Читать онлайн Судьба играет в куклы бесплатно

Глава 1

2018 Анна

Негромкий, но такой назойливый звук – пик… и снова пик…

Никогда еще время не казалось таким весомым… и таким безвозвратно ускользающим.

Смотрю на часы на стене – они придут совсем скоро.

Старший еще по-русски понимает, хоть и говорит плохо, а младший уже нет – славные получились мальчишки, надеюсь, они меня хоть немного запомнят. Наверное, я для них выживший антиквариат. Что ж, это недалеко от истины. Правда, ненадолго.

Пик… пик… аппаратура лупит оглушительным стаккато, отмеряя мои оставшиеся часы и минуты, но никто этого не слышит – только я. Умирающие слышат острее.

Скорей бы. Я знаю, он ждет меня там.

Они оба меня ждут.

Осталось попрощаться с потомками. И с моей девочкой. Какое будущее уготовано им?

Девяносто четыре – хорошее время для смерти.

Я усмехаюсь – надо было пережить войну, перестройку, мобильники и компьютеры, чтобы умереть от банальной пневмонии. У Судьбы отличное чувство юмора.

1981 Анна

– Бабуль, ты представляешь? – Ксюшка тараторила без умолку. – Это ужасно интересно! Я все-таки буду поступать в медицинский!

Высокая, темноволосая, как и ее мать, она стояла в проеме кухонной двери и трясла какими-то тетрадками и листочками.

Я улыбнулась:

– Ты ж мой дорогой доктор, ну погоди, что там у тебя?

Десятый класс – год принятия решений, когда всем учителям и родителям кажется, что в семнадцать ребенок обязан знать свое жизненное предназначение. Внучка металась между медициной и химией.

– Это генетическая совместимость по группе крови и резус-фактору. Вот у тебя какая группа? – она склонила голову.

– Вторая, – выпалила я не задумываясь, – отрицательная.

– Вот смотри, – Ксюшка подошла к столу и села напротив, – если у тебя вторая отрицательная, а у деда первая положительная, я у него уже спросила, то… – она что-то быстро чиркала в тетради.

«Идиотка! – я закусила губу. – Ну что за старая дура! И ее черт бы побрал вместе с этой медициной!»

– Гм… – она подняла глаза, – погоди, ба, че-т не сходится. У мамы четвертая минус, у отца третья минус, то у меня может быть четвертая отрицательная, кстати, самая редкая. Но как, если… у тебя вторая, а у деда первая, то…

– Да, брось, – я поспешно встала, – ты просто запуталась.

– Нет же, смотри, – она тоже встала и подошла ко мне ближе, показывая записи, – если у тебя…

– Ксень, – я остановила ее рукой, – давай не сегодня, я устала, да и сердце покалывает, накапай-ка мне лучше корвалол.

– Хорошо.

Холод пробежался по спине и засел ледяной россыпью между лопаток. Я видела, как она сникла, открыла створки буфета, достала пузырек с лекарством и принялась отмерять сорок капель в мензурку.

– Пойду на диван, – я кивнула на дверь, направляясь в комнату.

– Сейчас принесу, – отозвалась внучка, озабоченно глядя мне вслед, – может, завтра на работу не пойдешь?

– Надо идти, – я не обернулась.

– Чайник поставить? – Ксюшка говорила из кухни.

– Угу.

Мы хорошо жили, ссорились редко, да и то по всякой ерунде. Ее отец с матерью еще осенью перебрались в Москву. Алексей – на новую перспективную работу, строить советский космос, а Люська с ним. Ксюшку решено было оставить со мной, чтобы окончила школу, а дальше – видно будет. Сама она из Минска уезжать не особо хотела, тут друзья-подруги и недавняя первая любовь, так что к родителям она не рвалась. Да и мне с ней было веселее.

Я села на диван и прикрыла глаза…

1941 Анна

Ярко, так ярко! Белым-бело. Снег искристый, холодно.

Хруст снега под добротными немецкими ботинками. Скрип… скрип… «Яволь, яволь»… скрип-скрип.

Один фриц мелькает почти перед щелью, я дергаюсь назад – стой тихо! Стой!

Он обернулся, глянул мимо – круглый, коренастый, с автоматом на шее, глубоко посаженные глазки-бусины смотрят цепко, внимательно. Показывает на дом и что-то говорит другому – слов не разобрать.

Вот и второй – длинный как жердь, кивает первому, и тоже поворачивается к сараю с хлевом. Глаза темные шарят-шарят… И находят меня.

1982 Ксюша

На улице завывала вьюга, зима выдалась на удивление снежной и морозной. Ни на какие дополнительные тащиться не хотелось, но анатомия – это обязательно. Порой я уже жалела, что поступила в мед. Преподы к нам, новым и зеленым, были абсолютно безжалостны. Ну, или мне так казалось. Первая сессия подходила к концу, и я молилась, чтобы сдать ее хотя бы без «хвостов». Я мечтала о загадочной вирусологии, а зубрила название костей на латыни. Но это только первый курс, дальше будет веселее.

Интересно, откуда все-таки у нас с матушкой взялась четвертая отрицательная, притом что у бабушки вторая положительная, а у деда первая положительная? Хм… И мы с мамой обе темноволосые, хотя бабушка русая, а дед вообще блондин?

Я размышляла об этом не в первый раз с того времени, как в прошлом году рассказала бабушке про основы генетики.

Глядя в окно, я снова задумалась о том, что мама не очень-то похожа ни на бабушку, ни на деда – белобрысого бульбяша с носом картошкой, кстати, нужно будет к нему зайти. Как раз сегодня после дополнительных занятий по анатомии.

Господи, когда наконец эта холодрыга уже закончится! Такой дубак! Зима перевалила за половину, но мороз и не собирался слабеть. Скорый приход весны угадывался только по тому, что дни стали немного длиннее. Столбик термометра и не думал подниматься к плюсовой шкале, застряв на минус десяти.

Кто-то умудрился спроектировать наш дом так, что батареи оказались вмурованы в стену, а соответственно наполовину обогревали улицу и квартире тепла доставалось мало, поэтому мы с бабушкой все время мерзли.

Я всунула ноги в тапки, подшитые войлоком, накинула на плечи видавший виды пуховый платок и пошла ставить чайник. Нужно было сделать перерыв – от обилия латыни мозги завязывались узлами.

Я снова подумала о бабушке – утром, когда мы разъезжались в разные концы города – в институт и на работу, она казалась растревоженной. Еще день назад пришло извещение – в почтовом отделении ее дожидалось заказное письмо. Вчера она не успела, а сегодня после работы должна была его забрать. Я была заинтригована – заказное письмо, наверное, что-то очень важное. Интересно, от кого?

– Дедуль, привет, – мы звонко расцеловались, – как ты?

– Проходи-проходи, – он радостно улыбался, – голодная?

– Не-а, – соврала я.

– Ладно, небось с утра ничего не ела, – давай-ка…

Они с бабушкой оба были такие, сразу усаживали гостя за стол, невзирая на протесты.

– Олеся сегодня допоздна… – начал дед.

– О, Ксюшка, – из комнаты показалась светлая голова Дениса, – привет, – он окинул меня взглядом.

– Привет-привет, ну-ка иди сюда, длинный мальчик, – шутливо сказала я, – хочу посмотреть, ты уже два метра или еще нет.

– А, – он махнул рукой, – когда вы с отцом вдоволь наболтаетесь, можешь заскочить, помочь мне с химией?

– Запросто, – я кивнула.

Голова исчезла, и мы пошли с дедом на кухню. Мне до сих пор было странно слышать, как Денька называет моего деда отцом. Оказалось очень комично, что внучка чуть старше сына. С дедом не шутил по этому поводу только ленивый, включая и его сына и меня. А он благодушно со всеми соглашался и не обижался. Денису было шестнадцать, дедовой второй жене Олесе – сорок семь, а ему самому в этом году исполнялось шестьдесят.

– Как бабушка? – начал он с дежурного вопроса, доставая из холодильника еду.

– Хорошо, – так же дежурно откликнулась я, – какое-то ей письмо заказное пришло.

– Да? – удивился он. – Откуда?

– Не знаю, – я смотрела, как дед выкладывает на сковородку драники, чтобы погреть, и сглотнула.

– Ну да, не голодная она, – усмехнулся он, поймав мой жадный взгляд.

Я оглядела его, стоящего у плиты, – «дед, дед»… это я привыкла, что он дед, а на самом деле это был моложавый веселый мужик. Из-за очень светлых волос седины было почти не видно, глаза ярко-голубые, забавный нос картошкой, не красавец, конечно, но харизматичный и обаятельный. И почему они с бабушкой расстались? Такая пара была!

– Дед, а можно я у тебя спрошу? – я встала и достала нам тарелки из верхнего ящика.

– Конечно, спроси, – он приподнял крышку сковородки, – и сметаны.

Я открыла холодильник:

– А вы с бабушкой почему э-э-э… расстались?

– Хм… – он стоял задумавшись, отвернувшись к окну.

Светлые шторки, расписанные в веселые чайники, уныло обвисали широкую раму, на подоконнике цвели фиалки в глиняных горшках, а под потолком вился крохотный паучок.

Он смотрел сквозь тюлевые занавески в сгустившийся зимний вечер:

– Думаю, что она хотела, чтобы я был счастлив.

Такого ответа я совершенно не ожидала:

– Это как?

Он все смотрел в окно.

– Деда, драники сгорят! – я указала на сковородку.

– Точно! – он спохватился, выключил газ и открыл крышку. – Да, малость подпеклись, ну ладно, сойдет, давай тарелки.

– Эх, Ксюшка, Ксюшка, внучка ты моя дорогая, что тебе сказать, бабушка твоя – хороший человек, но не любила меня никогда, вот и хотела, чтобы я нашел свою судьбу.

Я откинулась на спинку стула:

– Как так? Погоди, быть не может.

Я вспомнила, как и она, и мама носились в больницу, когда он спину сломал, и потом бабушка выхаживала его, с ложечки кормила в буквальном смысле слова, по каким-то там массажистам специальным возила. Разве это возможно без любви?

– Знаю-знаю, – он кивнул, – знаю, о чем ты подумала. Только все не так просто. Прости, ребенок, но какие-то вещи я тебе сказать не могу, не моя тайна.

– Тайна? – я повела плечами, показалось, что потянуло холодом из окна.

– Ну, не то чтобы тайна, в общем… – он слегка сконфузился, – главное, что ты должна знать – бабушка твоя замечательный человек.

– Я это знаю, – странный получался разговор, – дед, а ты ее любил?

– Да, – без раздумий ответил он, – очень.

Помолчали, доедая слегка подгоревшие драники.

Странная тяжесть повисла под потолком.

Он достал баранки и печенья.

– Похрустим? – и зажег огонь под чайником.

– Похрустим, – я кивнула и посмотрела на него внимательно, – а сейчас ты счастлив?

Он хохотнул:

– Почти! Вот если бы заполучить хоть одну шоколадную конфету, то был бы счастлив абсолютно!

Он порывисто вздохнул – была в этом вздохе какая-то прореха. Будто угольное ушко – лаз в давнюю боль.

И я вдруг подумала, что мой замечательный дед Василий, несмотря на молодую симпатичную жену и сына-подростка, очень одинокий человек.

– Ты знаешь… – мне хотелось сказать ему что-то хорошее, обнять, но поворот ключа в дверном замке меня остановил.

– Вот и Олеся, – дед поднялся и вышел встречать жену.

Я погрустнела – разговор по душам не то чтобы не получился, но хотелось продолжить, и уж конечно без Олеси.

Она в общем, была неплохая тетка, всегда вежливая и вроде бы даже доброжелательная, но чувствовалось, что это немного через силу, мне всегда казалось, что она продолжает ревновать своего мужа к бабушке, хотя разошлись они давным-давно.

– Привет, – она чмокнула его в щеку и заметила меня, стоящую в дверях кухни, – здравствуй, Ксеня, как дела? Как сессия?

– Здравствуйте, – я улыбнулась ей, – пока сдаю без троек, осталась анатомия.

– Ничего-ничего, справишься, – Олеся раздевалась в прихожей, – первый курс всегда самый сложный. Вы ужинали?

Она работала стоматологом и знала не понаслышке, что такое учиться в меде.

– Да, спасибо, дед покормил, – я вдруг подумала о том, что дома, наверное, бабушка уже с работы пришла, – я, пожалуй, пойду.

– Ну что ты, – заговорил дед, – мы ж собирались чайку попить.

Мне показалось, что ему неловко, хотя было непонятно почему. Странно, эта неловкость будто бы присутствовала всегда, если с нами оказывалась его жена.

Я быстро обвела их взглядом – странная, конечно, парочка. Мягкие каштановые кудри до плеч, высокая, большая, похожая на гренадершу Олеся была выше деда. Не намного, он тоже был не маленький, но все-таки выше. Хоть она и была моложе его на тринадцать лет, выглядели они практически ровесниками. Медленная, плавная Олеся и веселый живчик – дед Василий. Причудливый контраст.

Познакомились они банально – он пришел к ней лечить зубы. И женился через полгода.

«Пора домой», – скомандовал внутренний голос.

– Экзамен через день, надо бы над учебниками еще посидеть, – я думала о том, что ни над какими учебниками я сегодня сидеть точно не хочу.

– Тогда ладно, – дед развел руками.

Я быстро оделась и наскоро со всеми распрощавшись, вышла в морозный январь. И уже подходя к остановке, вспомнила, что обещала Денису с химией помочь. Странно, что он не вышел мать встречать, вот я и забыла. Но все равно как-то неудобно получилось. Возвращаться я не стала.

– Бабуль, ты дома? – открыв дверь, я сразу бросила взгляд на тумбочку – если сумочка стоит, то значит бабушка дома.

– Ага, – отозвалась она из кухни, – мой руки и за стол.

– Я у деда ела, – прокричала я.

– Ты к нему заходила? – бабушка показалась в коридоре с полотенцем в руках.

– Угу.

– И как он? Как здоровье, спина? – в ее глазах был живой интерес.

– Вроде все хорошо, на спину не жаловался, кормил меня подгоревшими драниками.

Я смотрела и думала – всегда, когда я заговариваю с каждым из них, оба в первую очередь спрашивают об одном – как здоровье и как дела у другого.

И кто кого, спрашивается, не любит? И зачем, скажите на милость, у деда эта высокая Олеся? А бабушка уже семнадцать лет одна. Как я родилась, так вскорости они и развелись. Насколько я помню, у нее так никого и не было. Хотя, может, я просто чего-то не знаю.

– А и ладно тогда, – она махнула рукой, пошла на кухню и спросила, обернувшись: – Чай будешь?

– Ага, – я уже мыла руки в ванной.

– Да, и опять Артем заходил.

Я слышала, как зажегся газ и громыхнул о чугунную решетку плиты тяжелый чайник, и зашла на кухню:

– И чего ему опять надо было?

Забавно, но наша кухня была едва ли не точной копией дедовой, может, потому что у нас планировки квартир были зеркальные? И сами квартиры находились в паре остановок на троллейбусе друг от друга. Летом я часто пешком ходила. У нас стоял такой же небольшой стол, придвинутый вплотную к подоконнику, деревянные стулья, на дедовой кухне шкафчики были модного салатового цвета, а у нас простые, белые. У них были подвесные шкафчики, а у нас старинный бабушкин белый буфет.

Бабуля посмотрела на меня укоризненно.

– Нормальный парень, что ты так? – это она про заходившего Артема.

Возведя глаза к потолку, я вздохнула:

– Я же ему русским языком сказала, что между нами все кончено. Что еще нужно-то?

– Вот, тебе принес, – она указала на вазу, в которой красовалась одна кремовая роза, – зимой, между прочим, это не дешево!

– Опять! – я злилась.

Мой бывший одноклассник, с которым у нас был смешной школьный и, слава богу, короткий роман, донимал меня невероятно.

– А ты не руби с плеча, – наставительно сказала бабушка, – заботливый, хороший, не дурак, еще и симпатичный, что тебе не нравится?

– А тебе что не нравилось? – в тон спросила я. – Дед ведь тоже был хороший, заботливый, тоже симпатичный и не дурак. – И замолчала, поняв, что переборщила.

Бабушка сидела, уставившись на цветок, будь он неладен.

– Ба… – мне стало неловко за свою вспышку, – …извини, я ерунду сморозила.

– Это точно, – видно было, что она сердится.

– Извини, – я жалела, что нагрубила, – это просто нервы, знаешь, сессия, анатомия дурацкая. Я уже так устала, а еще только первый курс.

Она смягчилась:

– Ладно, давай пей чай и ложись отдыхать, дальше будет легче – втянешься. Когда у тебя экзамен? Послезавтра?

– Угу.

Она поставила на стол чашки, открыла дверцу буфета:

– Похрустим? – и достала пакет с баранками.

Я прыснула смехом.

– Что такое? – не поняла бабушка.

– Нет, правда, умора просто, – я продолжала смеяться, – вы с дедом говорите одними и теми же словами, прям точь-в-точь.

Она молча достала к баранкам печенье, сливовое варенье, наши любимые леденцы монпансье и кивнула на чайник:

– Наливай. И молоко достань, пожалуйста.

Бабушка любила подбеливать чай, а я пила с лимоном, если был.

Перестав смеяться, я разлила по чашкам ароматный напиток.

– Слушай, ба, а ты письмо-то забрала? – я вспомнила про почту. – Ну, заказное, тебе же квитанция приходила.

– А, – она отвела глаза и махнула рукой, – перепутали все на почте, оказалось, это не мне, а кому-то другому, с индексами намудрили, так что нет никакого письма.

– Да? – я удивилась. – Странно…

Я точно помнила, что квитанция была выписана на Смолич А. Ф., и адрес наш.

– Мало ли, – она открыла жестяную банку с конфетками и протянула мне, – у них там людей не хватает, а работы много. На, бери.

Я машинально сунула леденцы за щеку – вкусно!

За столом наступила уютная тишина – мы обе смотрели в окно, за которым плясала зима, и каждая думала о своем.

– Ба, – наконец решилась я, – можно у тебя спросить?

– Спросить-то всегда можно, – улыбнулась она.

Чайник снова громыхнул о плиту – нужно было подбавить горяченького:

– А почему вы все-таки с дед Васей разошлись? Он ведь и правда хороший.

– Очень хороший, – вздохнула она, протягивая чашку, – и мне подлей. Потому и разошлись. Я хотела, чтобы он был счастлив.

– А с тобой разве не был?

Бабушка задумалась, подперев кулаком подбородок. В ее молчании я слышала, как в соседней комнате громко тикал будильник, и ветер, подвывая, причесывал верхушки деревьев за окном.

– Кажется, нет, – она посмотрела на меня будто бы не видя, – иногда мы принимаем благодарность за любовь, но с годами все встает на место.

– Ты любила кого-то другого? – я потянулась за сахаром и поставила на стол.

– Кого-то другого, – эхом повторила она, взяв верхний кусочек рафинада.

Глава 2

Анна 1941

Хрусть-хрусть по снегу. Скрип двери… Тихо.

Воздух между нами дрожит-переливается. Кажется, я слышу, как он дышит.

В хлеву пахнет сеном и теплым коровьим телом.

Стою, прячусь за кормилицей нашей, сердце в груди колоколом бухает. Если не присматриваться – вроде и незаметно. Но ноги… куда ж их спрячешь.

Тот фриц, с кем мы глазами встретились, зашел в хлев – озирается. Я стою – ни живая ни мертвая.

«Господи, Отче наш, иже еси на небеси…» И молюсь, как умею.

Открываю глаза – смотрю вперед – нет никого, вбок… а он, оказывается, уже обошел жующую корову и встал рядом, глядит на меня.

Мы глазами встретились. У него глаза черные-черные, высоченный, смотрит внимательно. Пахнет порохом и еще чем-то – солью, шерстью шинели, снегом. А я моргаю – слезы сами катятся. Все, думаю, пришел мой час.

– Was ist das? – кричит другой немец со двора, дескать, «что там?». И скрип-скрип… шаги в сторону сарая. Я уже его в дверях вижу – еще немного, заметит и длинного, и меня…

Длинный дернулся, быстро обернулся: сам стоит перепуганный и медленно так палец к губам прикладывает.

– Тс-с-с-с… – дескать, молчи.

Я быстро-быстро головой киваю.

– Da ist niemand! (Никого нет!) – громко кричит он чуть дрогнувшим голосом и, загораживая меня спиной, делает шаг назад… и еще, еще…

1982 Анна

– Ба, – внучка посмотрела с искренним интересом, – ты бы мне рассказала, а?

– Рассказала… – я моргнула, выныривая из прошлого, – рас-ска-за-ла…

Может, и стоит хоть кому-то это рассказать? А кому как не Ксюшке? Хотя по силам ли ей будет правда?

– Не знаю, дорогая моя, – я почувствовала, как затылок вдруг налился тяжестью.

Как все вытащить из сундуков собственной памяти, запечатанных на сто засовов? И станет ли легче? Это слишком давно со мной. Даже Вася знает не все.

– Бабуль, я пойму, честное слово.

Поймет… Я улыбнулась, понять это можно только прожив. И не дай бог ей…

Нет, пожалуй, не решусь. Зачем прошлое ворошить?

– Долгая история. И давняя, да и поздно уже, – я глянула на настенные ходики, – спать пора, тебе в институт завтра, мне на работу.

Она сникла. И, похоже, обиделась.

– Как-нибудь, Ксюш, как-нибудь, но не сегодня, – мне не хочется ее расстраивать, – пошли спать.

– Угу, – она все еще сидит за столом.

Господи, как же она на него похожа! Больше матери. Темноволосая, высокая, с длинными руками и ногами, и родинка возле уха, и темный бархат длинных ресниц. Почти ничего не взяла от своего отца Алексея, русоволосого коренастого крепыша. Кто бы мог подумать?

Вечное напоминание о тебе во внучке!

Я махнула рукой, отгоняя наваждение, встала и приобняла ее:

– Пойдем спать.

1982 Ксюша

Библиотечные формуляры пахли пылью и медом – потому что лежали в шкатулке, где раньше хранились восковые тоненькие свечки. Они пахли вкусно, сладко и таинственно. Прошлыми временами с храмами и иконами.

Придя домой, первым делом я захотела съесть чего-нибудь. Я сдала анатомию на четверку и была на седьмом небе от счастья. Но устала и замерзла невероятно. В институте была холодрыга, и ноги совершенно заледенели. Всю обратную дорогу, трясясь в заиндевевшем автобусе, я мечтала только об одном – о рассольнике, стоящем в холодильнике, и горячем чае с медом.

– Ба? – крикнула я, бросив сумку в прихожей. – Ты дома?

Тишина.

Я посмотрела на часы – в принципе, бабушка могла уже вернуться с работы, а могла и в магазин зайти. Заглянула к ней в комнату – странно…

Старая шкатулка стояла на швейной машинке, хотя обычное ее место было на шкафу, зачем-то бабушка ее доставала, но обратно не поставила. Может, просто забыла? Я потрогала пальцами гладкое дерево – кажется, ее мастерил еще бабушкин отец, крышка, которая наезжала на основание и была чуть шире, слегка треснула и покосилась, но все равно закрывалась, видно было, что это не заводская работа, а самодельная.

Я взяла шкатулку, хотела поставить обратно, но села вместе с ней на диван, открыла. Там не было ничего секретного, я давно знала содержимое: старые книжные формуляры, оставшиеся от ее прошлой работы в библиотеке (сейчас бабуля работала в государственном архиве), несколько фотокарточек, на которых она с сестрами, дагеротип ее родителей, сделанный почти сразу после войны и перед смертью ее отца, и маленькая куколка, вырезанная из дерева.

Я эту куколку уже сто раз разглядывала, бабушка то и дело давала мне с ней поиграть, когда я была маленькой, но только осторожно, чтобы не испортить случайно. Обычная лялька – чуть меньше ладошки, тоненькая, с личиком, прорезанными ручками-ножками – улыбчивая такая девочка в платочке.

Аккуратно достав формуляры, я начала их перебирать, читая имена-фамилии людей, которые когда-то в библиотеке брали книжки, легко разбирая крупный и круглый бабушкин почерк: Екатерина Булыжник, Иван Хоронько, Варвара Кулич и неожиданно Ан Ковальски, наверное бабушка просто забыла дописать Ан… дрей. И Ковальски – необычная фамилия. Может, Ковальчук?

Следом шли фотографии – вот бабуля совсем молодая с моей пятилетней мамой. Я улыбнулась – тут мама просто девочка, с цветочком в руке. Вот бабушка с коллегами в библиотеке на субботнике – все молодые, смеются. Вот она со своими сестрами. А вот и ее родители. Я всматриваюсь в затертый старый дагеротип – это мои прабабушка и прадедушка. Так странно – совсем я на них не похожа, разве что немного на прадеда? Кажется, такой же высокий лоб и рисунок бровей. У прабабушки суровое лицо, и улыбка кажется неестественной. Я попыталась вспомнить, как их зовут – дед точно Федор, потому что бабуля Анна Федоровна, а маму ее, кажется, звали Мария.

Я достала последнюю фотографию и хотела все положить обратно… погоди, что это? Под всеми карточками лежал белый конверт – заказное письмо! Запечатанное!

На штемпеле нашего почтового отделения стояла дата – пару дней назад. Адрес – наш, адресат Смолич А. Ф., а отправитель… П…

– Ксень!

Я вздрогнула.

В дверях стояла бабушка, смотрела настороженно и строго:

– Нехорошо читать чужие письма!

Быстро положив письмо на место, я отодвинула шкатулку, мне стало стыдно:

– Да … ну что ты, я не читала, честно…

Я так увлеклась, что не слышала ни поворота ключа, ни хлопка двери.

– Нехорошо, – покивала головой бабушка.

– Да шкатулка стояла на машинке! Я не брала со шкафа! – я повысила голос – она обвиняла меня несправедливо, и хотелось оправдаться. – Ты, наверное, сама ее тут оставила, я же раньше видела все эти фотографии и формуляры, что тут такого? Я не знала, что нельзя трогать! Могла бы сказать.

Было обидно – я встала с дивана и хотела пройти мимо нее к себе в комнату, но бабушка остановила.

– Ладно, погоди, – она мягко положила мне руку на плечо, – да, кажется, я сама забыла поставить шкатулку наверх.

Пару мгновений мы просто смотрели друг на друга.

– Пойдем, – она кивнула в сторону кухни, а потом на диван, – и шкатулку прихвати.

1982 Анна

Видит бог, я старалась уберечь эту девочку.

Шкатулка стояла на подоконнике, и внучка то и дело поглядывала на нее. Она чуткая и умная, и мне не хочется ее обманывать.

В полном молчании мы съели по тарелке супа, не глядя друг на друга.

Сколько лет… сколько же лет прошло.

Ксюшка помыла тарелки, поставила чайник, достала чашки. Золото, а не ребенок, золото… его внучка.

Конец января, а за окном все метет и метет, метет и метет. Вздыхаю. Тот день был ясным и морозным. Предновогодний декабрь.

Засвистел чайник. Я сама встала и заварила нам хорошего ароматного чайку с листьями и сухими ягодами черной смородины.

Разлили по чашкам, достали печенье и монпансье.

Моя правильная девочка молчит, не торопит меня.

– Конец сорок первого года – самое начало войны, – я не узнаю свой голос, и мне кажется, что это говорит кто-то другой.

Выдыхаю, отпиваю чай.

Ксюшка оживилась, повернулась ко мне, подобрала ноги на стуле и положила подбородок на коленки.

– Мы же на хуторе жили, – перед глазами вставали давно забытые картины прошлого, наш добротный рубленый дом, строенный отцом и его братьями, – ближайшие соседи за пару верст, а следующие еще дальше. Вокруг болота.

– Это где-то на Полесье? – уточняет внучка.

– Да, ближе к Припяти, но и от Бреста не очень далеко, – воспоминания выстраиваются в ряд, разворачиваясь передо мной.

Ей интересно – в глазах огонечек.

– Беларусь к тому времени уже была оккупирована немцами, но к нам добраться было трудно. Можно было только летом, если жаркое, или морозной зимой.

– Почему?

– Так болота же… осенью и весной и думать нечего – пройдет только свой, кто тропки знает, а дороги все развозило, летом – если высыхало, то можно было проехать, ну и зимой – замерзало.

– Кошмар! – восклицает она. – Как же вы жили-то?

Я улыбаюсь:

– А хорошо жили, наши болота нас и спасали – в них все одно: хоть немцы, хоть советская власть – все могло затеряться. До нас все доходило последним. Отца уже в армию забрали, и остались мы на хуторе одни – мама, я и еще четыре сестры – шесть баб.

– Погоди… – она морщит лоб, – разве у тебя не три сестры? Теть Варя, теть Даша и теть Яся?

– Была еще и Люся, – я невольно передергиваю плечами.

– Люся? – удивляется она. – Людмила, как мама?

– Да, именно так, я твою маму в честь нее и назвала.

Слышу Люськин смех, когда она Варьке в лапоть куриное яйцо разбила, а та не заметила, надела, ходила и чвакала. И снова смешно становится. Волосы у нее были шикарные – длинные, золотистые, волнистые. Скручивала она их в смешную рогульку и оборачивала вокруг головы. Глаза ясные, голубые – в маму. Я больше на отца походила и на деда немного – скуластая и кареглазая, как и маленькая Яся, а остальные пошли в мать – тонкие, светленькие и голубоглазые.

– Ты раньше не рассказывала, – кивает внучка.

– Я много чего раньше не рассказывала. Люська шла сразу за мной. Мне восемнадцать в мае сорок первого стукнуло, а ей в сентябре шестнадцать. Упрямой Варьке было четырнадцать с половиной, Дашке десять, а Яське только-только сравнялось три года, последняя – поскребыш. До меня был еще старший брат, да его двухлетнего насмерть лошадь копытом пришибла. Отец еще сына хотел, но все никак не получалось – настрогал пять девок.

Слова давались легче, будто кто-то подул на подернутые пеплом воспоминания и они чуть ожили, разгорелись и теперь тлели уютными угольками внутри. Я и не думала, что от них будет так тепло.

За окном сгущались сумерки, – мы засветили маленькое бра на стене, для уюта, Ксюшка снова поставила чайник.

– Тот день был морозный и ясный, мы сначала услышали, как Гай забрехал, собака наша. Мама сидела за прялкой, кивнула мне, дескать, сходи, глянь. Я встала, сунула ноги в валенки и пошла на двор, все равно нужно было на среднюю дойку идти, а обычно это была моя обязанность.

– Среднюю дойку? – Ксюшка меня не поняла.

Я усмехнулась – как быстро я вспомнила слова, которые не говорила больше полжизни.

– Да, средняя дойка – дневная, ну, корову доить. Кто-то два раза молоко собирает – утром и вечером, а наша Бурашка полномолочная была, вот ее три раза и доили. Утром раненько, еще затемно – мама, днем – я, а вечером Люся, все были при деле.

Вышла я, значит, в сени, накинула полушубок, шитый из шкурок битых зайцев, глянула в угол – там стояло отцово старое ружье, и подумала, кому в глуши-то нашей взяться? Гай был пес шебутной, он то и дело лаял – на птиц, на зверье всякое, что пробегало мимо, так что это было неудивительно.

Вот я ружье-то и оставила, вышла, пару шагов к хлеву сделала, и заметила, что на дворе и возле хлева с курятником натоптано – свежие следы больших ног идут вокруг дома в две пары – два человека. Я воздух морозный проглотила, чуть не закашлялась, стою, не знаю, что делать. Собака в сторону сарая лаем заходится.

Я – шасть в хлев, там окошко, которое как раз на сарай и выходит. Глянула я в него – два немца присели, спинами к сараю прижались. У одного автомат на шее, того, который поменьше, а у другого – ничего.

– Господи, бабуль… – внучка руку к груди прижала.

1982 Ксюша – 1941 Анна

Я смотрю на бабушку, и рука сама к груди тянется, к сердцу.

Она мне этого никогда не рассказывала. Она вообще не очень-то любила говорить о том времени. Я знала только, что бабуля партизанила, потом воевала и там же, на войне, с дедом Василием и познакомилась, но в подробности она никогда меня не посвящала. Дед тоже говорил в общих чертах и все больше отшучивался.

У нее даже голос изменился, появился странный деревенский говорок.

Мне хотелось заглянуть в ее прошлое, которое она осторожно открывала для меня, будто старую дверь, поскрипывающую на заржавевших петлях.

– И что было дальше, ба?

– Знаешь, иногда я думаю, что было бы, если бы я тогда ружье из сеней прихватила? Лучше или хуже? Может, и убили бы меня сразу. Не знаю, – она покачала головой, – в общем смотрю я – сидят эти фашистяки, что-то один другому говорит, я стараюсь вслушаться – стеклышко-то тонкое, но слов не разобрать.

– А ты уже тогда знала немецкий? – удивляюсь я, потому что сейчас бабушка говорила на немецком так же, как на русском, и я, благодаря ей, тоже.

– Ну, как знала, – бабуля улыбается, – в школе учили, но какое там, пару слов могла связать, да и все. В общем, пока я стояла на них пялилась, Бурашка подошла ко мне, носом в спину ткнулась и замычала – дескать, давай, дои меня уже, вымя-то полное!

Немцы сразу замолчали. А Гай лаять не перестает, изошелся уже пес на хрип. Тут слышу – дверь наша скрипнула, мама на пороге в калошах одних. Сердитая, платок запахнула и кричит: «Нюшка, куда ты делась? Что тут крик такой?!»

Я стою, молчу, жар меня обнимает, выйти боюсь. И мама меня больше не зовет. Тихо. Только Гай надрывается.

Молчи. Не дыши. Не будь.

Смотрю в щелочку, вижу нашу распахнутую пустую дверь да окно. И два немца выходят в середину двора – осторожные, важные. Один невысокий, сбитый, автомат не на шее, а в руках. И второй – долговязый и нескладный.

Я на шаг отпрянула, рот рукой зажала. Все, думаю, убьют они сейчас нас всех. Маленький, глазастый, посмотрел на снег, видать, заметил следы мои, прошелся взглядом по хлеву и кивнул длинному – мол, иди посмотри. Тот тоже глянул на коровник, на щель в двери. Тут мы с ним взглядом и встретились.

Я еще шаг назад, за Бурашку нашу пятнистую спряталась. Слезы сами собой по щекам катятся, дрожу, знаю, что умру сейчас. Страх такой, что сердце огнем обливается. И чувствую, как по ногам потекло.

– По ногам? – я смутилась, не зная, как понимать.

– Ну, описалась я, – спокойно поясняет бабушка, – такой страх был, что я и не заметила. Пыталась себя уговорить, что не видел он меня, да я знала – видел.

За корову прячусь, понимаю, что меня-то не видно, а ноги-то куда деть?

Слышу, как сено похрустывает под немецкими ботинками. Ближе и ближе ко мне.

Закрыла глаза.

Шаги в аккурат возле меня и остановились. Тихо. Открываю глаза – он смотрит на меня, глаза показались большие и в сумерках хлева – черные. Смотрит настороженно, внимательно. Я молчу, чувствую, как слезы горячие по щекам катятся. Он так медленно прикладывает палец к своим губам: «Тс-с-с». Кивает мне и выходит.

Я остолбенела. Сердце в груди колоколом бухает.

Вышел он и товарищу своему: «Найн», дескать, нет никого. Тот пожал плечами. И оба они направились к дому.

А я снова к дверной щелке метнулась.

Вижу – мама в дверях с ружьем появилась. Выстрел, крик, крик. Застрекотал немецкий автомат. Громко. По дому, по окну, звон, звон, окно крошится, осколки во все стороны. Заливается лаем собака. Тра-та-та… в сторону будки – и вой, визг раненого зверя. Еще выстрел из ружья со стороны дома.

Мама падает, головой на порог, немец, невысокий, повалился на снег, почти одновременно с ней, но автомат не выронил, еще очередь, еще… и стихло.

Сизый дым пороха расползся по двору рваным облачком, щекоча нос, мешаясь со знакомым запахом коровы, молока и сухого сена. Ни криков, ни лая – неподвижно лежит пес, и дымится, расползаясь, на морозе горячее пятно под ним.

Маленький немец посередине двора лежит навзничь. Второй кинулся к нему – трясет, дергает, но я вижу только спину.

И так страшно за своих – мама недвижная в сенях, расстрелянное окно, через которое холод ползет в хату, и тишина.

Длинный оглянулся так воровато на дом, на хлев, встал, еще раз обернулся, снова нашел меня взглядом, бегом рванул к калитке, за калитку и дальше в поле.

Не помня себя, я выскочила из хлева и к лежащему на дворе фрицу, а тот уже кровавой пеной исходится да за шею пальцами держится, – ясно, не жилец. Я автомат ногой от него отпихнула и к маме – жива ли? Но она сама голову подняла – за бок держится:

«Ниче, ниче, не бойсь».

«Мам… мам», – я помогла ей сесть, прислонила к косяку.

Она глядит на немца: «Чего?»

«А, – я махнула рукой, – если еще не помер, так скоро».

«А второй?»

«Сбег», – я показываю в сторону.

Она клонится, пытаясь посмотреть промеж берез на поле, которое уходило под гору, день солнечный – хорошо видно.

И мы обе замечаем темную фигуру второго фрица.

Она подтягивает ружье:

«Стреляй!»

«Мам…»

«Нюшка, стреляй, скорее, пока можно, он же своих приведет, и тогда нас всех убьют. Давай, давай скорее».

Я схватила ружье.

Пока она рассказывала, мне кажется, что я и сама там была, и сейчас мне вдруг стало жутко. Страшно, очень страшно чувствовать близкую смерть, но когда ружье у тебя и нужно выстрелить… И тем более в того, кто сам этого не сделал, когда мог. Что страшнее?

– Бабуль… И как? И что ты сделала?

Она вздохнула и посмотрела на меня внимательно:

– Хотела бы я выкинуть слова из песни, да не выкинешь.

– И ты выстрелила? – я не могла поверить. И понимала, что я сама бы ни за что не смогла.

– Да, – бабушка опустила глаза, – день был ясный, видно далеко, а стреляла я хорошо.

– Ты хорошо стреляла? – какие, оказывается, вещи можно узнать про близких.

– Да. Очень хорошо. Дед-то у меня был егерь, жил от нас за пару километров в лесу, ближе к болотам, на охоту меня с мальства таскал, он многому меня научил. И стрелять, и следы распознавать, и дорогу определять, по болотам ходить, путь прокладывать, травы нужные собирать, лечить и даже раны штопать. Лесной человек.

Про деда бабушкиного я вообще мало знала, только что звали его Мирон, он тоже партизанил и умер уже после того, как бабушка с дед Васей в город перебрались.

– И что было дальше? – мне хотелось вернуться к ее рассказу.

– Я старалась не думать, просто делала, что должна была. Знаешь, звук у винтовки хлесткий, будто плеткой щелкнули. Вот я такой плеточкой – щелк, и немец тот длинный рухнул в снег как подкошенный.

– Ты его убила?

– Да. Тогда думала, что убила.

У меня в голове не укладывалось. Моя бабушка, моя ласковая бабуля, которая читала мне на ночь книжки и пела смешные белорусские колыбельные, когда я была маленькой, варила брусничное варенье и пекла отменные оладушки, убила человека?

– Он был первым, – она глядела в окно.

– Первым? – не понимая переспросила я. – Это значит НЕ последним?

– Да, первым, – она встретилась со мной взглядом, спокойно улыбнулась, посмотрела на чашки, – давай подольем горяченького. Хочешь узнать дальше?

– Конечно! Я… вовсе не осуждаю, просто… непривычно.

Бабуля поняла мои чувства:

– Ну, слушай: я как увидела, что немец упал, сразу вернулась домой. Все на самом деле очень быстро было. Мама так и сидела в сенях, прислонившись к косяку, а фашист во дворе уже и не дышал, только глазами остекленевшими в небо уставился. Я ему веки прикрыла, автомат подхватила и к маме кинулась, сказала, что длинного того застрелила.

А она рукой показывает в дом: «Люська девок в подпол спрятала, скажи, чтоб выходили».

Пару шагов в дом ступила, да так и замерла – лежанка, что у окна, вся была осколками оконными посечена. А на ней Люська руки раскидала, два осколка больших, один изо рта, второй из глаза торчит, и рана в груди. Я бросилась к ней, крови… крови столько, будто свинью резали. Я ей шею трогаю, а под пальцами будто резина неживая. Сестренка моя милая, родная моя сестренка лежит, руками небо обнимает. Больно стало так, что в глазах потемнело. Я рядом с лежанкой и присела на коленки, меня то холодом, то жаром обдает. А мама из сеней кричит: «Нюшка, Нюш, чего там?»

Я выглянула в сени – мама. Мама, мамочка… Хочу встать, дойти до нее, да ног не чую – ослабли. Я и ползу. Доползла, маму обняла, к себе прижала и тихо на ухо ей:

«Люську убили. Она мертвая на лежанке у окна».

Мама отталкивает меня:

«Не дурись, Нюшка, слышишь, не дурись!»

Отодрала меня от себя, а как глянула, так сразу и поняла – снова уткнулась мне в плечо и закачалась, завыла глухо. И я с ней. Через пару минут опомнилась, вспомнила, что она же раненая, побежала, притащила тряпок чистых, велела молчать, осмотрела бок – кажется, пуля слегка только продрала и выскочила навылет, но я точно не была уверена. Я чистыми тряпками зажала, да замотала сверху платком, чтоб держались.

Услышала шорох в доме и сначала обрадовалась, подумала, что Люськина смерть мне привиделась, но это Варька тихо вылезла из подпола – там же холодно. И мимо лежанки вышла в сени, увидела маму, и губы у нее задрожали, лицо скривилось.

«Цыц! – осадила я ее. – Цыц! Не вздумай реветь! Маму ранили. Давай помогай!»

Она и притихла.

«А Люська-то, Люська?»

«Выведи малышню так, чтобы они Люську не видели, слышишь? Яське глаза закрой. Запри на чердаке и возвращайся».

Она стояла истуканом и молча смотрела на меня не шевелясь.

Мама скрючившись лежала на полу.

«Варька!» – я ее тряхнула как следует.

«Ты… ты… – она смотрела мне на ноги, – ты описалась, что ли?»

Я и забыла. А когда она сказала, сразу почувствовала мокрый неприятный холод.

«Быстрей давай! – я развернула ее к дому и толкнула. – Шевелись!»

Она побежала со всех ног. А я стала поднимать маму:

«Мам, давай попробуем встать. Мамочка, давай».

Она невидящими глазами смотрела вперед и повторяла: «Люська, Люсенька, Люшечка моя».

Мне хотелось завизжать, заорать, что-то сделать, чтобы провертеть обратно этот день, отменить его, вычеркнуть, но я не могла.

«Мам! – я крикнула и на нее, – тебе надо встать, слышишь? Холодно, застудимся так все, пошли, надо встать, мам!»

«Добре, добре», – она наконец перекатилась, оперлась на руку и тут же схватилась за бок.

Шаги в доме, шебуршение – это сестра выводила младших из подпола. Слышно было, как плакала маленькая Яся, но я старалась не отвлекаться и не думать о том, что сестра моя лежит распластанная на лежаке и ветер пробирается в расстрелянное окно, треплет ей мертвые волосы и выдувает тепло из нашего дома.

Варя подоспела, когда мы с мамой медленно встали, она подхватила ее под другую сторону, и медленно, по шажочкам, пошли в дом.

«Не гляди, – я отворачивала мамину голову от лежащей Люськи, – не гляди, слышишь. НЕ ГЛЯДИ!»

Она сдавленно всхлипнула, сложилась пополам от боли и едва не осела на пол.

«Держи! – гаркнула я Варьке. – Держи крепче!»

Через стиснутые зубы и тяжелые вздохи, мы довели маму до их с отцом спальни и уложили на высокую кровать.

Когда ее голова коснулась подушки, я заметила, какая она бледная, почти такая же белая, как вышитая наволочка.

«Мам, тебе бы к доктору, – я села рядом на кровать и погладила ее по волосам, – дай посмотрю».

Она отняла руки от живота, я развязала платок и убрала тряпки – слева на боку ближе к тазовой кости была небольшая дырка и со спины еще одна – навылет. Только вот было непонятно – задело что-то внутри или нет? Дед если посмотрит, точно поймет.

«Ну что?» – тихо спросила она.

«Так а ниче, – легко улыбнулась я, – везучая ты у нас, мам, так, только по коже сверху прошлось, быстро заживет. Сейчас кипятку согреем и… самогонка-то есть у нас? Была ж».

«Так Мирон из города водку привозил, – оживилась она, – две бутылки оставил, в сенях за сундуком стоят».

Я метнулась в сени и вернулась с бутылкой, повертела в руках, отодрала замысловатую пробку и налила в рюмку:

«Давай, присядь, я помогу».

Мама проглотила две стопки:

«Фу, дрянь дрянная, и как мужики ее хлещут? – чуть оперлась на локте. – Нюш, надо Люську-то, Люську…» И стиснула зубы, чтобы не зареветь.

«Сейчас, мам, сейчас, – я старалась сидеть прямо, уверенно, – сейчас мы с Варькой все сделаем. Давай еще стопочку», – налила я.

Она скривилась, но выпила.

«Надо к деду идти, – торопливо говорила мама, водка пробирала ее, лицо расслаблялось, а глаза становились мутноватыми, – пусть он партизанам про немцев скажет и к нам придет, подсобит, до темноты еще, может, успеешь обернуться. Да фашиста того во дворе надо хоть за сарай оттащить и ветками завалить, и Люська…

Она остановилась, прижала руку к груди:

«Щас, щас… погоди маленько, щас, переждать».

Боль подбиралась и ко мне тяжелым комом. «Терпеть! – рыкнул голос изнутри. – Потом будешь сопли разводить!»

«Лежи, мам, лежи, – я погладила ее по волосам, – мы с Варькой все сделаем. И кричи, если что, ладно?»

«Ладно, – ответила она тихо, тронула меня за руку, – как без Люшечки-то будем, а?»

«Лежи, мам, – я прикусила губу, – я скоренько. К дед Мирону нужно еще успеть, да чтоб засветло вернуться».

Я быстро вышла из ее комнаты, чувствуя, как ногам еще холодно под юбкой, портки-то я так и не поменяла. Зашла в нашу девичью и наскоро переоделась в сухое. Мыться не было времени.

Когда я вышла в общую, где были печь и лежанка, то увидела Варьку, которая столбом стояла, глядя распахнутыми глазами на Люську и на окно, и не замечала, как по лицу ее катились слезы.

И Варьку было жалко, и самой тоже хотелось зареветь навзрыд, но я не могла. Поэтому подошла к сестре, небрежно дернула ее за кофту:

«Чего пялишься, мертвяков ни разу не видала? Давай, помогай, вон, все в осколках!»

«Н-нюта, – она перевела на меня взгляд, – Н-нют, я н-не могу!» Подбородок ее трясся.

«Еще как можешь! – я старалась быть злой, чтобы не дать себе размякнуть и обессилеть. – А кто все будет делать? Поворачивайся, мне к деду еще идти! Али ты пойдешь?»

Сестра потупилась – понятно было, что она не пойдет.

«Давай, берись за край, – я указала на шитое из лоскутов одеяло, где лежало тело, – завернем ее и в сени положим, в холодок, а там дед поможет».

«Не думай! Ни о чем не думай! Просто делай что надо! – повторяла я про себя. – Она не живая уже, не живая, не живая…»

Варька отвернулась и зажала уши руками, пока я аккуратно, взяв сухую тряпку, доставала из Люськи острые осколки оконного стекла с чавкающим противным звуком. Пахло ясным морозным днем, остывшей, ссыхающейся кровью, будто ржавым холодным железом, и чем-то еще – разлившейся по дому бедой.

Отдаленно и глухо я слышала, как плакала на чердаке самая младшая сестра, но сейчас было не до нее, и единственное, чего я хотела, – чтобы она наконец замолчала.

Когда мы с Варькой закрутили тело в одеяло – сразу стало легче. Пустее, но легче. Потом стащили цветастый кокон с лежака и отволокли в сени.

На войлочном топчане остались темные пятна. И мы обе старались на них не смотреть.

Я всучила сестре веник:

«Мети осколки, потом мыть будешь. Да мети хорошо, чтобы стекол не осталось».

В обычные дни Варька могла заупрямиться, закозлиться, но сейчас послушно делала как велели.

Я принесла пару подушек и одеял – мы всегда были запасливыми, выбила молотком оставшиеся стекла наружу, надела рукавицы, повыдергала осколки и стала затыкать окно, а как заткнула – в общей сразу потемнело. Комната будто съежилась и стала чужой.

Сумрак разлегся когтистыми тенями по углам, и наш добротный дом враз показался ломаной лачугой.

«Нюта, – Варька приперла тяжелое ведро и встала среди комнаты с красными от студеной воды руками, – а мама… – она не решалась сказать, – мама тоже умрет?»

Она сказала то, о чем я боялась даже подумать.

«Во дура, а! – я говорила резко. – Ну надо ж такое ляпнуть! Нет, конечно, рана-то пустяковая, пуля насквозь прошла, не задела ничего».

Я не знала, насколько это правда.

«Сейчас пойду посмотрю, как она, и на двор, а ты давай, мой хорошо, да смотри сама руки не порежь осколками. Потом детей выпусти и печь затопи – вишь, как выстудило!»

Сестра кивнула, подоткнула юбку и заползала на карачках с тряпкой.

Я зашла в спальню – мама спала, была бледная, но дышала ровно, хорошо.

Вот и ладно. Я выглянула в окошко – небо было все еще ясное, но солнце уже переползло свою середину и направилось за лес – к закату. Нужно было поторапливаться, если я хотела успеть дойти до дед Мирона.

Мне не хотелось на двор, я знала, что там остывший фашист на снегу и убитая собака возле будки. И помощи ждать неоткуда. Мама раненая лежит, а Варька… ей четырнадцать всего. Хватит и того, что она мертвую сестру в одеяло, будто в саван, закручивала. А про остальных и говорить нечего, не десятилетнюю же Дашку о помощи просить.

Я вышла в сени – а там цветастый куль с Люськой к стеночке закатанный, пара локонов выпросталось, по полу скобленому разметалось.

Так больно вдруг стало, будто камнем в грудь бухнули.

Я села на пол возле одеяла, аккуратно убрала волосы, закрутила плотнее:

«Тише-тише, Люсенька, – прошептала я ей, будто она меня могла услышать, – скоро к деду пойду, приведу его, а там и схороним тебя, сестричка. Погоди еще маленько, полежи тут».

«Все, Ань, давай-ка без соплей!» — прикрикнула я на саму себя, встала и вышла во двор.

День был все такой же ясный, небо высокое, снег пушистый-переливчатый. Как может быть война, когда так привольно и красиво? И как может быть солнце, когда жизнь пятнадцатилетней девушки закончилась в одночасье?

Немец лежал с приоткрытым кровавым ртом, уже посеревший, и над телом Гая пара не было.

Я подошла к трупу, схватила его за ногу, дернула – да не тут-то было. Тяжелый, гад. Неужели-таки придется Варьку на помощь звать? Ухватилась за обе ноги, дернула покрепче. Еще и еще… дело помаленьку пошло. Медленно, рывками я оттащила его за сарай, припорошила снегом, завалила сеном и ветками.

Расстрелянного пса отволокла за будку, взяла большую лопату, тоже снегом завалила. И потом накидывала чистый снег поверх смерзшихся кровавых пятен во дворе и утаптывала. Кидаю – топчу, кидаю – топчу, а в голове колоколом ухает:

«Люська мертвая, Люська мертвая, Гай мертвый, а вдруг и мама умрет? Что я там понимаю в ранах? Отец с войны вернется ли? Что я одна буду делать с тремя младшими девками? Как поднимать?»

Почувствовала я себя тогда старой-старой, будто мне не восемнадцать было, а все шестьдесят. Знаешь, тогда для меня шестьдесят казалось древнее некуда – помирать пора.

В общем, я старалась что-то делать, чтобы не думать.

К тому времени, как я во дворе управилась, Варька уже весь пол вымыла, да вымыла хорошо, и девчонок младших с чердака спустила.

Когда я в дом вошла, с автоматом немецким (надо было его куда-то пристроить), Яська сидела за столом – глазки будто плошки. Перепуганная, серьезная, а Варька с Дашкой заново разжигали уже порядком остывшую печь.

«Что мама?» – быстро спросила я, пытаясь понять по их лицам.

«Все спит, – доложилась Варя, – дышит ровно. Так надо?»

«Да, так и надо», – я старалась говорить уверенно, хотя совсем не знала – так ли надо.

«А… Люська? – Дашка застыла с поленом в руках. – Люся?»

Я выдохнула и стиснула зубы:

«Померла Люся, застрелили ее немцы. Разве Варька не сказала?»

«Сказала», – Даша потупила глаза.

«Ну так че спрашиваешь? – прикрикнула я. – Нечего тут рассусоливать, нам бы всем выжить теперь. Эти два фашиста не пойми откуда взялись. Не ровен час, и остальные нагрянут. Почем нам знать, где они обретаются?»

«И что делать?» – Дашка рот разинула, глядит на меня с перепугом.

«Ниче не делать, – я отдала автомат Варьке. – На, держи, да не вздумай стрельнуть! Только если ненароком немцы объявятся, слышишь?»

«А ты куда?» – Дашка передала полено сестре.

«К дед Мирону. Винтовку отцову заберу, у вас автомат останется. Разберешься, если что, – я кивнула Варьке, – и покорми всех. Да маме приготовь чего жидкого, чтоб есть не больно. Дашка, – я посмотрела в синие глаза притихшей сестренке, – головой отвечаешь за Яську, поняла? И чтоб Варьку слушалась. Я постараюсь дотемна вернуться. Если не получится – там заночую, но верно вернусь с дедом до ночи. И Бурашку подои, а то она в хлеву так и стоит».

Варька уже стрелять умела, не так хорошо, как я или Люська, но умела, отец с дедом рано нас начинали учить, лет с двенадцати-тринадцати, поэтому я автомат доверила ей без опаски, знала, что она будет с ним аккуратно обращаться.

В общем, собралась я наскоро, сначала хотела взять обычную провизию для него – хлеб, яйца, масло, которое мы сами били, но подумала, чего столько тащить, раз уж он к нам все равно придет, поэтому взяла только бидон молока, да и пошла.

Глава 3

Бабушка замолчала, глядя в окно. Я чувствовала, что она «не здесь», а где-то в далеком полесском доме, рядом с младшими сестрами и раненой мамой.

– Бабуль, а что было потом? – я осторожно тронула ее за руку. – Ты к своему деду дошла?

– А? – она обернулась на меня, выныривая из прошлого, потом глянула на часы, улыбнулась. – Эх, Ксюшка, засиделись мы с тобой. Спать пора ложиться. Тебе же завтра в институт небось?

– Завтра к третьей паре, да и то немецкий, я уж и так сдала все задания за этот год, так что успею выспаться, – никакой усталости я не чувствовала, несмотря на изнурительный день, мне хотелось узнать, что случилось дальше.

– Ну, мою работу никто не отменял, – бабушка пожала плечами, – а уже почти двенадцать.

– Не может быть! – я обернулась, ходики висели на стене у меня за спиной и показывали без пятнадцати полночь. – А завтра? Завтра расскажешь мне?

– Раз обещала, значит, расскажу, – бабуля поднялась из-за стола и посмотрела на шкатулку. – Только обещай мне не открывать ее. Мы до нее непременно доберемся. Пусть тут, на подоконнике, и стоит, но ты ее не откроешь, хорошо?

Я задумалась – соблазн был, конечно, невероятный, но у нас с бабушкой был негласный уговор – если каждая из нас что-то обещала, то это выполнялось беспрекословно. И мы всегда друг другу верили.

– Ксюш? – она ждала.

– Да, – твердо сказала я, – обещаю. Не буду трогать шкатулку без твоего разрешения.

– Вот и славно, – она расслабилась и выдохнула, – пойдем-ка спать ложиться, завтра будет новый день.

1982 Ксюша

Я думала, что не усну, – сложно было переварить все, что рассказала бабушка. И даже не очень верилось, что это все случилось на самом деле. Нет, конечно, я верила ей, просто… неужели это и правда по-настоящему и с моей родной бабушкой?

Когда я открыла глаза – хмурое утро висело в комнате. Вчерашняя метель угомонилась, небо было низким и серым, но ветки тополей и берез во дворе не двигались, а значит, ветра не было.

Бабушка ушла на работу – в архив, я слышала, как громко тикает старый будильник в ее комнате, как этажом ниже тренькает на фортепьяно соседский мальчишка. Я лениво потянулась – январский пасмурный день уютно свернулся клубком, обещая быть необременительным и легким.

На подготовке к зачету по химии я думала не о формировании многоатомных спиртов, а о бабушке и том, как же они тогда выживали. Одни женщины среди зимы в войну. Как не сломались, не сошли с ума?

Пары закончились.

– Ты домой? – спросила я у своей студенческой подружки Верки Ковальчук.

– Не, у меня хвост по анатомии, это ты у нас счастливчик, – она тяжко вздохнула, – так что побегу в анатомичку, может, труп свободный будет, хотя вряд ли. Хотя бы органы поковыряю.

С бессонными ночами я все-таки сдала экзамен по анатомии на четверку.

– Тогда пока, – я направилась к выходу, – удачи!

– Ага, – Верка кивнула.

Одной ехать домой не хотелось, может, сходить в студенческую столовку, а заодно по пути посмотреть расписание третьего курса? Хотела я его знать только по одной причине. И причину эту звали Игорь Белобородов. Блистательный ум третьего курса и, вероятно, будущее светило медицины. Мы даже два раза в кафешке посидели, поболтали не о химии, а о всякой ерунде.

Дойдя до расписания, которое висело на стене в вестибюле, я увидела, что третий курс сегодня учится в этом же здании, и повеселела – значит, можем и увидеться.

Здесь постоянно толклись студенты, рядом находился гардероб, и кто-то выходил-приходил, мелькали белые халаты студентов и костюмы преподавателей, девчонки задерживались у зеркала, поправляя прически.

Я накинула пальто и выскочила на улицу.

По ступеням поднималась компашка из нескольких ребят.

«Витек!» – я дернулась в сторону, пытаясь избежать встречи и быстрее проскочить мимо. Толстоватый, с жирными редкими волосенками и такими же усиками, он постоянно будто пританцовывал, подходя к любому человеку. На его щекастом подвижном лице все время блуждала полуухмылка. За глаза его называли Витек-колобок.

Этот тип доставал всех совершенно безнаказанно. Я уже развернулась, но увидела Игоря, идущего вместе с девицей из их группы – Катей, они шли позади развеселой компании, и я замешкалась, разглядывая эту парочку.

Я и не заметила, как ко мне подскочил Витек и легко ткнул в плечо:

– И куда ты, красавица, путь держишь?

– Отстань, дай пройти! – я забыла про Игоря.

Витек встал на ступеньку ниже, перегородив мне путь:

– А то что?

Он доставал не только меня – всех, но у него были «любимчики», среди которых оказалась я. Еще в сентябре он прозрачно (а потом не очень прозрачно) намекал на то, что хочет со мной встречаться, а когда я ему отказала, обозлился и каждый раз цеплялся ко мне. Вот и сейчас было то же самое.

– Дай пройти! – мне не хотелось выглядеть посмешищем, тем более что я видела, что Игорь смотрит.

Витек хохотнул и взял меня за косу, лежащую на плече поверх пальто.

– Пусти! – я схватила его за руку и дернула волосы обратно.

– Не-а, – он весело помотал головой и стал спускаться на ступеньку ниже, таща меня за волосы и обращаясь к компании: – Смотрите, какая у меня собачка на поводке.

Те ржали и улюлюкали.

Я пыталась сдержать слезы, быстро глотая морозный воздух, и закашлялась.

– Пусти, придурок! – я снова дернула за собственные волосы, но безуспешно.

Хватка у него была крепкая – здоровый бугай.

Остальные студенты спешили пройти мимо как можно быстрее – никому не хотелось связываться. Все знали, кто его отец, и как этот выродок «поступил» в медицинский, и откуда он берет свои четверки и пятерки.

Я, как и все, тоже слышала историю о том, как препод по фармакологии оказался слишком принципиальным и отказался ставить Витьку четверку «за просто так». Его не только уволили, но еще из партии исключили, а это волчий билет.

Витек тащил меня за косу вниз по лестнице:

– Пойдем, пойдем, Жучка. Теперь у тебя будет новое имя.

Я посмотрела на Игоря – тот отвел глаза. И они с Катей, сторонясь, прошли мимо вверх. Вот же трус!

И тут рядом мелькнуло знакомое лицо. «Тема?! Откуда он тут?»

Я едва заметила, как он оказался рядом с ухмыляющейся рожей раскрасневшегося Витька.

Ж-жах!

Мимо меня пролетел кулак, попадая Витьку сбоку в челюсть.

– А-а-а! – он даже сообразить ничего не успел.

Ж-ж-ах! Еще один удар! И еще!

– А-а-а! – это уже закричала я.

Толстый Витек повалился на ступени, хватаясь за разбитое лицо.

Один из его компашки кинулся к товарищу, а второй, долговязый, схватил за руки Артема. Остальные бросились бежать.

Артем вывернулся и попытался ударить второго, но промахнулся и сам поймал удар в нос. Отлетел на ступени, из носа хлынула кровь, но он быстро поднялся и саданул долговязого кулаком под дых, тот скрутился.

– Прекратите! – орала я, становясь между ними.

– Прекратить немедленно! – послышался рядом со мной голос преподавателя, он подскочил к Витьку, который подвывал и катался по земле, держась за челюсть. – Что тут происходит? В чем дело?!

– Это он… – я ткнула пальцем в Витька и в его товарища, – они все начали. Он меня за косу схватил…

– Лаврова?! – гаркнул препод. – Эт-то ты? Ты его ударила?

Иннокентий Петрович, вот же черт! Плешивый старый хрыч, который вел у нас историю КПСС. Только его здесь и не хватало!

Вокруг нас стали приостанавливаться студенты и прохожие.

– Это я! – отозвался Артем, сидящий тут же на земле. – Он оскорблял девушку.

Я мигнула Теме, молчи мол, но он медленно встал, спокойно посмотрел на преподавателя и ткнул пальцем в Витька:

– Этот оскорблял девушку и вел себя недостойно, должен же был кто-то вмешаться и…

– А т-ты? Ты кто вообще? Студент? – Иннокентий Петрович негодовал.

Я снова мигнула Теме, и он немного стушевался, но ответил:

– Человек. Нормальный человек!

– Она сама нарывалась, – скосил на меня глаза долговязый, которого Тема тоже потрепал.

– Это неправда! – вскричал Артем. – Не я один тут был – все видели!

– Стой здесь, разберемся, – зло сказал препод Теме и обратился ко все еще подвывающему Витьку: – Виктор, вам очень больно? Нужно встать. Давайте я отведу вас в медпункт.

– Ну, держись, урод, – долговязый сунул Артему под нос кулак, – я тебя запомнил, гнида.

– От гниды слышу, – Артем не остался в долгу, – а что запомнил – это хорошо, будешь теперь знать, от кого прятаться.

Он гнусавил, зажимая кровоточащий нос.

Тот что-то хотел ему ответить, но Иннокентий Петрович, глядя на Тему, закричал, переходя на визг:

– Прекратить немедленно! Слышите, ПРЕКРАТИТЬ! Устроил тут непонятно что, уголовник! – он мельком глянул на долговязого. – Всем оставаться на месте до разбирательств!

Преподаватель подхватил Витька под мышки, помогая подняться:

– Я сейчас отведу Виктора в медпункт и вернусь за вами.

Хнычущий и основательно подрастерявший лихую браваду Витек, опираясь на препода, уковылял в здание института.

Долговязый поднялся, хотел было что-то сказать мне и Теме, но передумав, махнул рукой и засеменил по ступеням вниз.

– Что, заняться нечем? – сказала я какой-то студенточке, стоящей рядом и глазеющей на нас.

Та пожала плечами и побежала вверх.

Я достала из сумки чистый носовой платок и протянула Темке:

– Держи, рыцарь! Очень больно?

– Спасибо, – прогнусавил он, – не-а, уже не очень.

– Ну вот скажи мне, чего ты везде лезешь, а? – я взяла его под руку. – Пойдем.

– Так это, – он растерянно посмотрел на меня, потом на дверь института, за которой только что скрылись фигуры Витька и Иннокентия Петровича, – этот же, ваш, велел дожидаться тут.

– Господи, – я закатила глаза, – послушный какой – хоть плачь! Оно тебе надо?

Артем покивал, и мы пошли вниз.

– У тебя будут проблемы? – он пытался заткнуть в обе ноздри мой платок.

Я с ужасом поняла, что проблемы точно будут, скорее всего меня отчислят. И, наверное, из комсомола исключат.

– Откуда ты тут взялся? – я и злилась, и жалко его было. – Ну вот откуда? Я как-нибудь бы справилась. Ты хоть знаешь, кто этот Витек?

– Ну и кто? – запрокинул голову Тема. – Царь и бог?

– Почти, – я держала его под локоть, – осторожнее, не споткнись. Во всяком случае, его отец точно!

– Поэтому этот жирный урод такой наглый?

– Угу, – мне стало грустно. И страшно.

– Зато он к тебе больше не подойдет!

«Да уж… если меня отчислят, то ко мне больше никто не подойдет», – я хотела это сказать, но промолчала.

Мы дошли до автобусной остановки. И, кажется, обоим стало неловко. Я не знала, о чем дальше говорить.

– Слушай, – Тема слегка передернул плечами, – если у тебя будут неприятности… в общем, вали все на меня. Никто ж не знает, что мы с тобой, ну… знакомы. Так и говори – дурак какой-то влез в мирную беседу двух студентов. А ты знать ничего не знаешь.

– Угу.

– Ксюш, – он взял меня за руку, – да все будет хорошо.

Я вдруг почувствовала, что замерзла, что не успела надеть шапку и она лежит в сумке. Услышала, как сероватая слякоть, размякшая от соли, хлюпает под сапогами, и мне захотелось домой. Случайно вспомнился взгляд Игоря, который просто стоял и смотрел, как жирный урод тянет меня за волосы.

Вдалеке показался автобус с номером двенадцать на лобовом стекле. Он медленно полз по январской скользкой дороге.

– Ты домой? – с надеждой спросил Тема, тоже увидевший автобус.

– Нужно вернуться в институт, – я смотрела себе под ноги.

– Понятно, – он покивал.

– Ты зачем приходил-то?

– Да так, – Артем кривовато улыбнулся.

И мы замолчали.

Желто-оранжевый «Икарус» остановился напротив толпящихся на остановке людей и, чуть помедлив, открыл раздвижные двери.

– Пока, Ксюшка, – он вскочил на ступень и помахал мне рукой, – все будет хорошо! Вали все на меня, слышишь!

Дверь закрылась. За маленьким окошком мелькнуло его лицо с торчащим из носа платком. И он снова помахал мне.

Я махнула в ответ.

Возвращаться в институт мне сегодня не нужно было.

«Было бы неплохо и завтра не пойти, – я размышляла, – пусть бы все улеглось немного. Или, наоборот, идти? Что лучше?»

Зачет по химии только через два дня.

Я дождалась следующего автобуса и поехала домой.

Домой я доехала в, мягко говоря, дурном расположении духа.

– Бабуль, – я заговорила, как только она переступила порог, – в общем… у меня неприятности.

Я знала, что бабушке я могу рассказать все на свете. Существенно больше того, что маме или отцу. Они, конечно, хорошие, любят меня и все такое, но… у них сейчас своих забот полно, и было точно не до меня.

Очень не хотелось их расстраивать, да и бабушку тоже, но…

– Что случилось? – бабуля мгновенно собралась.

– Ба… – я подошла и обняла ее, – меня, кажется, отчислят из института.

Все напряжение, что томилось внутри, вдруг вылилось наружу, я уткнулась носом в ее худенькое плечо и расплакалась.

Мы так и стояли в прихожей, бабушка еще в сапогах.

– Ну-ну, шш-ш-ш, – она меня поглаживала по голове, – погоди, давай-ка сядем и обо всем поговорим.

Она меня немного отстранила и сняла обувь.

– Бабуль, понимаешь, я… они… – я продолжала всхлипывать.

– Ш-ш-ш-ш… она приложила палец к губам, – давай ты сходишь умоешься, потом мы спокойно поужинаем, и ты мне все расскажешь. Единственная беда, которую нельзя исправить, – это смерть, а мы с тобой, твои родители и наши близкие, слава богу, живы, так что…

– Но это же институт! – я посмотрела на нее с некоторым недоумением.

– Умывайся, и за стол! Я пока ужин согрею, – бабушка улыбнулась, и мне сразу стало спокойнее.

Невысокая, щуплая, с веселыми живыми глазами, она казалась моложе своих лет. Одевалась она аккуратно – на работу юбки чуть ниже колен и строгие блузки, дома – однотонные халаты под пояс, волосы всегда были убраны в кичку на голове, я не помню, чтобы хоть раз я видела ее растрепанной, и при этом она совершенно не походила на старуху Шапокляк.

У нее были скупые плавные движения, больше характерные для высоких людей. И бабушка – как никто умела успокоить. Часто я от нее слышала: «Что, кто-то умер? Нет? Ну и переживать нечего, пока ты живой – все можно решить».

Иногда я смотрела и не могла понять, какого цвета у нее глаза – в зависимости от погоды, освещения и настроения они могли быть или светлого каре-зеленого оттенка, или болотно-зеленые, или насыщенно-карие – они часто меняли цвет. И вокруг глаз – лучистые морщинки. Она не была особой красавицей – может быть, нос чуть длинноват, но если улыбалась, то лицо становилось сияющим и красивым.

Когда я вышла из ванной, на столе уже стоял ужин, бабушка указала на стул:

– Садись, медленно ешь и медленно рассказывай.

И я рассказала. С того момента, как мерзкий Витек перегородил мне дорогу, до того, как мы с Темой сели в разные автобусы и я поехала домой.

Она слушала внимательно, стараясь не пропустить важную информацию.

– Ты знаешь, нанес ли ему Артем какие-то значительные травмы?

– Гм… нет.

– Вы, конечно, напрасно ушли и не дождались разбирательств, – бабуля покачала головой.

– Напрасно? – я была удивлена.

– Условный «побег» с места происшествия негласно доказывает вину Артема. Он называл свои имя-фамилию?

– Нет, – я вспомнила, что он сказал: «я – человек!», и все.

– Хорошо. Волноваться не о чем, – бабушка светло улыбнулась, – может, чаю попьем?

Я была в замешательстве:

– Ба, как это не о чем? Инокентий Петрович, конечно, не знает Артема, но отлично знает меня. Хорошо, что я в этом семестре у него зачет уже сдала.

Зазвонил телефон. Я сказала бабуле:

– Погоди, – и подошла к аппарату.

Звонил отец. Мне ужасно хотелось ему рассказать о сегодняшнем происшествии, но я не стала, зная, что это приведет только к ненужным волнениям и больше ни к чему. Мама сейчас не в том положении, чтобы волноваться.

Бабушка подошла и встала рядом.

– Дай-дай, – сказала она, когда я уже собиралась положить трубку. И первое, что она спросила у папы, было: – Люся рядом? Позвони, когда будешь один.

– Ба!! – я чуть толкнула ее локтем. – Не надо!

Я хотела сказать что-то еще, но трубку взяла мама, и мы с ней начали болтать о моей сданной сессии. Впрочем – говорили мы быстро – межгород же, они просто хотели узнать, как я «отстрелялась». И узнав, что без хвостов, с радостью меня поздравили.

А когда мы распрощались и я положила трубку, то тут же обернулась с бабушке:

– Не говори им!

– Почему? – не поняла она.

– Ну… – я и сама не понимала почему, – мама в положении…

– А я Люсе и не собиралась говорить, только Алексею. Он же твой отец как-никак.

– Ну… он начнет что-нибудь делать, ты ведь его знаешь! – я все равно не была уверена в том, что это новости для папиных ушей.

Он у меня был вспыльчивый, мог запросто прискакать и надавать этому Витьку по башке, невзирая ни на какие ранги его высокопоставленного родителя.

– Ксюш, он все-таки взрослый человек, – бабушка была настойчива. – И не волнуйся, все будет хорошо.

– Да уж! – хмыкнула я, закатив глаза.

Бабушка даже и не подумала отвечать на мою гримасу, а пошла на кухню, достала из буфета большие чашки:

– Давай чай пить с конфетами, я сегодня шоколадку купила, иди достань у меня в сумке.

Я сходила в прихожую и вернулась с шоколадом, немного недоумевая, что разговор о моем странном происшествии как-то быстро сошел на нет.

– Вот и славно, сейчас чайку попьем. Хочешь услышать продолжение истории? – она положила руку на крышку шкатулки.

Хитрюга. Мои губы невольно разъехались в улыбке – бабушка знала, чем меня взять.

Минут через десять, когда ароматный чай дымился в чашках и на столе лежала шоколадка, я видела, как бабушкины глаза затуманились прошлым:

– Мы закончили на том, что ты собралась идти к своему деду Мирону.

– Ну да.

1941 Анна

Что я ей могла рассказать? Что с этого дня моя жизнь полностью изменилась? И теперь я никогда не узнаю, какой бы она была, если бы… если бы что? Если бы Люська осталась жива? Или бы я не выстрелила в того высокого немца? Или если бы не пошла в тот вечер к Мирону? Если бы, если бы…