Читать онлайн Операция «Барбадосса» бесплатно

Рэй Винавер мечтает о жизни на острове

Я не могу точно вспомнить, когда стал мечтать о тропическом острове. Кажется, это началось еще в школе, а может быть, позже, в колледже, но точно уже после смерти отца и исчезновения матери. В те недолгие утренние минуты, когда я оставался наедине с собой в душе или туалете, я представлял, как бросаю все, сажусь в самолет или поднимаюсь на борт парохода и отправляюсь на далекий островок, где меня ждет маленький уютный домик, из окон которого открывается вид на океан.

Летом на моем острове бывало жарко, но весной и осенью дни стояли теплые и мягкие и с океана дул прохладный ветерок. Проходившие вдоль берега сухогрузы подавали громкие протяжные гудки, а по ночам на мысе загорался маяк, и луч его проникал в мою комнату и освещал ее нехитрое убранство – стол, пару плетеных стульев, шкаф с книгами, несколько фотографий на стенах. И гамак, висевший посреди комнаты.

В гамаке лежал я. Голый. А рядом со мной спала девушка. У моей подруги было длинное и сложное туземное имя, но для краткости я звал ее просто Бет… или Сэнди… или Джилл. Она говорила на чудовищной смеси английского, французского и голландского, щедро приправленной индейскими ругательствами. Я не всегда ее понимал. Впрочем, говорила она мало. Она приходила ко мне по вечерам два-три раза в неделю и занималась со мной любовью. А потом засыпала у меня под мышкой. А я лежал и смотрел, как каждые три минуты луч маяка проникает в комнату сквозь жалюзи, освещая стол, стулья, шкаф, гамак и мою спящую подругу. Мне хотелось курить, но я не хотел беспокоить девушку. Я лежал и слушал звуки ночи: далекий лай собак, лязг железных механизмов в порту и гудки пароходов.

А потом я засыпал, и мне снились сны, в которых причудливо перемешивались прошлое и настоящее, большой город и тихие лагуны, автомобили и запряженные быками повозки, снегопад и тропический ураган. Иногда во сне ко мне являлись люди, которых я знал когда-то. Многие из них уже умерли, следы других затерялись. Но в моих снах они вновь оживали и становились участниками фантастических историй, иногда страшных, иногда смешных.

Утром, когда я просыпался, моей подруги обычно уже не было рядом. Она весело гремела посудой в крошечной кухоньке, что-то напевая. А через пару минут приходила ко мне, держа в руках чашку кофе – иногда слабым, но я пил его и с удовольствием вспоминал, чем мы с моей девушкой занимались ночью. Она болтала что-то на своем варварском наречии, кажется, не слишком заботясь о том, слушаю я ее или нет. Потом надевала свою нехитрую одежду и расчесывала гребнем длинные черные волосы перед маленьким круглым зеркалом, висевшим на стене. А я смотрел на нее и пил кофе.

Мои мысли обычно прерывал голос соседа по комнате:

– Ты выйдешь когда-нибудь из сортира, Рэй?

Рэй рассказывает о своей жизни в Нью-Йорке

Доктор Джозеф Симмонс, психотерапевт, к которому я начал ходить после того, как Клэр бросила меня, совершенно не удивился моим фантазиям.

– Это довольно распространенное явление, – объяснял он, легонько постукивая карандашом по блокноту, который держал в руках. – Устойчивое желание субъекта куда-то уехать говорит о том, что его что-то не устраивает в реальной жизни – работа, отношения с партнером, финансовые трудности, и он мечтает перенестись в некое место, где, как ему кажется, этих проблем не будет. Что не устраивает вас, Рэй?

На этом вопросе я обычно надолго зависал, потому что меня в то время не устраивало решительно все. Мой брак лежал в руинах, а карьера в издательстве «Брукс и Ганвик», где я работал редактором отдела нон-фикшн, окончательно зашла в тупик. Я как будто застрял в лифте между этажами. И чувствовал, как постепенно утрачиваю способность поддерживать те немногие человеческие связи, которые у меня были. Я погружался в одиночество, как в воду, и бултыхался, стараясь удержаться на поверхности.

– Так что же вас не устраивает, Рэй? – мягко спрашивал меня доктор Симмонс. – Давайте поговорим об этом.

Я понимал, что доктор хочет мне помочь, но все равно отчаянно сопротивлялся его попыткам влезть ко мне в душу. Наверное, я изрядно раздражал мистера Симмонса, но он был терпелив, и у меня сохранились о нем хорошие воспоминания. Если бы мне было нужно выставить доктору Симмонсу оценку, как фильму в онлайн-кинотеатре, он получил бы от меня семь звезд из десяти, а может быть, даже и семь с половиной.

Помог ли он мне? Сложный вопрос, на который я и сейчас не могу ответить определенно. Наши разговоры с мистером Симмонсом продолжались около года, а потом доктор вдруг закрыл нью-йоркскую практику и уехал в небольшой городок в Оклахоме. Мне страсть как хотелось узнать, что случилось, но я стеснялся спросить. Как большинство уроженцев Нью-Йорка, я считал этот город пупом земли, куда все стремятся. Всякое движение в ином направлении означало для меня поражение. По утрам, идя по Седьмой улице по направлению к издательству, я раздумывал над тем, что могло заставить мистера Симмонса уехать. Более высокие гонорары? Проблемы со здоровьем? Сентиментальные воспоминания юности? Перебрав обычные причины, я переходил к необычным. Что, если доктор украл деньги мафии? Или вступил в связь с женой влиятельного человека, который теперь угрожал ему расправой? От мысли, что полноватый розовощекий Симмонс, немного похожий на купидона, мог стать участником кровавой любовной драмы, мне становилось смешно, и настроение мое немного улучшалось.

Перед отъездом Джо Симмонс, как порядочный врач, передал меня своему коллеге – некоему доктору Джейкобсу, которого рекомендовал в самых лестных выражениях. Но к Джейкобсу я не пошел, а вместо этого принялся осуществлять план, сложившийся к тому времени у меня в голове. План этот состоял, строго говоря, из двух пунктов – найти новую работу и новую женщину.

За долгие годы пребывания в издательстве «Брукс и Ганвик» я кое-что узнал о книжном бизнесе и решил попробовать продавать книги. У меня был приятель по имени Джеффри Блюменстайн, аналитик в крупном инвестиционном банке на Уолл-стрит. Всю жизнь он работал с нефтяными компаниями и, как всякий человек, долго занимавшийся одним и тем же делом, страдал от профессиональной деформации – описывал окружающий мир в терминах знакомого ему бизнеса. От него я узнал, что в мире углеводородов существуют такие понятия, как upstream – добыча и первичная транспортировка – и downstream – переработка и сбыт. Когда я впервые рассказал Джеффри о своей работе в «Брукс и Ганвик», он воскликнул:

– О! Да ты работаешь в книжном upstream’е!

– Не понял, – сказал я.

– Ну что же тут непонятного? – изумился Джефф. – Издательства – это upstream, а книжные магазины – downstream!

Эта странная аналогия запомнилась мне на всю жизнь.

Так вот, я решил открыть книжную лавку. В Нью-Йорке план этот мог показаться вполне безумным, но я знал, что в огромном городе находилось место всем и что в тени гигантов выживало множество небольших специализированных магазинчиков – главное было найти свою нишу.

Я обсудил этот вопрос с Джеффри Блюменстайном в пятницу после работы. Мы с ним пили пиво в баре на Девятнадцатой улице.

– Людей по-настоящему интересуют только две вещи – секс и смерть, – сказал Джефф, сделав большой глоток. – Значит, тебе нужно продавать либо порнографию, либо религиозную литературу.

Мне не нравилось ни то ни другое, но я был согласен с Джеффри – требовалось что-то, что действительно интересовало людей. И тут я вспомнил свою бывшую жену Клэр. Она увлекалась астрологией, нумерологией и тому подобной эзотерической ерундой. Помню, как-то раз, в начале нашего знакомства, я заехал за ней перед концертом одной модной инди-рок-группы. Тогда, кажется, я впервые и оказался в ее квартире-студии, напоминавшей студенческое общежитие: неубранная постель, пустые коробки из-под пиццы и гора немытой посуды в мойке. Пока Клэр одевалась в ванной комнате, я рассматривал содержимое ее книжных полок. Никакой мало-мальски серьезной литературы я там не обнаружил, зато нашел уйму книжек и брошюр про гороскопы, карты Таро и обмен психической энергией.

– Ты что, увлекаешься астрологией? – спросил я Клэр, когда она вышла ко мне.

– Да, – просто ответила она, нанося последние штрихи губной помадой. – А что?

– Нет, ничего. Просто мне эта концепция никогда не казалась убедительной.

– Ты просто никогда не пытался разобраться всерьез, – снисходительно сказала Клэр. – На самом деле это очень интересно!

– Не сомневаюсь, – вежливо кивнул я.

Впоследствии Клэр не раз пыталась увлечь меня эзотерикой, но без особого успеха. Тем не менее благодаря жене я узнал, что книги об ауре, переселении душ и астральных телах имеют довольно большую и преданную аудиторию. И когда встал вопрос о том, какие книги продавать в моем будущем магазине, я подумал: а почему бы не по астрологии? В конце концов, книготорговец не обязан верить во все, чем он торгует!

Рэй решает переселиться на Барбадоссу

Я продержался на рынке примерно пять лет – ровно столько, сколько живет в Америке среднестатистический малый бизнес. Бывали годы более удачные, бывали менее, но в целом мне удавалось сводить концы с концами и даже немножко откладывать. Убила мой бизнес не цифровизация и не конкуренция книжных монополий. Меня подкосил ковид – в прямом и в переносном смысле.

Когда разразилась пандемия и начались локдауны, я даже слегка приободрился. Мне представлялось, что, оказавшись взаперти, люди просто вынуждены будут больше читать и продажи вырастут. Мой прогноз в общем и целом оправдался, но я от этого ничего не выиграл. Все сливки собрал «Амазон», а мелкие торговцы разорялись один за другим. Много месяцев спустя, когда я уже жил на Барбадоссе, мне в руки попался журнал с довольно толковой статьей о книжном рынке. Там я прочитал, что в 2020 году в США каждую неделю изоляции закрывался как минимум один книжный магазин. В этом длинном списке потерь затерялся и мой маленький бизнес. Я даже испытал что-то вроде гордости, ощутив себя частью глобального тренда. Всегда приятно сознавать, что твой крах стал следствием не только личных ошибок, но и обстоятельств непреодолимой силы.

Катастрофу довершило то, что я сам заболел. Это случилось в один из первых дней сентября 2020 года. Вечером я вдруг почувствовал озноб и решил померить температуру. Термометр показал около ста градусов по Фаренгейту. Я малодушно пытался уверить себя, что это не ковид. Приняв лошадиную дозу парацетамола, пораньше улегся в постель в надежде, что к утру полегчает. Черта с два! Утром я не смог оторвать голову от подушки. Теперь я понимаю, что несколько дней болтался где-то между жизнью и смертью, и воспоминания эти не доставляют мне ни малейшего удовольствия. Я провел несколько дней в Бруклинском медицинском центре, а потом еще недели три провалялся дома. Кажется, именно тогда впервые и всплыло название Барбадосса.

Должен признаться, что, несмотря на все перемены, которые произошли в моей жизни после бесед с милейшим доктором Симмонсом, мысли о тропическом острове не покидали меня. Каждое утро, взгромоздившись на толчок, я представлял себе, как сажусь в самолет и лечу куда-то на Карибы. Приходилось признать: либо с моей жизнью по-прежнему что-то было не в порядке, либо любезный доктор ошибался. Я не мог остановиться ни на одной из этих двух версий, но каждое утро воображал, как стою на веранде небольшого дома и смотрю оттуда на расстилающийся передо мною лазурный океан.

Помню, как в один из дней я лежал в постели, на несвежей, пропитанной потом простыне, и листал большой географический атлас от «Нэшнл Джеографик». Я с детства любил рассматривать карты и к семи годам выучил названия всех стран мира и их столицы. Никаких особых выгод в жизни мне это знание не принесло. Разве что пару раз удалось блеснуть эрудицией в компании. «Столица Намибии? Виндхук, конечно. Неужели вы не знаете?»

Так вот, я лежал в постели и листал этот огромный том, пока не дошел до карты, на которой была изображена запятая Малых Антильских островов. Я никогда не бывал ни на одном из них, но все равно считал эти островки своими старыми знакомыми. Я лежал и думал, где бы хотел жить, если бы представилась возможность? Не могу объяснить, почему мой выбор пал именно на Барбадоссу. Скорее всего, мне просто нравилось слово. Я полез в «Википедию» и стал читать.

История Барбадоссы мало отличалась от истории ее соседей. Открыл остров в начале XVI века кто-то из сподвижников Колумба, и он почти на двести лет стал испанским. Затем им последовательно владели португальцы, французы, голландцы и даже недолго датчане, пока, наконец, в начале XVIII столетия здесь не утвердились британцы. Они ввели на острове левостороннее движение и привили местным жителям любовь к крикету. Официальным языком, понятное дело, стал английский, но большинство населения говорило еще и на местном наречии – папьяменто, адской смеси английских, французских, голландских и испанских слов. Жила Барбадосса за счет туризма, офшорных компаний и переработки нефти, которая доставлялась сюда с южноамериканского побережья из Баракаса по подводному морскому трубопроводу. Показатели среднедушевого ВВП и детской смертности выглядели вполне прилично. Столица, город Сент-Джорджес, в основном была застроена невысокими одно-двухэтажными домиками в голландском стиле, и только в даунтауне, в районе порта, островитяне решились возвести несколько «небоскребов» высотою, страшно сказать, в шестнадцать-двадцать этажей. Климат на острове был приятным, сухой сезон длился с декабря по июнь. Среднегодовая температура равнялась двадцати шести градусам по Цельсию. Я попытался в уме перевести это в градусы по Фаренгейту, но не смог. Остров лежал за пределами главного атлантического пояса ураганов, но время от времени в этом глобальном климатическом механизме что-то ломалось, и тогда на Барбадоссу приходили тропические ураганы. Как свидетельствовали многолетние наблюдения метеорологов, сильный катаклизм обрушивался на остров примерно раз в десять лет. Последним заметным событием в этом ряду стал ураган «Фиона» в 2004 году. «Вполне приемлемо», – подумал я.

Природа там радовала глаз. Вдоль западного побережья тянулись многокилометровые песчаные пляжи. В этой части острова, слегка всхолмленной, располагались отели, поля для гольфа и крикета и прочие туристические радости. К востоку рельеф поднимался, и холмы превращались в горы. Высшей точкой Барбадоссы и местной достопримечательностью был потухший вулкан Мауна-Браво – 3567 метров над уровнем моря.

Я не заметил, как задремал. И мне приснился удивительный сон. Я был на Барбадоссе. Светило солнце, с океана дул легкий бриз. Вокруг раскинулся бескрайний песчаный пляж, по которому бегали веселые молодые люди. Правда, одеты они были не так, как положено на тропическом острове, – в куртки и шапочки. Но это неважно! Нельзя же требовать реализма от сна не совсем здорового человека. Молодые люди запускали разноцветных змеев, и я бегал и запускал змеев вместе с ними.

Проснулся я в необыкновенно хорошем настроении и некоторое время лежал, пытаясь понять, почему этот короткий сон оставил такое приятное послевкусие. И понял – я видел небо. Раньше в снах я никогда не смотрел наверх и не знал, что там надо мной. А в этот раз – смотрел и видел над собою синее-синее небо и парящих в нем красно-желто-зеленых змеев. Я несколько минут вертел в голове это воспоминание, как вертят в руках красивую безделушку, а потом снова заснул. Успокоенный.

Рэй переезжает

С того дня мысль переехать на Барбадоссу поселилась во мне и стала расти, как ребенок во чреве матери. Немного очухавшись после болезни, я встретился со своим бухгалтером Бертом Циммерманом, и он подтвердил мои худшие опасения: бизнес загибается. Надо было что-то делать – просить банк об отсрочке платежей или немедленно искать инвестора. Я решил не делать ни того ни другого и в начале января 2021 года подал в окружной суд Нью-Йорка заявление о банкротстве.

Можно сказать, я легко отделался. Мне не пришлось продавать почку, чтобы расплатиться с кредиторами. После завершения судебных процедур у меня даже осталось немного денег и кое-какие ценные бумаги, которые я быстренько превратил в наличные. На вырученные средства я купил маленький домик в старом районе Сент-Джорджеса, название которого – Тортуга-Флэт – хранило память о славных пиратских временах. Всю жизнь я был тяжелым на подъем человеком, и даже поездка к друзьям в Бостон становилась для меня испытанием, к которому нужно было морально готовиться несколько дней. И я боялся, что переезд на Барбадоссу превратится в настоящий кошмар. Но этого не случилось! Все шло как-то на удивление легко, и к концу февраля 2022 года с прежней нью-йоркской жизнью было покончено.

Рэй читает книгу о Борисе Годунове

Когда я укладывал в чемодан последние вещи, подумал, что хорошо бы взять с собой что-то почитать в дорогу. Перелет предстоял довольно долгий, с пересадкой в Зурбагане. Что делать все это время? Спать? Смотреть кино? Наверняка будут показывать какое-нибудь старье, которое я уже сто раз видел. Я подошел к картонной коробке, в которую были свалены книги, вытащил, особо не выбирая, пару не слишком толстых томов и сунул их в дорожную сумку.

Когда самолет взлетел и все вокруг успокоилось, я достал книги и рассмотрел их внимательнее. Одна из них принадлежала перу нобелевского лауреата Даниэля Канемана и называлась «Думай медленно… решай быстро». Вообще-то я люблю такое чтение, но в тот день мне хотелось чего-то другого. Я отложил Канемана и взял вторую книжку. Она называлась «Борис Годунов: неудачная попытка» и принадлежала перу некоего Алекса Коновалоффа. Я с недоумением повертел книжку в руках. Выпустило «Неудачную попытку» небольшое, но вполне приличное нью-йоркское издательство «Сван энд Шустер». Самое интересное, что я не помнил, как она у меня оказалась. Вряд ли я заказывал ее, все-таки история не была моим профилем. Может быть, просто издательство прислало экземпляр? Немного поколебавшись, я открыл «Неудачную попытку» и стал читать с середины страницы: «Начало царствования Годунова было многообещающим. Он на год освободил всех крестьян от податей, купцов – от пошлин, иноверцев – от налогов. Денежные выплаты получили социально незащищенные группы населения – вдовы, сироты, нищие. Была объявлена амнистия и отменена смертная казнь. Если где-то случалось стихийное бедствие – наводнение или пожар, – туда сразу же высылалось продовольствие, деньги из государственной казны…»

Честно говоря, я плохо знал русскую историю и не мог судить, насколько точен и объективен был в своих оценках мистер Коновалофф, но образ Годунова, который он рисовал, мне нравился. Умеренный реформатор, желавший переустроить свою страну на разумных основаниях, используя в том числе и западный опыт. Некровожадный человек, давший народу возможность перевести дух после репрессий Грозного. Что же случилось? Почему попытка оказалась неудачной?

Я читал книгу не отрываясь почти весь полет и успел добраться до главы о последних годах царствования Годунова: «Четыре неурожайных года подряд вызвали страшный голод. Современники писали, что подобных времен "не помнили ни деды, ни прадеды". Голод был таким, что съели не только весь домашний скот, но и собак, кошек, крыс и мышей… Случаи каннибализма отмечались повсеместно… Путнику опасно было ночевать на постоялом дворе – его могли зарезать и съесть… Народ тут же во всем обвинил царя. Видимо, Годунов чем-то не угодил Господу, рассуждала чернь, и тот покарал русскую землю. Экономический кризис, как водится, вызвал политический…»

К сожалению, я не дочитал «Неудачную попытку». Во время пересадки в Зурбагане я забыл сумку, в которой лежала книжка, на кресле в зале ожидания. Думал, что закажу новую на «Амазоне», но в суматохе последующих недель в Сент-Джорджесе напрочь забыл о русском царе Годунове и его печальной судьбе.

Рэй обживается на Барбадоссе

Как, наверное, всякий человек, круто изменивший свою жизнь, я пережил несколько трудных месяцев. Дом, который я приобрел, был несколько меньше и находился несколько дальше от океана, чем мне хотелось. Но потом, когда я лучше узнал местную жизнь и цены, я понял, что агентство не подвело меня и подыскало, пожалуй, лучший вариант из тех, на какие можно было рассчитывать с моими деньгами. Дом был двухэтажным. На первом этаже имелось довольное большое открытое пространство, соединявшее в себе кухню, столовую и гостиную, еще там был туалет для гостей и маленькая комнатка, в которой я устроил себе кабинет. На втором этаже размещались две спальни с общей ванной комнатой. Кроме того, в доме имелся просторный подвал, где можно было бы поставить бильярд или спортивные тренажеры, но я просто свалил там ненужные вещи.

Больше всего в доме мне нравилась маленькая веранда, выходившая на улицу, там я любил сидеть по вечерам и смотреть на проходивших мимо людей. Дом стоял не прямо на улице, а немного в глубине и был отделен от тротуара небольшим палисадником, где росли бугенвиллеи. Улица, на которой я теперь жил, называлась Оук-стрит – Дубовая улица, хотя никаких дубов я там, честно говоря, не встречал. Район Тортуга-Флэт, застраивавшийся в основном в 1950-е годы, лежал на холме, и Оук-стрит была его центральной улицей, круто спускавшейся к даунтауну и порту. Чем-то она напоминала мне знаменитую Калифорния-стрит в Сан-Франциско, только без небоскребов и канатного трамвая.

Оставшихся после покупки дома денег было явно недостаточно для того, чтобы бездельничать всю оставшуюся жизнь. Поэтому первые месяцы после переезда я напряженно размышлял над тем, чем бы мне заняться. Я был не против вернуться к работе по найму. Но кем бы я мог здесь стать? Университета, где я преподавал бы, скажем, историю американской литературы, на Барбадоссе не было. Книжного издательства, где пригодились бы мои умения и опыт, на острове тоже не имелось. Что оставалось? Бармен? Портье? Таксист? К такому понижению социального статуса я не был готов. И в итоге опять открыл магазин.

Получилось это, в общем-то, случайно. Однажды, проходя по Буканир-стрит в районе порта, я увидел пустующее помещение на первом этаже жилого дома. Ярко-красные баннеры на давно не мытых окнах извещали, что оно сдается в аренду. Что там было раньше, не знаю, но место мне понравилось. Я подошел вплотную к большому витринному окну и приложил к нему ладони, стараясь получше рассмотреть, что там внутри. Как и следовало ожидать, ничего интересного я не увидел: большая пустая пыльная комната, на полу которой валялись какие-то деревяшки и обрывки бумаги. Я позвонил по телефону, указанному на баннере, и мне ответил приятный мужской голос. Это был агент по продаже коммерческой недвижимости Джордж Килимангопе. В реальной жизни он оказался могучим темнокожим мужчиной, добродушным и неторопливым. Его родители были, кажется, выходцами из Ганы. Сам Джордж родился на Барбадоссе и всю жизнь прожил на острове. Он знал все входы и выходы и помог мне решить проблемы с лицензиями, разрешениями и прочей местной бюрократией. После завершения сделки мы остались приятелями и иногда пропускали по бокалу пива в «Олд Йорке», а потом, когда Тони Каммингс открыла на Девенпорт-стрит бар «Дэнделайон», – у нее.

Мне было бы привычнее и приятнее открыть книжный магазин, но я понимал, что здесь это не сработает. Поэтому вместо книжного на Буканир-стрит появился сувенирный магазин, рассчитанный на приезжавших в Сент-Джорджес туристов. Правда, среди кружек, магнитиков, надувных дельфинов и тарелок с изображением карты острова можно было найти и книги, но это были в основном детективы и любовные романы в мягких обложках – то, что можно почитать, лежа на пляже или сидя на палубе круизного лайнера.

Каждый будний день я садился в старый подержанный «субару» с правым рулем и спускался в район порта, где проводил восемь честных рабочих часов. Иногда, для разнообразия, ехал на работу на «автобусе» – ярко раскрашенной колымаге, принадлежавшей компании, которую держали местные китайцы. По пятницам иногда задерживался после работы «внизу» и заходил выпить и посмотреть футбол или крикет в одном из многочисленных пабов. Иногда отправлялся на свидание, если было с кем. Один из выходных дней обычно посвящал разбору счетов и деловой переписке, а второй – чтению и просмотру сериалов или же отправлялся на пляж в западную часть острова.

И спустя некоторое время я с удивлением обнаружил, что более или менее точно воспроизвел на Барбадоссе свою нью-йоркскую жизнь. Да-да, все было как прежде: бизнес, счета, кредиты, поставщики, нехватка денег, короткие связи. И все же я не жалел, что переехал. Что было тому причиной? Приятный мягкий климат, более медленный темп жизни или океан, дыхание которого чувствовалось здесь повсюду? Не знаю. Но могу твердо сказать одно: заходя утром в ванную комнату, я больше не воображал, что сажусь в самолет и куда-то лечу.

Рэй получает приглашение на вечеринку

В тот день ничто не предвещало крутых перемен в моей жизни. С утра я, как обычно, отправился в магазин. Никаких особых дел у меня не было: предстояло разложить новый товар, который мне доставили накануне, и убрать с полок кое-какое старье. Когда я отпирал дверь, раздался телефонный звонок. Звонила Тони Каммингс.

– Здравствуйте, Рэй! – сказала она. – Надеюсь, я вас не разбудила?

Мне нравился ее низковатый голос, нравился английский акцент, вообще, она мне нравилась…

– Нет-нет, что вы! Я уже в магазине.

– Вы ранняя пташка, Рэй!

– Ну, не такая ранняя, как вы.

– Я хочу пригласить вас на вечеринку. В баре. В пятницу.

– Спасибо! А в честь чего веселимся?

– У меня годовщина, Рэй.

– Извините?

– Шестого исполняется ровно год, как открылся «Дэнделайон».

– О боже! Неужели всего год прошел! А кажется, что вы здесь уже лет десять.

– Я даже не знаю, что и сказать, Рэй. Это комплимент?

– Определенно! Вы стали частью местного общества, без «Дэнделайона» невозможно теперь представить Девенпорт-стрит.

– Спасибо. Так вы придете?

– Конечно!

– Тогда увидимся!

– Увидимся!

Я сунул айфон в карман и принялся за работу. Настроение у меня заметно улучшилось. Было приятно, что Тони пригласила меня. Было приятно, что она сделала это лично – позвонила, хотя могла написать сообщение или прислать своего помощника Кипера с записочкой. Мне отчего-то казалось, что она таким образом как-то выделила меня. Ну по крайней мере, хотелось так думать.

Вскоре после того, как Тони открыла бар с необычным названием «Дэнделайон», «Одуванчик», я заглянул туда и… остался. В смысле стал заходить каждую неделю. Мне нравилось это заведение, выдержанное в стиле старого британского паба: небольшой темноватый зал, обшитый коричневыми деревянными панелями, натертые до блеска латунные краны и тяжелые основательные стулья.

Но еще больше мне нравилась хозяйка – стройная женщина лет сорока с длинными прямыми черными волосами и красивыми миндалевидными глазами. Обычно я садился в углу, заказывал пинту светлого с крылышками «баффало» на закуску и наблюдал, как Тони ловко орудует за стойкой, успевая командовать своим небольшим штатом и перекидываться словом с посетителями. Тони мне сразу приглянулась, но поначалу я не пытался сблизиться с ней. Когда она появилась в Сент-Джорджесе, у меня был роман с женщиной по имени Мэрион Монкада, женой члена островного парламента. У него было длинное испанское имя, но все звали его просто Букс. Мэрион всегда говорила: «Букс сказал… Букс поехал…» Но в 2025 году Букс проиграл выборы, и против него возбудили уголовное дело за какие-то старые прегрешения – махинации с земельными участками или что-то в этом роде. Короче, экс-депутат сбежал в Доминиканскую Республику, от греха подальше. И Мэрион уехала вместе с ним. Тут бы мне и взяться за Тони, но я все тянул, не решаясь пригласить ее на свидание. Почему-то я не представлял, что с ней у меня мог бы завязаться такой же роман, как с Мэрион, – легкий и ни к чему не обязывающий. Нет, Тони Каммингс казалась мне женщиной для серьезных отношений. А был ли я готов к серьезным отношениям? Я жил один почти десять лет и за это время успел забыть, как это – жить с кем-то. Так стоило ли рисковать и ввязываться в новую кампанию с непредсказуемым исходом? «Что это такое, Рэй Винавер? Душевная лень? Или раны, нанесенные тебе Клэр, все еще не зажили?» – думал я, сидя в тот день в магазине. Посетителей не было, тихо гудел кондиционер, и я не заметил, как задремал.

Мне приснился странный сон, в котором все перемешалось. Я снова был в Нью-Йорке, и со мной была Тони. Мы куда-то шли с ней, но по дороге решили заглянуть к моим родителям. Я страшно психовал из-за того, что они могут не понравиться друг другу. Ведь так уже было однажды, когда мама невзлюбила мою первую жену Клэр. В реальной жизни этого, разумеется, быть не могло, потому что родители исчезли из моей жизни задолго до того, как я женился, и не могли знать Клэр. Мы с Тони вошли в дом, который был совсем не похож на тот, где жили мы с родителями, и поднялись на второй этаж. Но я, вместо того чтобы нажать кнопку звонка, стал тихонько барабанить в дверь кончиками пальцев. «Зачем? Они ведь меня так не услышат», – подумал я. И очнулся.

Рэй знакомится с Бруно Вайсом

Кто-то осторожно постукивал пальцем по прилавку, за которым я сидел.

– Эй, просыпайтесь, приятель! – послышался мужской голос.

Я открыл глаза и увидел, что надо мной склонился незнакомый дядька лет пятидесяти. Выглядел он как типичный турист: рубашка поло кораллового цвета, синие шорты, кроссовки и высокие белые носки до середины голени. На пузе у мужчины висела дорогая зеркальная фотокамера «Никон», на плече – коричневая кожаная сумка. Лицо незнакомца было усыпано веснушками, а мощные руки и ноги покрыты рыжими волосами. А вот на голове волос почти не осталось, только легкий пушок. Голубые глаза смотрели на меня изучающе и слегка насмешливо.

– Кто вы такой? – спросил я, еще не до конца придя в себя.

– Я? – улыбнулся мужчина. – Меня зовут Бруно. Бруно Вайс.

– Вы давно здесь?

– Я прибыл на ваш чудесный остров сегодня утром на борту круизного судна «Ван Дейк – 2».

«Да, точно, сегодня должен был прийти "Ван Дейк", а послезавтра придет "Адвенчерер"», – подумал я.

– Я имел в виду, давно ли вы здесь, в магазине?

– Ах вот вы о чем. Минут пять. Я вас окликнул, но вы так крепко спали. Мне пришлось разбудить вас. Простите!

Отчего-то мысль о том, что этот мужик стоял тут и рассматривал меня спящего, была неприятна.

– Вы хотите что-нибудь купить? – спросил я, вставая с кресла.

На самом деле мне не хотелось, чтобы он что-то покупал, мне хотелось, чтобы он поскорее отсюда убрался.

– Купить? – Вайс отвернулся от меня и окинул взглядом полки, заставленные фарфоровыми безделушками. – Возможно. Я еще не решил.

Он заложил руки за спину и стал по-хозяйски прохаживаться по магазину, время от время останавливаясь и рассматривая поддельные старинные карты, висевшие на стене. Я ждал. Не хотелось быть неучтивым с единственным в тот день покупателем. Сделав круг, Вайс вернулся к прилавку и остановился в паре шагов от меня.

– Вообще-то, у меня к вам дело, Рэй.

Рэй? Интересно! Откуда он знает, как меня зовут? Мог, конечно, спросить у кого-то, но все равно странно.

– Мы что, знакомы? – спросил я хмуро.

Этот мужик нравился мне все меньше.

– Нет, мы с вами прежде не встречались, – с готовностью откликнулся Вайс, – но у нас есть общие знакомые.

– Кто же это, позвольте спросить?

– Ваши родители. Сол и Мэри Винавер, – сказал Бруно, глядя мне прямо в глаза.

Я ожидал чего угодно, но только не этого.

– Вы знали моих родителей? – недоверчиво спросил я.

– Да. И довольно близко.

– Интересно… Где же и когда вы с ними познакомились?

– Давайте мы поступим так, Рэй. Сейчас я вам кое-что отдам, а все вопросы, если они у вас возникнут, вы зададите потом. – Он полез в сумку, висевшую у него на плече, достал оттуда обычный почтовый конверт и протянул его мне: – Вот.

– Что это?

– Письмо.

– От кого?

– От вашей матери.

У меня вдруг закружилась голова.

– От моей матери?

– Да.

– Она жива?

– Странный вопрос, – усмехнулся Вайс. – Ну если она написала письмо…

– Я же не знаю, когда это случилось, – проворчал я. – Может быть, письмо написано много лет назад.

– Разумное предположение, – кивнул Вайс. – Но, уверяю вас, это произошло примерно три недели назад.

Я попытался подсчитать, сколько лет сейчас моей матери. Выходило, что около семидесяти. Не такая уж древняя старушка. Я взял конверт. Ни адреса, ни марки, ни штемпеля на нем не было. Была только короткая надпись знакомым почерком: «Дорогому Рэю». Дорогому! Я почувствовал, как во мне закипает злость. Тридцать лет! Тридцать лет ни слуху ни духу! Ни строчки, ни телефонного звонка! Вот так взять и исчезнуть из моей жизни, не попрощавшись и ничего не объяснив! Да я был уверен, что моя мать давно в могиле! И вот на тебе: «Дорогому Рею»! Да иди ты к черту! Вот возьму и порву сейчас это письмо!

– Где она живет? – вместо этого спросил я. Пришлось сделать некоторое усилие, чтобы голос не дрожал.

– Скажем так, в Европе, – произнес Вайс, смешно закатив глаза.

– А поточнее?

Вайс посмотрел на меня как на капризного ребенка, требующего у родителя игрушку.

– Послушайте, Рэй, я вас прекрасно понимаю, – примирительно заговорил он. – К вам неожиданно является незнакомый человек, сваливается как снег на голову, так сказать. Привозит известие от человека, которого вы не видели много лет. Конечно, вы удивлены, обескуражены, возможно, даже рассержены. Думаю, что чувствовал бы на вашем месте то же самое. Но давайте вы сначала прочтете письмо, а потом мы поговорим. Идет?

Мне не оставалось ничего другого, как согласиться.

– Ну хорошо, – пробурчал я. – Я закрою магазин, чтобы нам не мешали.

Я направился в двери и поменял табличку «открыто» на табличку «закрыто». Потом снова уселся в кресло и раскрыл конверт. Там лежало письмо, написанное по-английски, и старая, сильно выцветшая фотокарточка, сделанная «Полароидом». На снимке я, пятнадцатилетний подросток, стоял рядом с незнакомой азиатской женщиной на фоне водопада в парке Блэк-Крик в Западной Виргинии. Хотя прошло много лет, я хорошо помнил обстоятельства, при которых была сделана эта фотография. Я тогда жил в Биллингтоне, куда органы опеки отправили меня после смерти отца и исчезновения матери. Заботу обо мне взяла на себя женщина по имени Рут Хорн, приходившаяся какой-то дальней родственницей папе. Рут была довольно эксцентричной особой: она не ела мясо и поклонялась солнцу. Иногда поздно вечером я заставал ее в гостиной: надев яркий африканский балахон, она расхаживала по комнате со стаканом скотча в одной руке и сборником Йейтса в другой. Рут бормотала стихи себе под нос, но иногда вдруг возвышала голос, от чего я вздрагивал. Порой она могла огорошить меня каким-то странным вопросом, например, обрезан ли я? Или был ли, по моему мнению, Христос мессией? Но если не брать во внимание эти странности, надо признать, что в общем мне с тетей Рут повезло.

В тот день, а было это, кажется, в мае, я болтался в парке Блэк-Крик, когда ко мне подошла пара – мужчина и женщина средних лет, то ли китайцы, то ли корейцы. По виду – обычные туристы. Они спросили у меня, как пройти к водопаду. Я считал, что с этой несложной задачей можно было бы справиться и без посторонней помощи, потому что весь парк был утыкан указателями с надписью «Водопад». Но мне не хотелось быть невежливым, и я отвел иностранных гостей туда, куда они просили. Мужчина долго кланялся и благодарил, а потом вдруг предложил мне сфотографироваться вместе с его спутницей на фоне воды. Причин отказываться у меня не было, и так появилась фотография, которую я не рассчитывал когда-либо увидеть, но теперь держал в руках. Отложив снимок, я начал читать.

Дорогой Рэй!

Я представляю, как ты будешь удивлен, получив это письмо. Предвижу, что у тебя возникнет много вопросов. Поверь, я была бы рада написать обо всем, что случилось со мной с того самого дня, когда мне пришлось уехать из Нью-Йорка. Но, во-первых, на это уйдет слишком много времени, а во-вторых, до сих пор не все из того, что я могла и хотела бы тебе рассказать, можно доверить бумаге.

Прежде всего я хочу извиниться перед тобой. Извиниться не за то, что уехала, и не за то, что не писала, – на это были, поверь, серьезные причины. Нет, я хочу попросить у тебя прощения за то, что мы с твоим отцом вынуждены были многое скрывать от тебя. И эта необходимость постоянных умолчаний, без сомнения, отбрасывала тень на нашу жизнь и на наши отношения, лишая их искренности и беззаботности, которыми могут наслаждаться обычные семьи…

Я был поражен. Если бы не почерк, я бы не поверил, что это написала моя мать. Я не подозревал, что она способна была изъясняться таким образом. Со мной она никогда так не говорила. Она вообще со мной мало говорила. И если уж открывала рот, то только для того, чтобы сообщить что-то полезное. Напомнить о репетиции в школьном драмкружке. Объяснить, как правильно класть вилку и нож, когда заканчиваешь есть. И все в этом роде. Она никогда не говорила со мной о чувствах и вообще, казалось, не испытывала никаких эмоций – не радовалась и не грустила. Когда я пересказывал ей смешные истории, услышанные в школе или на улице, она только вежливо улыбалась в ответ. Мать никогда не говорила со мной об отвлеченных предметах – любви, жизни, смерти, Боге. Я никогда не видел ее читающей книгу, и у меня сложилось впечатление, что она вообще была не очень образованной женщиной. Но что самое интересное – мама никогда не делилась со мной планами. Она не говорила: «Вот ты вырастешь, Рэй, и мы сделаем то-то и то-то…» Или: «Когда мы с отцом выйдем на пенсию, обязательно поедем…» Будущего для нее как будто не существовало. В детстве я над этим не задумывался, но потом, в зрелом возрасте, многое в отношениях с матерью стало казаться мне очень странным. Я снова взялся за письмо.

…Я подчеркиваю, Рэй, обычные семьи, но мы были семьей не совсем обычной. Твой отец с самого юного возраста придерживался левых убеждений. Его дед был одним из основателей Коммунистической партии США. Думаю, если бы Сол родился сто лет назад, то обязательно отправился бы в Мексику или Россию, чтобы участвовать в революции. И когда ему предложили работать на СССР, он согласился. Он был разведчиком…

Я чувствовал себя боксером, который на первой же секунде боя пропустил сильный удар в голову: тебе уже не очень хорошо, а впереди еще двенадцать раундов. Мозг мой отказывался принять новую реальность. Отец, которого я всю жизнь считал не слишком удачливым бизнесменом средней руки, на деле оказался русским шпионом! Да быть такого не могло!

…Разведка существует столько, сколько существует мир, и мы с твоим отцом занимались этой опасной работой. Я думаю, мы с ним по-разному пришли к этому. У Сола были идеалы, он верил в социализм и считал, что должен быть на стороне тех, кто борется за более справедливое общество. У меня были иные мотивы – я хотела безопасности для своей родины и для своей семьи. Я выросла в Москве, в старом районе, там есть одно место, которое я очень люблю. Оттуда видно больницу, где я родилась, дом, где мы жили с родителями, школу, где я училась, дома, где жили мои друзья. Это – сердце моей жизни, моя настоящая родина. Но однажды в школе нам рассказали, что у каждого человека есть малая родина, которую надо писать с маленькой буквы, и есть большая Родина – с большой буквы, которую надо любить и защищать. Я вернулась домой и спросила у бабушки, почему я должна любить большую Родину, которую я не знаю, не вижу, не чувствую, ведь у меня есть моя маленькая родина, которую я люблю по-настоящему. И бабушка сказала: если враг придет сюда, в наш двор, будет поздно защищать маленькую родину. Для того, что сохранить то, что мы любим, надо уметь защитить большую Родину. Я запомнила это на всю жизнь. Свой дом надо защищать, Рэй, и путь домой лежит через борьбу.

Конечно, жизнь, которую выбрали мы с твоим отцом, была сопряжена с большими опасностями. И не только для нас, но и для тех, кто находился рядом с нами. Возможно, в нашем положении лучше было бы вообще не иметь детей. Нас отговаривали. Но мы с Солом решили, что у нас будет ребенок. И я хочу, чтобы ты знал: наша семья никогда не была декорацией, не была прикрытием. Мы с твоим отцом по-настоящему любили друг друга, и, когда ты родился, мы были очень счастливы. Конечно, я понимала, что судьба может разлучить нас. Эта мысль не давала мне покоя, хотя я и старалась не подавать виду. Возможно, поэтому иногда я бывала слишком сдержанной с тобой, Рэй. Пойми меня правильно, так я внутренне готовилась к худшему. И, как видишь, не зря. Я не знаю, что тебе потом говорили про смерть отца, но ты должен знать правду: Сола предали. Был перебежчик, который выдал нескольких наших сотрудников. Твоего отца должны были арестовать, и тогда он принял решение: уйти самому. Твой отец покончил с собой, Рэй. А мне пришлось бежать. Поверь, решиться на это было нелегко. Единственным оправданием [зачеркнуто] единственным разумным объяснением может быть то, что, останься я, мы все равно не смогли бы быть вместе, Рэй! Как и твой отец, я бы никогда никого не предала, а значит, меня ждали двадцать пять лет в федеральной тюрьме.

Что было дальше? Я вернулась в Россию. Я больше не вышла замуж и других детей у меня нет. На жизнь я зарабатывала тем, что преподавала английский язык в школе. Впрочем, не совсем обычной – моими учениками были не дети, а взрослые. Сейчас я на пенсии. Деньги не очень большие, но мне хватает. У меня маленькая двухкомнатная квартира в хорошем тихом районе. Она чем-то неуловимо напоминает мне нашу квартиру в Бруклине. Из окна видна река, рядом – парк, где я люблю гулять, особенно осенью, когда листья на деревьях становятся красными и желтыми. У меня есть друзья, с которыми мы иногда вместе ужинаем или ходим в театр. Или на концерт. Я всегда любила музыку. Помнишь, как мы ходили слушать Шуберта в Бруклин-холл? Единственное, о чем я жалею, так это о том, что нет рядом твоего отца и нет рядом тебя. В остальном, Рэй, все хорошо – более или менее.

Мы с твоим отцом часто говорили о том, как и когда откроем тебе правду. Сол считал, что сделать это можно будет, только когда ты вырастешь. Он говорил, что ты не брал на себя тех обязательств, которые взяли мы, и должен будешь сам сделать выбор, кто ты и с кем ты, будучи зрелым человеком. В итоге так оно и получилось: ты узнаёшь правду, когда тебе уже за сорок…

Я решительно не мог сказать, был ли рад свалившейся на меня правде. Много лет я жил с тайной надеждой, что когда-нибудь получу ответы на мучившие меня вопросы. И вот теперь, когда это случилось, я испытывал не радость и не удовлетворение, а одно лишь смятение – как мне теперь с этим жить?

В этой истории ты вправе считать себя пострадавшим, Рэй. Хотя, поверь, я и мои друзья делали все, что могли, чтобы защитить тебя и обеспечить твое будущее. Часть денег, потраченных на твое обучение в колледже, пришла из России. Через доверенных людей я время от времени узнавала, как ты живешь. У меня есть даже несколько твоих фотографий, сделанных в Западной Виргинии вскоре после моего отъезда и позже – в Нью-Йорке. Одну из них я тебе посылаю. Но ты все равно понес урон, с этим невозможно спорить. Еще раз прости меня, Рэй! Я в долгу перед тобой, и нет уверенности в том, что я когда-нибудь смогу оплатить его. Просто спиши все долги, если сможешь.

Я всегда очень хотела повидать тебя, но по вполне понятным причинам мне нельзя приезжать в Америку. Я мечтала, что ты приедешь в Москву, но, к сожалению, нынешние международные осложнения мешают этому. Однако я не теряю надежды увидеть тебя. Недавно я узнала, что ты уехал из Штатов и теперь живешь на Барбадоссе. Так совпало, что в ближайшее время туда отправится мой хороший знакомый Бруно Вайс. Он передаст тебе это письмо. Бруно – бизнесмен, он вместе с компаньонами затевает на острове какой-то проект. Я не знаю всех подробностей, но думаю, что в ближайшие полгода мистер Вайс будет частенько приезжать в Сент-Джорджес и мы сможем через него поддерживать связь. А там, глядишь, обстоятельства изменятся, и мы наконец повидаемся. Если, конечно, ты этого захочешь.

Обнимаю тебя, Рэй!

Мама

P. S. Возможно, мистер Вайс попросит тебя об одной услуге. Ты можешь отказаться, но если согласишься, то очень обяжешь Бруно, а он связан, поверь, с очень влиятельными людьми, которые многое могут и которых полезно иметь в числе своих друзей.

Я сложил письмо и убрал его обратно в конверт. Несколько секунд я сидел и смотрел на Бруно.

– Благодарю вас, мистер Вайс, – произнес я наконец. – Скажите, вы давно знаете мою мать?

Бруно снисходительно посмотрел на меня. Он напоминал старого доброго дедушку, от которого внук требовал сказку и которому – видит бог! – было что рассказать. Я прямо представил себе, как он начинает: «Давным-давно…»

– Мы познакомились в начале двухтысячных, – сказал Вайс.

– Расскажите, какая она.

– Интересная женщина!

– В каком смысле?

– Во всех смыслах. Умная, сильная, самостоятельная. И до сих пор очень привлекательная. Знаете, есть такой тип женщин, которые красиво стареют.

– Что она рассказывала про себя? Про нас с отцом?

– Не слишком много. Я знаю, что Мария имела отношение к разведке, а такие люди обычно не любят откровенничать. Даже с друзьями. Я знаю, что вы жили в Америке и что ее муж… Ваш отец, да? Что он умер. А ей пришлось уехать и оставить вас на попечение дальних родственников. И вы много лет не виделись.

«Читал ли он письмо? – подумал я. – Конверт не был запечатан».

– Как она живет? – спросил я.

Бруно смешно наморщил лоб.

– Мы не так часто виделись с вашей матерью в последнее время, – медленно проговорил он, – но, насколько я могу судить, она в порядке.

– У нее кто-то есть?

– Вы имеете в виду, есть ли у нее партнер? Друг? Нет, насколько я знаю, нет. Она живет одна.

Я взглянул на письмо, которое все еще держал в руках. «У меня есть друзья, с которыми мы иногда вместе ужинаем».

– Вы давно видели мою мать?

– Около месяца назад, когда она передавала мне это письмо. Я заехал к ней, мы пили чай.

Я представил себе свою мать и Бруно в какой-то абстрактной гостиной: горит свет, в центре комнаты стол, накрытый скатертью, на столе чайник, чашки. «Рада видеть вас, Бруно. Спасибо, что зашли, Бруно. Чаю, Бруно?» Я тут годами ломал голову, пытаясь понять, что же случилось и куда делись мои родители, а этот незнакомый мне человек имел привилегию видеть мою мать и разговаривать с ней. Пусть даже раз в год. Все равно он имел передо мной огромное преимущество.

– А что она делает? В смысле, чем занимается?

– Она на пенсии, но продолжает преподавать. Дает частные уроки английского.

– Ради денег?

– Не думаю. У нее хорошая пенсия.

– Шпионская? – попытался пошутить я.

– Военная, – серьезно ответил Бруно.

– У нее что, и звание есть?

– Конечно. Кажется, она майор. В отставке, разумеется.

Я почувствовал, что снова теряю ощущение реальности. Моя мать – майор русской разведки. Все это какая-то фантасмагория!

– А вы, Бруно? – спросил я, глядя Вайсу прямо в глаза. – Вы имеете отношение к разведке?

– Я? – развеселился толстяк. – Не-е-ет! Меня вся это бондиана никогда не увлекала. Я бизнесмен.

– И чем же вы занимаетесь?

– Торговлей минеральным сырьем.

– Нефть? Газ?

– Немного. Но больше металлы.

Я повертел в руках конверт с письмом:

– Мама пишет, что у вас какой-то проект на Барбадоссе.

– Да! – оживился Бруно. – Видите ли, на острове затевается одно очень интересное дело. И я… В общем, у нас есть к вам предложение, Рэй.

– У кого это у нас?

– Скажем так, у группы инвесторов.

– Вы один из них?

– Нет, я для этого недостаточно богат, – рассмеялся Бруно. – Я скорее менеджер проекта.

– И в чем же заключается ваш проект?

– Литий.

– Что, простите?

– Что у вас было по химии в школе, Рэй?

– Не помню. Знаю точно только одно – химия не была моим любимым предметом.

– Понятно. Литий – это такой мягкий щелочной металл серебристо-белого цвета. Он используется, в частности, для изготовления аккумуляторных батарей для электрокаров. Про электрокары, надеюсь, вы слышали?

– Да, конечно.

– Это большой глобальный тренд. Человечество постепенно отказывается от двигателей внутреннего сгорания и пересаживается на электрический транспорт. Это напрямую связано с климатическими проблемами – парниковые газы, выбросы и все дела. Ну и мировая нестабильность, конечно, ускорила все процессы. Вы слышали, что через несколько лет Европа полностью откажется от российской нефти и газа? Эпоха углеводородов уходит! Но для электротранспорта, как я уже сказал, нужны аккумуляторы, а для аккумуляторов нужен литий.

– Вы что, хотите добывать литий на Барбадоссе?

– Именно так.

– Никогда не слышал, что на острове есть литий.

– Это коммерческая тайна, – важно произнес Бруно. – Наши специалисты провели изыскания. Мы не афишировали это, вы понимаете. Чтобы не давать лишней информации конкурентам. Так вот, выяснилось, что литий на Барбадоссе есть. И теперь проект переходит в стадию практической реализации. Литий добывают двумя способами: выпаривают из рассола, который выкачивают из подземных озер, или получают, обогащая руду, которую поднимают из шахты. Мы планируем использовать второй способ. Он, кстати, наносит меньше вреда природе, если вас это волнует.

В тот момент меня волновало другое.

– Это все очень интересно, мистер Вайс. Но как это касается меня? Я никогда не занимался металлами.

– Это совершенно неважно! Для реализации проекта будет создана местная компания. На нее оформят все разрешения, лицензии и, что важно, землю. – Вайс поднял указательный палец. – Мы присмотрели участок, где можно будет построить шахту. Он расположен на склоне вулкана Мауна-Браво, с северной стороны.

– Но я по-прежнему не понимаю, при чем здесь я, – перебил я Вайса.

– Я предлагаю вам возглавить эту компанию.

Я с изумлением воззрился на него. Нет, этот человек определенно явился сегодня в магазин, чтобы удивлять меня.

– Возглавить? – переспросил я. – Зачем?

– Ну, тут, видите ли, есть целый ряд обстоятельств, – понизил голос Вайс. – Мои клиенты – известные предприниматели из России. Понимаете? Некоторые из них находятся под санкциями – американскими, британскими или европейскими, а иногда – под всеми сразу. Они не могут действовать на Барбадоссе открыто, от своего имени, им нужно…

– Прикрытие, – вставил я.

– Ну почему сразу «прикрытие»? Мне кажется, это слово имеет какую-то негативную коннотацию, – поморщился Вайс. – Давайте лучше будем использовать слово «представительство».

– Допустим.

– Кто же может возглавить такую компанию? Во-первых, человек, которого на острове знают. Вы понимаете?

Я кивнул.

– Во-вторых, хочется, чтобы это был человек не совсем чужой. И тут совершенно случайно выясняется, что на Барбадоссе живет сын моей знакомой, женщины во всех отношениях очень достойной, и сам человек хороший. Так почему не попросить его об услуге?

– Что я должен буду делать?

– Я же сказал, возглавите местную компанию, оформите на нее землю, сделаете еще кое-какую бумажную работу.

– А потом?

– Что потом?

– Что я буду делать потом?

– Ничего. Получать хорошую зарплату и наслаждаться жизнью. Ведь деньги вам не помешают, верно, Рэй? Давайте честно, бизнес ваш не то чтобы очень процветает. А этот проект позволит решить все ваши проблемы разом.

– Вы наводили об мне справки?

– Это не должно вас обижать. Речь идет об очень серьезном деле.

Все это звучало заманчиво и в то же время очень подозрительно. Каждая часть этой истории по отдельности выглядела правдоподобно: глобальное потепление, карбоновый след, борьба с углеводородами, электрокары, литий. Да и желание неведомых русских инвесторов действовать скрытно не выглядело чем-то невероятным. А все вместе производило впечатление мошеннической схемы наподобие нигерийских писем счастья.