чёрная сфера. Идентичная той, что засосала нас. Она висела неподвижно над пеплом, тихий и безмолвный.

Я сплюнул ещё раз, пытаясь избавиться от едкого, кислотного привкуса во рту. Пытаясь встать, я пошатнулся – голова все ещё кружилась, ноги были ватными. Рука схватила меня за локоть, сильная и уверенная. Это была Иллиарис. Она молча помогла мне выпрямиться, её пальцы были холодными даже сквозь ткань рукава.

– Чёрт возьми… – выдавил я, голос был хриплым и срывающимся. – Мы что, в Лорене?

Иллиарис отпустила мою руку. Она медленно повертела головой, её взгляд скользнул по бескрайней пустоши, по чёрному небу, по вихрю на горизонте, и наконец остановился на сфере позади нас.

– Да, – ответила она просто. Затем она обернулась ко мне, и её взгляд стал острым, командным. – Тебе лучше достать свой колокольчик. Сейчас.

Я провёл рукой по лицу, смахивая пот и пепел, пытаясь осмыслить её приказ.

– Что? Зачем? – пробормотал я, следуя за её взглядом.

Я оглянулся ещё раз, уже более осознанно. Зрение полностью восстановилось, перед глазами больше не мельтешили узоры. И тогда я увидел их.

Чуть дальше чёрной сферы, на краю видимости, где пепел сливался с сумерками, стояла группа Вирлоков. Десять, пятнадцать, может, больше. Они не бродили. Они стояли неподвижно, их слепые морды были обращены в нашу сторону. Они не визжали, не клацали. Они просто стояли. Молчаливые, собранные, будто ждали нашего появления. Или охраняли сферу.

Рука моя дрогнула, уже готовая встряхнуть колокольчик, который должен был разогнать эту нечисть. Но холодные пальцы Иллиарис сомкнулись на моём запястье с силой стального капкана, остановив движение на полпути.

– Подожди, – её голос был тихим, но режущим, как лезвие. Она мягко, но неумолимо опустила мою руку. Её взгляд не отрывался от неподвижных фигур на горизонте. – Они… не двигаются.

Я присмотрелся, сгоняя остаточную пелену тошноты и головокружения. Она была права. Вирлоки, обычно мечущиеся в слепой ярости или апатично бродящие по пеплу, застыли. Их тёмные, угловатые силуэты были неестественно статичны. И самое главное – их слепые, обращённые в нашу сторону морды были подняты не на нас. Их пустые глазницы, казалось, смотрели сквозь наши головы, дальше, на багровую спираль Вихря, что вздымалась и смешивалась с чёрным небом позади нас.

– Что это с ними? – вырвалось у меня шёпотом. Ответа не последовало.

Позади послышался шорох, прерывистое шарканье по пеплу. Я обернулся. К нам, с трудом переставляя ноги, приближался Лоринтар. Он шёл полусогнутым, одной рукой впиваясь в собственный живот, другой волоча за собой длинный клинок. Лезвие оставляло на пепле глубокую, неровную борозду – след дезориентации. Он поднял голову, его лицо под слоем серой пыли было зелёным от перенесённого ужаса путешествия.

– Не знаю, что с ними, – прохрипел он, с трудом выпрямляясь. Густую, тёмную слюну он сплюнул на пепел. – Но это нам на руку. Пока они смотрят в другую сторону, у нас есть шанс уйти.

Иллиарис медленно покачала головой, её взгляд метнулся от застывших Вирлоков к чёрной сфере, затем к нам. В её движениях читалась холодная, расчётливая тревога.

– Нам лучше поторопиться. Не стоит их провоцировать. – с этими словами она развернулась и направилась к Громадному Рогу. Минотавр всё ещё сидел на земле, его могучая голова низко опущена, а тяжёлое дыхание поднимало облачка пепла. Она коснулась его плеча, произнеся несколько тихих, повелительных слов на языке тёмных эльфов.

Я разжал ладонь, позволив серебряному колокольчику лежать на ней, готовый к мгновенному удару, и двинулся к Кано. Лоринтар, кряхтя, последовал за мной. Паладин стоял на коленях, опираясь на руки. Его обычная уверенность куда-то испарилась, лицо было бледным, а взгляд потерянным и встревоженным. Он смотрел не на нас, а на ту самую чёрную сферу, что принесла нас в это пекло.

Когда мы все собрались вокруг – шатающиеся, с кислым привкусом во рту и спазмами в животе, Кано наконец заговорил. Его голос дрожал от сокрушённого недоумения.

– Никак не ожидал, что аномалия окажется порталом в Лорен. Откуда такое могло возникнуть на землях Нок’Мораэ? Кто обладает силой, чтобы вырвать дыру в самой ткани мира и воткнуть её сюда?

Иллиарис, помогавшая подняться Громадному Рогу, обернулась. Её черты заострились.

– У меня есть догадка, но я не уверена. Думаю, в этом замешаны последователи Шаэ’тулар.

– Шаэ’тулар? – Кано моргнул, пытаясь совладать с новым потоком информации. – Кто они?

– Несколько месяцев назад, я, Калдрин и Лоринтар, исследовали окраины Лорена во время его внезапного расширения. Там мы наткнулись на мага. Человека в багровых одеждах. Вирлоки его не трогали, обходили стороной, как неприкасаемого. Мне удалось заглянуть в его сознание. Мельком. Там я увидела отрывки и намёки на культ, поклоняющийся Шаэ’тулар.

Кано покачал головой, его брови поползли вверх. Это противоречило всему, что он знал.

– Вирлоки лишены сознания. Они – ходячее проклятье, воплощённая аномалия. Их нельзя приручить, и уж тем более нельзя контролировать. Ты уверена в этом?

Лоринтар, всё ещё державшийся за живот, резко выпрямился. Боль на его лице сменилась острой настороженностью. Он бросил быстрый взгляд за нашу спину, где неподвижным строем стояли тёмные стражи.

– Дискуссию о теологии культа мы отложим на потом. Сейчас нам нужно убираться отсюда. Пока эти твари не очнулись и не решили, что мы более интересное зрелище, чем Вихрь на горизонте.

Мы двинулись в путь, не оглядываясь на молчаливых стражей и черную сферу. Согласие было немым, вымученным, продиктованным инстинктом самосохранения, который пересилил остатки дезориентации. Первые несколько часов ушли на то, чтобы отойти от шока телепортации. Головокружение медленно отступало, сменяясь тяжестью в ногах, а едкий привкус во рту постепенно вытеснялся вездесущей горечью Лоренского пепла. Мы шли торопливо, почти крадучись, напряжённо вглядываясь в серую мглу, ожидая атаки с любой стороны. Проклятие этих земель давило не только на тело, высасывая силы с каждым шагом, но и на душу – тупой, беззвучный гул Вихря на горизонте действовал на нервы, настойчиво напоминая, куда мы направляемся.

Остановки были краткими, лишь чтобы сделать несколько глотков тёплой, пахнущей бурдюком воды, которая на время смывала вкус желчи. Дежурство организовали по двое, спиной к спине. Спать полноценно не доводилось никому; дремота была чуткой, прерывистой, под аккомпанемент вечного шума и напряжённой тишины, что таилась между его раскатами. Вирлоки не показывались, но их незримое присутствие висело в воздухе. Они могли быть под пеплом. Могли следить из теней. Эта неизвестность изматывала сильнее любой погони.

К концу второго дня пейзаж начал меняться. Бескрайняя ровная пустошь сменилась пологими, пепельными взгорками, что неестественно для Лорена. Гул Вихря превратился в осязаемый трепет воздуха, а багровая спираль на небе заняла половину горизонта, пульсируя тусклым, зловещим светом. И именно тогда, на фоне этого инфернального величия, мы увидели нечто совершенно немыслимое.

Лагерь.

На склоне одного из холмов, в опасной близости от бушующей энергии, темнели конусы палаток. Их было много – три десятка, если не больше. От них поднимались тонкие струйки дыма, а вокруг сновались тёмные, маленькие фигурки.

Лоринтар остановился как вкопанный, его рука непроизвольно легла на эфес клинка.

– Для туристов не самое подходящее место, – пробормотал он, и в его голосе прозвучала не столько насмешка, сколько глубокая настороженность. Кто мог разбить лагерь на краю апокалипсиса?

Я прищурился, пытаясь разобрать детали сквозь пелену пепла и мерцающий свет Вихря. Ветер донёс обрывки звуков – лязг металла, приглушённые голоса, ритмичный стук. А потом я различил знамёна, закреплённые на высоких шестах среди палаток. На тёмных полотнищах, поблёскивая даже в этом угасшем свете, были вышиты знакомые символы.

Ледяная волна прокатилась у меня по спине, но следом за ней пришло неожиданное, почти иррациональное облегчение.

– Нет, – вырвалось у меня громче, чем я планировал. – Это не туристы.

Все взгляды устремились на меня. Иллиарис нахмурилась, её брови сошлись в острой черте. Кано выпрямился, в его позе появилась собранность.

– Это храмовники, – пояснил я, и слова звучали твёрже с каждой секундой. Храмовники Артерий. Последние люди, от которых я ожидал увидеть в Лорене. И первые, чьё появление здесь облегчило камень с души. Они могли быть кем угодно – жестокими, нетерпимыми, прямолинейными до тупости. Но они не были предателями. Их кредо не допускало компромиссов с тем, что они считали скверной. А Лорен был самой сутью скверны.

Рассуждать было некогда. Инстинкт, более глубокий чем разум, уже толкал меня вперёд. Я ускорил шаг, пепел захрустел под сапогами. Обернувшись, я шагал задом наперёд и крикнул, чтобы ветер унёс мои слова к остальным:

– Давайте! Они не кусаются!

Затем я развернулся и двинулся к лагерю уже почти бегом, не скрывая своего приближения. Это была территория людей, хоть и фанатиков. После дней, проведённых в обществе тёмных эльфов, минотавра и под пристальным взором кошмарных тварей, сама мысль о нормальном – пусть и суровом – человеческом облике действовала как бальзам.

Приближаясь, я разглядел стражу. Двое. Они стояли по обе стороны от импровизированного прохода в низком частоколе, застывшие, как изваяния из стали и решимости. Их пластинчатые доспехи, лишённые украшений, тускло отсвечивали багровым отблеском Вихря, делая их похожими на демонов, выкованных прямо здесь, в сердце проклятья. Завидев нашу разношёрстную группу, они синхронно напряглись. Длинные древки алебард с холодным лязгом опустились, перекрывая путь, наконечники замерли в полуметре от земли – готовые к взмаху, к уколу, к решительному отпору.

Моя рука взметнулась вверх сама собой, широкий, успокаивающий жест, который я надеялся, будет понятен на любом языке.

– Свои! – крикнул я, но голос сорвался, превратившись в негромкий, хриплый возглас, потерявшийся в постоянном гуле.

Храмовники переглянулись, шлемы повернулись друг к другу на дюйм. Нельзя было разглядеть их лица, только тёмные прорези под забралами. После мгновения немого совета алебарды дрогнули, приподнялись, но не убрались полностью. Оружие оставалось наготове, часть барьера между их упорядоченным миром и нашим хаотичным вторжением.

Тот, что стоял слева, сделал шаг вперёд. Его голос, искажённый металлическим эхом шлема, прозвучал резко и без эмоций:

– Вы откуда здесь?

Он посмотрел на меня, затем его взгляд, тяжёлый и подозрительный, переполз через моё плечо на Иллиарис и Лоринтара. На их острые уши, бледную кожу, отчуждённую, грациозную стать, чужеродную в этой суровой обстановке. Он сглотнул, и я услышал, как слюна прошла по его горлу. Его пальцы крепче сжали древко алебарды.

– Людям и… – он запнулся, подбирая слово, – …цивилизованным народам… эм…

Он бросил взгляд на своего напарника, ища поддержки. Тот лишь слегка пожал мощными плечами в латах, оставив товарища разбираться с дипломатией. Первый стражник выдохнул, пар от его дыхания на миг затуманил прорезь забрала, и повторил, уже твёрже:

– Так вы чего тут?

Лёгкая, почти нервная улыбка тронула мои губы. Что ответить? Правду? Нас выплюнул магический портал, ведущий прямиком из вашего вероятного врага, города тёмных эльфов, и мы ищем способ остановить конец света. Нет, этот вариант отпадал сразу.

– Мы… э-э-э… – я потёр затылок, чувствуя, как под пальцами скапливается смесь пота и пепла. Обычные путники? В Лорене? Это звучало настолько нелепо, что могло сойти за оскорбление их интеллекта. В любом другом месте такая банальная ложь могла сработать, но не здесь, на краю всепоглощающего безумия. Здесь требовалось что-то, балансирующее на грани возможного.

Иллиарис решила вопрос за меня. Она плавно вышла вперёд, её движение было беззвучным и полным холодного достоинства. Её плечо мягко отодвинуло меня в сторону, не как слабого, а как того, чьё слово здесь будет менее весомо. Её взгляд, лишённый всякой приветливости, уставился прямо в тёмную щель шлема храмовника.

– Мы учёные. – произнесла она, и её голос звучал ровно, убедительно, с лёгкими переливами, свойственными эльфийскому наречию. – Прибыли, чтобы выяснить природу таинственной аномалии.

В воздухе повисло тяжёлое молчание. Храмовник медленно, с явным недоверием, наклонился вперёд. Его шлем вновь повернулся, скользя по нашей группе: тёмные эльфы в изящных, но практичных одеждах, я в броне тёмных эльфов, Кано в блестящих латах, и, наконец, Громадный Рог. Минотавр стоял неподвижно, его огромная грудь медленно вздымалась, а низко посаженные глаза, тлеющие красным в глубине, смотрели на стражника с немой, животной угрозой.

– Учёные? – переспросил храмовник, и в его голосе прозвучало откровенное недоумение, граничащее с насмешкой. – Тёмные эльфы, люди и… минотавр?

Он выпрямился, доспехи мягко лязгнули. Его поза выражала окончательный, непоколебимый скепсис.

– Не знаю, кто вы, – произнёс он твёрдо, – но уж точно не учёные.

Пауза была долгой, наполненной лишь воем ветра, несущего пепел. Алебарды по-прежнему не опускались.

– В любом случае, – продолжил он, и в его тоне появилась суровая, солдатская практичность, – если вам нужна защита от местных обитателей и ереси, храмовники всегда помогают нуждающимся заблудшим в беде. Лорен не различает рас, когда начинается пожирание.

С этими словами он сделал шаг в сторону, освобождая проход. Его товарищ последовал его примеру. Дорога в лагерь была открыта, но их позы оставались напряжёнными, а оружие – на виду.

– Учтите, это не место для отдыха, – бросил он нам вслед, когда мы начали двигаться вперёд, проходя между ними. Я чувствовал их взгляды на своей спине, тяжёлые и оценивающие. – Впереди будет большая зелёная палатка. Идите прямиком туда. И мой вам совет: постарайтесь не задерживаться. Лорен не то место, где можно спокойно разгуливать.

Его слова повисли в воздухе, более зловещие, чем любой прямой отказ. Мы вошли в лагерь, и на нас обрушилась атмосфера дисциплинированной готовности к войне, которой не было видно извне.

Иллиарис закатила глаза, и её лёгкое, раздражённое цоканье языком прозвучало громче, чем шёпот, в котором были произнесены слова:

– Ох… храмовники…

Я не удержался от улыбки. Напряжение первых минут встречи начало потихоньку спадать, сменяясь знакомым ощущением абсурдности. Эти ребята в своих латах были предсказуемы, как гром после молнии.

– Что, солнышко, рыцарей в сияющих доспехах недолюбливаешь? – пошутил я, стараясь, чтобы голос звучал легко. – Боишься, что их праведный свет затмит твою мистическую, эльфийскую ауру таинственности?

Она посмотрела на меня, и в её взгляде не было ни капли снисходительности к моей попытке юмора. Только холодная, отточенная ясность.

– Назовёшь меня так ещё раз, и я обмотаю твой язык через шею и подвешу не дереве. – раздражённо ответила она. – И нет. Меня раздражает их позёрство. Они нарочито выставляют напоказ свою святость, свою готовность помочь даже последнему отребью, если тот плачет о спасении души. Разве нет? Это делает их неудобными. Неискренними. Они помогают не из сострадания, а чтобы поставить галочку в своей небесной книге учёта.

Я скривил губы, уголки рта поползли вниз в выражении, которое могло сойти и за согласие, и за усталую покорность. Она была права, как и всегда. С такими людьми сложно иметь дело. Их моральный компас был высечен в граните и не допускал отклонений. Удобнее иметь дело с откровенными негодяями: их мотивы просты и понятны.

Мы двигались дальше, вглубь лагеря, и я внимательно осматривался. Картина была сложнее, чем я предполагал. Среди суровых фигур в плащах с символами посохов мелькали и другие типажи. Пара наёмников в потрёпанных, практичных доспехах, с лицами, покрытыми шрамами и равнодушием. Один из них, коренастый брюнет со знаком перебитого носа, встретился со мной взглядом. Мы молча кивнули друг другу, коротко, по-деловому. Мы не были знакомы. Просто однажды давно выполняли контракт на одного и того же нанимателя. Ни дружбы, ни вражды – только профессиональное признание, выжженное на полях сражений. Его присутствие здесь говорило о многом: храмовники нанимали посторонние руки. Дело пахло серьёзными неприятностями, а не просто патрулированием.

Чуть дальше копошился десяток солдат в более простых кольчугах, явно нанятых из какого-нибудь приграничного гарнизона, и пара магов в тёмно-синих, облегающих одеждах, с отсутствующими взглядами людей, постоянно вслушивающихся в потоки магии. И все они – каждый наёмник, каждый солдат, каждый маг – невольно замирали, когда мы проходили мимо. Их взгляды скользили по нам с любопытством и опаской, но неизменно застревали на массивной фигуре Громадного Рога. Страх в их глазах был почти физическим, животным. Они видели не разумное существо, а воплощённую легенду о ярости и силе, миф, сошедший со страниц сказок, чтобы шагать по их лагерю. Рог чувствовал это внимание и шёл, нарочито тяжело переставляя копыта, его дыхание было громким, а взгляд, который он бросал по сторонам, заставлял людей отводить глаза и пятиться.

Сбоку, в стороне от основной суеты, стояли тяжёлые, крытые телеги, запряжённые выносливыми, низкорослыми лошадьми, казавшимися невероятно живыми на этом мёртвом фоне. Борта телег были высоки, а холсты туго натянуты. Судя по вмятинам на колёсах и общей основательности, там хранилось не на один день: бочки, ящики, тюки. Они готовились здесь надолго. Этот лагерь был не временным укрытием, а передовым форпостом. Плацдармом.

Большая зелёная палатка, а если быть точнее – шатру, указанная стражей, маячила впереди, выделяясь цветом жизни на фоне всеобщей серости и багровых отсветов. За несколько шагов до неё я поднял руку, останавливая свою маленькую кавалькаду.

– Подождите, – сказал я тихо, оборачиваясь к ним. Все замерли. – Лучше бы наш громадный друг подождал снаружи. Не каждый видел минотавра вживую, а первый испуг – плохой советчик на переговорах.

Громадный Рог издал низкое, глубокое ворчание, в котором явственно звучало раздражение. Он явно ненавидел, когда его выделяли, словно он был неразумным зверем. Иллиарис молча кивнула, её взгляд скользнул по Рогу, передавая без слов приказ остаться и наблюдать. Минотавр тяжело вздохнул, пар вырвался из его широких ноздрей, но он отступил на шаг, заняв позицию в тени соседней палатки, откуда мог контролировать подход к шатру.

– Ну а остальные, как хотите, – продолжил я, глядя на Лоринтара, Иллиарис и Кано. – А я пойду на переговоры. Не хватало бы нам ещё лишних проблем из-за неверно истолкованного жеста или слишком острого уха.

Я видел, как Лоринтар хотел что-то возразить, его пальцы пошевелились у эфесов клинков. Но Иллиарис едва заметно мотнула головой. Кано лишь выпрямил плечи, его лицо стало отстранённым, лицом паладина, готового как к переговорам, так и к бою.

Не дожидаясь дальнейших дискуссий, я развернулся, откинув полог и переступив порог, я оказался в другом мире. Воздух здесь был плотным, тёплым и густым, пропитанным запахами, которые казались невероятно земными после безжизненного пепла Лорена: древесный дым от жаровни, терпкий аромат сушёных целебных трав, вощёная кожа карт, потёртая шерсть плащей и слабый, но различимый запах масла для лат. В центре просторного шатра, освещённого несколькими подвешенными фонарями, парил куб.

Он был небольшим, чуть больше человеческой головы, и состоял из множества вращающихся слоёв тёмного металла, испещрённых серебристыми рунами. От него исходило тихое, едва слышное гудение, а руны вспыхивали изнутри холодным, голубоватым светом. Вокруг этого устройства собрались три человека, склонившись над разложенными на походном столе свитками. И двоих из них я узнал.

Таррен. Храмовник, которого я встретил в разрушенном храмовом комплексе во время путешествия с Лореном и Брунгирой. И Верлар. Маг, встреченный в Вертоне.

Таррен первым поднял голову. Его суровое, обветренное лицо исказилось чистым, немым изумлением. Он выпрямился во весь свой рост, его латы мягко лязгнули.

– Калдрин? – его голос прозвучал глухо, как будто он с трудом верил своим глазам. – Тебя-то как сюда занесло? Откуда ты тут взялся?

Моё собственное удивление было не меньшим. Я лишь кивнул, подняв руку в кратком, немного растерянном жесте приветствия.

– Приветствую, Таррен. Верлар. Я тут… по контракту. – ответ вырвался автоматически, старая, проверенная формула, объясняющая всё и ничего. – А вы-то что в самом пекле делаете?

Верлар оторвал взгляд от свитка. Его глаза, обычно живые и насмешливые, сейчас были серьёзными, с тёмными кругами усталости под ними.

– Пытаемся разгадать природу образовавшейся магической аномалии, – ответил он, кивнув в сторону парящего куба. – Этот… объект излучает странные сигналы. Мы надеемся, что он как-то связан с Вихрем. Или, по крайней мере, поможет понять его структуру.

Лёгкая, невольная улыбка тронула мои губы. Судьба порой обладает чёрным, ироничным чувством юмора.

– Я по той же причине, – признался я, пожимая плечами. – Ну хоть объясняться перед непонятно кем не придётся. Рад вас тут видеть.

Таррен, казалось, немного расслабился. Его взгляд стал менее острым, более оценивающим.

– Взаимно. Извини, конечно, что встречаем без вина, радости и приличного общества. У нас тут… в общем, сам понимаешь. – он мотнул головой в сторону стен шатра, за которыми лежал Лорен. Затем он указал подбородком на третьего человека, того, кого я не знал. Тот был одет в простую, тёмно-серую робу мага, его тонкие руки парили над кубом, а губы шептали беззвучные заклинания. – Это Эрель. Он помогает нам в этом деле. Наш… специалист по артефактам и резонансным полям.

Я коротко кивнул в сторону мага, соблюдая минимальную вежливость. Эрель не прервал своего шёпота, лишь ответил едва заметным движением головы, его глаза были прикованы к танцующим рунам.

Верлар же изучающе смотрел на меня, его взгляд скользнул ко входу, будто он пытался разглядеть фигуры за пологом.

– Ты с тёмными? – спросил он прямо, без предисловий. Вопрос висел в воздухе, тяжёлый и неудобный.

Я потянулся к затылку, ощущая под пальцами сбившиеся, пропыленные волосы, и с долгим выдохом протянул:

– Да-а… сложилось так. Но от них проблем не будет. Они… заинтересованы в том же. И от минотавра, кстати, тоже.

Повисла короткая пауза. Верлар медленно моргнул.

– Минотавра? – Таррен нахмурился, его рука непроизвольно легла на эфес меча. Его взгляд встретился с взглядом Верлара, затем оба уставились на меня.

– Да, – подтвердил я просто, понимая, что дальше скрывать бессмысленно. – Потом поймёте. Он снаружи. Не каждому такое зрелище по нраву.

Сделав пару шагов вперёд, к столу, я перевёл разговор в практическое русло. Это был шанс, неожиданный и драгоценный.

– Могу я чем помочь? В обмен на уплату, разумеется. – я сделал небольшую паузу, наблюдая за их реакцией. Таррен насторожился, ожидая требования золота или реликвий. – Но в этот раз без золота. Мне нужна информация. Всё, что вы знаете об этом Вихре. Его природе, происхождении, о том, опасен он или нет. Лучше объединится в решении неизвестной нам проблемы. Согласны?

Не время наглеть, да и золото сейчас бессмысленно, хоть и очень хочется. Если у них есть хоть крупица знаний, это дороже любого контракта. Они уже поняли, зачем я здесь. Кто ещё в здравом уме будет разгуливать по Лорену с компанией тёмных эльфов и минотавром, если не ради самого чудовищного проклятья на свете?

Таррен медленно выдохнул, и в этом выдохе прозвучала вся тяжесть его положения, смешанная с досадой. Его глаза, твёрдые и непреклонные, встретились с моими.

– Да-а… насчёт этого, – протянул он, и его голос приобрёл официальные, отстранённые нотки. – Не обижайся, Калдрин, но лучше бы тебе со своей… компанией… уйти. Эти земли отныне считаются собственностью короны. Королевский указ.

Его слова ещё висели в душном воздухе шатра, когда тяжёлый полог снова откинулся. Внутрь вошла Иллиарис. Она не кралась, не пыталась быть незаметной. Она вошла как владычица. Её осанка была безупречно прямой, каждый шаг отмерял пространство, принадлежащее ей по праву. Она услышала последнюю фразу Таррена, и лёгкая, холодная усмешка тронула её губы.

– Королю? – её голос прозвучал мягко, но каждый слог был отточен, как лезвие. – Ха. А ты самоуверен, раз заявляешь такое в лицо тёмному эльфу.

Она остановилась рядом со мной, её плечо почти касалось моего. В её присутствии воздух стал другим – более острым, наполненным скрытой угрозой и древней, безмолвной силой.

Лицо Таррена исказилось. На нём можно было прочитать целую гамму эмоций: изумление, быстро перешедшее в гнев, отвращение и, наконец, железное усилие воли, чтобы всё это сдержать. Его взгляд на мгновение метнулся ко мне, и в нём читался немой вопрос: Кто пустил это отребье, эту ходячую ересь, в мой шатер? Но дисциплина взяла верх. Он лишь выпрямился ещё больше, подчёркивая разницу в росте.

– Не знаю, кто вы, – произнёс он, обращаясь к Иллиарис, но его слова были адресованы и мне, – но вам тут не рады. Я прошу вас уйти. Сейчас.

Иллиарис медленно свела брови. Она не скрестила руки на груди. Её пальцы легли на предплечья.

– Это я могу сказать и вам, – парировала она, и её голос понизился на полтона, став опасным и тихим. – Что вы, люди, делаете на эльфийской земле?

Напряжение сгустилось, стало почти осязаемым. Я почувствовал, как мышцы на спине и плечах сами собой напряглись, готовясь к резкому движению. Я слишком хорошо знал упрямство Иллиарис. Её гордость была не показной, а костяной, выкованной веками традиций и поражений. Разозлить её сейчас значило похоронить любой шанс на диалог, на союз, и на информацию. А без этого мы были слепы.

Верлар, до этого молча наблюдавший, решил вступить. Его тон был попыткой дипломатии, но в нём сквозило снисхождение, которое он, вероятно, считал тактом.

– Думаю, вам не нужно это знать, юная леди, – сказал он, слегка наклонив голову. – Это дело короны и Ордена.

Ошибка. Роковая, детская ошибка. Глаза Иллиарис вспыхнули холодным аметистовым огнём. Она не повысила голос. Она его заострила.

– Юная? – она произнесла это слово так, будто пробовала его на вкус и нашла отвратительным. – Слушай, старик. Я настолько же юна, насколько ты стар. И даже старше.

Это было слишком. Я сделал резкий шаг вперёд, встав между ними, моё тело стало живым барьером. Мои ладони поднялись в успокаивающем, разделяющем жесте.

– Так, – сказал я, и в моём голосе прозвучала команда, которую я редко использовал. – Давайте остановимся. Прямо сейчас. Не будем разводить вражду на пустом месте, выясняя, кто здесь старик, а кто леди. Это бессмысленно. У всех нас, собравшихся здесь, общая проблема.

Я повернулся к Верлару, затем к Таррену, стараясь поймать их взгляды, проигнорировав ледяное сияние глаз за своей спиной.

– Верлар. Таррен. Чья это земля – людская или эльфийская, сейчас не имеет никакого значения. Этот спор погубил не одно королевство и не один клан. Аномалия, которая пожирает землю и расширяет Лорен, не спросит у вашего короля или её матриарха разрешения, когда придёт к вашим порогам. И люди, и эльфы, и даже дварфы в своих глубоких залах – все захотят в этом разобраться. Или погибнуть по отдельности, гордо споря о том, чей это труп первым скроет пепел.

Наступила короткая, тяжёлая тишина, натянутая между словами, как тетива перед выстрелом. Гул Вихря, обычно приглушённый тканью шатра, казалось, врос в эту паузу, напоминая о себе низким, постоянным давлением на сознание. Я видел, как мои слова бьются о каменные стены их предубеждений. Нужен был другой подход. Не просьба, а демонстрация неизбежного.

– Давайте поступим проще, – продолжил я, и мой голос приобрёл оттенок усталой, деловой прямоты. – Тёмные эльфы не уйдут просто так. Они не отступят, не выяснив, что за хренатень появилась над их головами и продолжает пожирать их земли. Оспорить это вам будет трудно.

Я перевёл взгляд с Таррена на Верлара, стараясь говорить с их логикой.

– Дварфы с Глубинных Троп тоже захотят узнать причину. Их шахты уходят глубоко, но если Лорен будет расширяться, он доберётся и до их залов. И рано или поздно и вы с ними встретитесь. А уж они со своим характером точно спорить не станут. Так что? – я развёл руки, изображая весы, – Поделитесь информацией сейчас, с нами, или моя верная… кхм. Подруга, – я слегка кивнул в сторону Иллиарис, не оборачиваясь, – будет вынуждена доложить своему матриарху, что какие-то людишки в зелёных палатках прогнали её посланницу, даже не выслушав?

Таррен и Верлар переглянулись. Это был уже не взгляд единомышленников, а взгляд сообщников, оказавшихся в сложной ситуации. В нём читалось недовольство, досада, но сквозь них уже пробивалось холодное зерно сомнения и практического расчёта. Они оценивали риски. Риск конфликта здесь и сейчас против риска масштабной, непредсказуемой войны на два фронта – с эльфами и с самим проклятием.

Верлар первым сломался. Он хмыкнул, коротко и беззвучно, и провёл рукой по лицу, смахивая невидимую усталость.

– Ладно, – сказал он, и в его голосе прозвучало что-то вроде горького признания. – Я ещё в первый день в Вертоне понял, что ты далеко не самый глупый наёмник из тех, что носят меч за плату. Хитрый, как лис, и упрямый, как дварф.

Он сделал шаг вперёд, отходя от куба. Его ладонь с шумом хлопнула по моей груди.

– Пойдём, поговорим. Без лишних ушей, – он бросил острый взгляд на Иллиарис, затем на всё ещё бормочущего Эреля.

Я в конце коротко, почти незаметно кивнул Иллиарис. В её глазах мелькнуло понимание, смешанное с нежеланием оставаться. Она получила то, зачем пришла – доступ. Теперь дело за мной. Я развернулся и последовал за Верларом к выходу.

Холодный, пепельный воздух Лорена ударил в лицо, сменив спёртую атмосферу шатра. Я сделал глубокий вдох, но легче не стало – только горечь. Верлар, выйдя, на мгновение замер. Его взгляд прилип к массивной фигуре Громадного Рога, замершего в тени подобно тёмной, дышащей скале. На мгновение в глазах мага промелькнуло чистое, детское изумление, смешанное с профессиональным интересом учёного, увидевшего редкий экземпляр.

Я остановился рядом с ним и тихо, почти шёпотом, сказал:

– Не пялься на него. Ему это не нравится.

Верлар вздрогнул и отвел глаза, покорно уставившись куда-то в сторону багрового зарева.

– И правда, живой минотавр, – пробормотал он себе под нос, всё ещё находясь под впечатлением.

Он тронулся с места, и я пошёл рядом, подстраиваясь под его неспешный, задумчивый шаг. Пепел хрустел под нашими ногами, а Вихрь на горизонте продолжал свой безостановочный, безумный танец.

– Ты удивишься, – начал я, чтобы разрядить молчание, – но в тёмно-эльфийском городе, под землёй, их целая армия. Вернее, не армия, а… часть общества. Со своей иерархией, своими правами.

Верлар резко повернул ко мне голову, его брови полезли к линии волос.

– Да ну? – вырвалось у него с неподдельным интересом. – И каждый… как этот? – он снова не удержался и бросил быстрый взгляд через плечо на Рога.

– Ну-у… – я поколебался, вспоминая Нок’Мораэ. – Почти. Есть и посильнее, и поупрямее. Этот из числа более сговорчивых. С ним можно иметь дело, если знать, как к нему обратиться.

Верлар покачал головой, и на его губах появилась странная, почти завистливая улыбка. Он глянул на меня сбоку, оценивающе.

– Чёрт Калдрин! – сказал он, и в его голосе прозвучало нечто вроде уважения, вымученного сквозь слои предубеждения. – Ты, пожалуй, самый невероятно удачливый и абсолютно безумный наёмник, которого мне доводилось встречать. Большинство на твоём месте давно бы уже стали удобрением для этих пеплов. А ты заключаешь сделки с матриархами и водишь минотавров на поводке здравого смысла.

Я усмехнулся, коротко и сухо.

– Сочту это за комплимент. Хоть и сомнительный.

Наш путь прервали двое храмовников, двигавшихся навстречу с тяжёлым деревянным ящиком, скреплённым железными обручами. Они шли молча, их лица под капюшонами были напряжены от усилия. Мы прижались к краю импровизированной аллеи между палатками, пропуская их. Лязг их доспехов и тяжёлое дыхание постепенно затихли в общем гуле лагеря, и мы снова двинулись дальше.

– А что, кстати, там с твоим розыском? – спросил Верлар, и в его голосе прозвучала откровенная, почти дружеская любопытность. – Плакаты с твоим лицом по всему Вертону развешали. «Опасен», «вооружён», «требуется живым или мёртвым». Хотя, ты, наверное, и не в курсе, раз по таким местам шляешься.

Я кивнул, глядя себе под ноги. Песок и пепел хрустели с разным звуком.

– В курсе.

Я решил не усложнять. Правда, в данном случае, была проще любой выдумки. И кратко пересказал ему историю, как самолично убил наглого дипломата. Я бросил взгляд на Верлара, ожидая осуждения или, по крайней мере, неодобрения. Но на лице мага читалось лишь холодное, расчётливое понимание.

– Поэтому я и не возвращаюсь обратно, – закончил я. – А здесь, как видишь, дел хватает. Кто мир то спасать будет, если не такие отщепенцы, как я?

Мы достигли края лагеря. Частокол здесь был невысок, больше символический. За ним начиналось ничто. Ровная, серая пустошь, уходящая к основанию того, что нельзя было назвать ни бурей, ни облаком. Мы остановились. Здесь гул был уже не фоном, а физическим ощущением. Он вибрировал в груди, отдавался в зубах, заставлял воздух перед глазами слегка дрожать.

Верлар повернулся ко мне, его глаза сузились.

– Героем заделался, значит? – спросил он, и в его тоне не было насмешки. Была констатация. – Спасатель миров, бродящий по проклятым землям.

Я фыркнул, плюнув в пепел.

– Да ну тебя. Какой из меня герой. Никогда им и не был. Просто иногда не получается пройти мимо. Иногда цена за то, чтобы пройти мимо, оказывается выше, чем цена за вмешательство. Вот и вся философия.