Читать онлайн Следователь и Шарлатанка. Рецепт смерти бесплатно

Глава 1. Спиритический сеанс

Петербург, 1886 год, октябрь

Она всегда знала:люди платят не за иллюзию.

Людиплатят за надежду, что смерть — это неконец. Что за порогом есть кто-то, ктождёт, слушает, помнит. Что их слёзы неупали в пустоту.

Она всегда знала:люди плачут не оттого, что верят.

Людиплачут оттого, что не могут поверить доконца, и от этого им становится такстрашно, что слёзы сами бегут по щекам,оставляя мокрые следы на пудре. МадамПомпадур видела эти следы каждый вечер.Каждый вечер она брала батистовыйплаток, надушенный розовой водой, ипромокала темное кружево перчаток, накотором оставалась тушь и чужая тоска.

Она неверила в духов.

Но онаверила в тоску — бездонную и тёмную, ту,что заставляет вдов приносить последниесерьги, лишь бы услышать шёпот с тогосвета. Тоска была настоящей. Тоскаплатила золотом.

***

Особняк на Фонтанке,который городские сплетники уже окрестили«Помпадурским гнездом», встречал гостейровно в девять.

У подъездауже толпились извозчики, переговаривалисьвполголоса, косились на окна первогоэтажа, где за тяжёлыми портьерами цветазапёкшейся крови, горели свечи. Светсочился сквозь щели, дрожал, переливался,и редкий прохожий не замедлял шага,провожая взглядом этот таинственный,манящий огонь.

Внутрибыло тепло, почти душно.

Медныеканделябры, привезённые когда-то сЛиговского аукциона еще в годы нужды,тонули в воске десятков свечей. Пахлованилью, миртом и слегка сыростью,которая в октябре забиралась даже всамые богатые дома Петербурга.

Бархатные драпировкиделали гостиную похожей на внутренностьстаринной шкатулки с секретом. Мебелькрасного дерева поблёскивала в полумракелаковыми боками. На стенах, обитыхштофом, висело несколько картин. Всеони изображали итальянские пасторалис обязательными руинами и кипарисами.Мадам Помпадур купила их на вернисажеза бесценок у полуголодного художника.Он клялся, что это подлинный Каналетто. Девушка рассмеялась ему в лицо, нокартины взяла. Они создавали нужное ей настроение сладкой, благороднойпечали.

В центрегостиной, под тяжёлой люстрой, которуюникогда не зажигали, стоял круглый столиз мореного дуба. Ножка его была искусноподточена: в нужный момент мадам Помпадурмогла нажать коленом потайную пружину,и столешница начинала мелко, едва заметновибрировать. «Духи гневаются», — шепталигости. Мадам Помпадур опускала глаза ипрятала улыбку в кружевной платок.

Шестерогостей сидели вокруг стола почти касаясьлоктями.

ГрафиняШереметева, вся в чёрном крепе, напоминаластарую, подкопчённую ворону. Траур онаносила уже полтора года, с тех пор как умер её сын Николай. Говорили, чтографиня не сняла траур даже на Пасху ичто спальню покойного велела заперетьи никого туда не пускать, даже горничных.Пальцы её, унизанные кольцами с чёрнымикамнями, судорожно сжимали медальон с прядью волос.

Купец Елисеев сидел напротив,маялся, то и дело перекладывал перчаткис места на место. Был он плотен, красенлицом, с тяжёлой золотой цепью на животеи короткими, обкусанными ногтями. Елисеевпронёс эту дурную привычку с мальчишества,когда он ещё бегал в подмёточных ученикаху немца-сапожника. Полгода назад схоронилжену, и город полнился слухами: будтоПелагея Васильевна умерла не своейсмертью, будто нашёл её управляющий вкабинете, с перекошенным лицом, и чтошкатулка с векселями бесследно исчезла.В глаза Елисееву никто этого не говорил,но за спиной шептались, и он знал обэтом. Знал и мучительно искал способдоказать, что чист.

Баронесса фон Мекк, высохшая,как прошлогодний гриб, тянула костлявыепальцы к центру стола. Сорок лет вдовстване смягчили её — напротив, сделали лишьворчливее. Она не верила ни одномупетербургскому медиуму, перебывала увсех, от знаменитого Юма до проезжегонегра-факира, и каждый раз уходиларазочарованной. Но возвращалась снова.Говорили, что муж её, статский советник,покойный вот уже сорок лет, явился ейво сне и обещал вернуться. Она ждала.Сорок лет — срок немалый, чтобы выучитьсяотличать подлинный голос с того светаот искусной подделки. Баронесса былаопасна.

Двое молодых гвардейцев,князья Трубецкой и Оболенский, приехаликомпанией ради острых ощущений и, судяпо блеску в глазах, надеялись, что духиявят себя в декольте мадам. Декольте,надо сказать, было великолепно. Обавысоки, стройны, в мундирах, пахнущих одеколоном от Брокара.Трубецкой, светловолосый, с чутьбрезгливым выражением красивого лица,уже бывал у мадам Помпадур и теперьделал вид, что все эти духи — вздор, апришёл он лишь для того, чтобы проводитькузину. Оболенский, напротив, глазел посторонам с откровенным любопытством.

Она явилась из полумрака, такбесшумно, что сначала дрогнул воздух,и только потом гости поняли: началось.Чёрный шёлк струился по её фигуре, каквода, открывая плечи, ключицы, ложбинку,уходившую в глубину наряда настолькодерзко, что даже портрет императрицыМарии Фёдоровны на стене, казалось,осудительно поджал губы. Мушка под левымглазом — чёрный бриг, пришвартовавшийсяу фарфоровых берегов. Тёмные, с поволокойглаза и тронутые усмешкой алые губы.

— Господа, — раздался еёнегромкий голос. В нём смешивались шелки металл, и трудно было понять, что сейчаспрозвучит: благословение или пощёчина.

— Духи сегодня щедры. Ячувствую их за порогом. Им не терпитсявойти.

Графиня Шереметева издалагорлом какой-то булькающий звук, похожий нето на всхлип, не то на икоту.

Мадам Помпадур опустилась вкресло напротив гостей. Движение былоотточено, словно она репетировала егосотни раз перед высоким зеркалом вбудуаре. Чёрные, длинные до локтякружевные перчатки коснулись столешницы.

— Тишина. И ни слова, пока яне разрешу.

Мадам Помпадур закрыла глаза.

Она делала это каждый раз, икаждый раз это был риск. В темноте, подсомкнутыми веками, исчезали лица, свечи,бархат — оставались только голоса. Итишина. Та особенная тишина, когда шестьчеловек перестают дышать и ты слышишьлишь, как потрескивает фитиль да стучиттвоё собственное сердце.

Но зато в этой темноте хорошодумалось.

Досье, выученные наизусть,всплывали перед внутренним взором, какстраницы раскрытой книги.

Графиня Шереметева. Потеряласына в апреле прошлого года. Николай,девять лет, единственный наследник.Чахотка. Лечился в Давосе, потом в Монтрё.Всё бесполезно. Графиня каждый четвергзаказывает панихиду в Казанском соборе,каждую субботу — спиритический сеанс.У неё слабое сердце, она принимаетнастойку наперстянки, тридцать капельутром и вечером. Ест мало, спит ещёменьше. В медальоне лежит светлая, тонкаяпрядь волос. Николай был блондином, вмать.

Купец Елисеев. Жена умерлавнезапно шесть месяцев назад, вскрытиене делали. Врач, подписавший свидетельство,получил щедрый гонорар. Елисеев несмотрит на медальон с портретом покойницы,он смотрит на руки мадам Помпадур.Проверяет, не фальшивит ли. Скептик, носкептик на крючке. Через три минуты онповерит во что угодно, лишь бы онасказала, что жена простила ему векселя.Шкатулка, кстати, у Серафимы, хористкииз «Буффа». Пышная, глупая блондинка —векселя ей без надобности, она и незнает, что с ними делать.

Баронесса фон Мекк. Сорок летждёт голоса покойного мужа. Глуха налевое ухо. Если говорить тише, наклоняясьвправо, она слышит то, что хочет слышать.

Гвардейцы. Трубецкой иОболенский. Явились за острыми ощущениями.Не опасны, полезны — разнесут по гостиным,какая мадам Помпадур удивительная, какдухи говорили устами её, как плакалаграфиня. Реклама. Бесплатная и надёжная.

Мадам Помпадур сделалаглубокий вдох, чуть склонила голову кправому плечу — жест, означавший, чтоона прислушивается к голосу, которыйслышит только она.

— Я слышу шаги... Лёгкие,быстрые. Молодые.

Графиня Шереметева подаласьвперёд, и кресло под ней жалобно скрипнуло.

— Он бежит ко мне. Бежит потраве… Там солнце, очень яркое солнце,и цветы… какие же там цветы, господи…

— Эдельвейсы, — выдохнулаграфиня. — В Швейцарии эдельвейсы.Николенька писал мне… он писал, чтонарвал целый букет и засушил в книге…

— Он говорит: «Мама».

Голос мадам Помпадур сталтоньше и выше, превратившись почти мальчишеский. Онаучила этот голос три вечера, слушая, какшепелявят молодые господа в Английскоммагазине. А Николенька Шереметевшепелявил. Это было следствием сломанногов детстве зуба, о котором графиняупомянула на прошлом сеансе в приступеоткровенности.

— Я не хотел уходить, —продолжала мадам Помпадур голосоммёртвого мальчика. — Я держался за тебя,мама, но руки разжались. Прости меня.

Графиня беззвучно заплакалакрупными, редкими слезами, которыекатились по щекам, смывая пудру, и падалина чёрный креп платья, оставляя тёмныевлажные пятна.

— Я вижу тебя каждый четверг,мама. Я стою у свечи и жду, когда тыподнимешь глаза. Ты не поднимаешь. Тысмотришь в пол и плачешь. А я здесь. Явсегда здесь.

— Коленька! — Графиня рвануласьвперёд, едва не опрокинув стол. — Яздесь! Я…

— Тише, — голос мадам Помпадурмгновенно стал твёрдым. — Вы пугаетеего. Он уже уходит.

Графиня зажала рот руками.Плечи её тряслись, но она не издавалани звука.

Мадам Помпадур помедлила.Ровно столько, сколько нужно, чтобыслёзы успели выступить у всех, кто ещёсомневался. Баронесса фон Мекк, похожаяна музейную восковую фигуру, смотрелана неё немигающим взглядом. Купец Елисеевмял перчатки с такой силой, что тонкаякожа, казалось, вот-вот лопнет. Гвардейцыпритихли, забыв и о декольте, и о табаке.

Мадам Помпадур плавно повернулаголову вправо.

— Я вижу женщину. Тёмныеволосы, гладко зачёсаны назад. В ушахтройной жемчуг. На шее вижу брошь. Это... камея?

Елисеев побелел так, что дажезолотая цепь на животе показаласьтусклой.

— Она держит шкатулку, —продолжала мадам Помпадур. — Красноедерево, инкрустация перламутром. Шкатулкаоткрывается. Там бумаги, много бумаг.Она говорит: «Я знаю, Стёпа. Я всегдазнала и жила с этим».

Купец дышал часто и поверхностно,как застуканный мальчишка. Лицо его,обычно румяное, стало серым.

— Она… она сердится?

— Нет. — Мадам Помпадур снова чутьсклонила голову к правому плечу, будтоприслушиваясь к голосу, которого никто,кроме неё, не слышал. — Она говорит: «Яустала сердиться, Стёпа. Двадцать летсердиться — это слишком долго. Я хочумира. Отпусти меня. И шкатулку тожеотпусти».

Елисеев длинно, со свистомвыдохнул, будто из него выпустили воздух.И заплакал по-бабьи, не стесняясь,размазывая слёзы по щекам мятымиперчатками.

— Пелагеюшка… Пелагеюшка,прости Христа ради…

Сеанс длился ещё час.

Мадам Помпадур говориларазными голосами — молодыми и старыми,мужскими и женскими, строгими и ласковыми.Она передавала поклоны от бабушек идедушек, утешала безутешных, обещалавстречи за гробом. Она сказала баронессефон Мекк, что муж её ждёт, но не можетназвать время, ведь духам времянеподвластно. Баронесса уехаларазочарованной, но уже строила планына следующий сеанс. Она приедет снова.Она всегда приезжает.

Гвардейцы унесли с собойвоспоминание о декольте, которогохватило бы до самого Рождества, инесколько фраз, которые можно будетпересказывать на офицерском собрании,понижая голос до заговорщическогошёпота. Графиня Шереметева увозила вридикюле обещание, что Николенька ждётеё у врат рая и они непременно встретятся— может быть, даже скоро, потому чтодухи говорили загадочно, а мадам Помпадур,проводив графиню до кареты, долгосмотрела вслед и молчала.

Купец Елисеев оставил наподносе в прихожей сумму, от которой уГруши, служанки мадам Помпадур, перехватилодыхание. Пятьсот рублей ассигнациями,хрустящие, новенькие, пахнущие типографскойкраской.

— Неси в спальню, — короткобросила девушка, мельком взглянув наденьги. — В шкатулку, где жемчуг.

***

Гости разъехались.

Особняк на Фонтанке погружалсяв темноту. Груша, шаркая войлочнымитуфлями, тушила недогоревшие свечи,смахивала со стола огарки и ворчалачто-то себе под нос. Медные канделябрытускнели и остывали, распространяя по комнатам тяжёлый запах сажи и ванили.

Груша была стара, толста инеграмотна — крепостное детство вглухой тверской деревне не оставило ейдаже умения складывать буквы в слова.Газет она не читала, но слушать умелакак никто. Уши у Груши ценились мадамПомпадур гораздо сильнее, чем ее работаприслугой. Что на кухне сказали, что влавке услышали, что городовой на углупробормотал, заступая на дежурство, —всё оседало в её цепкой, не знающейписьма памяти, чтобы вечером, подаваябарышне шоколад, быть изложеннымобстоятельно, неторопливо, с мельчайшимиподробностями.

Мадам Помпадур усталоопустилась в кресло у себя в будуаре и,не стесняясь присутствия служанки,потянулась, хрустнув позвонками.

— Четверг, кажется, вымоталменя сильнее обычного.

Мушка отправилась на столик.Кружевные перчатки — следом, брошенныенебрежным, усталым жестом. Волосы, ещёминуту назад уложенные в сложную башню,осыпались на плечи чёрным, чуть вьющимсяшёлком. Мадам Помпадур запустила в нихпальцы, массируя голову, зажмуриласьна мгновение.

Груша уже стояла рядом ссеребряным подносом.

— Шоколад, барышня.

— Ах, Груня, золото моё,сокровище, — мадам Помпадур принялачашку и вдохнула горьковатый, сладкийпар. — Что бы я без тебя делала.

— Сгинули бы, барышня, — безтени лести ответила служанка. — Вгололедицу запамятовали бы калошинадеть и простудились бы насмерть.

Мадам Помпадур фыркнула вчашку.

Шоколад был горячий и густой,сваренный на сливках с добавлениемкорицы и чуть-чуть, щепотку на кончикеножа, перца. Груша знала, как барышнялюбит: чтобы обжигал, чтобы с губ срывалосьдыхание, чтобы потом долго сидеть сзакрытыми глазами и чувствовать, кактепло растекается внутри.

— Ну, — сказала мадам Помпадур,отпив половину и поставив чашку наблюдце. — Не томи. Что в городе?

Груша помялась, переступилас ноги на ногу. Войлочные туфли зашелестели по паркету.

— Убили, барышня. Профессора.

— Профессора? — изящнаячерная бровь мадам Помпадур поползлавверх. — Какого ещё профессора? У насих в Петербурге — пруд пруди.

— Брелова, барышня. ИннокентияВениаминовича. Из Военно-МедицинскойИмператорской академии. Того самого…

Груша запнулась, подбираяслова. Сегодня утром, бегая в булочнуюна Невский, она слышала, как два приказчикав мясной лавке переговаривались черезприлавок. «Брелова-то, слышал?» — «Дачто ты?» — «В смирительной рубашкенашли. И надпись какая-то выжжена». —«Эксперимент, что ли?» — «Эксперимент.Духи, говорят, разгневались».

Груша пересказала это барышне,стараясь не перевирать слова.

— Того самого, что в газетахписал… — она сделала неопределённыйжест рукой, — против нашего дела. Чтоспиритизм, мол, вредно для барышень ивсё такое.

Мадам Помпадур замерла счашкой у губ.

— «Спиритизм — зараза», —процитировала она без интонации. —«Осторожно: медиумы». «В защиту нежныхбарышень». Этот профессор?

— Он самый, барышня. — Грушавздохнула, перекрестилась под фартуком.— Упокой, Господи, душу усопшего рабаТвоего Иннокентия, прости ему прегрешениявольные и невольные…

— Не торопись, — оборвала еёмадам Помпадур. — Сначала расскажитолком. Как убили? Где? Когда нашли?

Груша рассказала всё, чтослышала. Путано, сбивчиво, перескакиваяс пятого на десятое — так, как умеютрассказывать только неграмотные старухи,цепляясь не за факты, а за подробности,которые показались им важными. Чтопрофессор сидел в кресле, мокрый, будтоего окатили из ведра. Что рубашка на нёмбыла смирительная, тесёмки завязаныкрепко-накрепко. Что на столе, чёрномот копоти, выжжено одно слово. И что вода— в кабинете была вода, служанка, котораяубиралась утром, сказала кухарке, акухарка — дворнику, а дворник —городовому, а городовой уже всем.

— Вода? — переспросила мадамПомпадур. — Какая вода?

— А Бог весть, барышня.Бесовщина какая. Видать зря он на братавашего такими-то словами.

Мадам Помпадур надолго ушла в свои мысли. Шоколад в чашке остыл. Грушапереминалась с ноги на ногу, не решаясьнапомнить о себе.

— Подумаешь, — сказала наконец девушка. Голос её звучал почтискучающе. — Одним ханжой меньше.

Она взяла с подноса «Петербургскийлисток», который Груша предусмотрительноприхватила в булочной для барышни.Развернула, пробежала глазами заметкуна третьей полосе. Ничто не выдавало еёэмоций. Только пальцы чуть сжали крайлиста.

— Смирительная рубашка, —повторила она вполголоса. — Вода влёгких. Надпись «эксперимент». Трупнашли сегодня утром. Духи, значит,разгневались.

— Бедный профессор. Всю жизньборолся с предрассудками, а умер открасивой легенды. — коротко хохотнула она.

Груша молчала. Она не понимала,смеяться тут или плакать, и потому стояластолбом, перебирая под фартуком чётки,сработанные ещё покойным батюшкой изможжевеловых бусин.

— Иди, — сказала мадам Помпадуртихо. — Я хочу побыть одна.

Груша бесшумно раствориласьв тёмных драпировках.

Свечи догорали. Оплывший воскзастывал на подсвечниках белыминаплывами, похожими на слёзы. В каминетлели угли. Они переливались краснымии желтыми всполохами, точь-в-точь какглаза кота, который давно уже спал на подушке у ножки кресла.

Она сидела неподвижно. Газета лежала на коленях, и девушка задумчиво обводила пальцем заметку о смерти профессора Брелова.

— Интересно, — произнеслаона в пустоту. — Кто же тебя так не любил,Иннокентий Вениаминович?

Кот шевельнул ухом, не открываяглаз.

Свеча на столике догорела и погасла, оставив после себя тонкуюструйку дыма. В темноте мадам Помпадурсидела ещё долго. О чём она думала — незнал никто. Даже Груша, которая умеласлушать, на этот раз не подслушивала.

Глава 2. Визит полиции

Утро на Фонтанке начиналось поздно.

В этойчасти города особняки теснились плечомк плечу. За тяжелыми портьерами пряталисьвенецианские зеркала и богемскийхрусталь, а воздух был густым от ароматов вчерашних духов, дорогих сигар и кофейной гущи. Здесь не знали первых петухов.Просыпались, когда небо уже наливалосьсвинцом, извозчики заходили на второйкруг по Невскому, а заспанные горничныеразносили по спальням утренний шоколади свежие сплетни.

В особнякемадам Помпадур этот распорядок чтилисвято.

Груша,поднявшаяся затемно ради плиты и горячихкруассанов, двигалась по дому на цыпочках.Шепча молитвы, она косилась на плотнозатворенную дверь барышниной спальни:оттуда — ни звука. Груша знала: будитьхозяйку раньше одиннадцати — себедороже.

Она какраз развешивала на кухне отсыревшиеполотенца, когда в дверь особнякапостучали. Вздрогнув, женщина перекрестиласьи, шаркая войлочными туфлями, поплылав прихожую. Там царил сумрак: нераздвинутыепортьеры неохотно пропускали мутныйосенний свет, сочившийся сквозь узкоеокно над входом.

Грушаотворила. На крыльце стоял мужчина.

Повидавшаяна своем веку всяких — от растрепанныхкупчих до великосветских повес, отнегоциантов до актеров императорскихтеатров, — она лишь покорно отступилана шаг, придерживая тяжелую створку.

Мужчинабыл так высок, что Груше пришлосьзадирать голову, чтобы разглядеть лицо.Широкие плечи, обтянутые тёмно-синиммундиром, узкая талия, перехваченнаяпортупеей. По воротнику проходило серебряноешитьё, означавшее чин, и Груша, хоть ине умела читать чины, умела считыватьзнаки. Этот человек не просил. Этотчеловек требовал.

Лицоего было из тех, что называют «породистым»— тонкий нос с легкой горбинкой, чёткоочерченные губы, сжатые в прямую линию,высокие скулы, твердый подбородок. Только вот серые,холодные глаза смотрели таким пристальным, тяжёлымвзглядом, что Груша невольно опустиласвои. Тёмные волосы были гладко зачёсаны назад, открывая высокий лоб, накотором уже пролегла глубокая вертикальнаяскладка — след привычки хмуриться.

В правойруке он держал трость из чёрного дерева с серебряным набалдашником в виде орлинойголовы. Левая, в перчатке из тонкойчёрной кожи, покоилась на кобуре.

— Старшийследователь Волков, — произнёс он.

Низкий безэмоциональный голоссоответствовал лицу. Это был голос человека,привыкшего, что его слушаются с полуслова.

— Кмадам Помпадур. По делу об убийстве.

Грушахотела сказать, что барышня ещё почивают,что приёмные часы начинаются послеполудня, что без доклада нельзя. Хотела— и не смогла. Под этим взглядом словазастревали в горле, как рыбьи кости.

Онаотступила.

—Пожалуйте, ваше благородие. Я доложу…

— Ненужно.

Онперешагнул порог, не дожидаясь приглашения. В прихожейсразу стало тесно.

Не точтобы господин следователь занималмного места — нет, двигался он легко,почти бесшумно, несмотря на рост ивоенную выправку. Но от него исходила какая-то плотная, давящая атмосфера, отчеговоздух сгущался, а стены, казалось,сдвигались на вершок ближе.

Грушасеменила следом, причитая шёпотом:«Барышня не одеты, барышня не принимают,барышня изволят гневаться…»

Волковне оборачивался.

Он шёл по анфиладекомнат, не глядя по сторонам, но, кажется,замечая всё: тусклый блеск неухоженногопаркета, скупую, почти аскетичнуюобстановку. Присмотреться — видны следымноголетней ходьбы по одному и тому жемаршруту: от двери к двери, от портьерык портьере. Никто не бегал здесь безнадобности. Никто не плясал, не кружилсяв вальсе, не ронял вееров.

В первойкомнате — старый комод красного дерева,царапины на крышке заделаны на скоруюруку. На комоде — пустая ваза, мутнаяот пыли. Ни цветов, ни фруктов. Во второй— несколько стульев вдоль стены, обитыхвыцветшим штофом, и больше ничего.Третья, кажется, служила гардеробной:сквозь неплотно прикрытую портьеруугадывались тёмные чехлы на вешалках,ряды обуви на низкой полке, шляпныекоробки, сложенные пирамидой.

Ближек гостиной — полдюжины канделябров наконсоли, где ещё вчера горели свечи. В воздухе витал лёгкий сладковатый запах ванили и розовой воды.

— Сюда,ваше благородие, сюда… — Груша отвориладверь в ту самую гостиную, где вчераграфиня Шереметева обливалась слезами,а купец Елисеев оставил полтысячи. —Обождите здесь, я барышню разбужу.

Здесьвсё было иначе. Еслиостальной дом жил в режиме строгойэкономии, эта комната дышала. И дышалатяжело, горячо, почти неприлично.

Тёмно-бордовыйбархат драпировок обступал со всехсторон. Стол посередине был почти чёрным, с глубокой,маслянистой полировкой, в которойотражались недогоревшие свечи.

На столе,вокруг центральной пустоты, ещё стояличашки. Недопитый чай в них затянулся плёнкой, в одной из чашек плавалокурок сигары. Пепельница была полна,и кто-то (Груша? сама сударыня?) неудосужился высыпать пепел.

Рядомс чашками валялась забытая кружевнаяперчатка. Она лежала ладонью вверх,пальцы скрючились в неестественном,почти умоляющем жесте. Другая валялась тёмным комком у ножки кресла.

Вокруг стола располагались шесть одинаковых кресел и одно, чутьотодвинутое, с более высокой спинкой,обитое тёмно-зелёным сукном. Хозяйскоекресло.

Он вошёлв гостиную и остановился у круглогостола. Положил трость на столешницу. Затем снял перчатки и аккуратно положил рядом.

—Доложите, что пришла полиция. И подайте чаю.Чёрного, без сливок, без сахара.

Грушаворвалась в спальню без стука —позволение, которого не давала себеникогда, но тут уж было не до этикета.

—Барышня! Барышня, вставайте!

МадамПомпадур лежала в постели, утонув в гореподушек, кружевных наволочек и батистовыхпростынь. Чёрные волосы разметались поподушке тяжёлыми, блестящими волнами,ресницы лежали на щеках тёмнымиполумесяцами, а дыхание было ровным и глубоким.

—Барышня!

Ресницыдрогнули, поднялись.

Сонуходил медленно. Мадам Помпадур нелюбила просыпаться рано и не считаланужным это скрывать. Она смотрела наслужанку мутными со сна, ещё не наведённымисурьмой глазами и, кажется, не узнавала.

— Там…там полиция, барышня. Следователь. Велелчаю подать и чтоб вы немедля выходили.

МадамПомпадур моргнула раз, другой.

—Полиция? С какой стати?

— Поубийству, барышня. По тому самому,профессорскому.

МадамПомпадур села в постели. Волосы хлынулина плечи, на кружево ночной сорочки, набледную, ещё не тронутую румянами кожу.Она смотрела в пространство перед собой,и Груше показалось на мгновение, чтобарышня сейчас скажет что-то важное —не для неё, для себя.

Но мадамПомпадур только усмехнулась.

— Чай,говоришь?

— Такточно, барышня.

— Подаймне пеньюар. Вон тот, зелёный. И мушкуприготовь. — сказала она откинув одеяло.

—Барышня, может, оденетесь прилично? Ато как же…

— А воттак же, Груша. — девушка уже стояла передвысоким трюмо, распутывая пальцамиспутавшиеся за ночь пряди. — Пустьзнает, что мадам Помпадур не бегает попервому требованию. И не прихорашиваетсядля визитёров. Даже для таких…

Она недоговорила.

— Каких,барышня?

—Серьёзных, — сказала мадам Помпадур,вглядываясь в своё отражение. — Оченьсерьёзных.

Осталась довольнаувиденным и задиристо улыбнулась своему отражению.

***

Онавошла в гостиную через четверть часа своей фирменной походкой — будто не вкомнату, а на сцену. Будто портьеры — это кулисы, паркет — подмостки, аневидимые зрители уже затаили дыханиев ожидании первого слова.

На ней был зелёный шёлковый пеньюар с нашитым повороту гипюром, который не столькоприкрывал, сколько обозначал границыприличия, чтобы тут же их нарушить.Кружево струилось, скользило, открывалоключицы, ложбинку, тонкую шею, на которойне было никаких украшений, кроме её кожи, белой, словноимператорский фарфор.

Волосыне стала убирать, только перехватилана затылке тёмно-зелёной лентой. Лицо оставила без пудры и румян, только губытронуты кармином и мушка под левымглазом: сегодня чёрный бриг сменилсяалой каплей, дерзкой, как пощёчина.

Мушка,впрочем, была наклеена криво. Грушазаметила это сразу, но промолчала.

МадамПомпадур остановилась в дверях, обвелагостиную медленным взглядом — и нашлатого, кто сидел за круглым столом, положивруки на столешницу.

Онподнялся при её появлении.

— Позвольте представиться:старший следователь Волков.

Сосредоточенное,чисто выбритое лицо. Спина ровная,напряженная. Серые глаза — холодные,пристальные, с таким выражением, будтоон уже знает о ней всё и это всё емуглубоко неприятно. Мундир сидитбезупречно, ни пылинки, ни складки.Трость с орлиной головой прислонена кстулу. Перчатки лежат рядом, сложенныеодна в одну.

МадамПомпадур сделала шаг вперёд, и шёлк еёпеньюара тихо вздохнул.

— Груша,— сказала она, не сводя глаз с гостя. —Ты подала чай?

— Подала,барышня.

— Сливки?

—Господин не пожелали.

— Сахар?

— Непожелали.

— Какоецеломудрие, — протянула мадам Помпадур,приближаясь к столу. — Чёрный чай, безсливок, без сахара. Вы, верно, и в городенедавно, господин следователь? Петербургбыстро приучает к сладкому.

Онаопустилась в то самое кресло, в котором вчера принимала голоса мертвых.Откинулась на спинку, и расслаблено положила руки наподлокотники.

— МадамПомпадур, — произнес он скорее утвердительно, — назовите ваше настоящее имя.

— Онасамая, — девушка склонила голову кплечу, изучая его с наглым любопытством.— А вы, стало быть, тот следователь, чтовчера арестовал беднягу Марко? И, ненайдя улик, отпустил с извинениями?Имени я не назову, имею право. У вас нетордера для официального допроса.

— Я неприношу извинений там, где не былоошибки. Марко был задержан для показанийи отпущен в положенный срок, — Волковостался сдержан, проигнорировав выпад.

— Ах,для показаний… — она растягивала слова,смакуя их, как дорогой шоколад. — И многоон вам «напоказал»? Наверное, каялся,бил себя в грудь, призывал в свидетелисвятого Франциска?

— Выуходите от ответа. Марко сообщил, чтопрофессор Брелов был вашим врагом. Ичто вы не раз отзывались о нем весьманелестно.

— О, я высказываласьо нём в самых лестных выражениях. — Онавзяла чашку, отпила глоток и поморщилась.

— Груша, это невозможнопить. Переделай.

Груша метнулась кчайнику.

— «Неуклонный борецза нравственность», «страж чистых умов»,«рыцарь без страха и упрёка».

— Вашеимя, — Волков игнорировал паясничанье,— оказалось единственным, котороеназвал Марко. Помимо своего собственного.

— Потому что он идиот.— Она поставила чашку на блюдце. Тонкийфарфор жалобно звякнул. — И потому чтоон мой конкурент, а конкуренты, господинследователь, имеют обыкновение топитьдруг друга при первой возможности. Маркознает, что я беру дороже, что у меня ходятграфини, а у него — купеческие вдовы сВыборгской стороны. Ему выгодно, чтобыя сидела в участке и давала показания.Пока я сижу — его клиенты плачут надего никчемными поскуливаниями.

Онаговорила легко, почти весело, словнообсуждала погоду или последнюю театральнуюпремьеру.

Волковсмотрел на неё с пристальным вниманием,ни одна реакция не ускользала от егосерых глаз.

— Моёимя, — продолжала мадам Помпадур,возвращая взгляд к следователю, — и таку всех на устах. Марко мог бы сообщитьвам что-нибудь более полезное. Например,где он покупает те дешёвые бакены,которые клеит на свои тощие щёки. Илипочему его «голоса с того света»подозрительно напоминают интонацииего квартирной хозяйки.

— Видимо, там же, гдевы берете свою мушку, — парировал Волков.— Вы знали профессора Брелова?

— Я его не знала. Язнала о нём. Это разные вещи. — удивленноусмехнулась девушка, не ожидая шпилькиот этого сурового человека.

—Профессор Брелов был вашим критиком.Он публично выступал против спиритизма,называл его шарлатанством и развращениемумов. Вы читали его статьи?

—Разумеется. Я читаю всё, что пишут обомне. Даже если не называют прямо — ясебя узнаю. — Она улыбнулась. — Знаете,что самое забавное? Он ни разу не употребилслово «шарлатанка». Ни разу. Писал о«падении нравов», о «вреде суеверий»...Но никогда не называл меня тем, чем яявляюсь на самом деле.

— Высейчас признаетесь, что на самом делеявляетесь мошенницей? — жестко спросилВолков.

МадамПомпадур сладко улыбнулась.

— Яартистка, господин следователь. И, каквсякая артистка, зависима от публики.Профессор Брелов был для меня… как быэто точнее выразиться? Рецензентом,который пишет разгромные отзывы. А такиеотзывы не убивают сборы. Они их удваивают.

Она наклонилась ближе к Волкову, и пеньюар скользнул,открывая плечо. Поправлять не стала.

—Скажите, — голос стал тише, почтизадушевным, — вы действительно верите,что я могла убить человека из-за газетныхстатей? Я, которая каждый вечер принимаетграфинь и княгинь? Я, чей сеанс стоитпятьсот рублей? Хотя... скандал, —задумчиво протянула она, — громкий,шумный, пахнущий жженой бумагой, мне быне помешал. Если бы я убила профессораБрелова, это стало бы лучшей рекламой.Меня бы таскали по допросам, газетыписали бы обо мне неделями. А когда быотпустили за неимением улик, ко мневыстроилась бы очередь из желающихприкоснуться к тайне.

Онаулыбнулась еще шире, обнажив ровныебелые зубы:

— Я быозолотилась.

— Я неговорил, что верю.

— Но выздесь.

— Яздесь потому, что ваше имя назвалподозреваемый. И потому, что убитыйпрофессор потратил два года, доказывая:вы — шарлатанка. Следствие оперируетфактами, а не верой.

—Шарлатанка... — повторила она. — Какоескучное слово. Значит, вы допрашиваетеменя «за компанию»? Просто потому, чтокакой-то итальяшка-неудачник ляпнулмое имя? И вот я сижу в собственнойгостиной, пью остывший чай и объясняюочевидные вещи человеку, который долженбыл додуматься до них сам.

Онаоткинулась на спинку кресла и небрежнооправила пеньюар — теперь, когда нужныйэффект был достигнут.

—Профессор Брелов мне не мешал, господинследователь. Его вопли в газетах былидля меня не более чем лаем собаки зазабором — досадным шумом. Мои клиенты— скучающие аристократы, жаждущиеострых ощущений, и профессор их создавал.Он был живым доказательством того, чтоспиритизм — это опасно, запретно, почтигреховно. А что может быть слаще запретногоплода?

МадамПомпадур взяла со столика веер, раскрылаего и медленно обмахнулась.

— Еслибы я убивала каждого критика, Петербургбы наполовину обезлюдел. Но я, как видите,предпочитаю менее радикальные методы.

Волковпромолчал. Он смотрел на эту женщину взеленом пеньюаре, с криво наклеенноймушкой и кармином на губах. Она вальяжноразвалилась в кресле и рассуждала обубийстве с таким цинизмом, что у негосводило челюсти.

Она былаправа — в каждом слове, в каждом доводе.И это бесило больше всего. Волков ираньше встречал подобных: мошенницы,авантюристки, шарлатанки, охотницы за чужимикошельками. Все они умели говорить гладко,смотреть в глаза, не моргая, и держатьудар.

Но этазащищалась иначе. Она не оправдываласьи не лебезила. Она нападала.

И ей это нравилось.

— Где вы были в ночьубийства? — в лоб спросил Волков.

Рука с веером застыла в воздухе.

— Какая дотошность,— протянула она. — Вы и в самом делеподозреваете меня? Или просто решилиподдержать нашу милую беседу?

— Где вы были, сударыня?— надавил он.

— Здесь, — отрезаламадам Помпадур. — В этом доме. Даваласеанс с девяти до одиннадцати. У менякаждый вечер сеансы, знаете ли. Естьшесть свидетелей, и все — с именами.Граф Понюшкин, графиня Малевская, банкирФедохин с супругой, баронесса фон Мекк,княгиня Голицына. А баронесса фон Меккприходила и вчера. Если вам интересно,можете и её спросить — она подтвердит,что я никуда не отлучалась и в тот вечер,и в прошлый.

Волков записывал, неподнимая глаз.

— И все подтвердят,что вы не покидали комнату?

— Все до единого. И ниодин не возьмет слов обратно даже подприсягой. Потому что они действительноменя видели. И потому... — она сделалапаузу, — что я знаю о каждом из них вещи,которые они не хотели бы видеть в утреннихгазетах. Но это, разумеется, останетсямежду нами.

Волков сжал пальцы наподлокотнике. Перчатки лежали на столе,и он вдруг остро пожалел, что снял их:кожаная преграда между ним и этим наглым,насмешливым голосом была бы сейчасочень кстати.

— Вы шантажируетесвоих клиентов? — спросил он ровно.

— Ну что вы, господинследователь, — она прикрыла вееромнижнюю часть лица, оставив толькосмеющиеся глаза. — Я лишь берегу ихпокой.

Онасмотрела ему прямо в лицо. В темноте еёнаглых глаз танцевали отражения свечей— хотя свечи давно погасли, и блеклыйсвет сочился только из высоких окон.

Волков порывисто поднялся. Он редко позволял себетакое на людях, но сейчас контроль далслабину. Забрал трость и перчатки,оправил шинель, которую так и не снял.

— Выостаетесь под подозрением, сударыня, —произнес он холодно. — Я буду задаватьвопросы. Возможно, не раз. И в менеекомфортной обстановке.

—Обещаете? — она поднесла чашку к губам.Теперь чай был горячим — Груша постаралась.

Он насекунду задержал взгляд на ее влажныхгубах, изогнутых в усмешке превосходства.И тут же отпрянул, словно от пощечины.

— Доброгоутра, сударыня.

— Выправы — оно стало добрым. Благодарявам.

МадамПомпадур не шелохнулась, чтобы егопроводить.

***

Волков шел к выходу,не глядя по сторонам. Трость стучала попаркету мерно, отрывисто: раз, два, раз,два. Груша семенила следом, бормочачто-то о здравии и духах, но он не слушал.У самой двери остановился.

— Ваша барышня, —бросил он, не оборачиваясь, — давно она…этим промышляет?

Груша замерла. Подфартуком ее пальцы торопливо перебиралиможжевеловые бусины.

— Давно, ваше благородие.Уж лет пять, как помыкается.

— И всегда одна?

— Всегда, вашеблагородие. Никого у ней нет. Ни родных,ни… ни души.

Волков помолчал,разглядывая резьбу на двери.

— Передайте хозяйке,— произнес он тихо, — что игра с огнемопасна. Даже для тех, кто любит тепло.

На крыльце он жадновдохнул сырой, тяжелый воздух. Невскийеще кутался в туман, но со стороныАдмиралтейства уже долетел приглушенныйбой часов: полдень. Волков поднял воротникшинели.

— В участок, — бросилон кучеру, запрыгивая в экипаж.

Карета тронулась. Онсмотрел в окно, но видел не мокрыемостовые и серые фасады, а зеленый шелк,кривую мушку и темные, смеющиеся глаза. Сжал зубы так, что свело скулы.

— Черт бы тебя побрал,женщина, — выдохнул он в пустоту кареты.— Даже фамилию не потрудилась запомнить.

Колеса застучали побрусчатке, и экипаж бесследно растворилсяв невском тумане.

Глава 3. Казанская часть

На следующее утро Волков вернулся.

Он вошел без доклада— Груша только ахнула, прижимая руки кгруди. Мадам Помпадур сидела в малойгостиной, подобрав ноги в кресле. Втемно-синем халате, расшитом серебрянымиирисами, она лениво просматривала «Новоевремя», пока черный кот дремал у нее наколенях.

При появлении Волковаона подняла глаза — ровно настолько,чтобы обозначить: видит, но вскакиватьне собирается.

— Груша, — произнеслаона, переворачивая страницу, — господинследователь, кажется, снова желает чая.Черного, без сахара.

— Я не за чаем, — Волковзамер у порога, сжимая набалдашниктрости. Его шинель потемнела от тумана, а на воротнике бисером блестела влага. —В доме профессора Брелова обнаруженыследы спиритического ритуала.

Газета в её рукахзамерла. Кот открыл один глаз.

— На чердаке, —продолжал Волков. — Спиритический круг,свечи, блюдце, потеки воска. Прислугаклянется, что никто из домашних сеансовне устраивал.

— И вы, разумеется,сразу подумали на меня. — Мадам Помпадур медленно опустила газету.

— Следствие рассматриваетфакты. Ваше имя назвал Марко. Вы —известнейший медиум. Спиритическийкруг в доме убитого делает вас…

— Официальнойподозреваемой, — закончила она. — Боже,какая скука.

Она отставила чашку,осторожно переложила кота на подушкуи поднялась. Халат соскользнул, открываякружево ночной сорочки. Поправлять онане стала.

— Груша, подай манто.И перчатки.

— Барышня! — Грушавсхлипнула. — Вы ж не едете ж?..

— Еду, Груня. Едусмотреть, как петербургская полицияловит духов на чердаках. — Она обернуласьк Волкову с кривой усмешкой: — Надеюсь,у вас закрытая карета? В пролетке непоеду — шляпу сомнет.

— Боюсь, у вас нетвыбора, сударыня, — осадил её Волков.

Ониехали в тяжелом молчании, нарушаемомлишь дробным стуком копыт по мокройбрусчатке да скрипом рессор. МадамПомпадур откинулась на спинку, глядя вокно на проплывающие мимо фасады, мелькающие флаги, отяжелевшие от влаги,и извозчиков в глянцевых брезентовыхплащах, с которых ручьями стекала вода.

В каретепахло сырым сукном и едва уловимо еёдухами. Волков сидел напротив, сжимаявертикально стоящую трость. Его взглядневольно замер на её узких ладонях,расслабленно лежащих на меховой муфте.

— Вы неволнуетесь, — заметил он.

— Адолжна?

— Обычнолюди волнуются, когда их везут в участокпо подозрению в убийстве.

— Обычнолюди не болтают с мертвыми княгинями ине пьют шоколад по утрам. — Она перевелавзгляд с окна на него. — Я болтаю. И пью.

Оназамолчала ненадолго, разглядываяадмиралтейский шпиль.

— К томуже, господин следователь, я совершенноникого не убивала. А волнение без причины— глупость. Я не совершаю глупостей.

— Толькодерзости?

— Это не дерзость. Этознание своих прав. — улыбнулась она. —Удобно, знаете ли. Позволяет спатьспокойно даже тогда, когда совестьдолжна бы меня терзать.

Волковподжал губы. Он отвернулся к окну, гдепромозглый петербургский октябрьметодично закрещивал мир косыми линиямидождя.

Каретаостановилась у грязно-желтого трёхэтажногоздания на углу Офицерской и Прачечногопереулка. Фасад был облуплен, надподъездом висел чёрный двуглавый орёл,а у входа, зябко втянув голову в плечи,скучал городовой.

—Казанская полицейская часть, — сказалВолков, открывая дверцу. — Прошу.

МадамПомпадур вышла и подняла голову, оглядывая фасад с выражением лёгкой брезгливости.

— Уютно.По крайней мере, не нужно будет привыкатьк запаху. Здесь пахнет точно так же, какв любой казённой приёмной от Петербургадо Одессы: скипидаром, табаком ибезнадёгой.

Онаподнялась на крыльцо, не дожидаясьприглашения.

Внутри, как она и ожидала, было серо, теснои шумно.

Писарь за конторкойскрипел пером, городовые проходили сбумагами, где-то в глубине хлопала дверь.Мадам Помпадур остановилась посредиприёмной, снимая перчатки и обводя покровительственным взглядомприсутствующих, словно страждущих всвоей гостиной.

— Что ж, — сказалаона, — господа полицейские, я готоваявить вам чудо.

Наступила тишина.

— Какое чудо? —растерянно спросил молодой чиновник,поднявший голову от бумаг.

— Дух неприкосновенностиличности. Слышали о таком? Говорят, он водится вуставах уголовного судопроизводства,но в природе встречается редко. Я —редкая.

Кто-то фыркнул, кто-токашлянул. Волков крепко взял её подлокоть.

— Сюда, сударыня.

Он ввел её в допросную, представлявшую собой тесную конуру с вытертым дощатымполом и железной печкой в углу. На столе,залитом чернилами, лежала чья-то забытаятрубка. Единственное окно выходило вколодец двора, а мутный свет сочился сквозь засиженные мухами стекла.

—Садитесь, сударыня.

— Сначаласниму манто. Не в нем же сидеть, — онапопыталась вывернуться из его хватки,указывая на вешалку у входа.

Волковс недовольным лицом отпустил ее локоть.

МадамПомпадур с нарочитой грацией расстегнула жемчужную застежку. Пальцыдвигались неторопливо, будто она былане в полицейской части, а у себя в будуареперед зеркалом. Манто скользнуло с плеч.В комнате стало тихо.

Подманто оказалось платье. Темно-зеленыйшелк, почти черный в скудном свете,струился до самого пола. Декольте быловызывающим: оно открывало линию плеч,ключицы и ложбинку груди до той опаснойграницы, за которой приличие превращалосьв искусство.

МадамПомпадур, не обращая ни на кого внимания,повесила манто и подняла взгляд наВолкова.

— Вычто-то сказали? — спросила она. — Про«садиться»?

Лицо Волкова осталось непроницаемым, только желваки наскулах ходили ходуном, будто он про себясчитал до ста.

—Садитесь, — повторил он. Голос сел,пришлось откашляться.

Онаподчинилась. Оправила тяжелые шелковыеюбки, сложила на коленях перчатки и огляделась с видом разочарованнойпутешественницы.

— Здесьдаже моя Груша отказалась бы пить чай.А она неприхотлива.

Волковсел напротив и раскрыл дело.

— Вашеимя.

— МадамПомпадур.

—Настоящее имя.

— А вотэто, господин следователь, уже чистоелюбопытство. — Она склонила голову кплечу. — Вам-то зачем? Собираетесь писатьмой портрет маслом?

Волковподнял глаза. Заставил себя смотретьей в лицо — только в лицо.

— Яобязан установить личность, — отчеканилон, буравя её тяжелым, немигающимвзглядом.

— Мояличность и без того у всех на устах. —Она обвела рукой убогую комнату. — Вон,даже эти стены, кажется, пропиталисьмоим именем. Они так и шепчут: «МадамПомпадур, мадам Помпадур…» Неужели довашего слуха не долетает? Ах да, я изабыла — вы же глухи к голосам теней.

Девушкавздохнула с картинным сокрушением.

—Записывайте: «Отказывается назвать,уповая на право, дарованное ей… — онана мгновение замерла, подбирая слово,— …дарованное ей полным отсутствиемтаковых прав в российском законодательстве».Так вам будет угодно?

Волковсжал перо так, что оно жалобно скрипнуло.

— Вы навсе вопросы намерены отвечать в подобномключе?

— Лишьна те, что заданы без должного почтенияк моей персоне.

— Я исполняю долг,сударыня, — отчеканил он. — А вы, кажется,забываетесь. Положение подозреваемойне предполагает диктовки условий.

— А я, представьте,исполняю свой. Моя святая обязанность— не давать скучать почтеннейшейпублике. И сейчас, — она окинула еголукавым взглядом, — публика — это вы.

Она откинулась наспинку стула, скрестив руки на груди.Тонкий шелк натянулся, и декольте сталовызывающе глубоким. Волков на мгновениесбился с дыхания, ощутив, как в теснойкомнате стало невыносимо душно.

— Продолжайте же. Явся — внимание и кротость.

Допрос затянулся начас. Волков методично наносил ударывопросами, но она принимала их легко, снеизменной, почти сонной улыбкой. Гдебыла после одиннадцати в ночь убийства?Дома, в объятиях Морфея. Свидетели? Кот,верная Груша да луна в окне. Отчегопрофессор Брелов с таким пылом изобличалеё в печати? Оттого, что был тайным истрастным её поклонником. Почему Маркоклянется в её причастности? Потому чтоон — завистливый фигляр. Что она скажето спиритическом круге на чердаке убитого?Лишь одно: «Моя работа была бы искуснее».

— Вы могли бы отнестиськ происходящему серьезно, — не выдержалВолков, когда она в очередной разпредложила вызвать дух Петра Великогодля дачи показаний.

— Я предельно серьёзна,— отозвалась она. — Я совершенно серьёзноне убивала профессора Брелова. Всёпрочее — лишь антураж.

— Антураж?

— Ну разумеется. Выже не станете отрицать, господинследователь, что жизнь — это подмостки?Я лишь играю свою роль. Вас, кстати, можнопоздравить: вы в свой образ вошлибезупречно.

— И какая же мнеотведена роль?

— Моего антагониста.— Она улыбнулась, обнажив жемчужныйблеск зубов. — У вас великолепный типаж.Эта линия челюсти, эти скулы… Вы, часом,не брали уроков в театральном училище?

— Сударыня, вы, кажется,не вполне осознаете тяжесть своегоположения. Вас подозревают в убийстве,вы не в светском салоне. И вежлив я свами не в силу вашего статуса, аисключительно благодаря собственномувоспитанию.

Волковвздохнул, устало потёр виски, а затеммедленно закрыл папку.

— Знаете,— произнес он с обманчивым спокойствием,— я пытаюсь расследовать смерть человека,которого, вероятно, лишили жизни именноза попытку бороться с такими, как вы.

— Стакими, как я? — переспросила она, вскинувбровь.

— Сшарлатанами, которые беззастенчивонаживаются на чужом горе.

В комнатеповисла напряженная тишина. Улыбка не исчезлас её лица, но изменилась — стала тоньше,опаснее, как лезвие бритвы.

— Ах,вот оно что...шарлатаны.

Онаподнялась, и шелк платья зашуршал, точнопотревоженная змея.

— Знаете,господин следователь, я не напрашиваласьк вам в гости. Это вы явились на мойпорог, вы привезли меня в эту конуру, вытерзаете меня вопросами. Я лишь отвечаю.И если мои слова кажутся вам недостаточновескими — быть может, изъян не в ответах,а в ваших вопросах?

Онавыдержала паузу, не сводя с негопристального взгляда.

— Я незнаю, кто оборвал жизнь профессораБрелова, но уверяю вас, не я. И если выпродолжите кривить свое красивое лицов брезгливой гримасе, это не приблизитвас к истине ни на вершок.

Волковзамер. «Красивое лицо». Слова ударилисильнее, чем любое оскорбление. Онпоспешно отвел взгляд, чувствуя, каккраска подступает к шее.

— Выостаетесь под стражей, — отчеканил он,подводя черту. — До выяснения всехобстоятельств.

— Подстражей, — передразнила его мадамПомпадур. — Как это... картинно. И кудаже вы меня определите? Здесь водятсянастоящие камеры с решетками? Всегдамечтала примерить на себя роль узницы.Говорят, в застенках подают на редкостьскверный кофе.

Волковподнялся, заслоняя собой тусклый светокна.

—Следуйте за мной, сударыня. Кофе там неподают вовсе.

Камера,куда её конвоировали, оказалась теснымкаменным мешком с железной койкой иузким зарешеченным лазом под самымпотолком. Воздух здесь был затхлым, снавязчивым привкусом сырости и старойпыли. Мадам Помпадур вошла внутрь,оглядываясь с искренним любопытством.

—Недурно, — заключила она. — Право слово,вполне сносно. Обои, конечно, не помешалибы, но при таком освещении...

— Выостанетесь здесь, пока я не получу новыесведения, — жестко перебил её Волков.

— Ах,не томите же, господин следователь. —Она грациозно опустилась на жесткуюкойку, расправляя помятый шелк юбок. —Сколько мне суждено томиться? До ночи?До зари? До второго пришествия?

Волковне удостоил её ответом. Он уже развернулсяк выходу, каблуки его сапог гулко ударилипо камню, когда из темного угла донессянадтреснутый голос:

—Синьора!..

МадамПомпадур замерла. Весь её светский лоскна мгновение осыпался, точно дешеваяпудра.

В углу,на точно такой же железной раме,ссутулившись, сидел человек. Она незаметила его в тусклом освещении. Онсливался с тенью, спрятав лицо в ладонях.Теперь он поднял голову, и в его глазах промелькнул лихорадочный, болезненныйблеск.

Тощие,ввалившиеся щеки. Те самые бакены,которые вблизи, без театральной дымкии грима, выглядели жалко. И огромные,затопленные ужасом глаза.

— Марко,— выдохнула Мадам Помпадур. Она медленноперевела взгляд на Волкова. — Надо же...Какая тонкая игра.

— Егозадержали повторно сегодня на рассвете,— ровным тоном пояснил следователь. —В мастерской обнаружен мел, идентичныйтому, которым чертили круг на чердаке.Нож для подрезки свечей также совпадаетс зазубринами на огарках. Улик болеечем достаточно.

— Онсознался?

— Нет.Молчит, как воды в рот набрал.

— И вызаперли нас в одной клетке, чтобы мы…что? Предались воспоминаниям? Перекинулисьв картишки?

Волковпроигнорировал выпад. Помпадурприщурилась, изучая его непроницаемоелицо, и вдруг коротко, почти восхищенноусмехнулась.

— Хитро,— признала она. — Признаюсь, господинследователь, я недооценила вашу хватку.

Онаокончательно устроилась на жесткойкойке с таким достоинством,словно это был трон.

— Чтож, располагайтесь поудобнее, синьорМарко. Будем коротать часы в изысканномобществе. Вы, я слышала, до сих пор беретепо десять рублей за сеанс? И не совестновам?

Маркосудорожно всхлипнул, плечи его затряслись.

—Синьора, клянусь всеми святыми, я неубивал!.. Я только начертил круг, мнезаплатили… Я и ведать не ведал, что этодом профессора, что прольется кровь!

— Ктозаплатил? — требовательно спросила девушка.

— Незнаю! Записка без подписи, пачка ассигнацийв конверте, адрес… Я навел тени, расставилсвечи и ушел. Клянусь, я не знал! — Маркоподался вперед, заламывая руки. —Синьора, вы обязаны мне верить!

— Я? —она вскинула бровь, и в полумраке блеснуламетист на её пальце. — С какой статимне вам верить, Марко? Вы полгода порочитеменя перед клиентами, уверяя, будто уменя дешевые духи и крашеные волосы.

—Крашеные? — невольно переспросил Волков,не сводя взгляда с её прически.

МадамПомпадур метнула в него быстрый взгляд.

— Этогнусная клевета. Мои волосы — такая жесемейная реликвия, как и моё имя. Котороговы, впрочем, всё равно не узнаете.

Онадемонстративно отвернулась к окну.Волков помедлил еще минуту, созерцаяэту нелепую картину: растрепанного трясущегося итальянца и женщину вплатье, вырезанном до неприличия, котораясидела на казенной койке с видом королевыв изгнании.

— У васесть час, — бросил он. — После я вернусь.

—Обещаете? — спросила она, не оборачиваясь.

Он неудостоил её ответом. Вышел, и тяжелаядверь лязгнула, отсекая их от мира. МадамПомпадур медленно прикрыла глаза.

—Синьора, — лихорадочно зашептал Марко, — синьора, вы обязанымне помочь! Вы же умеете с ними толковать,вы же…

—Замолчи, Марко, — оборвала она егоустало. — Дай мне подумать.

Итальянецосекся. Помпадур не сводила взгляда сузкого окна.

— Когдаты начертил этот круг?

— Да ужс месяц назад, — всхлипнул Марко, вытираянос рукавом.

— Какты вообще проник в дом профессора? —она обернулась к нему, искренне изумленная.

— Так...в письме говорилось о приставнойлестнице, что ведет на чердак прямо сзаднего двора.

— И тыввязался в подобную авантюру? — МадамПомпадур уставилась на него с нескрываемымшоком, не веря, что в подлунном миресуществуют идиоты такого масштаба.

Марколишь виновато пожал плечами, прячаглаза.

— Кругна чердаке… — прошептала мадам Помпадуредва слышно. — Кому понадобилось чертитьего за месяц до смерти Брелова? Комубыла нужна эта декорация задолго дотого, как пролилась кровь?

Маркомолчал, боясь спугнуть её мысль.

— Ипочему ты, дурак, не сказал им сразу, чтоработаешь не один?

— Яработаю один, — обиженно пробормоталон, надув губы.

—Работаешь один, а заказы получаешь ванонимных конвертах. Кто передал тебеэто послание?

—Дворник. Сказал — сунули под дверьночью.

—Дворника допросили?

— Незнаю. Наверное...

Оназамолчала. В камере стало слышно, какна улице завывает ветер, гоняя по мостовойсухую листву.

За стенойгулко хлопнула дверь. В коридоре заспорилигородовые, их голоса долетали до камерыневнятным гулом.

— Марко,— произнесла она внезапно, — ты ведьпонимаешь, что тебя принесли в жертву?

Он поднялна неё огромные глаза, полные слез — по-детски беззащитные на костлявомлице.

— Кто-тонанял тебя начертить этот злосчастныйкруг. Этот некто знал, какой мел тыдержишь в кармане, какой нож используешь,какой у тебя почерк. Знал, что ты неоткажешься от легких денег и не задашьлишних вопросов. — Она сделала паузу,чеканя слова. — Он заранее знал, чтополиция выйдет на тебя. И знал, чтопрофессора убьют.

Маркосмертельно побледнел.

— Я неубивал… Я грешным делом думал, это вытак избавляетесь от конкурента.

— Язнаю. Ты на такое не способен. — Она устало вздохнула. — Ты мне не конкурент, Марко,а скорее удобное прикрытие для моеймонополии. Но теперь ты стал лучшимдругом петербургской сыскной полиции.Потому что, пока они ищут призрачногоубийцу, у них есть трусливый глупый ты, с изобличающим мелом в кармане.

Итальянецпромолчал, лишь ниже опустил голову.Мадам Помпадур вновь обратилась к окну.

—Любопытно, — задумчиво протянула она,— кому ты перешел дорогу?

Марконе ответил. Он сидел, ссутулившись, иего острые плечи мелко, лихорадочновздрагивали. Мадам Помпадур прикрылавеки, устало откидывая голову назад.

— Боже,— прошептала она в пустоту холодногокамня. — Ну и компанию ты мне подобрал,Волков.

Глава 4. Кабинет начальника

Волков вернулся ровно через час.

Мадам Помпадур застылана койке в той же позе, в какой он еёоставил: безупречно прямая спина, покойносложенные руки. Марко же окончательносъежился в углу, обхватив колени, и мернораскачивался в такт безмолвной молитве.При звуке шагов итальянец вздрогнул,вскидывая голову с безумным взором.

— Я ничего не знаю! —выкрикнул он, срываясь на фальцет. — Явсё сказал! Синьора, подтвердите им…

— Замолчи, Марко, —уронила мадам Помпадур, не открываяглаз.

Тот осекся. Волковзамер у порога, заслоняя собой светкоридора.

— Сударыня, следуйтеза мной.

Она медленно поднялавеки, с той ленивой негой, с какойпробуждаются после затянувшегося, неслишком занятного сна.

— Уже пробил час?Поразительно, как стремительно летитвремя в столь изысканном обществе.

Девушка поднялась,одним движением оправив юбки,подхватила перчатки и вышла в коридор,едва не задев Волкова плечом. Тот повелеё проторенным путем к допросной.

— Снова в ту же конуру?— бросила она через плечо.

Когда Волков кивнулна знакомую дверь, она резко остановилась.

— Довольно. Я требуюначальника.

Волков шумно выдохнулсквозь стиснутые зубы.

— Сударыня, допрос неокончен. Вижу, часа в камере вам нехватило, чтобы осознать всю шаткостьвашего положения.

— Я требую начальника,— повторила она с ледяным спокойствием.— Того, кто здесь наделен настоящейвластью. Я желаю беседовать с лицом,облеченным полномочиями, а не с рядовымисполнителем. Вашей власти, — она снескрываемым скепсисом окинула егофигуру взглядом с головы до ног, — мненедостаточно.

Она произнесла этотак, словно сетовала на дурно сваренныйкофе в придорожном трактире. Без тенивызова — просто констатируя прискорбныйфакт. Глаза следователя метали молнии,желваки опасно заходили под кожей.

— Ожидайте здесь, —отрезал он и стремительно зашагал прочь,чеканя шаг.

Она прождала пятнадцатьминут. За это время успела изучить картуПетербурга на стене, мысленно проложивмаршрут до дома и окончательно решивсменить извозчика — нынешний безбожнодрал втридорога. Успела поправить мушку(она всё еще сидела криво, но теперь вэтом читался тот особый шик, что отделяетнамеренную небрежность от обычнойбезалаберности). И, наконец, успелаподумать, что Волков действительносчитает её убийцей. От этой мысли ейвдруг стало не смешно, а тоскливо игорько.

Дверьв конце коридора распахнулась, и напороге появился он.

ПолковникКазанской части оказался мужчинойвидным. Высокий, статный, с той безупречнойвыправкой, что выдает кадрового военногодаже спустя годы после отставки. Сединана висках лишь добавляла ему благородства,а темные, удивительно живые глазасмотрели на мир с легкой, чуть усталойиронией человека, который повидалслишком много, чтобы удивляться, но всёеще достаточно, чтобы находить в этомвкус.

Мундирсидел на нем безукоризненно. В рукеполковник держал пенсне на черномшелковом шнурке.

— НиколайАлексеевич Вересов, — представился он.Голос у него был низкий, с тем особеннымпетербургским выговором, который уиного звучал бы манерно, но в его устахказался естественным и почти музыкальным.

МадамПомпадур присела в глубоком, безупречномкниксене, каким обучают в Смольном икоторые напрочь забываются к двадцатигодам.

— МадамПомпадур. Несказанно рада знакомствус человеком, который не смотрит на меня,как на заспиртованную лягушку в кабинетеестествоиспытателя.

Вересовтонко усмехнулся, в уголках его глазсобрались лукавые морщинки.

—Пройдемте в мой кабинет, сударыня. Здесь,право слово, решительно негде развернуться.

Онпо-светски предложил ей руку. Она принялаеё, едва коснувшись сукна рукава кончикамипальцев.

Кабинетначальника части встретил их простороми респектабельной тишиной. Темное деревопанелей, зеленое сукно стола, тяжелыепортьеры, крадущие скудный уличныйсвет. На стенах, потеснив казенныйпортрет государя, висели гравюры свидами старой столицы.

Здесьпахло добрым табаком, выделанной кожейи сдержанным мужским одеколоном — холодным ароматом власти. Вересов усадилгостью в глубокое кресло у камина; каминне топился, но само его присутствиесоздавало иллюзию домашнего уюта.Полковник расположился напротив, легкозакинув ногу на ногу.

— Ну-с,сударыня, — начал он, — поведайте жемне: чем так досадил вам мой юный коллега?

Онарассказала коротко, ёмко, с теми немногимиподробностями, которые работали на неё,и теми немногими умолчаниями, которыеработали на правду. Вересов слушалмолча, не перебивая, только поигрывалпенсне.

Когдаона закончила, он помолчал с минуту,глядя на неё поверх сложенных пальцев.

— Сталобыть, — задумчиво произнес он, — выубеждены, что итальянец — лишь подставнаяфигура?

— Яубеждена, что Марко прискорбно глуп длястоль изящного замысла. И фатальнотруслив для душегубства. Его использоваликак ширму.

— А вас?

— Меня?— Она ухмыльнулась. — Меня, полковник,использовал ваш следователь. Как поводскрасить серый октябрьский день.

Вересоведва заметно улыбнулся, одними уголкамигуб и лукавым прищуром глаз.

— Волков— человек долга. А молодость иногдаделает его… излишне усердным.

— Иногдаделает его невыносимым. Но я не впретензии. Молодость — недостатокисправимый.

— Ктридцати пяти обыкновенно излечивается,— кивнул Вересов.

Онанегромко рассмеялась, чуть запрокинувголову. При этом движении шелк платьянатянулся, и декольте стало вызывающеглубоким. Вересов не отвел взгляда, онбыл слишком искушен для подобнойоплошности. Но она заметила, как намгновение дрогнули его пальцы, сжимавшиепенсне.

—Скажите, полковник, — в её голосепрорезалась едва уловимая томность, —вы и впрямь допускаете, что я моглалишить жизни бедного профессора?

— Нет,— отозвался он без малейшего промедления.

— Отчегоже?

— Оттого,что пожелай вы чьей-то смерти, — онпосмотрел ей прямо в глаза, — вы быисполнили это так, что мир никогда быне узнал ни имени палача, ни способа, нимотива.

Онпонизил голос, и в нем проступил металл:

— И ужподавно вы не оставили бы после себястоль нелепой декорации, как меловойкруг на пыльном чердаке.

Она изучала его долгими пристальным взглядом. А затем улыбнуласьуже мягче, с оттенком искреннейпризнательности.

— Вы,полковник, — прошептала она, — опасныйчеловек.

— Ястарый человек, сударыня. В нашем ремеслеэто почти одно и то же.

Вересовподнялся и подошел к окну. Какое-то времяон стоял неподвижно, созерцая мокрую,блестящую от дождя мостовую.

— Чеговы желаете? — спросил он, не оборачиваясь.

—Свободы. Прямо сейчас.

— Эторазумеется само собой. Я спрашиваю одругом.

Онапомедлила, подбирая слова.

— Яжелаю знать, кто оборвал дни профессораБрелова. И отчего был избран стольвычурный, столь... театральный способ.

—Профессиональный интерес? — Вересовобернулся, вскинув бровь.

—Человеческий, — поправила она с легкойгрустью. — Профессиональный обошелсябы вам куда дороже.

Вересовусмехнулся и едва заметно качнул головой,отдавая должное её остроумию.

— Полковник, разрешитевойти? — донёсся из-за двери голосВолкова.

—Подождите в приёмной, Герман Константинович,— ответил Вересов, не повышая голоса.— Мы ещё не закончили.

Вересов обернулся кней, и в его взгляде мелькнуло что-толукавое, почти мальчишеское.

— Он за дверью, —прошептал он. — Натянут как струна.Боится, не перешел ли я к инквизиторскимметодам.

— А вы перейдете?

— Я уже начал, сударыня.И вы, сдается мне, находите в этой пыткеистинное удовольствие.

Она снова рассмеялась— и этот звонкий смех, с едва уловимойноткой кокетства, просочился сквозьтяжелый дуб дверей. Он долетел доприемной, где Волков замер, сжимаянабалдашник трости так, что костяшкипальцев побелели.

— …совершенноневозможная женщина, — донеслосьприглушенное рокотание полковника.

— …в вашем возрасте,Николай Алексеевич, это уже не порок, адиагноз…

— …а в вашем —бесспорное достоинство…

Снова смех. Его —низкий, довольный, и её — переливчатый.Волков чуть не задохнулся от возмущения.

В груди давило, в вискахнабатом стучала кровь. Это была ярость— чистая, оправданная ярость. На еёбеспардонность. На непростительнуюслабость начальника. На то, что этаавантюристка, эта шарлатанка, сидитсейчас в министерском кресле и ведетсветскую пикировку, точно она званаягостья, а не арестантка.

Дверь распахнуласьлишь спустя полчаса. Она вышла первой,и Волков ощутил резкий, жгучий приступизжоги.

Она шествовала подруку с Вересовым. Не как конвоируемая,а как первая дама бала под руку скавалером. Полковник почтительно склонилголову, ловя её шепот, и вдруг расхохоталсязапрокинув голову. Она что-то интимнодобавила ему на ухо, почти касаясь губамивиска, и Вересов лишь шутливо покачалголовой, но глаза его искрились.

Волков созерцал этуидиллию, чувствуя, как внутри вскипаетнечто темное, густое, тяжелое. Ему доболи в суставах хотелось разрушить этотсоюз. Схватить её за локоть, оттащитьот полковника, выкрикнуть что-то резкое,непоправимое.

Вересовподнял взгляд на Волкова, и выражениеего лица мгновенно переменилось: теплотауступила место официальной, едваприметной надменности.

— ГерманКонстантинович, — произнес он холоднымтоном, — вы всё еще здесь?

Волковответил отрывистым кивком. Полковниквыпустил локоть мадам Помпадур и сделалшаг навстречу подчиненному.

— Яознакомился с материалами, — обронилон негромко. — Прямых улик против этойженщины нет. Имеются лишь показанияперепуганного итальянца, который, кслову, упорно отрицает всякую вину. Накаком основании вы её задержали? Напочве личной неприязни?

—Полковник, я…

— Я неспрашиваю, я констатирую, — Вересовпоправил пенсне отточенным жестом. —Обвинения снять. Сударыню отпуститьнемедленно. Марко оставить в камере довыяснения источника «заказа».

Волковсмотрел на него, не мигая, а затем медленноперевел взгляд на неё. Она замерла,опустив ресницы с самым невиннымвыражением, на какое только была способна,но уголки её алых губ предательскивздрагивали.

—Слушаюсь, — выдавил Волков глухо.

МадамПомпадур подхватила с вешалки манто,натянула перчатки, мазнув по следователюпрощальным, равнодушным взглядом, точнопо предмету казенной мебели. Вересовгалантно проводил её до самых дверей.

—Благодарю вас, полковник, — пропелаона, обернувшись на пороге. — Вы —истинный ангел-хранитель отечественногосыска.

— Всегдак вашим услугам, сударыня. Обращайтесь.

Она ужекоснулась дверной ручки, уже шагнула вдушный коридор, но вдруг замерла имедленно обернулась.

—Полковник, — произнесла она вкрадчиво,глядя на него из-под пушистых ресниц, —я тут подумала…

Вересоввопросительно вскинул бровь.

— Мнев последнее время невыносимо скучно, —продолжала она, и в голосе её зазвучалакапризная нота. — Клиенты всё те же,покойники всё там же, духи всё о том же.А тут такое занимательное дельце…Профессор в смирительной рубашке, водав легких, загадочная надпись…

Волковрезко вскинул голову, его лицо исказилось.

— Откудавам известно про воду в легких?! —вырвалось у него почти с яростью.

Она неудостоила его даже мимолетным взглядом.Её внимание принадлежало лишь Вересову.

— Ямогла бы быть полезной, — сказала онапросто. — У меня цепкая память, анаблюдательность — еще острее. Я подмечаюто, что иные в упор не видят. И в концеконцов… — одарила девушка его лёгкойулыбкой, — я единственная в Петербурге,кто ежевечерне беседует с тенями. Апрофессор Брелов, как вам известно,теперь тоже в их числе. Вдруг он захочетмне что-нибудь поведать?

Вересовсмотрел на нее, словно прицениваясь.Затем шагнул ближе, порывисто взял еёруку и поднес к губам. Полковник запечатлелпоцелуй ровно настолько долгий, насколькопозволял самый галантный этикет. Но еговзгляд — потемневший, пристальный, сискрой лукавства — скользнул выше. Онзадержался на кружевном вырезе платья,на манящей ложбинке, на алебастровойшее и, наконец, на её влажных, полуоткрытыхгубах.

Волковсозерцал это, не смея пошевелиться. Онвидел, как взгляд начальника осязаемокасается её кожи, и чувствовал, каквнутри него всё обрывается и летит вчерную бездну от омерзения.

— Почемубы и нет, — произнес Вересов, неспешноотпуская её ладонь. — Герман Константинович,отныне вы станете работать в паре смадам Помпадур. Она зачислена к нам вкачестве… э-э… внештатного консультанта.

—Полковник!.. — в голосе Волкова звякнулметалл протеста.

—Внештатного, — с нажимом повторилВересов, гася спор в зародыше. — И будьтелюбезны, мой друг, обходиться с дамой ввысшей степени почтительно. Теперь онаваша коллега.

МадамПомпадур склонила голову в изящном,едва заметном поклоне.

—Коллега… — повторила она, пробуя словона вкус, точно редкое вино. — Мне нравится.Звучит почти респектабельно.

Онаобернулась к Волкову. В тесном коридоребушующий шторм его серых глаз встретилсяс веселыми искрами её темных.

— Сталобыть, мы с вами теперь соратники, господинследователь. Не желаете ли разделитьсо мной чашку чая? Черного, без сахара.

—Премного благодарен, сударыня, —отозвался он подчеркнуто ровно. — Ниминуты покоя. Служба.

— Ахда, вечная служба… — она вздохнула скартинным сокрушением. — Что ж, оставимэто до лучших времен.

У самойдвери она обернулась в последний раз,одарив Волкова мимолетной, торжествующейулыбкой.

— Завтрапоутру, господин следователь. Я пришлюза вами экипаж к десяти. Будьте готовы.

Онавышла, и тяжелая входная дверь отсеклашум дождя.

— ГерманКонстантинович, — донесся из кабинетавластный голос Вересова. — Зайдите-како мне. Немедленно.

***

Вересовсидел за столом, неспешно набивая трубку.Лицо его хранило безмятежное спокойствие,и лишь в глубине глаз мерцала та самаялукавая искра, которую Волков ненавидели почитал одновременно.

—Присядьте, Герман Константинович, —бросил Вересов. — Разговор будеткоротким.

—Полковник, — Волков проигнорировалприглашение. Его голос звучал глухо, струдом пробиваясь сквозь накипевшеераздражение. — Вы не можете всерьезполагаться на эту женщину.

Вересоввскинул бровь, чиркая спичкой и раскуриваятабак.

— Немогу?

— Оналжет! — Волков сделал резкий шаг к столу.— Лжет каждой оборкой платья, каждымтомным вздохом, каждым фальшивымвзглядом. У неё нет имени, нет прошлого— ничего, кроме набора заученных улыбоки дешевых театральных жестов. Она —циничная шарлатанка, живущая за счетчужого горя. И вы вознамерились сделатьеё консультантом сыскной полиции?

Вересовхранил молчание, мерно попыхивая трубкойи окутываясь сизым облаком дыма.

— Еёповедение аморально, — продолжал Волков,и краска гнева выступила на его скулах.— Она рядится как… как…как дамаполусвета! Она бесстыдно кокетничаетс вами, дразнит городовых в приемной,насмехается над законом, над следствием,над самой смертью! Для неё нет ничегосвятого, кроме собственной выгоды.

Онперевел дух, впиваясь взглядом вначальника.

— И выдоверяете ей расследование убийствачеловека, которого она, по всей вероятности,сама же и отправила на тот свет?

Вересоввыпустил густую струю дыма и посмотрелна подчиненного поверх пенсне.

— Всёизволили сказать?

Волковотрывисто кивнул.

— Тогдасадитесь, — повторил Вересов, и в егоголосе проступила жесткость приказа.— И слушайте.

— Во-первых, — началон, неспешно загибая палец, — она неубивала профессора. Ни улик, ни внятногомотива. И, как вы верно подметили, онаслишком проницательна, чтобы оставлятьпосле себя столь топорные следы.Во-вторых, итальянец Марко, стенающийв камере в три ручья, также никого нелишал жизни. А значит, подлинный убийцавсё еще на свободе. И я полагаю, этонекто, тесно связанный с деятельностьюпокойного. Никакой мистики, чистыйрасчет.

Полковник на мгновениеумолк, пристально глядя на подчиненного.

— В-третьих, у этойженщины есть то, чего лишены вы, ГерманКонстантинович. У неё есть доступ в течертоги, куда полиция вхожа лишь сордером и понятыми. У неё есть уши,способные уловить то, что от вас спрячутза семью печатями. И глаза, подмечающиедетали, которые вы, при всем вашемпохвальном усердии, никогда не разглядите.

Вересов глубокозатянулся, выпуская сизый дым к лепнинепотолка.

— А что до её манер ивызывающего декольте… — он улыбнулсяодним уголком рта. — Это, батенька, неаморальность. Это оружие. И владеет онаим куда искуснее, чем вы — своей шашкой.

Волков помрачнел, сжавгубы, но не нашёлся, что ответить.

— Вы свободны, —отчеканил Вересов. — Завтра в полденьжду с докладом.

Волков устало поднялся,у самой двери он замер, так и не обернувшись.

— Полковник, — произнесон вполголоса, — неужели вы полагаете,что ей можно доверять?

— Ни в коей мере, —отозвался Вересов. — Я полагаю, что еюможно пользоваться.

Он снова затянулся,выпустив аккуратное колечко дыма всторону старшего следователя.

— Ступайте. Завтра увас на редкость трудный день.

Глава 5. Место преступления

Утро следующего дня встретило Петербургледяным, застойным туманом.

Он лениво выползал изканалов, стелился по мостовым и обволакивалфонари, превращая их в призрачные желтыешары. Пролётки возникали из белой мглыи тут же тонули в ней, будто их и не былововсе.

Волков явился в участокзасветло.

Ночь прошла без сна.Он ворочался, тщетно гнал от себянавязчивый шелест зеленого шелка иблеск темных глаз, но видения возвращались— въедливые, как октябрьская сырость.К рассвету он сдался: поднялся, выпилостывшего чая и отправился на службу,лишь бы не оставаться в пустой квартире,где каждый скрип половицы напоминал отом, что он один.

В участкецарила сонная тишина. Писарь за конторкойдремал, уронив голову на ведомости.Городовой у входа затяжно зевал, прикрываярот рукавицей. Где-то в глубине звякнулакружка. Должно быть, Груша принеслакому-то чай, хотя какое отношение Грушаимела к полицейскому участку? Волковтряхнул головой, прогоняя наваждение.

Онподнялся в свой кабинет, сел за стол ирывком раскрыл дело Брелова.

***

В десять она не явилась.

Волков сверял времякаждые десять минут, презирал себя заэто, но неизменно возвращал взгляд кциферблату. К половине одиннадцатогоон почти уверился: вчерашний спектакльв кабинете начальника был лишь изящнымключом от темницы. Теперь она навернякадома, смакует шоколад и потешается надним вместе с Грушей.

Мадам Помпадур возниклана пороге без четверти двенадцать.

К этому моменту Волковуспел осушить два стакана чая, триждыперелопатить показания вдовы иокончательно похоронить веру в женскоеслово. Он сидел, нервно барабаня пальцамипо зеленому сукну и созерцая безнадежнуюхмарь за окном, когда дверь распахнуласьбез стука.

Сегодня на мадамПомпадур было пальто глубокоготемно-синего цвета, отороченное густыммехом. Этот полночный оттенок делал еёкожу фарфоровой, а глаза бездонными.Меховой воротник, поднятый к самомуподбородку, эффектно обрамлял лицо,отчего пресловутая мушка казаласьвызывающе дерзкой. Волков взирал на неёс нарастающим раздражением. У него неоставалось сомнений: начнись сейчаспожар, эта женщина прежде наклеит своевульгарное украшение и лишь затемизволит спасаться.

Из-под шляпки с короткойвуалью выбилась тяжелая черная прядь,упавшая на плечо. В одной руке она сжималамуфту, в другой — зонтик с резной костянойручкой, хотя дождь закончился еще раноутром.

— Господин следователь,— провозгласила она прямо с порога, —вы не представляете, что творится наулицах! Этот туман, эти извозчики... Алужи! Истинное Черное море. Я едва непошла ко дну по пути к вам. Пришлось быснаряжать водолазов.

Волков молчал, задыхаясьот негодования. Её вопиющая непунктуальностьи развязный тон лишили его дара речи.Он заметил, что юный Корсаков, застывшийв углу с бумагами, взирает на гостью,открыв рот. Следователь резко,предупреждающе кашлянул, заставляяподчиненного очнуться.

— Выопоздали, — отчеканил он, обрывая её наполуслове.

— Всегона час с небольшим. — Она вошла, недожидаясь приглашения, наполнив кабинетароматом сырого меха и сладких духов.— Для женщины, господин следователь,это не опоздание, а сборы. К вашим годамследовало бы уяснить такие простыевещи.

— Яничего не должен уяснять.

— Вотименно. — Она присела напротив, по-хозяйскиоткинувшись на спинку стула и небрежнозакинув ногу на ногу. Из-под пальтоскользнул темно-синий шелк в полоску,пена кружев и еще что-то мимолетное, чтоВолков заставил себя не заметить. —Оттого вы и такой скучный.

МадамПомпадур со скучающим видом огляделакабинет, а затем пристально всмотреласьв его лицо.

— А выне спали.

— Откудавы…

— У васпокрасневшие веки. И тень щетины нащеках. — Она сделала паузу, изучая егосмятение. — Все думали об убийстве?

— Думал.И не только о нем. Зачем вы изволилиявиться?

— Желаювидеть место преступления. — Онапроизнесла это с той же легкостью, скакой просят билет в ложу. — Своимиглазами. И не смейте спорить: полковникВересов дал мне полный доступ. Я теперь— лицо официальное.

— Помню.— Волков поднялся и принялся застегиватьшинель. Одна пуговица, вторая, третья…Он кожей чувствовал её насмешливыйвзгляд на своих пальцах. — Корсаковедет с нами.

Из тениу окна выступил молодой человек. Всёэто время он прилежно делал вид, чтопоглощен бумагами, хотя на деле пожиралвзглядом и шляпку Мадам Помпадур, иизгиб её шеи, и всё прочее, до чего могдотянуться взором.

—Корсаков Илья Ильич, — отрекомендовалсяон, шагнув вперед с галантным поклоном.— Письмоводитель. Для ведения протокола.

— Очень приятно, ИльяИльич. — Мадам Помпадур окинула егооценивающим взглядом, задержавшись нарумяном лице и по-детски восторженныхглазах. — Давно ли вы на службе в полиции?

— Третий год пошел,сударыня. — Корсаков вытянулся во фрунт,отчего мундир его натужно скрипнул. —При господине Волкове с самого егоприбытия в столицу состою.

— И как же вам служитсяпод таким началом?

— Исправно служится,сударыня. Герман Константинович строг,но справедлив. У него, знаете ли, целаянаука.

— Наука, — повторилаПомпадур, метнув лукавый взгляд наследователя. — Весьма похвально. Учёныйпёс — большая редкость.

Корсаковневольно хихикнул, но тут же осекся,наткнувшись на тяжелый, предвещающийгрозу взгляд начальника. Волков молчаподхватил трость и натянул перчатки.

— Едем,— сказал он и вышел первым, но в дверяхзадержался ровно настолько, чтобыпропустить её вперёд, и сам удивилсяэтому жесту.

У крыльца ждалапролетка.

— Моя шляпка! —воскликнула сударыня возмущенно,указывая на отсутствие крыши.

— Придержите рукой.— сухо бросил Волков, подавая ей руку.

МадамПомпадур с явным неудовольствиемопустилась на сиденье и приняласьукрощать юбки. Волков сел подле, Корсаковже примостился на козлах рядом сизвозчиком. Теснота была такая, чтоколено мадам почти касалось ноги Волкова.Он вжался в угол, стараясь дышать черезраз, лишь бы не ощущать её близости.

—Расскажите мне о доме, — попросила она,пока экипаж дробил колесами булыжнуюмостовую. — Кто там обитает, помимовдовы и дочери?

—Прислуга, — ответил Волков, глядя передсобой. — Кухарка, горничная, дворник.

— И все,разумеется, дали показания?

— Вседо единого.

— И все, как водится,пребывали в блаженном неведении? Ничегоне видели, ничего не слышали?

— Именно так.

— Какпредсказуемо. — Она вздохнула. — Скажите,господин следователь, а вы замечали,что в России прислуга всегда ничего невидит и не слышит, когда случается что-товажное? Зато как обсуждать хозяйскиетайны на кухне — тут у них и глаза, иуши, и голоса на всю округу.

—Замечал.

— И чтовы думаете?

— Думаю,что они боятся.

— Боятся,— согласилась она. — И правильно делают.В чужой дом лезть — себя не любить. Ноиногда, господин следователь, страхможно превратить в разговорчивость.Надо только знать, за какую ниточкупотянуть.

— Выхотите сами допросить прислугу?

— Япредлагаю с ними поговорить. — Онапоправила вуаль. — По-женски. Безпротокола. Без мундира.

— Этоне по правилам.

—Правила, — она улыбнулась, — созданыдля того, чтобы их иногда нарушать.Особенно когда они мешают найти убийцу.

Пролеткурезко тряхнуло на повороте. МадамПомпадур качнулась, и на мгновение еёколено плотно прижалось к его ноге.

—Простите, — проронила она, но в её голосене было и тени смущения. Лишь легкая,дразнящая усмешка.

Волковпромолчал, до боли сжав набалдашниктрости. Он смотрел на унылые, сочащиесясыростью фасады, на размокшую грязь,летящую из-под колес, и с ужасом думало том, что этот аромат — смесь ванили,розовой воды и теплой женской кожи —снова не даст ему нормально выспаться.

***

Обительпрофессора Брелова скрывалась в одномиз тех переулков Васильевского острова,где время, казалось, застыло еще добрыхтридцать лет назад. Трехэтажный особняксерого камня с облупленными пилястрамии массивной дубовой дверью являл собойбезмолвный портрет хозяина: человека,некогда знавшего достаток, но давносмирившегося с неизбежным разорениеми доживающего свой век в тишине и сырости.

Фасадпочернел от плесени и дождей, кое-гдештукатурка обвалилась, открывая красныйкирпич. Окна первого этажа были забраныковаными решётками, на втором — высокие,с полукруглыми арками, — глядели наулицу с тусклой безнадежностью . Уподъезда рос старый голый тополь собломанной бурей верхушкой.

МадамПомпадур покинула пролетку первой.Закинув голову, она медленно окинулавзглядом фасад.

— Мрачно,— заключила она. — Прескверно. Полагаю,в этих стенах даже привидения изнываютот тоски.

—Сударыня, — предостерег Волков, —извольте помнить: здесь обитают вдоваи дочь покойного. Лишний раз их нетревожить.

— Я буду воплощениемделикатности, — заверила она, бесцеремонноберя его под руку, словно они вышли напроменад по Невскому. — Вы еще поразитесь,господин следователь, сколь очаровательнойя умею быть, когда того пожелаю.

Онаприльнула к нему чуть теснее, чемпредписывали приличия. Волков почувствовалживое тепло её тела даже сквозь плотноесукно шинели.

— Идемте,— выговорил он севшим голосом.

Корсаковследовал позади, с профессиональнымрвением изучая трещины на фасаде,стараясь не смотреть на то, как«консультант» по-хозяйски распоряжаетсялоктем его начальника.

***

Вкабинете профессора Брелова времяостановилось, сохранив в неподвижностикаждую деталь рокового дня.

Комнатана втором этаже встретила их высокимиокнами, выходящими в пустой двор, истенами в темно-зеленых обоях. Массивныйписьменный стол был завален книгами ибумагами, но в этом хаосе сквозилапугающая педантичность: ровные стопки,выверенные углы — казалось, хозяин нетерпел ни малейшего беспорядка. Кожаноекресло с высокой спинкой, ставшеепоследним пристанищем профессора,замерло в центре комнаты.

На стеневисел портрет Анны, дочери Брелова.Бледное лицо, глубокая тоска в темныхглазах и прозрачные пальцы, сложенныена груди, заставили мадам Помпадурневольно замедлить шаг. Под креслом напаркете темнели неровные, высохшиеразводы от воды.

— Можно?— негромко спросила она.

Волковлишь молча кивнул.

Она вошла осторожно,ощущая чужое присутствие в каждоймелочи. Провела пальцем по стопкамнемецких психиатрических журналов иподшивкам «Вестника клиническоймедицины». Все было разложено доманиакальности аккуратно. Затем девушканаклонилась к столешнице, где былавыжжена надпись: «Эксперимент».

Буквы были слегканеровными, с разным нажимом: где-тодерево обуглилось до черноты, где-топламя лишь слегка коснулось поверхности.

— Убийцабыл поразительно спокоен, — констатировалаона. — Чем это выжжено?

— Следот кочерги, — отозвался Волков из-за еёспины. — Взяли прямо из камина.

Онавыпрямилась, обернулась к нему.

— Духи,значит, кочергой поработали? — Онапокачала головой. — Господин следователь,вы вообще верите в духов?

— Нет.

— Иправильно. Потому что духи, знаете ли,не заморачиваются кочергой. Если бы онихотели оставить послание, они бы... ну,не знаю. Дымом написали. Или огнём прямов воздухе. Или, на худой конец, явилисьбы во сне кому-нибудь из родственников.

МадамПомпадур подошла к камину. Чугуннаярешётка, на полу — россыпь пепла,несколько недогоревших поленьев. Кочергастояла на месте, в углу, прислонённая кстене.

Взялакочергу, повертела в руках, поднесла кглазам.

—Тяжёлая. Мужчина держал, и не слабый.Женщине было бы неудобно.

— Выдумаете, женщина не могла?

— Могла,если сильная. Но не стала бы. — Онапоставила кочергу на место. — Женщина,если уж убивает, выбирает другие способы.Яд. Подушку. Удар ножом исподтишка. Аэто... это мужская работа.

Девушкапотянула на себя ручку выдвижного ящика.Пусто. Следом второй — то же самое. —Позвольте, а где же его бумаги?

— Какиеименно бумаги? — не понял следователь.

— Рабочиеархивы. Личные записи. Переписка,черновики будущих статей... — Она резкообернулась. — Где всё это богатство?

— Здесьлишь справочники, — подметила девушка,обводя комнату взглядом. — Да портретдочери. И, кстати, ни единого изображениясупруги. Вы обратили внимание?

Волковневольно оглядел стены: меланхоличнаяАнна, гравюры с сухими анатомическимирисунками, бесконечные ряды корешков.

— Незаметил.

— Аследовало бы. — Она подошла к книжномушкафу, её палец медленно заскользил поназваниям. — Дарвин, Сеченов, пятитомник«Патологической анатомии», немецкиефолианты по фармакологии... Сплошноеторжество разума. Ни единого романа, нитомика стихов — ни одной книги, которуюдержат подле себя для души.

Девушкаперевела взгляд на Корсакова, притаившегосяу двери с блокнотом.

— ИльяИльич, а каково ваше суждение?

Молодойчеловек вскинул голову и густо покраснелпод её прямым взглядом.

— Яполагаю, сударыня, профессор был человекомсурьёзным. Не до поэзии ему было притаких-то трудах.

—Сурьёзным, — согласилась она, не скрываяиронии. — Вот только зачем такому«сурьёзному» человеку держать в столепустые ящики? Не находите ли вы сиеобстоятельство весьма странным?

Корсаковна мгновение задумался, покусывая кончикпера.

— Бытьможет, он уносил труды в академию? Работатам, там и хранил под замком.

—Возможно. — Она тяжело вздохнула. — Авозможно, некто прибрал их к рукам довашего появления здесь.

Волковсделал решительный шаг вперёд, его голосзазвучал требовательно:

— Выполагаете, убийца похитил бумаги?

— Яубеждена: в кабинете человека, которыйтри десятилетия кряду писал, публиковалсяи вел обширную переписку, должно остатьсякуда больше жизненных следов. А здесьстерильно, точно в операционной палате.

Онарешительно подошла к окну и отдернулатяжелую портьеру. За ней обнаружилсяширокий мраморный подоконник. МадамПомпадур медленно провела пальцем поего холодной поверхности.

— Здесьмыли. Причем совсем недавно. — Онасклонилась ниже, вглядываясь в камень.— Делали это впопыхах, на скорую руку.Видите?

Волковподошел и встал рядом — непозволительноблизко, но отступать было некуда. Накраях мрамора отчетливо виднелисьмутные пыльные разводы. Корсаков, ведомыйлюбопытством, тоже сунул нос к окну.

— А немог ли это быть сам злодей? — предположилон. — Заметал, так сказать, следы?

—Возможно. — Мадам Помпадур ироничноухмыльнулась. — Но отчего же он не довелдело до конца? Грязь-то всё равно осталась.Нелогично.

—Преступный элемент вообще народ лишенныйлогики, — авторитетно провозгласилКорсаков. — Я самолично одного изловил:тот после душегубства сел обедать иприговорил все припасы в доме. А послезавалился спать и храпел так неистово,что мы его по звуку и обнаружили. Прямов той же квартире, подле остывшего тела.Представляете себе?

— Илья Ильич, вы —истинное сокровище! — весело рассмеяласьМадам Помпадур. — Непременно поведайтемне эту историю во всех красках приследующей встрече. Я желаю знать подлинноеимя этого гения, его адрес и, главное —чем именно он потчевал себя на обед.

Корсаковснова вспыхнул до самых корней волос,расплылся в улыбке, но тут же померк подвзглядом Волкова, который, казалось,вознамерился прожечь в подчиненномдыру.

—Вернемся к делу, — сухо оборвал ихследователь. — Вы закончили осмотр?

— Почти.— Девушка отошла от окна к умывальникув углу. Старый, эмалированный, с меднымкраном, намертво привинченным к стене.Подле него — пустой таз, опрокинутыйкверху дном. Она приподняла крышку бачкаи заглянула внутрь.

— Пусто,— констатировала она. — Совершенносухо.

—Служанка, верно, опорожнила его во времяуборки, — пожал плечами Волков.

— Аимела ли она на то право? — Мадам Помпадуррезко обернулась. — В приличных домах,господин следователь, прислуга неустанноследит, чтобы рукомойник был полон. Этоне прихоть, а священная обязанность.Гость пришел, пожелал омыть руки — водадолжна быть в избытке. А здесь ни капли.И таз сух. Почему?

— Почему? — внезапновстрял заинтригованный Корсаков.

— Потомучто убийца использовал эту воду, —сказала она тихо. — Набрал из рукомойникав таз и утопил профессора. А потом вылилна него воду, поставил таз на место иушёл.

— Нослужанка...

—Служанка убиралась утром. Она могла незаметить, что воды нет. Или заметила, ноне придала значения. Или...

— Или?

— Илиона в сговоре. — Мадам Помпадур покачалаголовой. — Но это вряд ли. Такая сложнаясхема с участием прислуги обычнопроваливается. Слишком много свидетелей.

Онаотошла от рукомойника, снова остановиласьу стола. Волков между тем подошел крукомойнику.

— Думаю, — задумчивопротянул он, — надпись сделана послеубийства. На дне таза нет следов сажи.

— Значит, посланиедля нас, — подхватила мадам Помпадур.

— Почеркубийцы...если бы я составляла психологическийпортрет...

— Высоставляете? — Волков подошёл ближе,встал напротив, и теперь их разделялтолько угол стола.

—Пытаюсь. — Она смотрела на выжженнуюнадпись. — Человек, который это сделал,— не наёмный убийца. Он не профессионал.Он действовал на эмоциях, но при этомпродумал детали. Смирительная рубашка,таз, надпись... Это не просто убийство.Это наказание.

—Наказание?

— Онхотел, чтобы профессор понял, за чтоумирает. Чтобы видел, чувствовал, но немог пошевелиться. Чтобы последнее, чтоон увидел перед смертью, было...

— Что?

— Незнаю. — Она подняла на него глаза. — Ноэто что-то важное. Что-то, что должнобыло сказать профессору: «Вот за это!».

Волковподнял на нее взгляд.

Вполумраке кабинета, при тусклом светеоктябрьского дня, сочившемся сквозьмокрые стёкла, она казалась совсемдругой. Не той капризной дивой, чтодразнила городовых, и не насмешницей,доводившей его до бешенства. Перед нимбыл человек, искренне стремящийсяпонять. Увидеть. Сложить разрозненныеосколки в единое полотно.

Онаперехватила его взгляд и внезапноулыбнулась. Совсем не так, как прежде.Теплее. Почти доверительно.

— Что?— осведомилась она шепотом. — У менякончик носа в саже?

— Нет,— выговорил он, не в силах отвернуться.

Корсаков,наблюдавший за этой немой сценой соткрытым ртом, вдруг спохватился исуетливо зашелестел страницами.

— Я тутвсё фиксирую, — провозгласил оннеестественно громко. — На всякийслучай. Вдруг для дела присовокупим.

— ИльяИльич, вы мой герой. Когда я снищу славувеликого сыщика, непременно возьму васв конфиденты.

— Выудивительная женщина, — выдохнулКорсаков с глубоким чувством.

Помпадурморгнула, выныривая из мимолетнойзадумчивости, и в миг обратилась прежнейсобой — насмешливой, легкой, невозможной.

— ИльяИльич, вы мне льстите. Но умоляю: не примуже.

— Прикаком муже? — окончательно смешалсяписьмоводитель.

— При этом. Он нынчена редкость хмурый. Боюсь, приревнует.— лукаво указала она на Волкова.

Тотпоперхнулся воздухом, чувствуя, каккраска заливает шею.

— Начердак, — выдавил он севшим голосом. —Вы изволили видеть на чердак.

—Изволила, — охотно согласилась она. —Ведите же.

Чердаквстретил их затхлым дыханием сырости,мышиного помета и старой пыли.

Лестницаоказалась предательски крутой, почтиотвесной, а ступени жалобно стонали подкаждым шагом. Мадам Помпадур решительноподобрала юбки и ухватилась за перила,взбираясь наверх с такой поразительнойлегкостью, будто чердачные прогулкивходили в её ежедневный моцион. Волковследовал за ней, яростно проклиная себяза то, что взгляд его то и дело соскальзывалсо ступеней на мелькание кружев, изящнующиколотку и то, как шелк обрисовывал...

Оноступился.

—Осторожнее, господин следователь, —донеслось сверху насмешливоепредостережение. — Здешние ступениковарны. Рухнете — я вас не подниму.

— Ясправлюсь, — буркнул он.

—Уверены?

Онпредпочел не отвечать.

Начердаке было темно. Корсаков зажёгфонарь, осветил круг на полу.

Он былначерчен мелом — неровный, кое-гдестёртый, но всё ещё различимый. Диаметромоколо двух аршин, с двойной обводкой,как любят делать начинающие. Вокруграспологались огарки свечей, оплывшийвоск, растёкшийся по доскам белымипятнами. В центре лежало пустое блюдце,перевёрнутое вверх дном.

МадамПомпадур опустилась на корточки прямов пыль, не обращая внимания на юбки,провела пальцем по меловой линии.

— Странно это всё. —протянула задумчиво она.

— Чтоименно?

— Весьэтот круг. — Она обвела рукой чердак. —Для спиритического сеанса нужно, чтобыкто-то искал контакта. Кто-то, кто хочетпоговорить с мёртвыми. Вызывающий,медиум, группа людей. А здесь — пустота.Никто не сидел, не ждал, не вызывал.Просто круг и свечи.

— Маркосказал, ему заплатили.

— Вотименно. — Она повернулась к нему. —Кто-то заплатил Марко, чтобы он оставилздесь следы спиритизма. А потом убилпрофессора, обставив всё как местьдухов. То есть убийца хотел, чтобы выподумали на медиумов.

— Чтои произошло.

— Чтои произошло, — кивнула она. — Вы подумалина меня. И на Марко. И если бы я была чутьглупее или чуть трусливее, я бы сейчассидела в камере и ждала суда.

Онапомолчала, глядя на круг.

— Убийцазнал о Марко. Знал, где его найти, какзаказать работу. Знал, что Марко неоткажется от денег и не спросит лишнего.Знал, что вы выйдете на него.

— Откуда?

— А вотэто, господин следователь, — девушкаподняла на него глаза, — самый главныйвопрос.

Онистояли вплотную. Фонарь в руках Корсаковадрожал, отбрасывая на стропила длинные,ломаные тени, которые казались живымисвидетелями их шепота.

— Убийца,— сказала она тихо, — кто-то из своих.Кто-то, кто знал, как работает полиция.Кто знал, что Марко — идеальный козёлотпущения. Кто знал про некие экспериментыпрофессора. Про воду. Про смирительнуюрубашку... К слову, истинная суть этихэкспериментов уже установлена?

— Еще нет, — Волковнахмурился, глядя на зыбкий свет. — Выполагаете, след ведет в Академию?

— Или не выходит запорог этого дома. — Она на мгновениеумолкла, вслушиваясь в скрип половицгде-то внизу. — Мне решительно необходимопобеседовать с вдовой. И с дочерью.

— Мыуже беседовали.

— Вы беседовали, —поправила она. — Как серьёзные господав мундирах. А они вам рассказали то, чтоможно рассказывать серьёзным господамв мундирах. Всё самое хорошее и милое.

— А вы?— Волков недоверчиво хмыкнул.

— А я,— она одарила его мимолетной улыбкой,— поведу беседу по-женски. Вы поразитесь,господин следователь, какие бездныоткрываются, когда одна женщина доверяетсядругой.

—Позвольте, я буду подле вас.

—Непременно, — она вновь взяла его подруку. — Куда же я теперь без своегоконвоира.

Ониспустились. Внизу, в прихожей, их поджидалавдова. Мария Ивановна Брелова оказаласьженщиной сухой и высокой; черное шерстяноеплатье, наглухо закрытое до самогоподбородка, делало её фигуру похожейна погребальную стелу. Серебряные нитиседины были строго зачесаны в тугойузел, обнажая высокий лоб, изрезанныйглубокими бороздами морщин. Взгляд еёбыл устремлен куда-то поверх посетителей,точно там, за их плечами, таилось нечтокуда более значимое, чем живые люди.

Оназамерла, скрестив руки на груди, всемсвоим видом выказывая готовность кновым неприятностям, кои неизменноприносят незваные гости. Мадам Помпадурвыпустила локоть Волкова и сделаламягкий шаг навстречу.

— МарияИвановна, простите великодушно, что яврываюсь в ваш дом в такое время. Японимаю, как вам тяжело, и не займу многовремени.

Вдовасмотрела на неё настороженно, исподлобья.

— Выкто?

— Я —мадам Помпадур, — сказала она просто.— Та самая, про которую ваш покойныймуж писал в газетах.

Вдовавздрогнула, побелела.

— Вы...— прошептала она. — Вы та самая шарлатанка?

— Тасамая, — нежно улыбнулась мадам Помпадур.— Но я не за деньгами, Мария Ивановна.Я за правдой. И, кажется, вы — единственная,кто может мне её рассказать.

Вдоваизучающе разглядывала девушку. Еёвыцветшие, с красными от бессонницывеками глаза вдруг наполнились слезами.

—Проходите, только ради бога — тише. Аннаспит, ей совсем худо в последние дни.

МадамПомпадур обернулась к Волкову и едваслышно шепнула:

—Подождете здесь?

Онкоротко кивнул. Она скользнула за дверьгостиной, и шелест её юбок замер в густойтишине прихожей.

Волковостался в мрачном холле, разглядываяна стене портрет молодого человека ввоенном мундире. Корсаков неловкотоптался подле, не зная, куда пристроитьблокнот и погасший фонарь.

— ГерманКонстантинович, — вкрадчиво прошелестелпомощник, — а она ведь… ничего, правда?Хватка у неё, прямо скажем, министерская.

Волковне удостоил его ответом. Он думал о том,что сейчас, кажется, начинается самаястранная часть этого расследования. Ио том, что ему почему-то совсем не хочется,чтобы она заканчивалась.

Глава 6. Вдова

Гостиная, в которую пригласила мадамПомпадур Мария Ивановна, оказаласькомнатой, где время словно остановилосьлет двадцать назад.

Тяжёлыепортьеры цвета увядшей розы былизадёрнуты не до конца, и сквозь щельсочился бледный, рассеяный свет. В нёмкомната казалась аквариумом на днемутной реки — всё плыло, колебалось,теряло очертания.

Тяжёлая,тёмная мебель с резными ножками ивысокими спинками была явно купленаещё при Николае Павловиче и с тех порне менялась. Диван с потёртой обивкой,два кресла в таком же плачевном состоянии,этажерка с пыльными фарфоровымибезделушками. На стенах висят несколькофотографий в рамках чёрного дерева:молодые люди в военных мундирах, девушкив кружевных платьях с турнюрами, вышедшимииз моды ещё в прошлом десятилетии. Ниодной свежей — всё жёлтое, выцветшее.

Пахлоздесь нафталином, старой тканью и то лилекарствами, то ли просто сыростью,которая въелась в стены за долгие годы.

МарияИвановна жестом указала мадам Помпадурна кресло, сама села на диван, выпрямивспину так, будто аршин проглотила. Еёруки, с крупными суставами и вздутымивенами, лежали на коленях неподвижно,словно музейные экспонаты.

— Слушаювас.

МадамПомпадур опустилась в кресло, оправилаюбки. С минуту она молчала, разглядываявдову с выражением спокойного, почтисочувственного интереса.

— МарияИвановна, — сказала она наконец, — японимаю, мой визит может показаться вамстранным. Учитывая, что ваш покойныймуж...

— Да, —перебила вдова. — Я знаю, что он о васписал. Не надо объяснять.

Онапомолчала, без стеснения разглядываяплатье мадам Помпадур.

— Я неразделяла его убеждений, знаете ли.Считала это... как бы помягче... чудачеством.У каждого мужчины должны быть своичудачества. Кто-то пьёт, кто-то играетв карты, кто-то охотится. А мой — писалстатьи про вред спиритизма. Могло бытьхуже.

— Вы удивительноснисходительны. — подняла бровь МадамПомпадур.

— Яжена, — просто сказала Мария Ивановна.— Тридцать два года. За это времяпривыкаешь к любым чудачествам.

— Выего любили?

Взглядвдовы потяжелел.

— Какоеэто имеет отношение к его смерти?

— Самоепрямое. — Мадам Помпадур подаласьвперёд. — Потому что убийца — не случайныйчеловек. Это кто-то, кто его ненавидел.Или кто-то, кто его боялся. Или кто-то,кто хотел ему отомстить. Чтобы понять,кто это, мне нужно знать, каким он былчеловеком. Не профессором — человеком.

Вдовадолго не отвечала. Пальцы её на коленяхдрогнули, сжались, разжались.

— Я еголюбила, — сказала она тихо. — По-своему.Не так, как в молодости, когда сердцеколотится и в глазах темнеет. А так...спокойно. Привычно. Он был частью моейжизни. Частью этого дома. Когда его нестало, дом опустел. Даже если мы последнеевремя почти не разговаривали.

— Почтине разговаривали?

— Онбыл занят. — Вдова пожала плечами. —Работа, академия, эти его статьи... Онприходил поздно, уходил рано. Мы виделисьза ужином, говорили о погоде, о здоровьеАнны, о том, что пора бы починить крышу.И всё.

— И васэто устраивало?

— А чтозначит — устраивало? — Вдова вдруггорько улыбнулась.— Вы замужем, сударыня?

— Нет.

— Ну ине лезьте тогда с советами. Тридцатьдва года брака — это не роман в стихах.Это привычка. Терпение. Умение не замечатьтого, что не можешь изменить. Я не ждалаот него признаний в любви под луной. Яждала, что он придёт к ужину и не будетворчать, что суп пересолен. И он приходил.И не ворчал. И меня это устраивало.

— МарияИвановна, — сказала мадам Помпадур,меняя тон, — я хочу предложить вам однувещь. Вы можете отказаться, я не обижусь.

— Какую?

— Я могупровести спиритический сеанс. Здесь исейчас. Вызвать дух вашего мужа.

Вдовапосмотрела ей прямо в глаза. Взгляд еёвыцветших, скрасными прожилками глаз сталцепким и колючим.

— Вы,сударыня, — сказала она медленно, —надо мной издеваетесь?

— Ни вкоей мере.

— Я,может, и не учёная, как мой покойный, нотоже не вчера родилась. Вы думаете, ясейчас обрадуюсь, уши развешу и выложувам все семейные тайны, лишь бы с мужемпоговорить?

МадамПомпадур не нашлась с ответом. Её планрушился на глазах.

— Невыйдет, голубушка, — продолжала вдова.— Я мужа своего тридцать два года знала.Он, может, и грубиян был, и зануда, и сэтой своей антиспиритской дурью менядостал до печёнок. Но я его уважала. Исебя уважаю. Не надо мне тут сказкирассказывать. Я в них не верю.

— А вочто вы верите? — тихо спросила мадамПомпадур.

— Вфакты. — Вдова откинулась на спинкудивана. — В документы. В то, что можнопощупать руками. Я жена учёного, сударыня.За тридцать два года наслушалась всякого.Вашими фокусами меня не проймёшь.

— Что ж, — вздохнулаона Мадам Помпадур, — попытка не пытка.Простите, если обидела. Я не со зла.

— Знаю.— Вдова чуть смягчилась. — Вы ищетеубийцу. Я понимаю. Но я вам не помощница.

— Скажитехотя бы, — мадам Помпадур помолчала, —тяжело было жить с человеком, которыйтребовал идеального порядка во всём?

— Какого порядка? — уставилась на неё вдова с неподдельнымнедоумением.

— Ну...— мадам Помпадур повела рукой. — Вкабинете у него всё разложено постопочкам, книги ровными рядами, бумагипод линейку. Маниакальная аккуратность.

Вдоваморгнула раз, другой.

— Выпро Иннокентия? — переспросила она. —Про моего мужа?

— Да.

—Сударыня, — Мария Ивановна покачалаголовой, — вы, видно, не того профессораимеете в виду. Мой муж был таким неряхой,что я за голову хваталась. Бумаги везде,книги на полу, в кабинет зайти страшно— всё разбросано, всё вверх дном. Бывало,ищет что-нибудь второпях, полчаса покомнате мечется, чертыхается, а я ему:«Иннокентий, положил бы сразу на место— не искал бы теперь». А он только рукоймашет. Какой там порядок!

МадамПомпадур замерла.

— Но вкабинете... — начала она.

— А чтов кабинете? — насторожилась вдова.

— Вы...— мадам Помпадур сглотнула. — Вы убраливсе бумаги?

— Какиебумаги?

—Рабочие. Записи. Переписку.

— А,это. — Вдова махнула рукой. — Приходилтут один, из академии. Забрал.

— Ктоприходил?

— Даколлега его. Григорий Львович... фамилиюуж не припомню. Высокий такой, худющий,с бородкой клинышком. Очки носит, каквсе они, учёные. Он пару раз у нас ужинал,они с Иннокентием потом в кабинетезапирались допоздна, всё обсуждаличто-то, спорили до хрипоты.

— Когдаон приходил?

— Дачерез несколько дней после похорон.Сказал, что Иннокентий оставлял важныедокументы в академии, а часть, может, идома держал. Попросил посмотреть, нетли чего. Я его в кабинет пустила, но самане пошла, больно жутко там после всего...— Она передёрнула плечами. — Он самискал, сам собирал. Потом вышел спортфелем, поблагодарил и ушёл.

— Вы невидели, что он забрал?

— Азачем мне? — Вдова пожала плечами. — Яв этих бумагах всё равно ничего несмыслю. Да и не хотела я в тот кабинетзаходить, если честно. До сих пор незахожу. Горничная убирается, я — ниногой.

—Скажите, Мария Ивановна, а вы сами неинтересовались, над чем именно работалваш муж?

— Неинтересовалась. Он не любил рассказывать.Говорил, всё равно не пойму. А я и неспорила. У каждого свои дела.

— А продочь? — мадам Помпадур решила сменитьтему, чувствуя, что большего о коллегесейчас не вытянет. — Как она?

Вдовамгновенно замкнулась, лицо её сталокаменным.

— Аннанездорова.

— Яслышала. — ответила Мадам Помпадур,стараясь говорить как можно мягче. —Мне очень жаль. А что с ней?

— Эток делу не относится.

— МарияИвановна, я понимаю ваши чувства, ноубит ваш муж, и любая мелочь может...

— Ясказала — не относится. — Вдова подняласьс дивана, продолжив тоном, не терпящимвозражений. — Анна больна. Очень больна.И я не позволю чужим людям совать нос веё страдания. Вы поняли меня, сударыня?

МадамПомпадур тоже встала.

— МарияИвановна, простите, если я задела вас.Я не хотела...

— Хотелиили не хотели — неважно. — Вдова ужешла к двери, распахнула её. — Беседунашу считаю законченной. Если у полициибудут вопросы — пусть приходят официально.А вам лично я ничего больше не скажу.

— МарияИвановна...

— Досвидания, сударыня.

Это былприказ.

МадамПомпадур вышла в коридор, чувствуяспиной тяжёлый взгляд вдовы. Дверь заней захлопнулась с глухим стуком.

Волковстоял в прихожей, прислонившись к косяку,и смотрел на неё с еле читаемым выражениемпревосходства на лице.

— Ну? —спросил он.

—Выгорела, — ответила она, надеваяперчатки. — И не так, как я думала.

—Подробности? Впрочем какие могут бытьподробности. Вдова не спешит делитьсяинформацией. У нее, мол, слишком большоегоре, а сыск своими вопросами совершенноне бережет её нервы.

— Потом.— Перебила его мадам Помпадур, взялапод руку и повела к выходу. — Идёмте,господин следователь. Мне нужно подумать.

На улицеморосил дождь. Корсаков ждал в пролётке,дремал, уронив голову на грудь.

МадамПомпадур остановилась на крыльце иподставила лицо моросящим каплям.

—Григорий Львович, — сказала она задумчиво.— Высокий, худой, с бородкой клинышком.Коллега профессора Брелова.

—Откуда...

— Вдоварассказала. — Она повернулась к нему.— Он приходил через несколько днейпосле смерти Брелова и забрал все егорабочие бумаги. Один. Сам искал, самсобирал. Вдова в кабинет не заходила —боялась.

— Вы за один разговорузнали больше, чем мы за два дня допросов.— хмыкнул Волков.

— Я жеговорила, господин следователь. —Улыбнулась она. — Серьёзным господамв мундирах люди рассказывают толькото, что можно рассказывать серьёзнымгосподам в мундирах. А женщине...

— Аженщине?

— Аженщине они рассказывают правду. Иногдадаже не желая того.

Онаподмигнула Волкову и пошла к Корсаковусквозь мелкий, холодный дождь.

Тот,увидев их, засуетился, открывая дверцу.

МадамПомпадур уже собралась сесть на лавку,когда Волков остановил её.

—Сударыня, я с вами дальше не поеду.

— Отчегоже? — она обернулась, вскинув бровь сискренним недоумением.

— У меняиные планы на остаток вечера.

— Икакие же, позвольте полюбопытствовать?

Волковпомедлил, словно взвешивая, стоит лидоверять ей это.

— Вмертвецкую. К судебному медику. Полагаю,результаты вскрытия уже подготовлены.

ГлазаМадам Помпадур хищно вспыхнули.

— О! Втаком случае я с вами.

— Что?!

— Я едус вами, господин следователь, — она ужеуверенно ухватилась за дверцу, явнонамереваясь немедленно взойти в пролетку.— Неужто вы вообразили, будто я отпущувас одного на столь захватывающеемероприятие?

Волковвоззрился на неё с таким видом, точноона только что предложила ему прогулятьсяпо Невскому в неглиже.

—Сударыня, — произнес он с расстановкой,из последних сил удерживая маскухладнокровия, — вы в самом деле намеренысмотреть на труп?

— Апочему бы и нет?

— Почемунет?! — Он сделал стремительный шаг кней. — Потому что это не забава, сударыня!Это не ваши спиритические бдения спресыщенными аристократками, где можнобезнаказанно кокетничать и щекотатьнервы! Это мертвецкая! Там пахнетразложением и формалином! Там на столепокоится человек, которого жестоколишили жизни. И ему, поверьте, глубокобезразличны и ваши мушки, и ваши декольте!

МадамПомпадур подняла бровь.

— ВашеВысокоблагородие, вы, кажется, забываете,что полковник Вересов назначил менявашим консультантом. Мы теперь коллеги.И я имею право...

— Право?!— Волков более не сдерживался. В немвскипело всё разом: её беспардонныеопоздания, её язвительные насмешки,невыносимая манера смотреть на неготак, будто она видит его насквозь. Еёвчерашнее кокетство с начальником исегодняшний триумф с вдовой — триумф,который по праву принадлежал ему,Волкову, но который она присвоила таклегко, словно взяла безделушку с витрины.— Что вам ведомо о правах? Что вы вообщесмыслите в смерти, сударыня?! Вы —шарлатанка, за плату развлекающаяпресыщенных дураков! Весь этот указ —чистой воды мистификация! Вы простозатуманили разум начальству своимиштучками и теперь таскаетесь за мной,точно…

Оносекся, наткнувшись на её взгляд.

МадамПомпадур смотрела на него со страннымспокойствием, в котором не осталось иследа недавней игривости. Лишь пальцыеё чуть крепче стиснули лайку перчаток.

— Точнокто? — спросила она негромко.

Волковпромолчал, лихорадочно озираясь, точноища путь к отступлению или мгновеннойкапитуляции.

—Договаривайте же, господин старшийследователь. — В её голосе проскользнулапугающая ласка. — Вы вознамерилисьсказать — точно потаскушка? Точно девицасомнительного поведения? Или какпроходимка, втершаяся в доверие кдобропорядочным людям?

— Я неэто имел в виду.

— Именноэто. — Она горько и саркастичноусмехнулась. — Не стоит кривить душой.Вы твердите мне об этом с первой нашейвстречи. Каждым своим жестом. Каждымбрезгливым изломом рта.

Волковсмотрел на неё, оцепенев. Дождь пошелсильнее, мелкие капли ледяными дорожкамистекали по его лицу, но он не замечалхолода.

— Вам всё скука, да? —сказал он глухо. — Вам всё игры. А здесь— убийство. Человека убили. И вы стремитесьв мертвецкую, точно на бал, ведомая лишьпраздным любопытством. А к мёртвым,сударыня, надо уважение иметь. Они ужене могут за себя постоять. И нечего имв лицо тыкать своим любопытством.

Онавглянула на него, и в глубине её глазотразилась то ли мимолетная обида, толи затаенная боль. Но когда она заговорила,голос её вновь обрел прежнюю выправку,став легким и слегка томным.

— Ах,господин следователь, — пропела она, —какой вы, оказывается, чувствительный.Кто бы мог подумать, что под этой мундирнойбронёй бьётся столь нежное сердце,полное почтения к усопшим.

Онашагнула ближе, и Волков почувствовал,как его окутывает облако дерзкогоаромата, совершенно неуместного в этомпропахшем плесенью и прелыми листьямидворе. Барышня кокетливо поправиланесуществующую складку на его гневновздымающейся груди, прямо над серебрянымипуговицами мундира.

— Анасчёт указа, ВашеВысокоблагородие, вы,разумеется, вольны его и не исполнять.Только тогда извольте самоличнообъясняться с полковником Вересовым.А он, знаете ли, мужчина видный,обходительный и, в отличие от иных, знаеттолк в женской натуре. Боюсь, он будеткрайне раздосадован тем, что егораспоряжениями здесь манкируют.

Онаулыбнулась своей дежурной улыбкой —из тех, что разжигают в мужчинах самыесмелые фантазии, но никогда не достигаютеё собственного холодного взгляда.

— Нутак что же, господин следователь? —вкрадчиво прошептала она. — Изволитеехать в мертвецкую? Или поспешитежаловаться начальству, сетуя на обиды,нанесенные бедной беззащитной женщиной?

Волковне удостоил её ответом. Резким, почтияростным движением он распахнул дверцуэкипажа и отрывисто бросил:

—Садитесь.

Онаподнялась в пролетку, не взглянув нанего.

Корсаков,застывший соляным столпом, переводилкруглые глаза с одного на другого и,казалось, всерьез опасался дышать.

Пролеткатронулась, колеса тяжело задробили побулыжной мостовой. В тесном пространствевоцарилось молчание, но в нём появилосьнечто новое — прежде незнакомое обоим.

Она былазадета за живое. Волков осознал этовнезапно, по тому, как окаменел еёпрофиль, как неподвижно замерли рукина подоле платья. И в этот миг, впервыес момента их встречи, ему сталопо-настоящему стыдно.

Глава 7. Мертвецкая

Пролетка катилась по мокрым мостовым,и в ней было тихо.

Слышнобыло лишь, как Корсаков судорожносглатывает слюну, как надрывно поскрипываютрессоры и как октябрьский дождь методичнобарабанит по кожаному навесу. Волков,окаменев, смотрел направо, усердноизучая проплывающие мимо фасады. МадамПомпадур, спрятав руки в муфту, гляделаналево — на свинцовую Неву и чаек, чейкрик над водой казался в этой тишиненеуместно резким. Корсаков ерзал,мучительно подбирая слова, чтобыразрядить обстановку, но в итоге лишьиздавал тяжелые вздохи, одинаковораздражавшие обоих его спутников.

Спустядвадцать минут экипаж замер у приземистогоздания из темно-красного кирпича вглубине двора. Узкие зарешеченные окнаи тусклый фонарь над входом придавалифлигелю вид каземата. В глубоких лужахна булыжной мостовой отражалось низкое,гнетущее небо.

—Обуховская больница, — обронил Волков,распахивая дверцу. — Мертвецкая в этомкрыле.

МадамПомпадур плотнее запахнула пальто иподняла воротник, жадно вдыхая воздух.Здесь пахло иначе: не привычной городскойгарью, а чем-то едким, химическим, чтопробивалось сквозь сырость и липло кодежде.

— Ароматформалина, — заметила она негромко. —Я узнаю его из тысячи. Моя покойнаяклиентка, содержавшая похоронное бюро,пропиталась им насквозь. Он стал еёвторой кожей.

Волковничего не ответил. Лишь скользнул поней коротким взглядом и первым шагнулв сумрак коридора.

Внутрибыло сумрачно и холодно. Узкий коридорвыкрашен масляной краской цветабольничных стен. Стены облупились,пуская по штукатурке темные, подозрительныепотеки. Вдоль них выстроились щербатыедеревянные скамьи — на них, понуривголовы, обычно коротали часы те, ктопришел на опознание. В углу на шаткомстолике натужно коптила керосиноваялампа, бросая на потолок пляшущие тени.Пахло здесь уже не просто формалином:к острому химическому духу примешаласькарболка и нечто приторно-сладкое,тошнотворное. Корсаков мгновеннопобледнел и, судорожно выдохнув, прижалк носу рукав.

Из дверив конце галереи показался человек. Он былневысок и сильно сутулился; застиранныйхалат, наброшенный прямо поверхпоношенного сюртука, казался ему велик.Лысина, окаймленная венчиком пушистыхседых волос, матово поблескивала вневерном свете лампы. Очки в грубойжелезной оправе вечно сползали на кончикноса; он то и дело поправлял их суетливымжестом, оставляя на переносице глубокийкрасный след. В руках он бережно сжималзамызганную папку, из которой вееромторчали листки.

— ГерманКонстантинович! — голос прозектораоказался неожиданно звонким, почтимальчишеским. — А я уж грешным деломрешил, что вы нынче не жалуете насвизитом. Всё исполнено, всё занесено ванналы, можете изволить забирать...

Оносекся, увидев мадам Помпадур.

— Это...это еще кто? — пробормотал он, суетливопоправляя оправу и вглядываясь в гостьюс таким изумлением, будто перед нимматериализовалось привидение в шелках.

— Этомадам Помпадур. Она... приглашенныйконсультант.

—Консультант? — старичок вытаращилсяна него, приоткрыв рот. — Позвольте,какой еще консультант? По какой части?По дамской?

— Поспиритической, — неожиданно для себяотрезал Волков.

МадамПомпадур едва заметно, одними уголкамигуб, улыбнулась этой аттестации. Прозекторизучал её еще добрую минуту, после чегомахнул рукой.

— Дахоть по ангельской. Моё дело — трупывскрывать, а не с живыми разбираться.Но в мертвецкую, сударыня, не советую.Зрелище не для дамских нервов.

— Я нежалуюсь на свои нервы, — ответила мадамПомпадур. — Они у меня крепкие.

— Каквам угодно. — Он равнодушно передернулхудыми плечами. — Израиль МоисеевичГликман, судебный медик к вашим услугам.Ежели дурно станет — вон там, в углу,ведро. Прошу не чиниться.

Онразвернулся и засеменил по коридору,приглашающим жестом маня их за собой.

— Может,сперва чайку? — осведомился он на ходу.— У меня самовар имеется, старый, нокипятит исправно. Баранки в лавке нынчебрал, совсем свежие, хрустят отменно.

МадамПомпадур проводила его сутулую спинублагосклонной улыбкой.

— Вы,доктор, истинная душа компании.

— Какаятам душа, — проворчал Гликман, необорачиваясь. — Здесь, сударыня, однибренные тела и остались. Да и те, прямоскажем, на любителя.

Он замеру тяжелой железной двери, выудил избездонного кармана пудовый ключ и снатужным скрежетом вогнал его в скважину.

— Чайпотом, — сказал Волков. — Сначала дело.

Гликманкряхтя повернул ключ, и тяжелая створканехотя подалась внутрь.

Ихзахлестнула приторная вонь разложения,намертво перемешанная с парами формалинаи едкой карболки. Этот дух стоял в воздухеневидимой стеной, от которой у Корсаковаглаза полезли на лоб. Юноша попятился,с глухим стуком уперся спиной в холоднуюстену коридора и принялся судорожнохватать ртом воздух, точно выброшеннаяна берег рыба.

МадамПомпадур на мгновение замерла на пороге,окаменев. Волков искоса наблюдал заней, готовый в любую секунду подхватить,если она начнет оседать на пол.

Она неупала, напротив, сделала глубокий, размеренныйвдох, вбирая этот мертвенный воздухвсей грудью, и решительно переступилапорог, входя в самое сердце анатомическогопокоя.

Комнатабыла большой, с высоким потолком, вкотором тускло светились два зарешечённыхокна под самым верхом. Стены выложеныбелым кафелем, местами треснувшим,местами пожелтевшим от времени. В центрестоял длинный цинковый стол, слегкапокатый, с желобками по краям, уходящимив ведро. На столе, накрытый простыней,лежал человек.

Вдоль стен тянулисьстеклянные шкафы. В них стояли банки смутной жидкостью, в которых плавалиорганы и части тел. На банки были наклееныэтикетки, исписанные корявым почерком.На полках громоздились стопки бумаг,инструменты в жестяных лотках —скальпели, пилы, щипцы, какие-то крючья,от одного вида которых Корсаков сновапобледнел. В углу стоял большойэмалированный чан, из которого торчалиручки каких-то приспособлений. Надстолом висела керосиновая лампа согромным рефлектором, направленнымвниз — чтобы свет падал точно на тело.На полу, вокруг стола, были разложенытряпки, впитывающие воду.

Гликманподошёл к столу, откинул простыню.

—Иннокентий Вениаминович Брелов, —сказал он. — Пятьдесят два года. Профессор.Причина смерти — утопление.

Мужчинана столе был крупным, плотным — широкиеплечи, тяжёлые руки, короткая шея. Дажесейчас, после смерти, в нём чувствоваласьгрузная основательность, которая бываету людей, привыкших к сидячей работе, ноне потерявших мужской стати. Животслегка выпирал — признак хорошегопитания и малоподвижного образа жизни.Ноги длинные, с крупными ступнями.

Лицоего было трудно узнать. Смертьи вода сделали своё дело. Черты расплылись,опухли, кожа приобрела синюшно-серыйоттенок с тёмными пятнами там, где кровьзастоялась после смерти. Щёки обвисли,нос заострился, губы распухли и посинели,чуть приоткрытые, будто в последнемвздохе. Глаза были закрыты — Гликман,видимо, сам их закрыл. На подбородкевиднелась седая щетина, небритая уженесколько дней. Редкие седые волосы наголове прилипли ко лбу мокрыми прядями.

На виске,чуть выше левой брови, виднелся старыйшрам. Длинный и неровный, он, должнобыть, был получен в молодости. На шее, уворота сорочки — родимое пятно размеромс монету.

Большие,с крупными суставами, руки были сложенына груди. На указательном пальце былслед от чернильного пятна, въевшегосяв кожу.

Смирительнуюрубашку, в которой его нашли, уже сняли.Тело лежало в одной мокрой ночной сорочкеиз грубого полотна, которая облепилагрудь и живот покойного.

— Водав лёгких, — продолжал Гликман, водяпальцем по бумагам в папке. — Типичнаякартина для утопленников. Но...

Онзапнулся.

— Что?— спросил Волков.

— Новоды мало. — Гликман поднял глаза. —Понимаете, Герман Константинович, приутоплении вода заполняет лёгкие, бронхи,всё. А здесь... Здесь её ровно столько,сколько могло попасть, если бы человекопустил лицо в таз и... не мог поднять.Но не хлебал, не захлёбывался, не боролся.Просто лежал и ждал.

Волковнахмурился.

— Какэто возможно? Взрослый здоровый мужчина,и позволил утопить себя в тазу? Он долженбыл бороться. Должен был дрыгать ногами,опрокинуть этот таз, расплескать воду.

— Я тожеоб этом думал, — кивнул Гликман. — И вотчто скажу: если бы этот крупный мужчинасопротивлялся, утопить его даже в ваннойбыло бы проблематично. А здесь... аккуратнотак всё, чистенько. Как будто его нетопили, а... подержали под водой, и всё.

— Аследы борьбы на теле?

— Нет.Ни синяков, ни ссадин, ничего. — Гликманперевернул несколько страниц. — Рукичистые, ногти целые. Никаких следов, чтоон хватался за край стола, за рубашку,за убийцу.

— Чтоза чертовщина?

МадамПомпадур в разговоре не учавствовала.Она обошла стол, встала с другой стороны,вглядываясь в тело. Гликман покосилсяна неё с неодобрением, но промолчал.

—Извините, — сказала она вдруг, — а эточто?

Онауказала на руку покойного, на сгиб локтя.Там, на синюшной коже, виднелась маленькаятёмная точка, чуть больше булавочнойголовки, окружённая еле заметнымкрасноватым ореолом.

Гликманприщурился, поправил очки, наклонился.

— Гм, авы, сударыня, наблюдательны.

— Этослед от укола? — спросила мадам Помпадур.

— Похоже.— Гликман потрогал точку пальцем. —Да, вполне возможно, что след от укола.Только я его раньше не заметил. Вернее,заметил, но не придал значения. Мало ли,мог занозу посадить, мог обо что-тоуколоться при жизни. Но вы правы, похожена медицинский укол.

— Вы думаете, емучто-то вкололи? — шагнул ближе Волков.

— Вполневозможно.

— А естьли вероятность того, что профессор могбыть... ну, как это называется... морфинистом?

— Я,знаете ли, сам в недоумении. — Задумчивопочесал затылок Гликман. — Вот когда ятолько начал вскрытие, сразу обратилвнимание на глаза. Зрачки, знаете ли,были расширены необычайно. Даже длямертвеца. Я тогда ещё подумал: странно,очень странно.

Он задумался, пожевалгубу.

— Вполне возможно,вполне возможно. Сейчас среди интеллигенцииэто, знаете ли, распространено. Иуспокаивает, и вдохновляет, как онидумают. А на деле — разрушает нервнуюсистему. Но если он был морфинистом, ябы нашёл следы. Морфий в органах оставляетследы.

— Зрачки?— перебил его Волков.

— Нуда, ну да. — Гликман поправил очки. —При смерти зрачки обычно расширяются,это естественно. Но здесь... Здесь былотакое расширение, будто человек передсмертью принял что-то сильнодействующее.Опиаты, например.

— Может, какое-толекарство? Яд?

— Яд?Нет, вряд ли. Следов отравления в желудкенет, внутренние органы чистые. Если быяд — я бы нашёл.

— Аможет быть что-то ещё? — спросил Волков.— Что-то, что помешало бы ему сопротивляться?

Гликманвзглянул на него поверх очков.

— Выимеете в виду...

— Я имеюв виду, — перебил Волков, — что он неборолся. Он просто лежал и дал себяутопить. Как будто был без сознания.

Гликманнадолго замолчал. Он ходил вокруг стола,бормоча что-то себе под нос, заглядывалв бумаги, снова подходил к телу, щупалруку, заглядывал в глаза покойному,которые уже начали мутнеть.

— Гиосциамин?, —пробормотал он. — Нет, не то. Все жеморфий? Мог бы, но я бы точно нашёл следы.Скополамин? Возможно, но редкость. Аесли... а если...

Он замер.

—Атропин! — воскликнул он вдруг такгромко, что Корсаков подпрыгнул у двери.

— Что?— не понял Волков.

Гликман буквальнозашелся в лихорадочном возбуждении,мельтеша по прозекторской и хватаясьза седые вихры.

— Атропин, ГерманКонстантинович! Атропин! — выкрикивалон, и голос его дребезжал от профессиональногоазарта и ужаса. — Ну разумеется! Как жестарый осел сразу не смекнул! Это жеалкалоид, вытяжка из красавки, белены,дурмана... В малых дозах — целебноеснадобье при спазмах, но в большой —паралич! Тотальный, абсолютный паралич!Несчастный остается в полном сознании:взирает, слышит, всё чувствует — но неволен пошевелить и мизинцем. Даже векамидрогнуть не властен! Лежит, точно восковаякукла, и только!

Он вцепился в рукавВолкова, тряся его с неожиданной силой.

— Понимаете ли вы? Емувпрыснули яд! Обездвижили! А посленеспешно затянули ремни смирительнойрубахи, водрузили в кресло и поставилиподле таз с водой... И он зрел, какзеркальная гладь неумолимо приближаетсяк лицу! Ощущал, как влага заливает ноздри,рот, легкие — и не мог даже содрогнутьсяв предсмертной агонии!

Гликман выпустил сукношинели и судорожно отер вспотевший лобобшлагом халата.

— Это ведь зверство,— прошептал он. — Чистейшее зверство.Я тридцать лет с покойниками работаю,всякого навидался, но чтобы так... Человеказаживо в гроб собственного телазамуровать...

Мадам Помпадур застыланад секционным столом. Слова доктораэхом отдавались в её сознании: Бреловвидел всё. Сознавал каждую секундусвоего ухода. И самая невыносимая пыткакрылась в том, что он не мог дажезажмуриться, чтобы отгородиться отнаступающей тьмы.

— Благодарю вас,доктор, — негромко проронила она. —Ваше содействие неоценимо.

Гликман воззрился нанеё с искренним изумлением.

— А вы, сударыня, —заметил он, — не лишились чувств. И даже,кажется, не утратили цвета лица. Сие...весьма нечастое явление.

— Я же предупреждала:мои нервы — стальные канаты.

Она покинула мертвецкуюпервой, стуча каблучками по гулкомукафелю. Волков задержался на минуту:обменялся с Гликманом парой сухих фрази черкнул подпись в протоколах. Корсаковже вылетел наружу пулей и теперь жадно,со свистом втягивал в себя сырой воздух.

Мадам Помпадур замерлау крыльца, созерцая тусклое, выцветшеенебо. Дождь утих. Сквозь прорехи в тучахпробивался робкий, чахоточный свет.Волков вышел следом и остановился подленеё, натягивая перчатки.

— Как вы? — осведомилсяон, и в его голосе скользнула непривычнаямягкость.

— Вполне сносно.

— Скажите... какимобразом вы прознали о воде в легких? Ине смейте уверять, будто дух покойногопрофессора явился к вам с отчетом.

— Никакой мистики,господин старший следователь. В утреннихлистках обмолвились, что труп обнаруженв кабинете, а подле — лужи воды. Я лишьсложила два и два. Простое предположение,не более.

Корсаков уже сидел впролётке, бледный, но довольный, что всёкончилось.

Онинаправились к экипажу в молчании. Усамой подножки Волков внезапно замер.

—Сударыня, — выдавил он.

Онаобернулась, вопросительно вскинувбровь.

— Я… —он упорно не желал встречаться с нейвзглядом, изучая мутные лужи. — Здесь,в двух кварталах, имеется одно заведение.Разумеется, не «Кюба», но кухня вполнедостойная. Я имею обыкновение заглядыватьтуда после… после трудных смен. Есливы не сочтете за дерзость… если пожелаете…

— Выприглашаете меня на ужин, господинстарший следователь? — в её голосескользнула тонкая, как лезвие, насмешка,сдобренная искренним изумлением.

— Я… —Волков заметно смешался. — Простите.Сказал несусветную глупость. Не к месту.

—Истинная правда, — легко согласиласьона. — Нынче мне куда ближе мысли оведре, столь любезно предложенномГликманом.

Он кривоухмыльнулся, коротко кивнул и уже взялсяза поручень пролётки, намереваясьпокончить с этой неловкостью, но онамягким жестом остановила его.

— Однакоот прогулки я бы не отказалась. Если вы,разумеется, не против составить мнекомпанию.

Волковна мгновение оцепенел, точно не верясобственному слуху.

—Прогуляться? — переспросил он, и в егоголосе проступила мальчишескаярастерянность.

— Да.Здесь рядом канал. Набережная. Воздух.— она улыбнулась с неожиданным теплом.— Хочется проветрить мое любимое пальтоот дивного запаха фармальдегида.

Волковбросил быстрый взгляд на Корсакова: тотзамер в пролетке, едва не вываливаясьнаружу в тщетной попытке уловить нитьих разговора.

— ИльяИльич, — отчеканил следователь, возвращаясебе командирский тон, — вы свободны.Завтра поутру представите рапорт вучастке.

Корсаковоторопело открыл рот, судорожно глотнулвоздуха и тут же его захлопнул.

— Такточно, Ваше Высокоблагородие! — выдавилон и торопливо велел извозчику трогать.

Волкови мадам Помпадур остались одни наосклизлой от дождя мостовой

— Идемте,— произнес он, предлагая ей локоть.

Обводныйканал в этот час был почти безлюден.Свинцовые воды тяжело ворочались межгранитных берегов, унося к Неве городскуюкопоть и нечистоты. По ту сторону, точнокрепостные стены, тянулись фабричныекорпуса: мрачные кирпичные громады,изрезанные редкими желтыми пятнамиокон. С этой стороны набережная казаласьсиротливой — чахлые деревья, зажатыев тиски чугунных решеток, зябко дрожалина ветру.

Но небона западе вдруг раскололось. Солнце,которое весь день пряталось за тучами,выглянуло перед самым закатом. Оно негрело — октябрьское солнце не греет, —но светило почти по-летнему ярко изолотисто. Лучи полоснули по воде,заставив её вспыхнуть медью и розовымшелком, выхватили из сумерек гранитпарапетов и озарили их лица.

Они шлимолча. Волков упорно изучал носки своихсапог, она же не отрывала взгляда отпреобразившейся реки.

Такпролетели десять минут, наполненныелишь шумом воды и их мерным шагом. Наконецмадам Помпадур остановилась у парапета.Опершись на холодный камень, она замерла,впитывая прощальный свет угасающегодня. Волков пристроил трость и всталподле неё.

—Красиво, — сказала она тихо.

— Да.

И сновамолчание.

Солнцекоснулось её волос.

Ив это мгновение он увидел то, чего незамечал прежде. Её волосы, всегдаказавшиесячёрными, в закатном свете внезапновспыхнули медью, отозвавшись глубокимикаштановыми и золотыми искрами. «Словноштормовая Балтика, — подумал Волков, —та самая мгновенная вспышка на тёмнойводе, когда солнце находит лазейку всвинцовой тяжести туч».

Онзавороженно смотрел на эту игру светаи не в силах был отвести взгляд. МадамПомпадур почувствовала его внимание имедленно повернула голову.

— Что?— полушепотом спросила она.

— Ничего,— он поспешно отвел глаза, разглядываягранитный парапет. — Просто… закат.

Онаусмехнулась, снова отвернулась к воде.

— ГерманКонстантинович.

— Да?

— Выхотели извиниться. Я знаю.

Он хранилугрюмое молчание.

— Такизвиняйтесь.

Волковглубоко вздохнул.

— Я былнеправ. — слова давались тяжело, будтокамни ворочал. — Наговорил лишнего. Несдержался. Это... это не должно былослучиться.

Онаслушала безучастно, не удостоив еговзглядом.

— Высказали то, во что верите. Не стоитпросить прощения за правду. Даже еслиона горчит.

— Этоне было правдой.

— Нет?

— Нет,— он решительно повернулся к ней, и вего голосе прорезалась неожиданнаятвердость. — Я не считаю вас… ничем изтого, что наговорил в запальчивости.

— Тогдаза что же вы меня так ненавидите, господинстарший следователь?

— Я непитаю к вам ненависти.

—Презираете?

— Нет, — выдохнул он,ощущая, как между ними натягиваетсяневидимая нить. — Я...

Волковстолкнулся с омутом её чёрных внимательныхглаз и на мгновение забыл, как дышать.Ему почудилось, будто он уходит на дно— задыхается и гибнет, добровольнопринимая смерть, так же безропотно, кактот несчастный под простынёй в мертвецкой.

— Я незнаю, что вы такое, — сказал он.

Солнцесадилось, тени удлинялись, ветер с каналашевелил её волосы, выбившиеся из-подшляпки.

Он всматривался в еёлицо, чья бледность в закатных лучахказалась почти неземной. Взгляд скользнулот тёмных омутов глаз к губам, едватронутым кармином, и в Волкове пробудилосьотчаянное, почти детское желание —коснуться её. Просто провести кончикомпальца по щеке, чтобы окончательноувериться: перед ним живое, тёплоесущество, а не видение, что растворитсяв сумерках.

Рукаего дёрнулась.

Онодёрнул её, поправил портупею. Зачем-токашлянул.

МадамПомападур заметила это движение и по её лицу скользнула тень улыбки.

— Дозавтра, Герман Константинович. Надеюсь,завтра не опоздаю.

И пошлапрочь, к набережной, к мосту, к тойстороне, где её ждал извозчик.

Волковпровожал взглядом её хрупкую фигуру втёмно-синем пальто. Сумерки уже началипоглощать её, стирая границы междутканью и вечерней мглой, и только редкиеблики заката выхватывали из этой темнотымедные искры в её смоляных волосах —последнюю примету уходящего видения.

Он стоял,пока она не скрылась за поворотом. Потоммедленно пошёл в другую сторону, и долгоещё не мог понять, почему у него таксильно бьётся сердце.

Глава 8. Визит в Академию

Мадам Помпадур возникла на порогеучастка в половине одиннадцатого.

Для её привычек этобыло вызывающе, почти неприлично рано:Груша, подавая утренний шоколад, лишьвсплеснула руками, когда барышнявыпорхнула из спальни при полном параде.Для Казанской же части её появлениестало чудом, граничащим с попраниемзаконов природы. Городовой у входарасплылся в улыбке и козырнул с такимрвением, точно приветствовал особуимператорской фамилии.

— Доброго утречка,сударыня!

— И вам не хворать, —бросила она, легко ступая на крыльцо.

— Сударыня! — писарьза конторкой вскочил, едва не опрокинувчернильницу. — А мы уж заждались! ГерманКонстантинович с самого рассветаизволили справляться...

— Герман Константинович,— раздался вдруг низкий, бархатныйголос, — изволили справляться, но яизволю первым.

Мадам Помпадуробернулась на голос. Полковник Вересовзамер в дверях своего кабинета,прислонившись к косяку с видом удачливогоигрока, который заранее знает прикуп илишь дразнит соперников перед финальнымходом. Мундир сидел на нем как всегдабезукоризненно, а благородная сединависков серебрилась в утреннем свете.Тёмные глаза полковника светилисьленивой азартной насмешкой.

— Николай Алексеевич!— Мадам Помпадур склонилась в легком,отточенном книксене. — Какая честь.

— Это для меня честь,сударыня. — Он сократил расстояние,подхватил её ладонь и приложил к губамв почтительном лёгком поцелуе. Но взорполковника в это мгновение был столькрасноречив, что даже видавшие видыгородовые сочли за благо отвести глаза.— Позвольте, я окажу услугу.

Онсамолично принял у неё пальто с меховойоторочкой и на миг замер, ошеломленныйоткрывшимся зрелищем.

Глубокийвишнёвый бархат, в чьих складках застылцвет выдержанного вина, облегал фигурутак, что становилось понятно: под этимбархатом нет ни кринолина, ни турнюра,ни этих модных подушек, которые носятнынешние модницы. Только она сама —тонкая талия, крутой изгиб бёдер ивысокая грудь, которую ткань лишьподчёркивала. Узкие рукава до локтязавершались темным кружевом, ниспадавшимна кисти. Шею стягивала тонкая бархоткас гранатовым кулоном, похожим на каплютемной крови в серебряной оправе.

Вересовразглядывал её, сколько позволялиприличия. И ещё чуть-чуть.

— Вынынче, сударыня, бьете решительнонаповал.

— И этолишь утро, Николай Алексеевич, — онаулыбнулась, мимолетным жестом поправляяприческу. — До сумерек еще далеко.

— Втаком случае я настаиваю на том, чтобывечер вы разделили со мной. — он галантнопредложил ей руку. — Но прежде выпьемкофейку. В моем кабинете. Сию же минуту.

Она взяла его под руку,и они проследовали мимо открывших ртыписарей, мимо замерших городовых, мимодвери, за которой, как она знала, сиделВолков и ждал её уже полчаса.

— Кофеюв кабинет! Две чашки! И не вздумайтеперекипятить, канальи! — бросил Вересовчерез плечо.

Кабинетначальника Казанской части встретилеё теплом и знакомой смесью запаховхорошего табака и горящих в каминеполеньев. Вересов усадил её в кресло укамина, а сам сел напротив, привычнозакинув ногу на ногу.

— Ну-с,сударыня, рассказывайте. Как вамработается с моим суровым ГерманомКонстантиновичем? Не обижает?

—Обижает, — вздохнула мадам Помпадур стаким видом, будто речь шла о шалостяхпровинившегося щенка. — Ужасно обижает.Кричит, топает ногами, стискивает зубы.Я боюсь, что однажды он просто их сломает.

— Этоон умеет. — рассмеялся Вересов. — Я заним полгода наблюдаю, но впечатлениетакое, будто всю жизнь. Такие люди, какВолков, не меняются. Знаете, мне кажется,они сразу являются на свет божий с этойсвоей челюстью, с этой неподкупностьюи привычкой всё принимать близко ксердцу.

— И какон вам? — спросила она.

— Хорошийследователь. — Вересов вдруг сталсерьёзным. — Честный, въедливый, упёртый.Таких сейчас днём с огнём не сыщешь. Всеноровят или взятку взять, или делопобыстрее закрыть да забыть. А этот какбульдог. Вцепится — не оторвёшь.

— Выего уважаете, — заметила мадам Помпадур.

— Уважаю.— Вересов кивнул. — И вам советую. Хотя,судя по вашим рассказам, вы предпочитаетеего дразнить.

— А чтоещё с ним прикажете делать? — онаусмехнулась. — Вытянуть из него фразудлиннее трех слов — задача почтинепосильная. Но если Герман Константиновичпустился в пространные речи, значитвнутри у него всё клокочет. Согласитесь,Николай Алексеевич, зрелище весьмазанимательное.

Вересовсмотрел на неё с нескрываемым удовольствием.Он накрыл её ладонь, покоившуюся наподлокотнике, и едва заметно сжал тонкиепальцы.

— А сомной, сударыня, вы бы тоже дразнились?

Она неотняла руки, только слегка улыбнуласьв ответ.

— Свами, Николай Алексеевич, дразнитьсяопасно. Вы искушеннее.

—Искушеннее — пожалуй, — он медленнопровел большим пальцем по её запястью,там, где заканчивался край перчатки иоткрывалась нежная полоска кожи.—Скучнее — едва ли. С вами, сударыня,скучно не бывает.

—Позвольте счесть это за комплимент?

— Этофакт. Я привык оперировать исключительноими.

Еговзгляд медленно, почти осязаемо скользнулпо её губам, прежде чем вновь впиться вглаза. В этом прищуре было больше вызова,чем во всех произнесенных словах.

— Знаетели, я ведь не всегда в этом креслепросиживал. Было время — и в полях, и впоходах, и в таких переделках, что ипоныне вспомнить жутко. И женщин явстречал всяких. Но подобных вам… — онедва заметно качнул головой. — Признаюсь,не встречал.

— Такихдерзких? — уточнила она с полуулыбкой.

— Такихживых.

Онавзглянула на него из-под ресниц, и ввыражении её глаз на мгновение промелькнулоискреннее изумление.

—Благодарю вас, Николай Алексеевич, —промолвила она негромко. — Редкая удачавстретить того, кто разглядит во мнеживую душу. Обыкновенно видят лишь однудерзость.

— Сталобыть, они непроходимые глупцы и слепцы,— Вересов нехотя выпустил её руку, ноне отодвинулся ни на вершок. Он сиделнепозволительно близко. — Я же, какизволите видеть, не страдаю ни тем, нидругим.

В дверьделикатно постучали. Явился городовойс подносом, на котором исходили ароматнымпаром две чашки кофе. Подле теснилисьсеребряная сахарница, крошечные щипчикии хрустальная вазочка с миндальнымпеченьем.

—Оставьте и ступайте, — бросил Вересов,не сводя с неё пытливого взгляда.

Городовоймгновенно испарился. Полковниксобственноручно подал ей чашку. На этотраз их пальцы соприкасались дольше, чемтого требовала простая вежливость.Твердость фарфора смешалась с мягкостьюкожи.

—Благодарю, — прошептала она.

Вересовне спешил отнимать руку, удерживаяблюдце вместе с её пальцами. В тишинекабинета было слышно лишь мерное тиканьенапольных часов да тихий треск поленьев.

— Знаете,сударыня, — заговорил полковник, понизивголос, — в моем возрасте начинаешьценить не столько красоту, сколькоискру. В вас она не просто горит — онаопаляет.

— И выне боитесь обжечься?

— Ястарый солдат, — он едва заметноулыбнулся. — Шрамом больше, шрамомменьше... Главное, чтобы игра стоиласвеч.

Оннаконец отпустил её руку. Мадам Помпадурпригубила горький обжигающий кофе,который оказался именно таким, как оналюбила.

— Итак,— сказал Вересов, слегка откинувшисьв кресле, — раз уж мы с вами делим этоткофе, позвольте узнать: каков ваш взглядна наше общее... затруднение? Кудаприкажете двигаться?

— Высерьезно, Николай Алексеевич? — Онаприподняла бровь, и кружево её манжетымягко скользнуло по столику, когда онапоставила чашку. — Уверена, ваш опытподскажет решение куда быстрее, чем моёвоображение.

— Уопытности есть побочный эффект, — онподался к ней, и его взгляд снова приобрелопасную глубину. — Глаз замыливаетсяпротоколами и предписаниями. А я,признаться, ценю редкие точки зрения.Не откажите в любезности, просветитеменя.

МадамПомпадур благосклонно кивнула изадумалась.

— Думаю,нам надо ехать в Императорскуювоенно-медицинскую академию.

— Вакадемию?

— Кколлеге профессора Брелова. К томусамому господину, который поспешилприбрать к рукам все бумаги покойного.Ну и к ректору — для полноты картины.

—Полагаете, ректор замешан? — вскинулбровь Вересов.

— Яполагаю, Николай Алексеевич, что человек,являющийся через пару дней после убийстваза архивом покойного, — либо святой всвоей преданности, либо крайнеподозрительный субъект. — Она коснуласьгубами края чашки. — Прежде чем наноситьвизит этому «заботливому» другу, стоитвооружиться фактами. Ректор может знать,где именно зарыта собака.

— К томуже, вдова упомянула споры. Мужчины,запершись в кабинете, кричали дохрипоты... О чём, по-вашему, могут такнеистово спорить два почтенных мужанауки? О терминах? Или всё же о чём-тоболее... материальном? — продолжиламадам Помпадур с блеском азарта в глазах,сделав небольшую паузу.

Вересовглубже откинулся на спинку массивногокожаного кресла, не сводя с неёпотяжелевшего взгляда. На его губахзаиграла двусмысленная, опасная улыбка.

— Знаете,сударыня... — он медленно обвел пальцемкрай своей чашки. — Если бы закон позволялмне распоряжаться штатным расписаниемКазанской части по собственномупроизволу, я бы зачислил вас на службув эту же секунду. И, поверьте, не закрасивые глаза. У вас дьявольскаяцепкость ума. Редкое и, пожалуй, самоеопасное сочетание для женщины. Вы попалив самую точку. Учёные спорят о латыниза обедом, а до хрипоты в запертыхкабинетах кричат либо из-за денег, либоиз-за тайн, которые стоят дороже денег.

— Вштат? — рассмеялась она. — НиколайАлексеевич, вы представляете меня вмундире?

—Представляю, — ответил он не моргнувглазом. — И должен сказать, зрелище былобы... захватывающее. Но, пожалуй, безмундира вы мне нравитесь больше.

—Поаккуратнее с вакансиями, НиколайАлексеевич, — она лукаво прищурилась,и в её голосе прорезались бархатныенотки. — А то ведь я могу и согласиться.И тогда вам придется очень постараться,чтобы ваше «жалование» соответствоваломоим аппетитам. А они у меня, как вы ужеуспели заметить, отнюдь не ограничиваютсяжаждой справедливости.

— Вызовпринят. — отсалютовал ей полковникчашкой.

— Вы,полковник, решительно не даёте мнескучать.

— Этомоя работа, сударыня. — Он поднялся,подошёл к столу и нажал кнопку звонка.— А теперь, думаю, пора пригласить нашегообщего знакомого. — Голубчик, позови-каГермана Константиновича.

Черезпару минут дверь открылась, впускаяВолкова.

—Вызывали, ваше высокоблагородие? —голос следователя был по-уставномусухим. Он замер у порога с военнойвыправкой, но его взгляд, вопреки воле,метнулся к креслу у камина.

Там,утопая в тёмном бархате, расположиласьмадам Помпадур. Она сидела с небрежнойграцией, которая в равной степени моглаозначать и светскую скуку, и интимноеприглашение. Юбка чуть приподнялась,открывая изгиб щиколотки в высокойшнуровке ботинка.

Одна еёрука покоилась на подлокотнике, а тонкиепальцы другой лениво перебирали чёрныйлокон на плече. Кружевная манжета прикаждом движении мягко скользила покоже, приковывая внимание к движениюкисти: накрутить прядь, затянуть, медленноотпустить... и снова.

Но большевсего Волкова обожгла её улыбка. Онаулыбалась Вересову не дерзко, как обычнодразнила его самого, а мягко, с какой-тосонной, полуприкрытой нежностью женщины,которая точно знает масштаб своеготриумфа.

Волковсмотрел на эту идиллическую и глубоконеправильную картину, и чувствовал, каквнутри, под плотным сукном мундира, всёсжимается в тугой узел.

Что этобыло? Злость? Да, конечно, злость. На еёнаглость, на её манеру кружить головывсем подряд, на то, что она даже здесь,в кабинете начальника, ведёт себя как...

Как кто?

Он ненаходил слова.

Презрение?Безусловно. К женщине, которая используетсвою красоту как оружие, как пропуск,как отмычку.

Обида?

Онзапретил себе даже думать об этом.

— Именнотак, Волков, — голос Вересова доносилсясловно издалека; Ему стоило огромныхусилий удерживать фокус на словахначальника, а не на изгибе чужого плечау камина. — Наша несравненная мадамПомпадур любезно ввела меня в курс дела.Вы отправляетесь в Императорскуювоенно-медицинскую академию.

Волковтряхнул головой, сбрасывая оцепенение.—В академию?

— Именно.Официально допросите всех, кого сочтётенужным. Начните с коллеги Брелова, ну иректора не обделите вниманием. — Вересовпоправил пенсне, и стекло блеснуло,скрыв на миг его взгляд. — Мадам Помпадуредет с вами, разумеется.

Волковмедленно, словно преодолевая сопротивление,перевёл взгляд на неё.

Она неизменила позы. Всё так же тонула вбархате, всё так же гипнотическинакручивала локон на палец. Та самаямягкая, интимная улыбка, которой онатолько что одаривала Вересова, теперькоснулась и Волкова.

— Доброеутро, господин следователь, — пропелаона, и в её голосе послышался едвауловимый смех. — Видите, я сегодня дажене опоздала. Оцените моё рвение.

Оноценил. Оценил всё: и то как черноекружево манжет, подчеркиваетболезненную белизну её кожи, и этотлокон, и то, как она смотрела на него свидом искушенной победительницы, знающейего главную слабость.

— Каретаподана, — отрывисто, почти грубо бросилон. — Сударыня... прошу.

Онаподнялась с неспешной вкрадчивойграцией, что заставляла мужчин невольнозатаить дыхание. Тонкие пальцы намгновение задержались на тёмном деревекресла, словно она искала опоры не вмебели, а в самой атмосфере этогокабинета.

МадамПомпадур чуть склонила голову, и еёвзгляд, затенённый густыми ресницами,скользнул по лицу полковника. Этотмимолётный жест смог вместить в себябезмолвное «прощайте», обещание скороговозвращения, и едва уловимую насмешкунад обоими мужчинами сразу.

— Досвидания, Николай Алексеевич, — сказалаона Вересову. — Спасибо за кофе. И заприятную компанию.

— Всегдак вашим услугам, сударыня. — Вересовпоцеловал ей руку на прощание. — Берегитенашего следователя. Он у нас один такой.

— Обещаю,— она усмехнулась. — Буду беречь какзеницу ока.

***

Каретамерно катилась по Николаевскому мосту.Внутри было тихо, но эта тишина разительноотличалась от вчерашнего оцепененияпосле визита в мертвецкую. Тогда ихобъединяла усталость и запах тлена,сегодня же пространство между нимиискрило. Мадам Помпадур, свежая, какмайское утро, явно упивалась произведённымэффектом, а Волков, запертый с ней втесном лакированном ящике экипажа, изовсех сил изучал невский пейзаж за окном,вжимаясь в сидушку.

Онстарался не смотреть, как податливотемная ткань платья облегает её талиюпри каждом толчке кареты, но чувствовалеё присутствие кожей.

— Вызлитесь, — нарушила она тишину. Голосеё прозвучал мягко, почти небрежно.—Нет.— Злитесь. — Она откинулась накожаное сиденье, и кружевомазнуло по колену.— У вас снова желваки ходят.— Уменя обычное лицо, — отрезал он, необорачиваясь.— Обычное у вас другое.— Она сделала паузу, наслаждаясьмоментом. — Вы злитесь, что я была уВересова. Или что он уделил мне слишкоммного внимания?— Мне всё равно.

— Врёте,господин следователь. — вкрадчивопроизнесла она ласковым голосом. — Ноне тревожьтесь, я сохраню вашу тайну.

Волковвсё же не выдержал и резко повернулсяк ней. В тесноте кареты их лица оказалисьопасно близко.— Какую еще тайну?—Вы ревнуете.

Онпоперхнулся воздухом, чувствуя, каккровь приливает к лицу.— Я не...—Ревнуете, — повторила она, глядя емупрямо в глаза. — Только сами не понимаете,к кому больше. Ко мне? К нему? Или к самомусебе, потерявшему покой?— Вы несётечушь, сударыня. Избавьте меня от вашихфантазий.— Возможно. — Она едвазаметно улыбнулась, поправляяперстень-гранат. — Но это чертовскиприятная чушь, не так ли?— Осторожнее,сударыня, — голос его стал низким, почтивибрирующим. — Вы так увлечены этойигрой, что не замечаете, как почва уходиту вас из-под ног. Разгребать последствиятаких... забав бывает слишком больно. Незаиграйтесь.

Онапромолчала, внезапно почувствовав, какпо спине пробежал холодок. Он не угрожалей тюрьмой или протоколом, а предупреждало чем-то куда более фатальном.

Глядяна его застывший профиль, она поймаласебя на мысли, что этот человек — такойпрямой, честный и до боли предсказуемыйв своей праведной ярости — начинает ейнравиться гораздо больше, чем позволялеё кодекс выживания. А это уже само посебе было опасным симптомом.

***

Академиявозникла впереди, являя собой внушительноезрелище. Императорская военно-медицинскаяакадемия занимала целый квартал наВыборгской стороне, у самого берегаНевы, словно огромный каменный спрут.Главный корпус, выстроенный в стилестрогого классицизма, тянулся вдольнабережной почти на версту. Это былобесконечное жёлто-белое здание с мернымритмом колонн и высокими арочнымиокнами.

Намассивном фронтоне, под серым небомПетербурга, замерли барельефы: Гиппократи Гален взирали на суету смертных сбесстрастием истинных светил врачевания.Над центральным входом расправил крыльядвуглавый орёл. Он всё ещё был грозен всвоём величии, хоть и потемнел отбалтийской сырости.

Заглавным корпусом, в глубине дворов,угадывались флигели и лабораторныекорпуса, а над ними высился куполанатомического театра. Там тайна жизниежедневно превращалась в предметизучения. Всё это было обнесено глухойчугунной решёткой на гранитном цоколе,чьи ворота были украшены символикойскорби и исцеления: переплетеннымизмеями, чашами и факелами.

Просторныйплац был пуст и блестел от недавнегодождя. Лишь редкие фигуры студентов-лекарейв серых шинелях торопливо пересекалидвор, скрываясь под зонтами.

— Мрачно,— обронила мадам Помпадур, выходя изэкипажа. Она едва заметно прикрыла носбатистовым платком. — Здесь даже дождьпахнет смертью.

— Здесьучат её побеждать, — отрезал Волков,подавая ей руку. — Не преувеличивайте,сударыня.

Внутриздание оглушало масштабом. Вестибюльпоражал: высокие сводчатые потолки,мраморные колонны и чугунные лестницы,уходящие в бесконечную перспективуэтажей. По стенам тянулись мраморныедоски с именами выпускников, павших ввойнах. В воздухе висела густая смесьиз запахов казенной бумаги, чернил,человеческого пота и лекарственнойгоречи, что тянулась из бесконечныхкоридоров.

— Намк ректору, — бросил Волков пробегавшемумимо курсисту, который пах спиртом имахоркой.

— Третийэтаж, — выдохнул тот и умчался прочь.

Ониподнялись по гулкой лестнице, миновалинесколько переходов, пока не остановилисьу высокой дубовой двери с меднойтабличкой: «Ректор Императорскойвоенно-медицинской академии, г-н П.И.Лебедев».

Волковна мгновение замер, поправил портупеюи коротко, по-военному, постучал.

—Войдите! — гулко раздалось изнутри.

Кабинетректора больше напоминал склепчернокнижника, чем приемную чиновника.Огромное пространство тонуло в тенитяжелых шкафов, где в кожаных переплетахтомились медицинские атласы. На стенах,в золоченых рамах, замерли императорыи великие хирурги — все с одинаковоскорбными лицами, словно заранееоплакивали входящих.

У окнана латунном штативе скалился настоящийчеловеческий скелет. На его груднойклетке поблескивала табличка «Экспонат№14». Пахло здесь кожей, старыми книгамии специфическим спиртовым духом, которыйнамертво въедается в мебель медицинскихсветил.

Из-замонументального стола поднялся Лебедев.Это был грузный, седовласый мужчина слицом римского патриция. Тяжелые векии волевой подбородок выдавали в немчеловека, привыкшего, что его словоостаётся последним.

— ЛебедевПётр Иванович, — представился он, иголос его прозвучал как рокот обвала.— Старший следователь Волков? Мнедокладывали.

— Именнотак. — Волков быстро предъявилудостоверение. — А это... мадам Помпадур.Мой консультант по особым вопросам.

Лебедевперевёл взгляд на гостью. Его глаза-щелочкизадержались наплатье, так не подходящемобстановке и ситуации, затем медленноподнялись к лицу. Он не сказал ни слова,но одна его бровь взлетела так высоко,будто он проводил негласную лоботомиюпрямо на месте.

—Садитесь, господа. Присутствие стольочаровательной дамы в моем кабинете —редкость, — он указал на глубокие кресла.

— Мы поделу Брелова, — начал Волков, опускаясьна кожу сиденья.

— Знаю.— Лебедев сел обратно, сложив пухлыеруки на животе. — Трагический финал.Иннокентий Вениаминович был человеком...специфического кроя. Большой ученый схарактером несмазанной телеги.

—Специфического? — вкрадчиво уточниламадам Помпадур, подавшись вперед. — Вчем же заключалась его... несмазанность?

Лебедевпосмотрел на неё с искренним интересом.Его забавляла эта светская смелость встенах Академии.

— Вупрямстве, сударыня. Брелов вбивал идеив голову, как гвозди в крышку гроба.Коллеги его, мягко говоря, недолюбливали.

— Надчем именно он работал в последнее время?— перебил Волков.

— О, онпытался лечить женскую истерию водой,— Лебедев чиркнул спичкой, раскуриваяпапиросу. Густой дым поплыл к потолку.— Гидротерапия. Ванны, ледяные обтирания,каскадные души... Считал, что нервы всеравно, что струны, которые просто нужнововремя охладить.

— И какуспехи? — мадам Помпадур ироничноприподняла бровь. — Много ли дам охладилосвой пыл?

— Втом-то и фокус, что ни одной, — Лебедевневесело усмехнулся, выпустив кольцодыма в сторону скелета. — Три годаизводили казенную воду, а результат —кот наплакал. Незадолго до смерти Бреловрешил признать поражение и закрытьпроект. Сказал, что лечить истерию водойкак тушить пожар сентиментальнымислезами.

— А егоокружение? — спросил Волков. — Соавторыбыли согласны пойти ко дну вместе спроектом?

— Воттут-то собака и зарыта, — Лебедев стряхнулпепел в массивную бронзовую чернильницу.— Его ассистент, Григорий ЛьвовичСкрипка, воспринял это как личноеоскорбление. Для Скрипки этот проектбыл билетом в высший свет, шансомперестать быть «второй скрипкой» примаэстро. Они спорили так, что стёкладрожали.

МадамПомпадур и Волков быстро переглянулись.В тесном кабинете отчетливо запахло нетолько сигарой, но и мотивом для убийства.

— Значит,проект шел к закрытию? — Волков нахмурился,вглядываясь в дымную завесу над столомректора.

— Хуже,— В глазах Лебедева блеснуло нечто,похожее на сочувствие к чужой глупости.— Брелов вознамерился совершитьпоступок, который в наших кругахприравнивается к святотатству. Он решилофициально заявить о несостоятельностиметода и… отказаться от гранта.

—Отказаться от денег? — Мадам Помпадуредва заметно приподняла бровь. — В нашевремя это звучит как диагноз. Причемнеизлечимый.

— Вотименно, сударыня, — ректор кривоухмыльнулся, глядя на скелет, будто тотмог подтвердить его слова. — Сумма былавыделена немалая. На эти деньги можнобыло еще пять лет содержать лабораторию,выписывать реактивы из Германии ивыплачивать жалованье ассистентам.Брелов же, в приступе внезапной честности,решил перекрыть этот вентиль.

Лебедевподался вперед, и его лицо патрициястало жестким.

—Понимаете ли, господа, для ГригорияЛьвовича Скрипки это означало не простокрах амбиций. Это означало мгновенноепревращение из «перспективного соавторавеликого Брелова» в безработного лекарябез гроша в кармане. Грант был еговоздухом. А Иннокентий Вениаминовичрешил этот воздух откачать.

—Своеобразный способ самоубийства, —обронила мадам Помпадур. — Лишитьчеловека будущего и денег одновременно.

— Выудивительно проницательны. Скрипкаумолял его повременить. Говорил, чторезультаты вот-вот появятся, что нужнолишь еще немного… золотых вливаний. НоБрелов был неумолим. Он собирался податьрапорт в попечительский совет в этотпонедельник.— Убийство произошлов субботу. За два дня до рапорта. —Волков быстро прикинул даты в уме.

— Какоепоразительное совпадение, не правдали? Скрипка сейчас, должно быть, в своейлаборатории во втором флигеле. Пытаетсяспасти то, что осталось от «великогодела». Или делает вид, что скорбит понаставнику, который едва не пустил егопо миру.

Онпомолчал, глядя на них с внезапнойтревогой.

—Господа, я понимаю, что расследование...Но Григорий Львович — сотрудник академии,учёный. Не хотелось бы...

— Мыпросто поговорим, — успокоила его мадамПомпадур. — Обещаю, пальцем не тронем.

Лебедевпосмотрел на неё с сомнением, но кивнул.

***

Выходиз теплого, прокуренного кабинетаректора в коридоры академии ощущалсякак погружение в холодную воду. Эхо ихшагов по мраморным плитам пола звучалоизлишне громко, привлекая взгляды редкихкурсистов.

Волковшел быстро, чеканя шаг, но мадам Помпадурне отставала, и шорох её тяжелых юбокпо камню казался Волкову навязчивымшепотом.

—«Диагноз — отказ от денег», — негромкоповторил Волков, не глядя на неё. — Выудивительно быстро перевели научныйспор на язык рыночной площади, сударыня.

— Наэтом языке говорит весь мир, господинстарший следователь, — она едва заметноулыбнулась. — Просто в академическихстенах его предпочитают маскироватьлатынью. Вы ведь и сами это поняли: Бреловподписал себе приговор не тогда, когдаразочаровался в воде, а когда решилперекрыть Скрипке доступ к золотомутельцу.

Волковрезко остановился у поворота во второйфлигель. Просвет окна за его спинойобрисовал его фигуру жестким контуром.

— Скрипка— медик, — сухо произнес он. — Он давалклятву спасать жизни, а не отнимать ихиз-за цифр в бухгалтерской книге.

— О, умоляю, клятвылегко забываются, когда на кону стоиткарьера и сытая жизнь. Посмотрите наэти стены. Здесь всё пропитано амбициями.Скрипка не просто ассистент, он — тень,которая устала ждать заката своегосолнца.

Волковпосмотрел на её бледное лицо, обрамленноекрупными темными локонами, и в его глазахснова мелькнула настороженность.

— Есливы правы, — он понизил голос до шепота,— то мы идем в гости к человеку, которомунечего терять. Держитесь за моей спиной.

МадамПомпадур улыбнулась. Ей был приятенэтот спонтанный порыв — жест защитника,пробившийся сквозь его обычную суровость.Она чуть склонила голову, принимая егопокровительство как должное, и в этомжесте было столько же кокетства, сколькои признательности.

Онивышли во внутренний двор. Ветер с Невытут же ударил в лицо, заставив её плотнеезапахнуть пальто. Волков прибавил шагу,обходя лужи на разбитом плацу, но онавдруг мягко придержала его за локоть.

—Постойте, — она заставила его обернуться.— Вас ничего не смущает в этой стройнойкартине?

Брызгидождя осели на волосах Волкова холоднымикаплями, он нахмурился, не спешавысвобождать руку.

— МотивСкрипки очевиден. Деньги и карьера —классический дуэт для душегубства. Чтоне так?

— Всёслишком «так», — она покачала головой,и в её глазах блеснул холодный аналитическийазарт. — Смирительная рубашка на теле...Атропин в крови... Послушайте, это непросто убийство, это выставка достиженийассистента Скрипки. Зачем преступникуоставлять на жертве свой «автограф»,написанный огромными буквами? Странныйспособ мести, если они работали надодним делом.

Следовательне перебивал, внимательно глядя ей влицо.

— Скрипка— медик, а не идиот, — продолжала она,почти касаясь его плеча. — Если он хотелспасти грант, ему нужно было тихое«сердечное преступление», а не скандалс использованием специфическогоинвентаря их собственной лаборатории.Оставлять такие улики — всё равно чтоприколоть к трупу свою визитную карточку.

— Выдумаете, его тоже подставили? — Волковприщурился, пытаясь сосредоточитьсяна деле, а не на близости её лукавыхглаз.

— Илион гораздо безумнее, чем кажется, иликто-то очень хочет, чтобы мы смотрелиименно в его сторону. В этой историислишком много... декораций. — Онаобернулась на темные окна второгофлигеля, а затем снова посмотрела наВолкова, игриво вскинув бровь. — Пойдемтеже, я хочу увидеть этого маэстро, которыйтак бездарно прячет свои инструменты.И помните, господин старший следователь...я за вашей спиной.

Глава 9. Скрипка и его тайны

Второй флигель встретил их угрюмойкладкой из тёмно-красного кирпича. Егоузкие окна-бойницы враждебно взиралина пришельцев. Внутри в нос бил дух изформалина и чего-то кислого, от чего уВолкова невольно запершило в горле.

Они поднялись на третийэтаж. Волков шёл впереди, а мадам Помпадурчуть отстала, внимательно разглядываябесконечный ряд одинаковых дверей.Таблички мелькали перед глазами:«Экспериментальная патология», «Кабинетсравнительной анатомии», «Хранилищереактивов». В пустом коридоре властвоваллишь гул их собственных шагов да далекий,захлебывающийся рокот воды в трубах,от которого по спине пробегал неприятныйхолодок.

Наконец они остановилисьперед массивной дубовой дверью слаконичной медной табличкой: «Лабораториягидротерапии. Заведующий — И.В. Брелов».

Волковкоротко и требовательно постучал.

—Войдите! — отозвался из-за двери резкий,надтреснутый голос.

Внутрилаборатория оказалась небольшой, ноплотно заставленной. Вдоль стен тянулисьстеллажи с ретортами и банками с мутнымивзвесями, в которых угадывалось нечтонеопределимое. Посередине высилсядлинный стол, заваленный бумагами, но— и это сразу бросилось в глаза мадамПомпадур — этот хаос подчинялся пугающейсистеме. Каждая папка и склянка стоялитак, словно их положение было выверенодо линии.

ГригорийЛьвович Скрипка поднялся им навстречу.Он был высок, худощав и сутул. Его длинныепальцы жили своей жизнью: то сжималисьв кулаки, то судорожно разжимались,впиваясь в края столешницы. Тёмныеволосы с ранней проседью на висках былигладко зачёсаны назад, обнажая высокийлоб, изборожденный глубокими морщинами.За стеклами очков в тонкой металлическойоправе метались беспокойные, бегающиеглаза.

Белоснежныйлабораторный халат висел на нем мешком.Скрипка производил впечатление человека,который давно забыл вкус нормальнойеды и спокойного сна.

— Старшийследователь Волков, — представилсясухо следователь, показав удостоверение.— А это мадам Помпадур. Лицо, оказывающеесодействие следствию.

—Содействие следствию? — Скрипка дернулострым кадыком, переводя взгляд нагостью. — Позвольте узнать, по какойименно части?

— Почасти человеческой глупости и еёпоследствий, — любезно улыбнулась мадамПомпадур, манерно расправляя складкиюбки.

Скрипкане нашёлся с ответом. У него лишь нервнодернулась щека.

—Садитесь, — буркнул он, указывая на дважестких стула у стола. Сам он опустилсяв свое кресло и плотно скрестил руки нагруди, словно защищаясь. — Слушаю вас.Надеюсь, это не займет много времени. Уменя много работы.

Волковопустился на предложенный стул. МадамПомпадур же предпочла подоконник —оттуда вся лаборатория просматриваласькак на ладони. Она неспешно снялаперчатку, обнажив тонкую белую кисть,и положила её рядом, принявшисьразглядывать склянки с видом празднойзеваки, которую больше забавляет пыльна полках, чем государственное дознание.

Волковначал без предисловий:

—Григорий Львович, вы работали с профессоромБреловым над проектом гидротерапии.Поясните суть ваших изысканий.

Скрипказаговорил не сразу. Его взгляд застылна одной из реторт с мутной взвесью, апальцы на столе продолжали свой нервныйтанец.

— Мыисследовали отклик центральной нервнойсистемы на дискретное термическоевоздействие, — произнес он, и его голос,поначалу сухой и безжизненный, началстремительно набирать силу, становясьломким от возбуждения. — Понимаете ли,господа, человеческий мозг — этотончайший камертон. Истерия, неврастения,все эти затяжные меланхолии... это неболезнь души, это расстройство тонусасосудов и проводимости нервных окончаний!

Егодлинные пальцы начали чертить на столеневидимые графики.

— Мыварьировали экспозицию: ледяныеобертывания по методу Кнейпа, сменяемыекаскадным душем при сорока градусахРеомюра. Мы искали ту самую точкутемпературного шока, которая способна«перезагрузить» кору головного мозга,вытеснить пагубную химию естественнымраздражителем! Профессор Брелов былубежден — и я разделял эту веру, — чтовода способна проникать глубже любогоскальпеля или порошка опиума. Что онаможет вымыть саму суть недуга из синапсов,если правильно рассчитать давлениеструи и контрастность потока.

Скрипкана мгновение замер, его взгляд за стекламиочков стал совершенно безумным.

—Представьте: Шарко лечит своих пациентокгипнозом и внушением, а мы даем имфизическую реальность! Мы восстанавливаемгидробаланс тканей, мы принуждаем кровьциркулировать там, где она застояласьв порочном круге истерического припадка.Это был бы не просто метод, это была быновая физиология! Мы стояли на порогесоздания аппарата для циклическойподачи воды с точностью до доли градуса,а после появления электричества, этого,не побоюсь сказать, чуда...

Он вдругосекся, заметив непонимающий взглядВолкова, и коротко, нервно дернул плечом.

—Впрочем, вряд ли вы понимаете важностьградиента температур для купированияострого психоза. Для вас это простованны. А для нас это была победа надбезумием.

— Икаковы были успехи? — вставил Волков.

Скрипкарезко дернул плечом, и в его глазах намгновение вспыхнул лихорадочный блеск.

— Успехибыли! Мы стояли на пороге подлинногопрорыва. Еще один шаг, еще серия тестов— и мы бы доказали, что гидротерапияспособна стать основным методом. Этобыл бы переворот в психиатрии, понимаете?Новая эра!

— Темне менее, — Волков внимательно следилза реакцией собеседника, — нам известно,что профессор Брелов намеревалсясвернуть все работы.

Скрипкамгновенно побледнел, став почти одногоцвета со своим халатом.

— Это...это не имеет ровно никакого значения.В последнее время он был крайненеуравновешен. Совершенно не владелсобой.

— Отчегоже?

— Дочь,— Скрипка буквально выплюнул это слово,и в его голосе смешались яд и странная,почти болезненная жалость. — Его Анна...она больна. Глубоко и безнадежно. ИБрелов на ней помешался. Ему стало недо науки, не до мирового признания.Великий прогресс перестал его волновать— ему нужно было чудо. Одно единственноечудо для собственной дочери. Любойценой, понимаете? Любым способом!

— Иименно поэтому он решил закрыть проект?

— Онвообразил, что метод несостоятелен, —Скрипка горько усмехнулся. — Но методне давал плодов лишь потому, что мы недовели его до логического завершения!А Иннокентию Вениаминовичу стало плеватьна логику. Он хотел спасти свою Анну, авсё остальное... всё остальное он готовбыл пустить под нож.

МадамПомпадур слушала вполуха, её вниманиедавно переключилось на саму лабораторию.Здесь царил порядок, который внушал неуважение, а оторопь. Бумаги на столележали пугающе ровными стопками, ихкрая совпадали с точностью до точки.Карандаши в стакане были выстроены поросту, как солдаты на параде, а этикеткина реактивах смотрели в одну сторону,будто боялись прогневать хозяина.

Онаперевела взгляд на Скрипку. Его длинныепальцы лихорадочно теребили край халата,вытягивая и обрывая невидимые ниточки— единственный беспорядок, который онпозволял себе в этом выверенном мире.

«Маниакальныйконтроль, — подумала она. — Так держитсячеловек, чей внутренний мир давнорассыпался в прах, и только внешниеидеальные углы не дают ему окончательносойти с ума».

Онанезаметно поймала взгляд Волкова и едвауловимо подмигнула. Следователь принялподачу мгновенно, меняя тон на жесткий,почти площадной:

—Григорий Львович, за какими именнодокументами вы явились в дом Бреловасразу после похорон?

Скрипкадернулся, словно от удара хлыстом.

— Я... яне вполне понимаю, о чем вы.

— Вдовабыла предельно ясна: вы забрали весьархив профессора. Все рабочие записиза последние годы. С какой целью? Чтобыспасти грант?

— Дачто вы привязались к этому гранту! —Скрипка вдруг вскипел, его голос сорвалсяна визгливый фальцет. — Не в деньгахдело!

— А вчем же?

— ВНауке! — Он с силой грохнул кулаком постолу, и карандаши в стакане жалобнозвякнули. — В прогрессе! Брелов былгением, но он сломался, выгорел дотлаиз-за своей девчонки! А я... я не могпозволить годам нашей работы превратитьсяв мусор! Никто бы не понял, если бы мызакрыли проект сейчас. Эволюция строитсяна жертвах и ошибках, понимаете? Наошибках!

— И радиэтого вы похитили бумаги?

— Да! Ядолжен был их систематизировать,вытравить из них его старческий бред инайти то, что он упустил! В последнеевремя он работал хаотично, его записинапоминали каракули безумца... Я обязанбыл восстановить истину!

— И гдеже этот архив сейчас?

Скрипкавнезапно затих. Его лицо приобрелоземлистый оттенок.

— Неваше дело. Они здесь, в лаборатории. Яих... изучаю.

В этотмомент мадам Помпадур, бесшумно сползлас подоконника. С легким шорохом юбокона принялась бродить между стеллажами,невзначай касаясь колб.

— Нетрогайте! — выкрикнул Скрипка, подаваясьвсем телом вперед. — У меня там всё...всё по порядку!

— Ой,простите, — пропела она, и её пальцыласково скользнули по пузатой реторте.— Я просто любуюсь. У вас здесь так...интересненько.

Онавзяла со стола карандаш, повертела его,любуясь игрой света на лаке, и положилаобратно, но под углом, грубо нарушаяидеальную параллель с остальными.Скрипка судорожно вздохнул, его щекадёрнулась.

МадамПомпадур не унималась. Она коснуласьстопки бумаг и легким движением мизинцасдвинула верхний лист.

Скрипкапобелел. Казалось, он сейчас упадет вобморок или бросится на неё с ножом.

—Положите... на место!

—Конечно-конечно, — она вернула лист, носделала это небрежно. Теперь стопкабыла скошена на поллинии, образуяуродливый зазубренный край.

Скрипкасмотрел на эти поллинии с нескрываемымужасом, словно увидел в них начало концасвета.

Волковнажал, подаваясь вперед и вторгаясь вличное пространство Скрипки:

—Григорий Львович, где именно вы проводилисвои… изыскания? Лабораторных стенявно недостаточно для такой «новойфизиологии». Вам нужны были живыеобъекты. Пациенты.

Скрипкаперевел на него лихорадочный, бегающийвзгляд.

— ВЖёлтом доме, — выдохнул он. — На Пряжке.

Волковзамер, и в лаборатории воцарилась такаятишина, что тиканье лабораторногохронометра на стене стало казатьсяоглушительным.

— НаПряжке? — переспросил он, и его голосстал опасно тихим. — В доме умалишённых?

— Нуда. Там имеется отделение для буйных...И для... подопытных, — Скрипка облизнулпересохшие губы, его пальцы снова впилисьв край стола. — Мы работали с пациентками.Самые тяжелые, безнадежные случаи.Истерия в терминальной стадии, эпилепсия,прогрессивный паралич... Те, от когоотказался даже Бог.

Волковпобледнел. Репутация заведения на Пряжкебыла чернее петербургской ночи. «Скорбныйдом» — место, где человеческое достоинствозаканчивалось у ворот, уступая местокандалам, ледяным ваннам и экспериментам,о которых приличные люди предпочиталине знать. Это была гремучая смесь тюрьмыи скотобойни, спрятанная за казеннымфасадом.

МадамПомпадур, всё еще замершая у «неправильной»стопки бумаг, издала короткий, резкийсвист.

—Миленькое местечко вы выбрали дляпрорубания окна в прогресс, — бросилаона, и в её голосе впервые прозвучалоне кокетство, а брезгливость. — Пациентки,надо полагать, не жаловались на ваши«градиенты температур»? Или их крикипросто тонули в общем хоре безумия?

Скрипканичего не ответил. Он лишь смотрел насдвинутый лист бумаги, и казалось, чтоэта поллиния хаоса на столе пугает егобольше, чем тени Пряжки.

Затемон сжался, втянув голову в плечи, будтопытался стать меньше своего халата.

— Этобыла работа, — пробормотал он, и голосего сорвался на сиплый шепот. — Чистаянаука. Мы не причиняли им вреда...недолжны были...только дисциплина и холод.

Егопальцы на столе задрожали так сильно,что стали выбивать мелкую дробь подереву. Волков медленно поднялся, нависаянад столом всей своей массивной фигурой,вытесняя Скрипку из его собственногопространства.

—Григорий Львович, — голос следователярезал воздух, как скальпель. — ПрофессорБрелов был найден в смирительной рубашке.Ему ввели атропин. Вы ведь знаете, какон работает? Сознание остается ясным,а тело превращается в камень. Его топилив тазу с водой, а он не мог даже пошевелиться,— Волков сделал тяжелую паузу, в которойотчетливо застучал лабораторныйхронометр. — Всё указывает на вас. Мотив— грант. Улики — похищенные бумаги.Знания — ваша профессия. Что вы на этоскажете?

Скрипкасмотрел на него расширенными от ужасаглазами. Лицо его приобрело оттенокмокрого мела.

—Смирительная... рубашка? — выдохнул он.— Атропин?

Онзатравленно перевел взгляд на мадамПомпадур. Та «невольно» задела стопкубумаг краем юбки, и листы снова поползлив сторону, нарушая священную симметрию.

—Порядок... — забормотал Скрипка, и в егоголосе прорезались безумные нотки. —Где порядок? Я не могу... всё рассыпается...

—Григорий Львович! — гаркнул Волков. —Я жду ответа!

Скрипкузатрясло. Мелко, часто, как в лихорадке.Он вцепился руками в голову, закрываяуши, и начал раскачиваться в кресле,словно один из тех несчастных с Пряжки.

— Незнаю! — выкрикнул он, и этот крик эхомударился в стеллажи с колбами. — Я ничегоне знаю! Я только бумаги забрал! Я хотел,чтобы всё было правильно! А он... врубашке... Боже мой, Боже мой...

—Григорий Львович, посмотрите на меня!— Волков шагнул к нему, ещё большесокращая дистанцию.

— Неподходите! — Скрипка вскинул руки,закрываясь от него, как от удара. — Я неубивал! Я только хотел спасти дело! Я незнал, что он так... что его...

Онлихорадочно схватил со стола тот самыйкарандаш, который сдвинула мадамПомпадур, и с пугающей точностью водрузилего на место — идеально параллельноручке. Его пальцы ходили ходуном, онедва попадал в пазы своей воображаемойсистемы.

— Еслибы я только знал... — прошептал он, глядяна карандаш так, будто от его положениязависела его жизнь. — Я бы никогда...никогда...

— Чтобы вы никогда? — Волков не отступал,буквально вытягивая из него признание.

— Незнаю! Оставьте меня! Уйдите! — Скрипказакрыл лицо ладонями. — Мне нужно... мненужно привести всё в порядок. Всёразвалилось. Всё не на своих местах...Весь мир не на своем месте!

Волковпереглянулся с мадам Помпадур. Онастояла у подоконника, бледная, носпокойная, и едва заметно покачалаголовой. Этот человек был сломлен, ноэто был надлом безумца, а не расчетливогоубийцы.

— Насегодня достаточно, — произнес Волков,возвращая себе официальный тон. — Но,если понадобится, мы вернёмся, ГригорийЛьвович. И вы расскажете нам всё. Допоследней точки.

Оннаправился к двери, грохоча сапогамипо полу. Мадам Помпадур задержалась насекунду. Она смотрела, как Скрипка,сгорбившись, бесконечно поправляетстопку бумаг, возвращая её на невидимую,идеально ровную линию.

— Досвидания, Григорий Львович, — тихосказала она.

Он неответил. Он уже не принадлежал этомумиру — он принадлежал своей чернильнице,своему карандашу и своему страху.

***

Ониспускались по чугунной лестнице, итяжелые шаги Волкова гулко отдавалисьв пустых пролетах.

— Здесьвсё пропитано ложью, Герман Константинович,— заговорила мадам Помпадур, не замедляяшага. — И дело не только в этом несчастномСкрипке с его маниакальными линейками.

— Вы про его «идеальныймир»? Думаете, это фасад? — покосилсяна неё Волков

— И пропорядок тоже. Но я сейчас о другом. —Она остановилась на межэтажной площадке,глядя в узкое окно на свинцовое небо. —Что это за научная работа, для которойтребуется подобное заведение? Почемуне здесь, в стенах Академии, под присмотромколлег? Почему в скорбном доме, средитех, кто не может позвать на помощь? Мнеэто не нравится. Очень не нравится.

— К тому же за егострахом отчетливо сквозит чувство вины.Он напуган до крайности, ГерманКонстантинович, но, поверьте, вовсе невашим допросом — здесь кроется нечтоиное.

Ониспустились ещё на пролёт, погружаясь всырую прохладу вестибюля.

— Намнужно туда попасть, — вдруг решительнопроизнесла она.

— Куда?

— НаПряжку. В то самое отделение, где ониставили опыты.

Волковрезко остановился, загородив ей путь.Его лицо в полумраке лестничной клеткистало жестким.

— Вы сума сошли, сударыня? — спросил он почтигрубо. — Это не место для...

— Дляженщины? — перебила она с горькойусмешкой. — Или лично для меня, такойхрупкой и бесполезной?

— Длялюбого здравомыслящего человека! —отрезал Волков, подаваясь к ней. — Тамтиф, там холера, там буйные в цепях ивонь, которую не вытравить годами. Тамад, сударыня!

— Тамправда, — тихо сказала она, и её прямойвзгляд заставил его замолчать. — Тамответы на вопросы, которые Скрипкабоится произнести вслух. Я чувствую этокожей.

Волковхмуро оглядел её. В неверном, дрожащемсвете коридора она казалась зыбкой,точно призрак, и такой пугающе хрупкой,что, казалось, тронь её — и она растворитсяв этой сырой мгле. Но в глубине её глазгорел тот самый тёмный, упрямый огонь,перед которым отступал даже егомноголетний уставной порядок.

— Намнужно туда попасть, — повторила она,делая шаг к нему. — И я должна быть там,с вами.

—Сударыня, вы... — Волков не договорил,лишь тяжело вздохнул, признавая поражение.

Ониминовали вестибюль и толкнули тяжёлыевходные двери. Холодный балтийскийветер тут же сорвал с губ остатки ихспора. На крыльце, под низким, давящимнебом, мадам Помпадур подняла воротникпальто, защищаясь от холода.

И тутиз-за угла флигеля раздался звонкий,почти неуместно радостный голос:

— МадамПомпадур! Боже мой, какая неожиданнаявстреча!

Онисинхронно обернулись.

Глава 10. Медведь

К крыльцу, сияя лакированными сапогамии безупречным шелком цилиндра, подходилмолодой человек. Он выглядел так, словнотолько что сошел со страниц парижскогомодного листка: сюртук мышиного сукнасидел на нем как влитой, батистовыйшейный платок был заколот жемчужинойредкого ориентира, а в пальцах он небрежносжимал трость с серебряным набалдашникомв виде лебединой головы. На его мизинцехолодным зеленым огнем полыхал крупныйизумруд.

Золотыелоконы, едва тронутые петербургскойизморосью, обрамляли лицо античногобога. Синие гла