Читать онлайн Серебряная Элита бесплатно

Dani Francis

SILVER ELITE

Художественное оформление Екатерины Петровой и Таисии Шарабьевой

В коллаже на обложке использованы иллюстрации:

Используется по лицензии от Shutterstock.com / FOTODOM

Во внутреннем оформлении использована иллюстрация:

©quadrazo / Shutterstock.com / FOTODOM

Используется по лицензии от Shutterstock.com / FOTODOM

Школа перевода В. Баканова

* * *

Женщинам, которые пробивают себе путь в нашем мире. Тем, чьи победы вдохновляют меня изо дня в день. За каждую выигранную вами битву, за каждую преодоленную вами преграду.

Глава 1

Я росла в беспросветной, нескончаемой, удушливой тьме.

Хотела бы сказать, что преувеличиваю, – но нет. Мне было пять, когда дядя тайком вывез меня из города и поселился вместе со мной в Черном Лесу, в стране детских кошмаров. Там, где всегда темно.

Помню, как широко я раскрыла глаза, впервые увидав этот зловещий черный туман, что струился от земли и поднимался высоко над древесными кронами. Помню ужас, пробравший до костей, панику, сжавшую горло, когда со всех сторон нас окружил непроглядный мрак. Помню, как меньше чем через час пути по лесной тропе наткнулась на череп. Присела, чтобы узнать, обо что споткнулась, – и, хоть не было видно ни зги, нащупала гладкую, отполированную временем кость и зияющие дыры глазниц.

Я спросила дядю Джима, что это, и он ответил: «Просто камень».

Мне было пять лет, но я поняла, что он лжет.

Это был первый, но не последний скелет, встреченный в Черном Лесу, – и через три года, когда мы вернулись к цивилизации, к страху я уже притерпелась. Теперь глазом не моргну, даже если хищник бросится на меня, целясь в глотку. И если самолет Структуры сбросит бомбу на наш дом, мое сердце не забьется быстрее.

Ребенком я каждый день каменела от страха – вряд ли теперь что-то способно меня напугать.

Разве что… ну да, пожалуй. Неловкие разговоры.

Честное слово, проще с кугуаром сразиться голыми руками, чем вести очередной неловкий разговор!

– Куда это ты?

Вот черт! Зря старалась выскользнуть из кровати бесшумно и его не разбудить.

Голос у молодого солдата хрипловат со сна и звучит расслабленно. Застегивая джинсы, бросаю взгляд на постель. Вспоминаю, что он лежит под этой тонкой простыней совсем голый.

– А… э… никуда. Просто решила одеться. Что-то холодно стало, – отвечаю я, разглаживая край черной майки-безрукавки над следом от ожога на левом бедре.

Старый шрам с неровными краями, что начинается под талией и доходит до середины бедра, – постоянное напоминание о том, кто я. И почему не должна оставаться с этим парнем дольше необходимого.

Ему я сказала, что это след от несчастного случая. Когда была маленькой, на меня опрокинулась кастрюля с кипятком.

Это даже не совсем ложь.

Но знай он, что скрывается под изуродованной плотью, – вряд ли стал бы гладить мои шрамы с таким бесконечным состраданием.

– Иди ко мне. Я тебя согрею, – обещает он.

Выдавив из себя улыбку, встречаюсь с ним взглядом. У него красивые глаза. Темно-карие.

– Подождешь минутку? Теперь, когда встала, вдруг поняла, что мне нужно в туалет. Ты говорил, уборная за углом?

Не звучит ли в моем голосе нетерпение?

Кажется, звучит. Ну и плевать. Мне в самом деле не терпится смыться. Уже очень поздно, я обещала вернуться гораздо раньше. Предполагалось, что заеду в поселок ненадолго, поздороваюсь с друзьями, собравшимися на площади по случаю Дня Освобождения, выпью рюмочку – и домой. А не пойду в гостиницу трахаться. Да еще и с кем? С солдатом из Структуры!

Отмечать на Континенте почти нечего. Давно прошли времена тех идиллических праздников, о которых мы читаем в книгах по истории. И, честно сказать, есть какая-то горькая ирония в том, что горстка выживших Измененных пляшет, пьет и занимается любовью в честь события, приведшего к уничтожению их народа. Но моды[1] любят танцы, выпивку и секс – так почему бы не повеселиться, когда есть возможность? Неважно, по какому поводу.

– Ты ведь не собираешься от меня сбежать? – спрашивает он, вроде бы шутливо, но в голосе слышно беспокойство. Черт, он меня раскусил.

– Что ты, конечно, нет!

Наклоняюсь застегнуть молнию на сапогах, говоря себе, что сделала глупость. Вообще-то стараюсь не спать с парнями из Структуры… по крайней мере, не превращать это в привычку. Но у солдат есть важное достоинство: сегодня они здесь, а завтра там. Военные вправе покидать Базу не больше трех раз в год, значит, отношения с ними в любом случае долго не продлятся.

– Вот и хорошо. Потому что я пока не готов тебя отпускать, – с улыбкой отвечает солдат. Ему двадцать пять, и несколько минут назад он был со мной очень нежен.

А я даже не помню, как его зовут. Стыдно… наверное.

Беру винтовку, перекидываю ремень через плечо. Замечаю, что он на меня смотрит.

– Что?

– Ты сейчас просто огонь! – говорит он и прикусывает губу.

– Серьезно?

– Еще бы! В городе девушку со стволом не встретишь.

Он прав. В столице простые граждане не ходят вооруженными. Прежде всего поэтому мы с дядей поселились в Округе Z, на западном краю Континента. Это производственный округ, здешние жители занимаются земледелием и скотоводством, и гражданам разрешено владеть оружием. Разумеется, все стволы зарегистрированы, за каждым – строгий надзор и учет. Чтобы получить лицензию, нужно доказать, что умеешь с ним обращаться, – но это-то для меня проблемой не было. Разрешение на огнестрел я получила в тринадцать лет. И обращаться с ним умела так, как никому из проверяющих и не снилось. Дядя Джим специально предупредил, чтобы на проверке я «не выпендривалась», не привлекала внимания к своему мастерству.

– Здесь это обычное дело, – отвечаю я. – Каждую ночь к нам на ранчо являются белые койоты, стараются задрать парочку коров.

Он смеется:

– Как-нибудь заеду к тебе на ранчо, посмотрю, как ты там управляешься!

Эта реплика, произнесенная самым беззаботным тоном, возбуждает во мне подозрения. С чего ему вздумалось навещать меня на ранчо? Это безобидная любезность или пора начинать беспокоиться?

Со Структурой всегда лучше перебдеть, чем недобдеть, так что я быстро открываю тропу и прощупываю его разум. Щит у него крепче стал. Будь у меня время, можно было бы поискать в нем слабые места, но пробить с ходу не выйдет. Ничего удивительного. Один из первых навыков, которому учат военных, – защищать свое сознание от модов. И это понятно. У примов[2] нет наших способностей. Они не умеют проникать в чужие мысли – и не чувствуют, когда в их мысли пытается заглянуть кто-то другой (мы, моды, воспринимаем это как электрический разряд). Им приходится быть настороже.

Я обрываю связь. Ладно, попытка не пытка. Единственный раз мне удалось заглянуть к нему в голову полчаса назад, когда оба мы были голышом, – и услышала я только: «Да, да, вот так, не останавливайся!»

Не скрою, звучало лестно.

– А ты и в туалет ходишь со стволом? – спрашивает он, подняв бровь.

– «Все зарегистрированное на вас оружие должно находиться при вас в любое время», – цитирую я памятку для владельца оружия, которую выдают вместе с лицензией. – Так что погрей для меня постель. Скоро вернусь.

Возвращаться я не собираюсь. Честно говоря, едва удерживаюсь, чтобы не рвануть к двери бегом.

– Я покажу, куда идти, – предлагает он.

Я открываю рот, чтобы отказаться, но он уже встал с кровати и натягивает штаны. По крайней мере, он в гражданском. Вряд ли парню в темно-синей форме Структуры удалось бы меня возбудить. Несмотря на эпизодические загулы с солдатами, вообще-то я этих уродов терпеть не могу, а они по большей части отвечают мне тем же. Основная их работа – стирать с лица земли таких, как я, «девиантов». Так они нас называют. Или «среброкровок» – это прозвище чуть поласковее.

Как по мне, единственная девиация здесь – Генерал Редден и его иррациональная ненависть к модам. Мы ведь не по своей воле такие. Полтораста лет назад какие-то идиоты развязали войну, породившую биотоксин, из-за которого на свет начали появляться мы. У нас не было выбора.

Каждая клетка моего тела вопит: «Беги!» – однако я позволяю солдату вывести себя за дверь. Мы идем по гостиничному коридору, застеленному винно-красным ковром. Сворачиваем за угол.

– Сюда. – Как истинный джентльмен, он открывает передо мной дверь.

– Спасибо, – снова заставляю себя улыбнуться. – Встретимся в номере.

– Если заблудишься, покричи, и я прибегу на выручку, договорились?

Зайдя в уборную, останавливаюсь за дверью и прислушиваюсь к звуку его шагов. Шумно выдыхаю, когда шаги удаляются. Смотрю в зеркало. Смуглое лицо разрумянилось – это от секса. Взгляд выдает нетерпение. Этот сегодняшний парень расточал обильные комплименты моим глазам – медово-карим, с золотистыми искорками.

Дядя говорит, глаза у меня материнские. Но я не помню лица матери, и это меня тревожит. Мы расстались, когда мне было пять, – в этом возрасте дети уже многое запоминают. Почему же мама стерлась из моей памяти? Иногда кажется, что вспоминаю голос, улыбку, но, быть может, это просто мое сознание старается заполнить пробелы.

Жду еще целую минуту, затем выхожу из уборной. Хочется бежать, но рано: чтобы добраться до лестницы, ведущей на первый этаж, нужно пройти мимо его номера. Придется идти на цыпочках.

Задержав дыхание, огибаю угол и крадусь по вытертому ковру. Я уже в конце коридора, когда вижу, как поворачивается ручка его двери.

Я действую инстинктивно: бросаюсь в соседний номер и захлопываю за собой дверь.

Вломиться в чужую комнату, возможно, не самое мудрое решение; и действительно, всю глубину своей ошибки осознаю в следующую же секунду, когда поперек груди меня хватает чья-то мускулистая рука.

– Стоять! – приказывает мужской голос.

И снова я действую на инстинктах: взметнув руку, впечатываю кулак в чужую челюсть.

Но хозяин челюсти даже не морщится. Быстрее, чем успеваю моргнуть, он срывает с меня винтовку и швыряет на пол. Затем разворачивает меня к себе лицом и прижимает к двери. Мощная фигура угрожающе нависает надо мной, рука поперек моей груди тверда, как сталь.

– Ты кто такая, мать твою? – рычит он мне в ухо.

Сердце готово выскочить из груди. Я облизываю пересохшие губы.

– Я…

Поднимаю взгляд – и забываю все, что хотела сказать, когда вижу его лицо.

Ох!

Определенно, решив поразвлечься, я выбрала не того кандидата.

Этот незнакомец… невероятно хорош собой. Никогда еще я не встречала настолько красивых людей, ни мужчин, ни женщин. Мгновенно тону в его голубых глазах, осененных густыми ресницами. Темные волосы, зачесанные назад, открывают безупречное, словно высеченное из камня лицо. Легкая небритость подчеркивает волевой подбородок, в одном из углов рта ощущается намек на ямочку. Только намек. Интересно, появляется ли ямочка, когда он улыбается? Впрочем, судя по холодному, опасному блеску глаз, улыбается этот человек не слишком часто.

– Если ты хотела меня убить, то уже провалила задание.

– Убить? – повторяю я, выдернутая из своих мыслей. – Я здесь не за этим.

– Не за этим? – За спиной у него что-то гремит. Это он ногой отпихнул подальше винтовку, и мне требуется большое усилие воли, чтобы не рвануться за ней. – Ворвалась среди ночи с оружием ко мне в номер и хочешь, чтобы я поверил в чистоту твоих намерений?

– Да верь во что хочешь! – огрызаюсь я и пытаюсь его оттолкнуть. Напрасные усилия. Руку незнакомца не удается сдвинуть ни на дюйм. – Убивать тебя я не собиралась.

– Тогда что это, визит вежливости? – Он мимолетно облизывает уголок рта, опускает взгляд на вырез моей майки, перечеркнутый его мощной рукой. – Весьма польщен, но не заинтересован. На сегодня с меня хватит постельных приключений. – И добавляет с усмешкой: – Зашла бы пораньше, когда здесь была моя гостья, – мы бы устроили вечеринку на троих!

У меня отвисает челюсть:

– Серьезно? Нет уж, обойдусь! Я здесь прячусь, идиот ты несчастный!

Он, заинтригованный, приподнимает бровь:

– От кого?

– Не твое собачье дело. Может, будешь так любезен и уберешь руку? Я дышать не могу!

– Не-а. По-моему, ты прекрасно дышишь.

Неправда. Всякий раз, втягивая в себя воздух, я вдыхаю его запах. Сложный, неопределимый аромат с нотками кожи, смолы и каких-то пряностей. Просто невероятный. И его тело… таких просто не бывает! Незнакомец высокий, широкоплечий, с гладкими мускулами; вижу, как вздулись бицепсы от того, что удерживает меня у двери. Представляю, каков он без одежды!

– Отпусти меня! – требую я. – Прости, что так вломилась, – но, честное слово, я ничем тебе не угрожаю.

– А почему с винтовкой?

– Я работаю на ранчо. На винтовку есть лицензия.

Он вглядывается мне в лицо, на миг его взгляд задерживается на губах. Хоть сердце под этим взглядом и начинает стучать с перебоями, я пользуюсь моментом и бью его коленом в пах. Точнее, пытаюсь ударить. Даже не моргнув, он перехватывает мое колено, дергает – и в следующий миг я приземляюсь задницей на пол, а незнакомец всей своей тяжестью обрушивается на меня сверху. Его длинные ноги пригвождают меня к полу, локоть упирается мне в горло. Вот теперь и вправду не могу дышать!

Хватая ртом воздух, упираюсь обеими руками ему в плечи – но не могу сдвинуть ни на дюйм. Он насмешливо смотрит на меня сверху вниз.

– Не очень-то это вежливо, – замечает он. – Врываться в чужой номер, да еще и лупить хозяина по яйцам!

Ответить не получается: он перекрыл мне доступ воздуха. Снова пытаюсь сбросить его с себя – и опять безуспешно. Боже, до чего же он сильный! Я-то считала, что умею драться. Дядя тренировал меня с пяти лет. Но вот, пожалуйста, лежу под незнакомцем плашмя, вдавленная в пол его могучим телом, и ничего не могу сделать.

Впрочем, нет. Кое-что могу.

Еще один важный урок, который преподал мне дядя: чтобы победить в бою, используй любое преимущество. Запрещенных приемов не бывает. А у женщины, которая дерется с мужчиной, есть в запасе один безотказный прием.

– Не могу сказать, что об этом жалею, – выдавливаю я, сипя от недостатка кислорода. – Результат меня устраивает.

– Результат? – подозрительно переспрашивает он.

– То, как ты на мне разлегся.

Я бесстыдно улыбаюсь – и ловлю в его глазах отблеск интереса.

– Пожалуй, такая поза мне по душе, – добавляю я, когда удается втянуть в себя немного воздуха. – Поначалу ты меня не заинтересовал, но теперь… – И приглашающе приподнимаю бедра.

Он замирает, приоткрыв рот. На краткий миг его тело мне отвечает – бедра движутся навстречу моим.

А потом он разражается смехом.

– Хороший ход! – Он приближает губы к моему уху, и пульс у меня пускается вскачь. – Если я позволю тебе встать, обещаешь не махать руками и ногами?

– А ты? – парирую я.

Все еще смеясь, он поднимается, подбирает с пола мою винтовку. Пока разглядывает серийный номер, я встаю, кипя от негодования, поправляю на себе майку. Наконец мне представилась возможность оглядеться, однако смотреть тут особо не на что. Простыни на кровати скомканы – должно быть, из-за того, чем он со своей «гостьей» занимался тут до моего появления. Не знаю, ревновать или посочувствовать неизвестной жертве чар этого красавца.

Коммуникатор на тумбочке, черная куртка на спинке стула возле окна, пара черных ботинок у дверей. Вот и все. Никаких намеков на то, кем может быть этот незнакомец. На площади среди празднующих я его не видела – и это странно. Зачем он приехал в Хамлетт, если не на День Освобождения? Случайные проезжающие у нас здесь редко встречаются. К западу от Округа Z все ушло под воду, на побережье поселений нет. Система пытается освоить эту территорию заново, но всякий раз новые города и поселки стирает с лица земли очередное землетрясение.

Бросив взгляд на незнакомца, пробую заглянуть в его сознание – но щит у него непробиваемый. Любопытно. У большинства примов щитов нет, а если и есть, то совсем слабенькие. Значит, этот человек – мод, или военный, или гражданский прим, для каких-то неизвестных целей овладевший искусством надежно защищать свои мысли.

Винтовку незнакомец держит уверенно, хотя и не берет меня на прицел. Просто стоит и не сводит с меня опасных голубых глаз.

– Может, пробьешь по коммуникатору серийный номер, убедишься, что я не преступница, и дашь мне пойти своей дорогой?

– А может, мне просто тебя пристрелить и пойти своей дорогой самому? – отвечает этот наглец.

– Ох, боюсь-боюсь! – Я упираю руки в бока. – Ну давай. Стреляй. Избавь меня наконец от своего общества.

Он качает головой, по-прежнему не спуская с меня глаз:

– Как тебя зовут?

На этот вопрос неожиданно отвечает чужой голос из коридора:

– Рен!

Не то чтобы «отвечает». Просто там, за дверью, мой незадачливый любовник устал ждать и отправился на поиски.

– Рен! Ты еще там?

Я слышу, как солдат проходит мимо нашей двери и сворачивает за угол. Его шаги стихают.

– Похоже, тебе пора, Рен, – усмехается незнакомец. – Беги скорее, пока твой приятель тебя не застукал.

– Он мне не приятель, и без винтовки я отсюда не уйду.

Чуть помедлив, он берет винтовку за ствол и протягивает мне прикладом вперед.

Перекидываю ремень через плечо и решительным шагом направляюсь к двери.

– Приятно было познакомиться, сукин ты сын, – бормочу я, не оглядываясь.

Спину мне щекочет его смех.

Коридор, по счастью, пуст – и я со всех ног бегу по лестнице на первый этаж. Но уже у выхода снова слышу свое имя:

– Рен, подожди!

Я проглатываю стон. Солдат спускается за мной следом.

– Ты же обещала не убегать! – говорит он, и в его глазах читается разочарование.

– Извини, – тяжело вздохнув, изобретаю на ходу пристойное объяснение: – Просто не выношу долгих прощаний.

Его лицо смягчается.

– И в любом случае мне пора. Прошлой ночью ураган снес забор на ранчо, и, если завтра я не встану с рассветом и его не починю, от дяди мне достанется.

– Мне нужно снова тебя увидеть. Может быть, в следующем месяце удастся получить увольнительную?

– Что ж, ты знаешь, где меня найти, – легко отвечаю я, думая, что, скорее всего, новую увольнительную он не получит еще долго. И к тому времени успеет забыть обо мне.

Будем надеяться.

Всегда есть риск, что какой-нибудь влюбленный дуралей ухитрится поменяться назначениями с другим солдатом и получит постоянное назначение в наш округ. Но вряд ли я так уж хороша в постели.

– Какой у тебя ID?

Неохотно называю ID, и он забивает цифры в свой коммуникатор. Секунду спустя мелодично звонит небольшой аккуратный девайс у меня в кармане.

Солдат улыбается, демонстрируя ямочки на щеках:

– Это я!

Достаю коммуникатор и сохраняю его ID. Терпеть не могу эту штуку. Комм положено носить с собой постоянно, но этому правилу я следую, лишь когда в поселке появляются военные. Переписываюсь только с дядей Джимом и друзьями, и то по обязанности. Разумеется, ничего серьезного друг другу не пишем: для настоящих разговоров есть иные средства коммуникации. Ни один мод в здравом уме не станет использовать для связи устройство, произведенное Системой. Каждое слово, сказанное или напечатанное, записывается, и десятки оперативников Разведотдела день и ночь изучают наши диалоги в поисках чего-нибудь подозрительного. То же верно и для Нексуса, нашей интернет-сети. Только идиот станет вести откровенные разговоры в интернете.

– Я тебя провожу, – предлагает солдат.

За дверями гостиницы слышится гул голосов. Играет живая музыка – какая-то незнакомая мне энергичная мелодия, должно быть, из списка Комитета по Коммуникациям. Любая песня, текст, рисунок, прежде чем их выпустят в народ, проходят цензуру Системы.

Мы выходим во двор. Здесь веет прохладный душистый ветерок – тот же, что час назад, когда мы незаметно отделились от танцующих и скрылись в гостинице. В воздухе витает аромат мяса на гриле и печеной кукурузы. Центральная площадь ярко освещена. Здесь собрался весь поселок; люди танцуют, болтают, то и дело музыку заглушают взрывы смеха.

Я сразу обращаю внимание на солдат. Десятки крепких, подтянутых людей в синей форме, при виде их меня охватывает беспокойство. День Освобождения – единственное время в году, когда многие из них получают возможность вернуться в свои округа, увидеться с родными и друзьями. По большей части они выглядят безобидно; и все же, на мой вкус, их здесь многовато.

Сидели бы лучше у себя в городе, а к нам не лезли! Натянутые улыбки и фальшивые любезности никому здесь не по душе. Даже примы терпеть не могут Генерала – деспотичного, безжалостного, одержимого желанием контролировать все стороны нашей жизни. По крайней мере, большинство примов. Встречаются, конечно, твердолобые лоялисты, готовые мать родную продать за одобрительный кивок этого человека или кого-нибудь из его приспешников. Один мерзавец-прим из нашего округа вполне буквально донес на свою мать, когда узнал, что она Измененная. Почти двадцать лет она успешно скрывала свои способности от всех, включая сына; а потом – одна-единственная оговорка, один злосчастный миг, когда она заглянула в чьи-то мысли, позабыв спрятать руки… и единственный сын сдал ее властям. Теперь он в Структуре и, как я слышала, делает успешную карьеру.

Впрочем, бывает и хуже. Существуют моды-лоялисты, которые служат Генералу в Санктум-Пойнте, нашей столице. Воюют против своих. Эти предатели живут там в роскоши – верность Генералу хорошо оплачивается.

Мое внимание привлекают радостные крики детей. Поворачиваюсь на шум и улыбаюсь. В нескольких сотнях ярдов от меня, на лужайке, деревенские ребятишки играют в салки. Водит худенькая девочка с ярко-рыжими волосами: старается осалить других, а те уворачиваются.

– Рен! – слышится веселый голос.

Не вполне твердой походкой подходит к нам Тана Арчер. Щеки у нее раскраснелись, глаза блестят: как видно, празднует вовсю! Грифф, отец Таны, управляет единственным баром на площади – и, похоже, она уже обильно угостилась собственным товаром.

– А я-то гадала, куда ты подевалась! – Понимающе усмехаясь, она переводит взгляд с меня на солдата. Широко улыбается нам обоим, а я чувствую, как она пытается со мной связаться.

У каждого телепата есть «сигнатура» – уникальный отпечаток его личности. Когда я была маленькой, дядя объяснил мне так: это поток энергии, в котором отражается само твое «я». Объяснить почти невозможно, пока не почувствуешь, но, один раз ощутив чужую сигнатуру, дальше будешь автоматически узнавать этого человека всякий раз, когда он запрашивает связь.

– Кажется, кто-то здесь был очень занят! – беззвучно поддразнивает меня Тана.

У меня в голове ее голос всегда звучит ниже, чем на самом деле. Однажды я спросила дядю, почему в телепатическом общении люди звучат совсем не так, как на слух. Он ответил: «А ты запиши свой собственный голос и послушай в записи. Непременно скажешь: “Это не я, у меня голос не такой!” Для собственных ушей мы всегда звучим иначе. Когда ты говоришь вслух, я воспринимаю твой голос так, как слышу сам. А когда мы общаемся телепатически, слышу его так же, как слышишь ты». Звучит странно, но, пожалуй, в этом есть смысл.

– Не надоело развлекаться с солдатами?

– А на что они еще годятся! – отвечаю я, и она отворачивается, пряча смешок.

Платье с длинными рукавами скрывает от любопытных глаз ее руки, но я знаю, что вены на них сейчас вздуваются и блестят серебром. Тана темнокожая, и вены у нее, когда сияют, выделяются еще ярче, чем у белокожих модов.

На мне майка без рукавов, но беспокоиться не о чем. Еще одна странность, о которой я расспрашивала дядю. Всякий раз, когда он пользуется телепатией, на руках у него, под кожей, ярко вспыхивают серебряные дорожки. А почему с моими руками такого не случается? Я засыпала дядю бесконечными вопросами – но на этот вопрос он толком ответить не мог. Просто пожал плечами и сказал: «Знаешь, хоть моды и существуют уже больше ста лет, мы очень многого о себе не знаем».

В этом проблема с Измененными: нет четких правил. Да, большинство из нас – «среброкровки» в самом прямом смысле: когда мы используем свои силы, вены у нас на руках светятся и отливают серебром. Но для очень немногих (и я в их числе) это правило не работает. Чем бы ни объяснялась эта аномалия, не стану отрицать, она… ну, не то чтобы я этим гордилась…

Но это бесценный дар.

Мод, способный применять свои силы совершенно незаметно для врагов, – ценное приобретение для Сопротивления.

Впрочем, когда меня впервые попытались привлечь к подпольной работе, дядя твердо ответил «нет». «Рен не будет подвергать себя опасности, точка». Но я росла, и ему становилось все труднее меня удерживать. Я упряма. И хотя люблю дядю Джима всем сердцем, решения принимаю сама.

Мы начали работать на подполье, когда мне было шестнадцать. Небольшие, несложные задания. Доставить груз из точки А в точку Б. Спрятать у себя на ранчо мода, тайком вывезенного из города или с шахт. Кровь закипает в жилах, стоит вспомнить, как много наших держат узниками в трудовых лагерях, рассеянных по всем округам…

– Еще не уходишь? – спрашивает Тана. – Мы с тобой и поговорить толком не успели. Не уходи!

Мой солдат улыбается:

– Вот и я ей то же твержу.

– Надо идти, – отвечаю я, пожав плечами. – Ты ведь знаешь дядю. Он небось уже прихожую шагами мерит, дожидаясь меня.

И тут же – легок на помине! – ощущаю сигнатуру Джима. Сильный толчок в сознание. Джим запрашивает связь, и я открываюсь ему навстречу.

– Уже поздно. Возвращайся домой. – Судя по голосу, он недоволен.

Я подавляю желание закатить глаза.

– Да-да, уже еду!

– Ну хоть на один танец останься! – упрашивает Тана.

– Правда не могу.

Честно сказать, я бы с радостью осталась и потусила с Таной, если бы ко мне не приклеился этот солдат. Как же все-таки его зовут? Макс, кажется… или Марк?

После того, что между нами было, спрашивать как-то неловко, так что я трогаю его за руку и говорю:

– Послушай… э-э… котик, все было очень здорово, честно, но мне пора.

Тана, кажется, опять готова покатиться со смеху.

– «Котик»?!

– Заткнись! Не могу вспомнить его имя. То ли Макс, то ли Марк.

– Он Джордан!

Ох, блин. Мне грозило крупно облажаться.

– Есть вопрос поважнее. Не знаешь, что за офигенно горячий и возмутительно наглый тип остановился у нас в гостинице?

– Не видела никаких горячих наглых типов. По-моему, сегодня заселялись только солдаты. Или, может, я его пропустила? Он военный?

– Понятия не имею. Но, поверь, ты бы запомнила его лицо.

Такое не забудешь! И подумать только, что досталось это лицо какой-то самодовольной скотине!

– Пф! Чтобы я запала на смазливую мордашку, она должна быть особенной. Красивые мужики мне, конечно, встречаются, но я их вообще не замечаю.

– Хочешь, отвезу тебя домой? – глядя на меня с надеждой, прерывает нашу молчаливую беседу Джордан.

– Не нужно. Я на байке.

Тана отходит на несколько шагов, чтобы дать нам попрощаться. Джордан, похоже, только этого и ждет.

– Вот упрямица! – говорит он ласково и сжимает мое лицо в ладонях. – Хоть поцелуешь на прощание?

Большим пальцем гладит меня по подбородку и приближает губы к моим губам.

Я даю себя поцеловать, хоть внутри все плавится от нетерпения.

Но наш поцелуй прерывают отчаянные вопли детей.

Секунду спустя вопит и мечется вся площадь. К нам подбегает Тана, и мы втроем бросаемся к источнику хаоса.

– Что случилось? – спрашиваю я на бегу.

В сумраке мало что можно разглядеть. Кажется, один ребенок упал на землю; вижу, как он барахтается, пытаясь встать. Другие дети с криками бегут прочь.

– Чертов белый койот! – восклицает Тана. – Это тот, что уже неделю бродит вокруг поселка!

Черт возьми! Я тоже его знаю. Этот опасный хищник, гибрид волка и койота, угрожает и нашему ранчо. Позавчера утром я нашла на южном пастбище растерзанного бычка. До сих пор не знаю, как эта зверюга сумела перемахнуть через забор.

– Он его съест! – вопит какая-то девочка.

Взрослые столпились на краю лужайки. Оттуда доносится новый вопль, полный ужаса и боли. Сердце у меня стучит где-то в горле, пульс несется вскачь. Мальчик уже лежит плашмя, белый койот прижал его к земле. До чего же огромный зверь!

– Робби! – отчаянно кричит женщина. Это Рейчел, наша школьная учительница. Значит, койот напал на ее восьмилетнего сына.

Трудно разглядеть отсюда, слишком темно – но, кажется, койот еще не вонзил зубы ребенку в шею. Насколько я вижу, он схватил Робби за руку и… черт возьми, поволок его прочь!

Не раздумывая, я вскидываю винтовку.

– Рен!..

Несмотря на отчаянный протест Таны, я делаю несколько шагов вперед, ловлю койота и мальчика в прицел. Несколько мужчин бегут через лужайку. Они на полпути к Робби – но, когда до него доберутся, он будет уже мертв.

– Нет! Остановите ее!.. – в ужасе восклицает Рейчел.

Я прицеливаюсь, упирая приклад в плечо.

– Не надо, Рен! Ты убьешь Робби!

Я не обращаю на нее внимания. Гремит выстрел.

Глава 2

К нам приближается контролер Флетчер, рослый бородатый мужчина. Он первым подбежал к мальчику после того, как я уложила хищника одним выстрелом. За контролером следуют еще несколько мужчин, один несет на руках маленького Робби. По спине у меня пробегает холодок.

– Дайте его мне! – Рейчел подбегает к мужчинам, протягивает руки к сыну. Одежда на нем пропитана кровью. – Где Бетта? Скорее найдите Бетту! – со слезами просит Рейчел.

– Нина уже побежала за ней, – отвечает Элси, ее сестра. – Тише, милая, все будет хорошо. Не бойся. Бетта ему поможет.

Бетта – наш доктор. Рейчел чертовски повезло, что она живет неподалеку: не в каждом поселении есть врач. За медицинской помощью нашим соседям из близлежащих поселков приходится ездить в Хамлетт.

Мы с Таной протискиваемся поближе, чтобы взглянуть на плачущего мальчика. То, что Робби в сознании и чувствует боль, – добрый знак. Он весь в крови, но основные повреждения вроде бы пришлись на левую руку. Тана морщится, заметив следы зубов и зияющую рану со свисающим ошметком кожи.

– С ним все будет в порядке? – тревожно спрашивает она.

Элси прижимает к ране чистый носовой платок:

– Кажется, кровь уже унимается. Но рану придется зашивать.

Заметив меня, Рейчел снова заливается слезами.

– Спасибо тебе, Рен! Ты спасла ему жизнь!

Я прикасаюсь к ее руке, затем осторожно глажу по тугим черным кудряшкам Робби.

– Хорошо, что он жив и не сильно пострадал.

Все спешат к длинной цепи одно- и двухэтажных домов, окаймляющих площадь с северной стороны. Там расположено все, что только может понадобиться жителям Хамлетта: продуктовый магазин, паб, школа, танцзал, культурный центр, поликлиника. Вся наша жизнь сосредоточена на нескольких квадратных милях. Нет только органов самоуправления или полиции, о которых нам рассказывали на уроках истории. В наше время городами и селениями управляют контролеры, а порядок в них поддерживают военные. Контролеры отвечают перед главами округов, а те – перед Генералом Редденом, нашим славным лидером. Система, возглавляемая Редденом, – чертовски эффективная военная машина. Ни политика, ни сложные управленческие структуры ему не требуются.

Контролер Хамлетта останавливается, смотрит на меня, значительно приподняв брови.

– Ты уложила его пулей в глаз, – говорит Флетчер. – Недурной выстрел.

Я пожимаю плечами, остро ощущая на себе взгляд Джордана.

– Не отмахивайся, Рен, – продолжает Флетчер. – Ты мальчишке жизнь спасла!

Очень хочется снова пожать плечами, но я удерживаюсь:

– Знаете, на ранчо часто приходится иметь дело с хищниками. Я просто… ну… действовала на инстинктах.

– Что ж, у тебя чертовски хорошие инстинкты! Передай своему дядюшке, что он отлично тебя обучил.

Ничего подобного передавать не буду. Дядя Джим взбесится, если узнает, что я стреляла на людях, – даже ради спасения жизни ребенка.

Вновь меня охватывает непреодолимое желание бежать, и, даже не попрощавшись с Флетчером, я поворачиваюсь и иду прочь. За мной спешат Тана и Джордан. Как же от него отделаться?

– Ну как ты? – тревожно спрашивает Тана, схватив меня за руку.

– Лучше не бывает. Но серьезно, мне пора домой. – Я пожимаю ей руку и иду дальше, к грунтовой автостоянке. – Заезжай к нам на неделе. Покатаемся верхом.

– Тана, дай мне спокойно уйти, ладно? Иначе он тоже не отвяжется.

– Извини. Поговорим позже.

– Отличная мысль, – говорит она вслух и отходит. А Джордан все тащится за мной по пятам.

Когда доходим до моего мотоцикла, обшарпанного и покрытого грязью, у него снова загораются глаза.

– Никогда не видел, чтобы кто-то так метко стрелял! – с восторгом сообщает он.

– Я же говорю, на ранчо постоянно приходится отстреливать зверье.

– Рен, – говорит он с чувством, – ты попала ему в глаз! Со ста ярдов, не меньше. По движущейся мишени. И мальчишка был совсем рядом. Чуть-чуть мимо – и отстрелила бы ему голову.

Это меня всерьез задевает. Отстрелила бы голову? Еще чего! Могу поспорить, стреляю я лучше любого во взводе Джордана. Он ведь даже не из Серебряного Блока – элитного подразделения Структуры. Кажется, говорил, что служит в Медном. А любого стрелка из Медного Блока я уделаю с закрытыми глазами. Может, вызвать этого парня на состязание и доказать…

«Еще не хватало! – твердо отвечает мне здравый смысл. – Ничего подобного ты не сделаешь».

С детских лет дядя накрепко вбил в меня правило: никогда, ни за что не привлекать к себе внимание.

А я, как полная идиотка, пять минут назад именно это и сделала!

Твою ж мать!

Не надо было стрелять.

– Хотел бы я поехать на ранчо и вместе с тобой пострелять по мишеням! Не буду хвастаться, но, знаешь, с винтовкой я управляюсь неплохо. Было бы весело.

– Не выйдет, мой дядя никого к себе не пускает, – не задумываясь, отвечаю я. Тут же вспоминаю, что только что у него на глазах пригласила к нам Тану, и торопливо добавляю: – Одну только Тану и терпит. Должно быть, потому, что мы дружим с детства. Она для него как еще одна племянница.

– Ну, тогда как-нибудь в другой раз. – И повторяет, восхищенно качая головой: – Вот это был выстрел!

Спеша отвлечь Джордана от своих успехов в стрельбе, я приподнимаюсь на цыпочки и целую его в губы.

Он изумленно отшатывается, затем улыбается:

– За что это?

– Ни за что, просто так. С тобой было классно, – я делаю шаг назад. – Спокойной ночи, Джордан.

Хватаю с заднего сиденья черный шлем, нахлобучиваю его на голову, избегая взгляда Джордана, затягиваю ремешок под подбородком. Мгновение спустя взревывает мотор. Я срываюсь с места, чувствуя, что Джордан смотрит мне вслед.

В самом деле, хватит уже развлекаться с военными. В следующий раз, когда… когда зачешется – поищу себе партнера где-нибудь еще. В поселке есть несколько одиноких мужчин, но, если верить Тане, их интересуют серьезные отношения. А я не хочу ничего серьезного. Мне всего двадцать. Я не готова посвящать себя кому-то другому. К тому же чужие отношения, когда смотришь на них со стороны, выглядят невыносимо душными. Насмотрелась я на женщин, готовых угождать любым мужским капризам!

А я не из таких. Никому никогда не угождала – и не собираюсь.

Доезжаю до границы поселка: здесь начинается асфальтированная дорога и блестит в темноте металлический дорожный знак. Белыми буквами на синем фоне – округ, название поселения, численность. Цифры обновляются каждый год, но население Хамлетта почти не растет. Генерал Редден не поощряет стремление размножаться. Если ему верить, перед Последней Войной перенаселение стало серьезной проблемой для человечества. Едва ли мы дошли бы до такого бедствия – мировой войны, опустошившей семь континентов, четыре из которых превратились в радиоактивные пустыни или ушли под воду, – если бы безмерно распухшему человечеству не приходилось бороться за ресурсы.

Алчность. В конечном счете все беды из-за алчности.

Чувствую нечто вроде легкой щекотки в мозгу – кто-то запрашивает связь – и узнаю знакомую энергию. Улыбнувшись, открываюсь навстречу, и мое сознание заполняет низкий мужской голос:

– Еще празднуешь?

– Нет, еду домой, – быстро отвечаю я.

– Уже разбила ему сердце? Быстро работаешь!

– Да ладно, можно подумать, ты не разбиваешь сердца каждую ночь!

– Что ты, я сторонник воздержания.

– Ха-ха.

– Вечно ты надо мной смеешься. Перестань!

– А ты перестань меня смешить.

Но это Волку не под силу. Он болтает все, что придет на ум. И отчаянно со мной флиртует – хотя это началось только в подростковом возрасте. Кажется, еще вчера мы были детьми, говорили о всякой детской ерунде – и вдруг, смотри-ка, обсуждаем свою сексуальную жизнь! Немного стремно, если вспомнить, что мы никогда друг друга не видели.

В первый раз я связалась с Волком в шесть лет и до сих пор помню свой восторг, когда услышала его голос. Стояло теплое летнее утро. Я играла на поляне рядом с хижиной, которую построил для нас дядя Джим. В Черном Лесу есть места, куда проникают – пусть ненадолго – слабые лучи солнца; одним из таких убежищ стала эта расчищенная полянка. Каждый день мы радовались пяти-шести часам солнечного света; затем поднимался туман, и вокруг снова сгущалась тьма. В то утро я в восторге бросилась к дяде Джиму.

– Дядя! – кричала я. – У меня есть друг!

Дядя Джим встретил эту новость с подозрением. И неудивительно. Даже не знаю, почему я ожидала чего-то другого.

– Что еще за друг? – спросил он сурово, подняв взгляд от бревна, которое шкурил. В тот год дядя Джим начал возводить над черными зыбучими песками деревянные мостки, чтобы не тратить время на обход опасных мест, когда мы с ним ходим на охоту. Как мне нравилось прыгать по этим бревнам!

Я рассказала, что какой-то неизвестный мальчик открыл тропу в мое сознание и сказал: «Привет». Но вместо того, чтобы разделить мою радость, дядя Джим сгреб меня за свитер, сжав в кулаке колючую шерсть. Позже, когда я стала постарше, он признавался, что чертовски испугался за меня в тот день. Всегда боялся чего-то подобного. Спонтанное образование связей у детей-телепатов – обычное дело. Дети, особенно маленькие, плохо контролируют свои способности. Но тем утром на полянке дядя Джим казался не испуганным, а рассерженным. И приказал никогда больше не разговаривать с этим голосом в голове.

Воспоминание приносит знакомый укол вины. Я пообещала, что порву связь с этим незнакомым мальчишкой. Но вот в чем беда: когда растешь в мире без солнца, с одним лишь ворчливым опекуном и на сотни миль вокруг ни одного сверстника, ты не удержишься от желания поиграть с новым приятелем. Даже если играть получается только в голове.

Не то чтобы я совсем наплевала на запрет дяди Джима. Когда новый знакомый постучался ко мне снова и я, помявшись, его впустила – сразу предупредила, что не скажу, как меня зовут. Мне не разрешают.

«Глупость какая!» – проворчал он. Но потом решил, что будет весело придумать нам обоим прозвища. Я назвалась Маргариткой – это мои любимые цветы. Он Волком – сказал, что любит волков.

Я знала, что этого мальчишку следует выкинуть из головы – в буквальном смысле, – но мне было так одиноко! С дядей Джимом в хижине посреди леса, в месте, где почти не светит солнце, а вокруг бродят всякие жуткие твари и пытаются нас сожрать. Волк был мне очень нужен. Мне нравилось с ним болтать. Нравится и сейчас, хоть он меня и подкалывает насчет разбитых сердец.

– Серьезно, – говорит он теперь, – как прошел вечер? Давай, рассказывай. У меня личной жизни кот наплакал, так хоть за тебя порадуюсь.

Странно слышать. Судя по его обычному хвастовству, с девушками у него проблем нет.

– Что это с тобой случилось?

– Да времени не хватает ни на что.

– Вот почему ты почти не появляешься! – В самом деле, до сегодняшнего вечера я уже несколько недель ни слова от него не слышала.

Я не спрашиваю, чем он так занят, а он не задает лишних вопросов мне. У Измененных это обычное дело. Никому не верь. Даже Джим, человек, ради меня и моих родителей рискнувший жизнью, человек, которому я теоретически должна доверять на сто процентов, знает обо мне не все. Он не в курсе, что я так и не порвала с Волком.

– Насчет вечера: было круто, мне все понравилось, но под конец он начал за меня цепляться. Хотел узнать, когда увидимся, в гости напрашивался и все такое. Не могу его винить. Я ведь и вправду классная.

В ответ слышу хрипловатый добродушный смех.

– Да уж, от скромности ты не умрешь!

Я тоже смеюсь, но, когда вспоминаю, что Джордан всерьез не хотел меня отпускать, смеяться уже не хочется.

– Тебя это никогда не беспокоило? – спрашиваю я Волка.

– Что именно?

– Что мы врем примам. Партнерам, школьным друзьям, коллегам. Ну, знаешь… хорошим примам. Тебе не бывает стыдно им врать?

Помолчав, он признается:

– Бывает иногда. Но лучше время от времени мучиться совестью, чем… сама понимаешь. Никогда не угадаешь, как отреагирует прим, узнав, что его возлюбленный, одноклассник или сослуживец – среброкровка.

Он прав. В самом лучшем случае придет в ужас, но ты сумеешь уговорить его тебя не выдавать. Но это очень маловероятно. Скорее всего, он на тебя донесет. А потом придет поглазеть на казнь, будет вопить и аплодировать тем, кто тебя расстреляет.

– А почему ты спрашиваешь, Маргаритка? Наврала этому солдату, и теперь совесть покоя не дает?

– Не совсем. Скорее… грустно думать, что он так никогда и не узнает, кто я. Провел ночь с женщиной, которую никогда не сможет узнать по-настоящему, и даже об этом не подозревает. Иногда хочется, чтобы люди меня знали.

– Я тебя знаю, – звучит у меня в голове глубокий хрипловатый голос. – Это считается?

У меня сжимается сердце, и приходится проглотить комок эмоций.

– Да. Конечно, – снова сглатываю и спешу оставить эту тему. – Ладно, давай прощаться. Буду лучше смотреть на дорогу. Ты в курсе, что нельзя телепатировать за рулем?

– Почему? Это нигде не запрещено.

– Если бы Редден мог, непременно бы запретил.

На самом деле, если наш драгоценный лидер своего добьется, не будет никаких законов о телепатии – потому что не будет никаких телепатов. Мы все умрем. Двадцать пять лет назад, захватив власть на Континенте, он начал с Чистки Среброкровок – геноцида, в котором погибли десятки тысяч ни в чем не повинных модов. Людей вытаскивали из домов и убивали прямо на улицах. Настолько он нас ненавидит.

Самое печальное вот что: переворот Генерала Реддена не удался бы, если бы толпы людей его не поддерживали. Не считали нас «девиантами», уродливыми отклонениями от нормы, а наши дары – чем-то противоестественным. Хотя для меня читать мысли так же естественно, как дышать.

Я сворачиваю на подъездную дорогу к нашим владениям и сбрасываю скорость. Скоро вдали показывается ранчо: старый полутораэтажный дом и вокруг разные хозяйственные постройки, разбросанные по территории, слишком большой для нас двоих. Впрочем, у нас двести голов скота, и им нужен простор.

Когда мы вернулись из Черного Леса, я узнала, что у дяди Джима есть серьезные связи. Он сумел получить для нас документы и разрешение на проживание, да не где-нибудь, а в производственном округе. Сопротивление помогло Джиму, поскольку еще в Структуре, когда звался Джулианом Эшем, он оказал им немало серьезных услуг. К несчастью, эти услуги привлекли к нему внимание. Теперь Джим в бессрочном розыске, и скрываться под чужим именем ему придется до конца своих дней.

Сейчас глубокая ночь, и непроглядная тьма, в которой путь мне озаряет лишь слабое свечение фонаря на солнечной батарее, напоминает о Черном Лесе. Край вечной ночи… Может, я ненормальная, но порой по нему скучаю. Там жизнь была… не такая сложная, как здесь.

М-да, три года борьбы за выживание – куда уж проще!

Спору нет, там приходилось несладко. Не говоря уж о том, как выматывает, когда ты постоянно настороже. Однажды я соскользнула с мостков дяди Джима в яму с черным песком – и ясно поняла, как быстро бы меня затянуло с головой, будь я одна. Как повезло, что Джим был рядом и меня вытащил. Жуткое дело для маленькой девочки.

– Где ты пропадала? – спрашивает дядя, едва я вхожу в дом.

Он сидит в вытертом кожаном кресле, потягивая синтетический виски. Вечно ворчит, что синтетический алкоголь – никчемное пойло в сравнении с настоящим. Не могу судить: настоящего я никогда не пробовала.

– Не стоило меня ждать.

– Я бы и не стал, если бы не хотел дождаться.

Я снимаю винтовку, вешаю на крюк у двери. Его темно-карие глаза следят за моими движениями.

– Ну как отпраздновали?

Я медлю, не зная, все ли ему рассказывать. Но решаю сказать правду: врать бессмысленно, дядя все равно видит меня насквозь.

– Ты только не расстраивайся… – начинаю я.

– Мать честная, что на этот раз? – ворчит он.

– Я же сказала: не расстраивайся! – подхожу к его креслу, складываю руки на груди. – Ничего серьезного не случилось, честное слово. И ты сам согласишься, что иначе я поступить не могла. Если бы не я, Робби бы погиб.

– Черт побери, что еще за Робби?

Джим никогда не пытался подружиться с жителями Хамлетта. Он отшельник. И характер у него не сахар. Прочие жители знают его как мрачного, неразговорчивого типа, который приезжает в поселок пару раз в месяц, чтобы с кем-нибудь переспать и затариться виски в магазине у мистера Пола. Иногда, когда ему хочется компании, заходит в паб перекусить и выпить пинту пива. Но и там не тратит время на светские разговоры. Несмотря на его фамилию[3], «отвали» от Джима Дарлингтона можно услышать куда чаще, чем «здравствуйте». Порой подозреваю, что документы на фамилию Дарлингтон сделал ему какой-то старый приятель, желавший его подколоть.

Зато Джим – человек надежный. И для меня, и для своих друзей из Сопротивления. Кого он любит, кому доверяет – для тех горы свернет. В прямом смысле. Разве он не поселился в Черном Лесу, потому что не видел иного способа меня защитить?

Но если Джим вас не любит и не доверяет – лучше держитесь от него подальше! Для вас у этого человека найдется больше колючек, чем у кактуса.

– Робби – сын Рейчел Солвей. Его едва не задрал белый койот, тот самый, что и нам досаждал.

– Да уж, у этого чертова гибрида ни стыда, ни совести!

– Ну, койотам тоже нужно что-то есть. В общем, он прибежал прямо на площадь, где все праздновали, вцепился зубами в руку Робби и поволок за собой. Мне пришлось убить зверя, – здесь я запинаюсь: Джим смотрит на меня, прищурившись, явно понимая, к чему дело клонится. Он хорошо меня знает. – Одним метким выстрелом.

Он хмурится:

– Насколько метким?

– Контролер обратил на это внимание. Сказал, что ты хорошо меня обучил.

– Рен! – Мое имя он произносит словно ругательство.

– Прости. Но что я должна была делать – стоять и смотреть, как мальчика едят?

– Да.

– Но ты не позволил мне умереть! – возражаю я.

– Потому что дал обещание твоим родителям. Это другая ситуация.

– Ну… а может быть, я пообещала Рейчел, что ее сын не умрет. Примерно через три секунды после появления койота. Пообещала и выполнила.

– Я не хочу, чтобы ты…

– «…привлекала к себе внимание!» – заканчиваю я сквозь зубы. – Да, я привлекла внимание. Но я уже взрослая. Могу сама о себе позаботиться. На случай, если ты забыл, я работаю на подполье.

Он издает циничный смешок:

– Ты на них не «работаешь». Просто выполнила для них пару мелких заданий. Это ничего не значит.

Я открываю рот, чтобы гневно возразить, но он не дает мне вставить ни слова:

– Ты никогда не была в бою. Никогда не пыталась выжить в городе.

– Я выживала в куда худших местах! – парирую я.

– Ошибаешься. Город – настоящее гнездо гадюк. В Пойнте нельзя терять бдительность ни на минуту. Ни на секунду.

– Но у меня есть преимущество, – напоминаю я, показывая ему свои обнаженные руки. В голосе звучит невольная гордость. Чтобы подчеркнуть свою мысль, перехожу на телепатию: – Видишь? С венами все в порядке. Могу действовать в городе, и никто никогда меня не раскусит.

– Разумеется, детка. До тех пор, пока случайно кого-нибудь не «подожжешь». Интересно, как ты будешь из этого выкручиваться?

При этом напоминании невольно опускаю глаза и потираю бедро. Рефлекторная реакция. Невозможно забыть, откуда у меня этот ожог, – от моего опекуна. Человека, который поклялся беречь меня и защищать.

Было больно. Очень. До сих пор чувствую запах ошпаренной плоти. Теперь понимаю: это ради моего блага – но все же чуть-чуть его ненавижу за то, что он со мной сделал.

– Хватит драматизировать. Я никого не «поджигала» уже много лет, – ворчу я.

И все же он прав. Чаще всего это происходит неожиданно. Много лет я тренировалась до изнеможения, стараясь подчинить себе этот дар, но безрезультатно. Не могу даже объяснить, как именно я это делаю. Первый раз «подожгла» Джима, когда мне было семь. К этому времени мы постоянно тренировались: день за днем, неделю за неделей, месяц за месяцем. Выходили утром на полянку, садились друг напротив друга, Джим клал свой нож рядом на траву – и приказывал мне: «Открой тропу в мое сознание, войди ко мне в голову и прикажи взять нож. Взять и порезать себе ладонь».

– Давай еще раз, Рен, – приказал он в то утро.

Снова и снова я мысленно повторяла: «Возьми нож, возьми нож!» Но Джим не шевелился.

Наконец я захныкала:

– Не хочу больше! Пожалуйста, хватит!

– Так надо, Рен. Ты должна научиться управлять этой силой.

– Но зачем?

– Если кто-то узнает, что ты умеешь «поджигать», тебя убьют, – в выражениях Джим не стеснялся, даже с маленькой девочкой. Всегда говорил как есть. – Попробуй сказать вслух, – посоветовал он. – Я слышал, иногда это помогает.

И я послушно заговорила:

– Возьми нож, возьми нож…

Снова, и снова, и снова. Эта безрезультатная тренировка страшно мне надоела: я все сильнее злилась, и в мозгу словно гудело что-то, громче и громче – а потом через меня хлынул поток энергии, и вдруг…

Вдруг он взял нож и разрезал себе ладонь, по самой середине.

Я так испугалась, что бросилась в хижину и не выходила оттуда несколько часов.

– Все еще думаешь съездить на неделе в Округ Т? – спрашиваю я сейчас, меняя тему.

Не хочу больше слушать воркотню Джима. Он распекает меня каждый божий день, и на сегодня квота уже исчерпана: с утра я выслушала много горьких слов за то, что забыла выгрести навоз из стойла Келли.

– Да, скорее всего, послезавтра. Если тебе что-то нужно в городе, скажи, я привезу.

– Хорошо, спасибо. И не вздумай уезжать, не попрощавшись!

– Ладно, ладно, – ворчливо отвечает он, и я тут же забываю, что на него злилась.

Однажды, когда мне было десять, Джим пропал на целую неделю. Уехал выполнять задание от Сопротивления. Просто исчез, не сказав ни слова. Попросил отца Таны за мной приглядеть. Семь дней спустя вернулся – и, похоже, вправду не мог взять в толк, за что я так на него обижена. Весь день я с ним не разговаривала, а к вечеру он пообещал никогда больше не уходить, не попрощавшись.

Джим – человек жесткий, но я знаю, что меня он любит. Конечно, он себе желал совсем иной жизни. Но пятнадцать лет назад он, тридцатилетний полковник, дезертировал из Структуры и выбрал жизнь вечного беглеца, чтобы позаботиться о пятилетней девочке, которую пообещал беречь и защищать. Бросил все: карьеру, дом, друзей. Ради моих родителей – и ради меня. И свое обещание выполнил.

– Ладно. Пойду спать, – он поднимается с кресла. – Спокойной ночи, пташка.

Я улыбаюсь в ответ на это ласковое прозвище:

– Спокойной ночи.

У себя умываюсь, раздеваюсь, ложусь в постель – и снится мне не славный парень, с которым я провела вечер, а самодовольный и грубый, но такой красивый незнакомец.

_______

С первыми лучами солнца отправляюсь на конюшню, чтобы оседлать свою любимую аппалузскую кобылу. Можно было бы взять внедорожник, он быстрее, но ездить верхом куда приятнее.

– Привет, красавица! – здороваюсь я и глажу ее по спине. У Келли чудесная расцветка, темно-коричневая в белых яблоках, а в больших влажных глазах отражается моя улыбка. – Ну что, едем чинить забор?

Келли фыркает. Приняв это за согласие, я сажусь в седло, берусь за поводья и, не натягивая их, выезжаю из конюшни на тропу.

Самое тоскливое на ранчо – множество скучных дел. Будь моя воля, я бы день-деньской скакала верхом на Келли и плавала в ручье. А вместо этого приходится с утра до ночи задавать корм скотине, чистить стойла, заливать воду в поилки. Впрочем, это еще ничего. Хуже всего чинить заборы. Однако это одна из самых важных задач: без заборов наши коровы разбредутся кто куда или попадут в зубы к хищникам.

Мы с Келли едем на северное пастбище. Здесь я спешиваюсь, отпускаю ее пощипать травку, а сама нахожу сломанную секцию забора, о которой говорил дядя. Быстро выполняю свою задачу: стягиваю и спаиваю вместе разошедшиеся участки колючей проволоки. Остаток утра провожу за тщательной проверкой каждого дюйма нашей ограды – с удовлетворением вижу, что больше проломов нет и белые койоты до нашего скота не доберутся.

Стягивая толстые рабочие перчатки, чувствую: со мной пытается связаться дядя Джим. Секунду спустя голову заполняет его встревоженный голос:

– Не возвращайся домой! Не подходи к дому!

Я резко выпрямляюсь.

– Почему? Что случилось?

– Здесь солдаты, – доносится мрачный ответ.

Сердце убыстряет свой бег. Что делают на нашем ранчо военные из Структуры? О проверках всегда предупреждают заранее.

Я бегу к Келли, на ходу пытаясь связаться с Таной. Но она меня не впускает. Спит, умерла или не хочет со мной разговаривать? Ставлю на то, что спит. Особенно если вспомнить, сколько она вчера выпила.

– Дядя Джим! С тобой все нормально? Я сейчас приеду!

– Ни в коем случае! Оставайся там, где ты есть!

Ага, как же.

Прыгаю в седло и щелкаю языком, командуя Келли: «Вперед!» Она трогается с места шагом, и я сжимаю ногами ее бока, побуждая перейти в галоп.

Обратно на ранчо не стоит ехать той же дорогой – на ней мы будем видны, как на ладони. Подъезжаем со стороны холмов, останавливаемся на каменистой возвышенности над южным пастбищем, где пасется сейчас наше стадо. Отсюда открывается прекрасный вид на дом. Он отсюда в нескольких сотнях ярдов, однако у модов идеальное зрение. Очки и прочая ерунда нам не требуются.

Я спешиваюсь, приседаю на самом краю обрыва и выглядываю из-за камней. Вижу пару грузовиков. Оба оливково-зеленые, с серебристо-черной эмблемой Структуры на дверцах. Когда замечаю дядю Джима, сердце у меня стремительно уходит в пятки.

Он стоит на коленях посреди двора, во фланелевой рубахе с длинными рукавами и обычных своих вытертых джинсах. Ковбойская шляпа валяется в нескольких футах. Человек в форме, с офицерской нашивкой на рукаве, приставил ко лбу дяди револьвер.

– Я тебя вижу! И их тоже. Почему они здесь? – У меня дрожат колени, и дыхание вырывается из груди неровными толчками.

– Приехали посмотреть, как ты стреляешь.

На меня обрушивается ужас. Так это все из-за меня?!

Окидываю взглядом солдат. Еще четверо замерли неподвижно, как статуи. К горлу подступает тошнота, когда в одном из них я узнаю Джордана.

Все из-за меня. Это я во всем виновата. Сделала тот невероятный выстрел, привлекла к себе внимание – и теперь Структура держит моего дядю на мушке.

Винтовка у меня с собой. Если начать стрелять… Но тут же меня охватывает отчаяние. Нет способа застрелить всех пятерых так, чтобы никто из них не успел выпустить пулю в голову Джиму.

– Что мне делать?

– Поезжай к Гриффу, – приказывает Джим. Длинные рукава помогают скрыть, что он сейчас с кем-то разговаривает. – Он о тебе позаботится.

Я глотаю вскрик, видя, как офицер хватает дядю Джима за длинные, до плеч, светлые волосы. Заставляет его опустить голову, ухмыляясь, выплевывает какие-то слова. В его холодных глазах узнавание. Выражение лица, язык тела – все кричит: «Я знаю, кто ты!»

У меня трясутся руки. Снова связываюсь с Джимом.

– Они поняли, что ты Джулиан Эш?

– Да.

Это последнее, что я от него слышу. Солдаты швыряют его в кузов грузовика и уезжают.

Глава 3

– Тана! Джима схватили.

В первый раз за утро Тана мне отвечает.

– Кто? – с ужасом переспрашивает она.

– Структура. Почему ты нас не предупредила?

Тана – первая линия обороны между нами и Структурой; ведь никто не может попасть на ранчо, не проехав сперва через Хамлетт и не отметившись у нашего контролера. Вот почему все эти годы Джиму удавалось скрываться от чужих глаз. Тана умеет проецировать образы, и эта способность не раз спасала ему жизнь. Как только в поселке появляются солдаты, Тана телепатически показывает нам их лица: заметив знакомое лицо, Джим отправляется подальше в горы, а я грустно сообщаю военным, приехавшим с проверкой, что дядя сейчас пасет стадо и не вернется до утра. Эта система работала безотказно. До сегодняшнего дня.

– Я спала. Черт, никогда еще не было такого похмелья! Да мне и в голову не приходило, что они явятся с проверкой в выходной.

Потому что это не проверка. Они приехали на ранчо с одной-единственной целью: посмотреть, как я стреляю. Потому что я, идиотка несчастная, разрядила винтовку в койота на глазах у солдат.

Все это моя вина.

– Сейчас они уехали, но один остался на ранчо. Должно быть, меня дожидается.

– Тебе нельзя туда возвращаться.

– Сама знаю. Постараюсь пробраться к тебе. Через тоннель.

– Хорошо. Скажу отцу.

Обрываю связь и снова прыгаю в седло. Подгоняемая паникой, торопливо спускаюсь по склону. К счастью, возвращаться в дом мне не нужно. У нас с дядей Джимом заранее разработаны планы для любой чрезвычайной ситуации.

По дороге на северное пастбище есть неприметный шалаш, а в нем – погреб. Тяжелый люк, за ним стальной наклонный пандус. Согнувшись в три погибели, я соскальзываю по пандусу в дальний пыльный угол, где прячется второй байк. Потолок здесь ненамного выше мотоцикла, голову не поднять; все так же, согнувшись, я выкатываю байк наружу, по дороге хватаю холщовую сумку с припасами. Проверяю, заряжена ли солнечная батарея мотоцикла. В холщовой сумке – все необходимое на случай, если придется скрываться несколько дней.

Снаружи небо затянуло тяжелыми серыми тучами. Бросаю на них тревожный взгляд. Будем надеяться, это не дурное предзнаменование. Оторвав взгляд от неба, провожу рукой по шерстистой спине Келли.

– Беги домой, девочка!

Шлепаю ее по заду, и Келли бежит прочь. Дорогу она знает. Остается лишь молиться, чтобы солдат, оставленный на дежурстве, не имел привычки стрелять во все, что движется. Если он убьет мою любимую лошадь – клянусь, выслежу его, всажу пулю в голову, а потом еще на том свете достану!

В поселок я пробираюсь, избегая больших дорог. Байк оставляю на выселках, в стальном гараже за небольшим кирпичным домиком, хозяева которого умерли пару лет назад. Дом еще не передан другой семье, так что с тех пор пустует. В этом гараже Сопротивление издавна оставляет разные вещи. Удобная точка – скрытая от случайных взглядов, близко к поселку, но и всего в пятидесяти ярдах от леса.

Собираюсь выйти, когда снаружи раздается звук. Низкое механическое жужжание, вроде трепета крылышек колибри, если бы крылья у нее были из стали.

Дрон-наблюдатель.

С сильно бьющимся сердцем пригибаюсь, прижимаюсь к стене. Уголком глаза замечаю тень дрона, он маячит за окном в задней стене гаража. Камеры в округах повсюду: их немигающие огоньки напоминают, что Система всегда ведет слежку. Но дроны в Хамлетте и окрестностях почти не встретишь. Поселок у нас маленький, ничего интересного. Зачем за нами следить?

Так было до сегодняшнего дня, поправляю я себя. Пока не выяснилось, что в этом маленьком неприметном поселке скрывался знаменитый преступник Джулиан Эш.

И все из-за меня.

Не обращая внимания на стук сердца, жду, пока жужжание дрона стихнет вдали. Делаю шаг на порог, осторожно выглядываю за дверь. Заметив в небе серую тень, улетающую в противоположном направлении, едва не падаю от облегчения.

Теперь валить – и быстро!

Не теряя ни секунды, бросаюсь бежать в сторону леса.

Давным-давно, во времена ожесточенной политической борьбы, кто-то выкопал под этими лесами целую систему подземных ходов. По иронии судьбы сперва под землей прятались примы. В конечном счете одни лидеры ничем не лучше других. Президент Северн, правивший Континентом до Генерала Реддена, был модом и считал нас высшей расой. Много десятилетий моды терпели преследования от примов; придя к власти, Северн и его приспешники решили, что теперь все будет наоборот. Идиоты. Из идеи, что одна группа целиком хороша, а другая целиком плоха, никогда ничего путного не выйдет. Генерала Меррика Реддена я терпеть не могу, но при чем тут остальные примы? Не все же они такие!

Например, тот прим, что встречает меня в конце тоннеля. Грифф Арчер, отец Таны. Он не мод, как его дочь, но верен Тане – и Сопротивлению.

– Тана рассказала, что произошло, – говорит Грифф, наклоняясь, чтобы меня обнять. Он огромного роста, бритый наголо, заросший кустистой бородой; в его теплых объятиях я чувствую себя в безопасности. – С тобой все нормально? Ты с ним еще говорила?

– Нет. Он не отвечает.

Во мне растет беспокойство. Возможно, Джим не отвечает на зов, потому что хочет меня защитить. Но могут быть и иные причины. Куда более неприятные. Например, он без сознания.

Или мертв.

Нет! Не может быть! Открывая тропу к нему, я по-прежнему чувствую его энергию. Могу проложить дорогу до самого его сознания. Джим как-то говорил: когда кто-то умирает, его сигнатура полностью исчезает. Ты перестаешь его чувствовать.

Но я же, черт возьми, его чувствую!

– Не знаешь, куда его увезли? – спрашивает Грифф.

– Должно быть, в город. Один из офицеров его узнал. Они в курсе, что он дезертировал из Структуры, – паника перехватывает мне горло. – Его убьют!

– Может быть, и нет. Может, всего лишь отправят в лагерь.

Дядя Джим скорее глотку себе перережет, чем станет рабом Системы.

– На ранчо оставили солдата, он явно меня поджидает. Они хотят меня допросить.

– Это уж точно. Так что тебя нужно убрать отсюда. У подполья есть убежище в Округе S. Сначала туда, потом переправим тебя на юг.

– Ни за что! Никуда я не побегу! Я поеду в город и спасу Джима!

– Рен, – твердо отвечает Грифф. – Это не обсуждается, слышишь? Будь он заключенным в лагере, подполье могло бы устроить ему побег. Но его везут в Пойнт. Он предстанет перед Трибуналом.

Трибунал – единственный судебный орган на Континенте: кучка мужчин и женщин, которые решают судьбу обвиняемых, как правило, на месте и не особо утруждая себя исследованием доказательств. Всех, кто признан виновными, приговаривают к смерти или к заключению в лагере. Судя по тому, что я слышала о Трибунале, оправдывает он лишь верных сторонников Генерала. Прихлебатель Реддена, совершивший преступление, может отделаться выговором, но никого другого щадить не будут.

– Плевать! – упрямо тряхнув головой, отвечаю я. – Так или иначе я попаду в город. Вопрос в том, поможешь ли ты или мне придется все делать одной?

Грифф вздыхает:

– Хорошо, свяжусь с Сопротивлением.

_______

Сопротивление снабжает меня туристическим пропуском и билетом на ближайший скоростной поезд в Санктум-Пойнт, или просто Пойнт, как все мы его называем. На станции приходится прикладывать к сканеру большой палец. Нервная процедура: наш контакт в подполье сообщил, что мой ID уже помечен. По счастью, за прошедшие годы Сопротивление сумело внедриться в Систему на всех уровнях, включая Разведотдел. За десять минут до отправления поезда наша оперативница взламывает мое личное дело и убирает метку. Маскирует это под глюк системы и предупреждает нас, что настройки восстановятся через шесть часов. Вскоре после приезда в город метка вернется на место, и я снова окажусь в розыске. Значит, надо будет держаться в тени.

Хоть меня и заверили, что ID пока в порядке, я нервничаю, проходя через сканеры второй раз, уже в поезде. Стандартная процедура для всех пассажиров, как и просьба приложить большой палец к экрану автопилота.

Несколько десятилетий назад кто-то в правительстве предложил ввести более радикальный способ идентификации личности: микрочипы, вживленные под кожу. Но мало того, что у модов микрочипы не работали; из-за естественных электрических импульсов человеческого тела они часто выходили из строя даже у примов. Метод оказался ненадежным, и эту программу прикрыли.

Свободное место нахожу в центральном вагоне, в заднем ряду. Без винтовки я чувствую себя голой – черт, сейчас все бы отдала и за тупой выкидной нож, – но пронести с собой оружие на гражданский поезд невозможно. Даже чтобы попасть на станцию, нужно пройти два пункта досмотра. Сижу, опустив глаза, притворяюсь, что читаю что-то с коммуникатора.

Дорога занимает четыре часа, все это время борюсь с желанием нетерпеливо притопывать ногой. Скорее всего, Джима везут в город не поездом, а на армейском самолете. Это намного быстрее. Вполне возможно, сейчас он уже стоит перед Трибуналом. Поговорить с ним телепатически по-прежнему не удается. То ли сознательно не дает с ним связаться, то ли не может ответить.

Мои мысли блуждают, всплывают воспоминания. Особенно одно – как дядя Джим первый раз учил меня создавать тропу между моим и его сознанием. Через несколько недель после нашего бегства из города он усадил меня на полянке позади нашей хижины в Черном Лесу, велел закрыть глаза. И вообразить, что мое сознание – это огромное пустое пространство.

– Особые способности у таких людей, как мы с тобой, работают на психической энергии, – заговорил он, словно пятилетняя девочка могла понять такое объяснение. – Но увидеть эту энергию мозг не может, поэтому представляет ее в виде разных образов. Понимаешь, о чем я?

– Не понимаю! – надув губы, протянула я.

Он вздохнул:

– Тогда давай покажу.

Глубоким, почти гипнотическим голосом Джим приказал мне снова закрыть глаза и пообещал показать, как найти тропу.

– Здесь темно, Рен. Ничего, кроме тьмы. Во тьме – сияющая серебристая нить. Видишь нить?

– Угу.

– Хорошо. Представь, что она тянется перед тобой, дальше и дальше. На другом ее конце – серебряный огонек. Видишь огонек? Молодец. Наклонись и возьмись за нить, обхвати ее ладонью. Это и есть твоя тропа, поняла? Следуй за нитью к огоньку. Иди по тропе.

– И куда приду? – спросила я, по-прежнему ничего не понимая.

– В мой разум, – ответил он. – Дошла до огонька? Отлично, молодчина! Что сейчас чувствуешь?

У меня вырвалось тихое хныканье:

– Мне не нравится! Тяжело. От этого голова болит.

– Ты чувствуешь, как растет давление. Это щит, который защищает мои мысли. Попробуй вообразить себе щит. Он похож на металлическую стенку. Стена из толстой стали.

– Угу.

– А это…

– И вокруг золотые искорки летают. Красиво!

Он молчал так долго, что я в недоумении открыла глаза. Дядя Джим нахмурился, на лице читалось беспокойство. Однако, встретившись со мной взглядом, он быстро кивнул и вернулся к уроку.

– В следующий раз научу тебя искать трещины в чужом щите. А сейчас я опущу свой щит и мы с тобой потренируемся. Закрой глаза. Иди туда, где светит огонек.

Так я и сделала – и Джим вдруг выругался. Удивленно распахнув глаза, я увидела, что он потирает затылок.

– Все нормально, – заверил он, заметив мое беспокойство. – Работаем дальше. Сейчас ты в моем сознании. Я тебя чувствую. Закрой глаза, Рен, и слушай дальше. Самое важное, что нужно знать об Измененных – о таких людях, как мы: наше сознание работает на двух частотах.

– А что такое «чистоты»? – пробормотала я, не открывая глаз.

– Частоты. Это… – Он ненадолго задумался. – Как морские волны. Одна волна дает позитивную энергию, чтобы говорить. Другая негативную, чтобы слушать. Первое, что ты увидишь, когда пробьешься через чей-то щит, – открытую дверь. За дверью – черные волны, которые стараются тебя вытолкнуть. Видишь волны, пташка?

– Угу.

– Хорошо…

– А что это там дальше за коридор? – перебила я.

Снова долгое молчание. Затем дядя Джим прочистил горло:

– Пока не обращай внимания. Сосредоточься на черных волнах. Пробивайся сквозь них, пока они не расступятся, а потом скажи, что ты слышишь.

Помню, я так напряглась, что зачесались глаза под веками. Джим не ожидал, что у меня получится с первой попытки. Такого обычно не бывает. Поэтому, когда я сразу пробилась сквозь волны негативной энергии, на лице у него отразилось потрясение. Услышав его мысли, я расцвела от восторга.

– Ты мной гордишься! – Но затем услышала что-то другое и прикусила губу. – А еще…

Счастье мое померкло.

– Ты боишься меня! – обиженно воскликнула я.

– Нет, – хрипловато ответил Джим. – Не тебя, пташка. Я боюсь за тебя.

Тогда я не поняла, что это значит.

Откашлявшись, он заговорил:

– Вот так мы читаем мысли. Теперь выйди через дверь обратно и ступай по тому коридору, что ты увидела. Следуй за волной позитивной энергии. Это твоя вторая частота. Здесь мы создаем связь, когда используем телепатию.

– А что такое телепаппия?

– Телепатия. Это значит, мы умеем разговаривать друг с другом без слов. Стоит создать связь – и уже неважно, далеко ли мы друг от друга, неважно, стоит ли у меня щит. Хочешь со мной поговорить – просто настройся на эту частоту, следуй за моей энергетической нитью, а когда дойдешь до щита, постучи и попроси, чтобы я тебя впустил.

Меня все еще занимали непонятные слова, сказанные им раньше: «Боюсь за тебя», но я заставила себя выкинуть их из головы и сосредоточиться на уроке. Все давалось мне очень легко, и дядя Джим был явно впечатлен моими успехами.

К тому времени, как мы добавили в учебный план создание щита и проецирование образов, он уже перестал удивляться моим талантам.

_______

К тому времени, как мы прибываем на вокзал, я уже места себе не нахожу от тревоги. Поспешно схожу с поезда, телепатически вызываю Полли, мою связную в Сопротивлении.

– Я здесь.

– Твои контакты ждут снаружи. Женщина-прим, черная блузка, зеленая кепка. Второй – мод по имени Деклан. Дальше твоим «молчаливым контактом» будет он.

Я покидаю вокзал. Нахожу взглядом женщину в зеленой кепке, сворачиваю к ней, стараясь не поддаваться чувству, что все вокруг на нас смотрят.

– Он жив? – спрашиваю я вместо приветствия.

– Пока да, – отвечает она.

Женщина, черноволосая и бледная, лет тридцати, представляется как Фэй и ведет меня к машине, ждущей на полосе для прибывающих. За рулем темнокожий мужчина с пронзительным взглядом. Я сажусь на заднее сиденье, он оборачивается и кивает.

– Ты Деклан? Мой новый контакт?

– Как ты это сделала? – изумленно спрашивает он.

– Что сделала?

– Так быстро открыла тропу.

– Не так уж быстро, – отвечаю я, нахмурившись.

Хотя, должно быть, для него это необычно. Вечно забываю, что способности у меня сильнее, чем у других модов. И разнообразнее.

Несколько секунд Деклан буравит меня острым взглядом, словно прикидывает, на что я гожусь. Затем отворачивается и выезжает через пропускные ворота, оставляя вокзал позади.

– Два часа назад, – говорит мне Фэй, – Джулиан Эш предстал перед Трибуналом. Его признали виновным в предательстве и сокрытии своей идентичности.

Я удивленно вскидываю взгляд:

– В сокрытии? Они узнали, что он мод? Но как?

– В состав Трибунала недавно вошла Джейд Вейленс.

Я судорожно втягиваю в себя воздух. Дальнейших объяснений не требуется. Никто на Континенте не умеет лучше Вейленс проникать в чужие мысли. Эта женщина предала свой народ и перешла на сторону примов: в семнадцать лет начала работать на Систему и уже больше десяти лет служит Генералу Реддену правой рукой. О ее остром уме и хладнокровии ходят легенды. Но больше всего сейчас занимает меня ее способность пробивать почти любые щиты.

У дяди щит самый мощный из всех, кого я знаю. Если Вейленс сумела прочитать его мысли – это впечатляет. И пугает: ведь если так, что она знает обо мне? Какие мои секреты хранятся в мыслях Джима? Может быть, поэтому он не дает с ним связаться? Боится, что Джейд Вейленс вернется и каким-то образом раскроет мою личность?

Проглотив страх, я стараюсь сосредоточиться на голосе Фэй.

– …завтра утром расстреляют.

– Что?

– Казнь назначена на девять утра.

– Этого нельзя допустить! – Я глубоко вдыхаю, стараясь успокоиться. – Подполье организует ему побег, правда?

– Нет, – коротко и неумолимо отвечает со своего места Деклан.

– Что значит «нет»? Он же один из ваших ключевых агентов!

Деклан встречается со мной взглядом в зеркале заднего вида:

– Нет. Это не так.

Я словно каменею:

– Какого черта… о чем вы?

– О том, что это не так. Как агент он спалился много лет назад. И последние пятнадцать лет прожил в розыске. Чем он мог быть для нас полезен, когда еще живы десятки примов, которые знают его в лицо? Мы не можем использовать его ни для каких серьезных операций.

– Неправда!.. – Протест звучит жалко даже для моих собственных ушей. Со всем, что сказал Деклан, не поспоришь. Но все же…

Но все же, черт побери, это мой дядя!

– И все же он мод, – настаиваю я. – Мы выручаем своих!

– Сегодня весь день это обсуждали на самом верху, – говорит Фэй. – Будь у нас хоть какой-нибудь способ его спасти – спасли бы. Но это слишком опасно.

– Зачем же нужно подполье, если не для того, чтобы выручать модов, даже когда это опасно? Отправьте этого вашего Пилота-Призрака: пусть разбомбит что-нибудь, всех отвлечет, а мы спасем Джима! – В последние два года я много слышала о дерзких операциях этого воздушного аса на службе Сопротивления.

– И сколько при этом погибнет гражданских? – возражает Деклан. – В любом случае лишних бомбардировщиков у нас нет, и никто из руководства не позволит Призраку средь бела дня летать над базой. Грейсон Блейк слишком важен для нашего дела, чтобы так им рисковать.

– Тогда на кой черт он вообще нужен?! – бормочу я.

Фэй бросает на меня сочувственный взгляд, однако ясно, что ни она, ни Деклан Джима спасать не собираются.

– Наша цель – не Джулиан Эш, – говорит Деклан. – Наша цель – ты. Твой поселок и весь округ сейчас наводнены военными. Повезло, что Грифф сумел вовремя тебя отсюда вытащить. Единственная наша задача – отвезти тебя на конспиративную квартиру и прятать, пока не подготовим тебе новые документы, – он недовольно хмыкает. – Было бы проще, если бы ты согласилась остаться на периферии и не настаивала на поездке в Пойнт, но…

– Я не прятаться сюда приехала! Я приехала спасти дядю!

– Джулиана Эша уже не спасешь, – бесстрастно отвечает Деклан. – Думай о том, как защитить себя.

Негодование стискивает мне сердце. Неужели этим людям совсем плевать на Джима? Когда лидеры Сопротивления начали видеть в нас расходный материал?

Я отчаянно пытаюсь связаться с Таной.

– Расстрел Джима назначен на завтра, а подполье отказывается его спасать!

– Знаю. Полли только что мне сообщила. – Пауза. – Рен… что бы ты ни думала…

– Не знаю, что и думать.

Это правда. Никакого плана у меня нет. Знаю только, что нахожусь в самом опасном месте на Континенте, безоружная, в розыске, а моего дядю завтра расстреляют.

Я лихорадочно обдумываю свои возможности. Осужденных расстреливают на Южной Площади – открытом пространстве на территории базы, куда в эти часы открывают доступ для всех. Казни на Континенте всегда публичные, граждан даже поощряют на них присутствовать. Для большинства это желанное развлечение. Ничего удивительного: если верить учебникам истории, наши предки тоже любили посмотреть на кровь и насилие. Людям нравится превращать смерть в спектакль.

То, что к месту казни допускают всех желающих, мне на руку. Можно незамеченной проскользнуть через толпу, подобраться достаточно близко к эшафоту, и… и что дальше? Что делать? Сразиться в одиночку с расстрельной командой? А потом, каким-то чудесным образом избежав пуль из восьми автоматов, освободить дядю Джима и… просто сбежать? Сбежать с базы, где сосредоточены все вооруженные силы Системы, которая охраняется, как ничто иное на Континенте?

Нет, такой план никуда не годится. Нужно что-то другое. Не настолько… самоубийственное.

И на все про все у меня – сколько сейчас времени? – примерно двенадцать часов.

Глава 4

Несколько часов спустя я лежу на узкой кровати в спальне конспиративной квартиры, смотрю в потолок и мечтаю поговорить с Джимом. Страшно не хватает его совета. Уж он-то знал бы, что мне делать! Если бы мы поменялись ролями, он бы точно знал, как меня спасти, – так же, как спас пятнадцать лет назад.

Поворачиваюсь на бок, сворачиваюсь клубочком, закусив губу, чтобы удержать слезы. Мне вспоминается первая неделя с Джулианом Эшем. Он меня пугал, этот огромный чужой человек. Все время ворчал и ругался. Распекал то за один грех, то за другой – например, когда я подходила слишком близко к кустам пурпурного болиголова на краю нашей полянки. «Эй, девочка! – рявкал он. – Держись подальше от этих кустов!» Разбив лагерь в лесу, он первым делом показал мне разные гибридные растения и объяснил, что из них и как именно может меня убить. Все его поучения сводились к одному: «Не подходи и не трогай, а иначе пеняй на себя!»

Но к концу недели я начала к нему привыкать. Не поймите неправильно, я не прониклась к нему нежностью. Было по-прежнему тяжело с чужим взрослым, который только командует, – не хочет ни поиграть со мной, ни приласкать. Зато я больше его не боялась. Поняла, что с ним я в безопасности.

Меня завораживали птицы, навещавшие нашу полянку. Однажды утром я увидела, что на скрюченной ветке моего любимого дерева тихо сидят пичужки – одна, две, три в ряд. Сидят и на меня смотрят. Совсем не боятся. Кажется, им даже любопытно.

– Как их зовут? – спросила я у Джима.

Приглядевшись к их расцветке, он ответил:

– Это синешейки.

Я потянулась к ветке, но, разумеется, до птичек не достала. Потом спросила, повернувшись к Джиму:

– А тебя как зовут?

– Можешь звать меня дядей, – подумав, ответил он.

– Но ты же мне не дядя!

– Здесь – дядя.

– Но…

– Хватит, девочка.

– А меня зовут не «девочка»! – Я упрямо выпятила подбородок. – Мое имя…

– Нет! – прервал он меня. – Больше тебя так не зовут. – Он присел передо мной. Я хотела отвернуться, но он взял меня за подбородок и заставил посмотреть себе в глаза. – То, прежнее имя надо забыть, понимаешь? Его больше нет. Та девочка, что была раньше, умерла. Ты теперь совсем другой человек.

– Не хочу быть другим человеком! – захныкала я и уже собиралась заплакать, но тут мое внимание привлекла новая птичка, севшая на нижнюю ветку. – Смотри! – я показала на нее пальцем. – А эту как зовут?

Джим прищурился, разглядывая маленькую светло-коричневую пташку:

– Кажется, это вьюрок.

– Какое у нее красивое имя!

Он поднял бровь:

– Можешь взять себе.

Я нахмурилась, не понимая, о чем он.

– Тебе не нравится, когда я зову тебя девочкой, верно?

– Потому что это вообще не имя! – упрямо протянула я.

– Верно. Так пусть твое имя будет Рен, «вьюрок»[4].

Я нахмурилась еще сильнее:

– Правда?

– Тебе решать.

Я ненадолго задумалась, морща нос:

– А ты просто «дядя»?

– Ну да. Я – дядя, ты – Рен.

И теперь, пятнадцать лет спустя, он остается для меня «дядей». Мой хранитель, мой защитник. Самый близкий человек. А я валяюсь здесь и ничего не делаю, чтобы его спасти!

Пора. Проглотив комок в горле, выскальзываю из-под одеяла и начинаю одеваться.

_______

Граждане жаждут крови. В воздухе висит возбужденное предвкушение зрелища. Как я их всех за это ненавижу!

Из конспиративной квартиры я выскользнула на рассвете. Быть может, подполье уже пытается меня найти, но прятаться я умею. В конце концов, я выросла во тьме. Я умею превращаться в тень.

По дороге в западный сектор Санктум-Пойнта, где расположена база, я обхожу стороной патрулируемые улицы, скрываюсь от камер дронов. Меньше всего мне нужно возбудить в ком-нибудь подозрения и нарваться на проверку личности – ведь отпечаток пальца на сканере сразу покажет, что я в розыске.

А я хочу спасти Джима.

Не знаю как – знаю только, что не дам, ни за что не дам ему умереть!

Печально известная Южная Площадь, в сущности, просто внутренний двор. Немощеная площадка, окруженная высокими каменными стенами. Под ногами – утоптанная почва красноватого оттенка. Вход – через грозные с виду, стальные ворота, охраняемые рядовыми из Жестяного Блока. У этого подразделения тренировочная программа даже проще, чем у Медного, и солдаты оттуда, как правило, выполняют простейшие задачи: патрулируют, стоят на карауле. Те, что выстроились сегодня у ворот, на вид моложе меня, и задача у них только одна: следить за гражданами, что нетерпеливой толпой спешат на утренний спектакль.

Я одна среди этой толпы, совершенно безоружная – словно голая.

Вижу эшафот, и в горле встает ком ужаса. На миг все расплывается перед глазами. Место казни – деревянный помост, приподнятый над землей фута на четыре; перед ним уже собрались люди, и с каждой минутой их все больше. Помогая себе локтями, пробиваюсь сквозь это людское море. За эшафотом видны еще одни электрические ворота; сейчас они закрыты, за черной решеткой – только тьма. Но я знаю: эти ворота открываются в тоннель, ведущий в самое чрево базы.

Вытираю о джинсы потные ладони. Мне очень тревожно, и совсем не помогают делу постоянные толчки в сознании. Деклан все утро пытается до меня достучаться, и Тана тоже. Я их не впускаю.

Плевать на то, что Тана беспокоится, плевать, что Деклан злится на мой побег. Плевать на все, кроме Джима. Бесчисленное множество раз он спасал мне жизнь – теперь моя очередь его спасти. Если сумею. Если.

Ожидание мучительно. Сорок пять минут не нахожу себе места; наконец ворота в тоннель медленно разъезжаются, и толпа откликается возбужденным гулом. Из темной пещеры выезжает армейский грузовик.

Негодование жжет мне горло. Будь прокляты трусы из Сопротивления: как посмели они бросить Джима? Никогда и ничего они не добились бы без таких людей, как Джулиан Эш, с риском для жизни проникающих в Структуру и другие государственные институты. Джулиан дослужился до полковника – и за эти годы передал Сопротивлению бесчисленный объем ценной информации. А теперь его просто приносят в жертву, потому что, видите ли, слишком опасно его спасать!

Щекотка в мозгу – это снова вызывает меня Тана. Не обращаю внимания. Уверена, она и так знает, где я.

Толпа снова взволнованно гудит; из кабины грузовика выходят двое офицеров и направляются к кузову.

Сердце подскакивает к горлу, когда я наконец вижу Джима.

К счастью, выглядит он не слишком плохо. На нем по-прежнему джинсы и футболка, но фланелевая рубаха исчезла. Руки скованы наручниками. На белой футболке и на мускулистых руках видны грязные разводы, но никаких повреждений не заметно. Ни синяков, ни разбитого носа. Это радует. Джим в руках врагов со вчерашнего дня, так что могло быть намного хуже.

Впрочем, не знаю, чего я ожидала. Изуродованного лица? Нет, как видно, враги хотят, чтобы все хорошо его видели. Чтобы перед тем, как пули вонзятся ему в грудь, различили в его глазах страх и отчаяние.

Но сейчас, когда двое мужчин втаскивают Джима по деревянным ступеням на эшафот, в его лице нет страха. Его не ставят на колени. Он остается на ногах – высокий, с гордым разворотом плеч, с бесстрастным лицом. Взгляд из-под полуприкрытых век скользит по толпе – и находит меня. Лишь тогда на лице Джима отражаются какие-то чувства. Едва заметно. Плотнее сжимаются губы, чуть дергается щека.

В первый раз за эти сутки я чувствую его зов.

Меня охватывает паника. Что он делает?! Руки у него на виду, все поймут…

Но паника сменяется отчаянием, когда я вспоминаю: они уже все знают.

Впускаю Джима в свое сознание. Больше всего мне сейчас нужно услышать его голос.

– Уходи отсюда, Рен! Немедленно!

– Не уйду.

– Урод! – выкрикивает кто-то из толпы.

– Выродок чертов!

Они видят то же, что и я. Под ярким утренним солнцем это не так заметно, как в темноте. Когда дядя Джим использовал свои силы в Черном Лесу, вены у него сияли, словно звездные реки. Но и сейчас ясно видно, как под кожей у него вздымаются и текут струи жидкого серебра.

Офицеры немедленно наставляют оружие на толпу.

– Хватит! – громко приказывает кто-то из них. – Скоро он получит свое!

– Как мне их остановить? – спрашиваю я у Джима.

– Никак. Уходи! Тебе нельзя здесь оставаться!

– Где же мне еще быть?

В отчаянии озираюсь вокруг. Мне нужно оружие – но гражданские ходят безоружными. Вооружены только офицеры на эшафоте. Штурмовые винтовки ближнего боя. Сойдет. Один из них сейчас говорит по коммуникатору. Если его отвлечь, то…

– Даже не думай! – предостерегает Джим.

Я отвечаю гневным взглядом. Неужели он смирился с судьбой? В его лице читается то, чего не было еще минуту назад, – что-то пугающе близкое к безнадежности. Джим не дурак. Он понимает: я здесь одна, значит, подполье его выручать не станет. И не пытается сопротивляться – должно быть, считает, что это бесполезно.

Из тоннеля выезжает второй грузовик.

Прибыла расстрельная команда.

Никогда прежде я не видела казнь. Черт, я и в городе-то была два раза в жизни – по крайней мере, из тех, что помню. Оба раза по туристическому пропуску, вместе с Гриффом и Таной. Здесь мы не развлекались, а выполняли задания Сопротивления. Хотя «задание», быть может, громко сказано: передали несколько украденных коммуникаторов мальчишке лет тринадцати на вид, а он скрылся вместе с ними в темном переулке. Дядя Джим тогда вынес мне мозг нравоучениями – страшно за меня беспокоился. Сам он в Пойнте почти не появлялся, боялся, что его опознают. И чем же это кончилось? Пятнадцать лет прятался от чужих глаз, чтобы его узнали в собственном доме. Из-за меня.

Не знаю, как мне удается не разрыдаться. Он стоит передо мной, со скованными руками, на которых сияют серебристые вены, люди тычут в него пальцами и обзывают выродком… и все это по моей вине.

Расстрельная команда состоит из шести мужчин и двух женщин – все в темно-синих форменных комбинезонах. Чеканя шаг, они поднимаются на эшафот и выстраиваются в шеренгу с края. Меня охватывает гнев. У одного из них – крепкого, наголо бритого парня – глаза блестят радостным предвкушением. Ему это нравится! У прочих вид скучающий. Это злит меня еще сильнее. Этим ублюдкам предстоит человека убить – а они, видите ли, скучают!

– Рен!

В мозгу эхом отдается предостережение Джима. Должно быть, он разглядел в моих глазах жажду крови.

– Я не позволю им тебя убить! – мысленно рычу я.

Но что же делать?

Может, предложить им сделку? Меня за него?

Нет, идиотская мысль. Два мода – всяко лучше одного. Если открою, кто я, меня просто поставят рядом и расстреляют с ним вместе. Может быть, и правильно сделают: ведь Джим оказался здесь по моей вине.

– Уходи, Рен! – В его голосе звучит скорбь. И безнадежность.

От горя у меня перехватывает горло. Слезы заволакивают зрение. Аккуратно, делая вид, что хочу почесаться, наклоняю голову к плечу и стараюсь смахнуть слезы. Нельзя показывать этим людям, что я плачу. Нельзя показывать, что мне не все равно.

Женщина рядом смотрит на меня удивленно. Светлые волосы и нежное лицо, щеки раскраснелись от радостного возбуждения. С ней двое маленьких детей. Отправились поразвлечься всей семьей. Словно по туристическому пропуску в Округ В, в единственный на Континенте зоопарк. А Джим – зверь в клетке, выставленный им всем на потеху. Не знаю эту женщину, но как же я ее ненавижу!

Один из офицеров подходит к краю эшафота. На левом рукаве у него нашивки полковника. То же звание носил Джим, когда моя мать упросила его бежать со мной из Пойнта. Она знала, что здесь я никогда не буду в безопасности. У большинства модов способности проявляются лет с двенадцати, но я демонстрировала свои силы уже в пять, и мама страшно за меня боялась.

Она тоже носила звание полковника, когда была расстреляна за измену. Возможно, на этом же самом эшафоте. Стояла там, где сейчас Джим. Быть может, ее кровь доныне пятнает доски под его босыми ногами.

– Джулиан Эш, Трибунал Континента признал вас виновным в измене и сокрытии своей идентичности, – звучно разносится по площади голос полковника. – За эти преступления вы приговорены к смерти.

Толпа отвечает восторженным ревом. Звери!

– Есть ли у вас последнее слово?

Дядя смотрит на него молча, с каменным лицом. Последнее слово Джулиана Эша слышу только я. И в хрипловатом голосе, звучащем у меня в голове, нет и следа бесстрастия – в нем глубокая печаль.

– Я люблю тебя, Рен. Надеюсь, ты это знаешь.

Внутри все сжимается. Словно кто-то впился мне в сердце ногтями и сдавливает изо всех сил, а сердце беззвучно вопит, обливаясь горячей кровью.

– Нет последнего слова? Отлично. Так для всех проще, – ухмыляется полковник.

Вместе со вторым офицером он сходит с эшафота и становится рядом. Меня начинает трясти.

Страх и истерика мечутся во мне, будто оборванный кабель. Такое случилось на ранчо в прошлом месяце, во время грозы: электрический провод под напряжением оборвался и повис в воздухе, дергаясь и рассыпая вокруг огненные искры. Сейчас я как этот провод: отчаянно извиваюсь, пытаясь найти выход, – и не нахожу.

«Прекратите! – хочу я закричать в лицо палачам. – Остановитесь! Не трогайте его!»

– Готовьсь! – командует полковник.

Восемь стрелков поднимают автоматические винтовки и целятся в Джима. Никогда я не испытывала такой муки, как сейчас, когда вижу, как Джим опускает глаза. Не хочет смотреть на них. Ни на них, ни на меня. Он сдался.

Мне хочется кричать: «Опустите стволы, опустите стволы, опустите!..»

По толпе зрителей пробегает недоуменный ропот.

Я моргаю.

Половина расстрельной команды опустила оружие.

Те, что остались в прежней позиции, смотрят на своих товарищей с недоумением. Одна из женщин, высокая брюнетка, явно борется с собой. Как-то странно подергивается, встряхивает плечом. Трясет головой, словно старается сбросить наваждение. Снова поднимает винтовку – но я, свирепо глядя на нее, мысленно приказываю: «А ну опусти!»

Теперь все восемь стволов направлены в землю.

Я понимаю: они меня слышат. Да, слышат! Внутри поднимается знакомая горячая волна: сознание вдруг оживает, переполняется энергией. То же самое чувствовала я в Черном Лесу, когда сумела в первый раз «поджечь» Джима.

В тот день я так испугалась, что тут же оборвала связь.

Но сегодня этому не бывать. Я не остановлюсь. Никому и ничему не позволю себя остановить!

Гнев и страх уходят, растворяются в странном спокойствии. Глядя на восьмерых людей, готовых убить моего дядю, я приказываю им: «Приставьте стволы к собственным головам. Живо!»

Их лица – застывшие маски смятения и страха. Отлично. Пусть почувствуют то же, что и я!

«Цельте себе в голову!»

Вдруг меня охватывает головокружение. Я слегка пошатываюсь, втягиваю в себя воздух. «Поджог» требует большого расхода психической энергии – больше, чем я привыкла тратить.

Джим резко поворачивает голову к толпе, ищет меня взглядом. Вены у него на руках снова начали отливать серебром. Должно быть, пытается со мной связаться. Но в голове у меня нет для него места: я открыла восемь троп и борюсь с восемью чужими волями, заставляя их подчиниться моей воле.

1 Моды – сокращение от Modified (англ. «измененный»). (Здесь и далее прим. перев.)

2 Примы – сокращение от Primitive (англ. «изначальный, основной»).

3 Фамилия Дарлингтон происходит от английского darling – «милый».

4 Wren – по-английски «вьюрок».

Продолжить чтение