Читать онлайн Порочный ангел бесплатно
L. J. Shen
THE DAMAGED GOODS
Copyright © 2024. THE DAMAGED GOODS by L. J. Shen The moral rights of the author have been asserted.
© Мчедлова В., перевод на русский язык, 2025
© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2026
* * *
Посвящаю эту книгу любимому мужу, который не позволил мне назвать Львом ни одного из наших ТРОИХ сыновей. Вы, сэр, ужасный вредина.
Плейлист:
“Rehab” – Amy Winehouse “Falling Apart” – Michael Schulte “The Show Must Go On” – Queen “It Ends Tonight” – The All-American Rejects
“Be Alright” – Dean Lewis
“Him & I” – G-Eazy and Halsey
“Boys of Summer” – The Ataris “Die For You” – The Weeknd & Ariana Grande
“Ceilings” – Lizzy McAlpine “People Pleaser” – Cat Burns “Freak Me” – Silk
“Goodbyes” – Post Malone feat. Young Thug
Однажды где-нибудь – неважно где – ты неизбежно обретешь себя, и этот час, и только он, может стать самым счастливым или самым горьким в твоей жизни.
– Пабло Неруда
Извечно было так, что глубина любви познается лишь в час разлуки.
– Халиль Джебран
Пролог. Лев
Четырнадцать лет
Я стою над могилой матери и задаюсь вопросом, какого черта не плачу.
В церкви не мог даже взглянуть на гроб. Найт сказал, что она хорошо выглядела. Спокойной. Умиротворенной. Но в то же время… совершенно не похожей на себя.
Я все время зажмуривался, совсем как в детстве во время катания на жутких аттракционах в парках развлечений. А теперь психую, потому что, наверно, совершил ошибку, ведь упустил последнюю возможность увидеть ее лицо не на фотографии.
Вот в чем особенность утраты любимого человека: большая потеря складывается из множества маленьких потерь.
Больше не будет объятий в кровати в дождливый день.
Больше не будет фруктов в форме сердечек в моем ланч-боксе.
Больше никаких колыбельных, пока я болею, но делаю вид, словно они меня смущают и раздражают, хотя на самом деле мамины колыбельные – лучшее, что случалось во Вселенной после нарезного хлеба.
Бейли обнимает меня так крепко, что, кажется, мои кости вот-вот рассыплются в пыль. Она сейчас на десять сантиметров выше меня, что глупо и ужасно неловко, но мне вечно не везет. Я стою, уткнувшись лицом ей в волосы, и притворяюсь, будто плачу, потому что, сдается мне, не плакать в такой момент грубо и очень странно. Но, по правде говоря, я не опечален и не подавлен. Я ужасно зол. Рассержен. Вне себя от ярости.
Мамы не стало.
А вдруг ей холодно? Вдруг она боится замкнутого пространства? Или ей тяжело дышать? Или ей страшно? Умом я понимаю, что это не так. Она мертва. Но я сейчас не дружу с логикой. Даже не вожу с ней знакомство. Черт, я вообще сомневаюсь, что в своем нынешнем состоянии смог бы правильно написать это слово. Такое чувство, что Бейли не дает мне развалиться на части. Стоит ей ослабить объятия, и я распадусь на тысячи стеклянных шариков, рассеюсь и сгину в укромных уголках кладбища.
Все возвращаются к своим машинам. Папа опускает дрожащую руку на мое плечо и уводит прочь от могилы. Бейлз неохотно меня отпускает. Я сжимаю кончики ее пальцев. Она – сила притяжения. Она – кислород. В этот миг она для меня – всё.
Почувствовав мою невысказанную потребность в ней, Бейли обращается к моему отцу:
– Можно я поеду с вами, дядя Дин?
Спасибо тебе, Господи.
– Да, конечно, Бейлз, – рассеянно отвечает папа, не сводя глаз со спины Найта. Брат сейчас переживает собственные трудности, и отец пытается приложить все усилия, чтобы не потерять еще одного члена нашей семьи. Обычно меня устраивает роль неприхотливого, «второстепенного» ребенка. Но не сегодня. Я только что остался без матери в четырнадцать лет. Хочу, чтобы планета остановилась, но она, как назло, продолжает вращаться, а мир – существовать дальше, точно моя жизнь вовсе не разрушена.
Пока мы не успели запрыгнуть в машину, я хватаю Бейли за пальцы и притягиваю ее к себе.
– Если скажу, что хочу убежать отсюда куда-нибудь очень далеко, например… не знаю, в Канзас, что ты ответишь?
Она глядит на меня большими голубыми глазами, как будто у меня самого глазные яблоки вот-вот выпадут из глазниц.
– Выезжаем на рассвете, черт побери.
– Правда? – спрашиваю я.
Она кивает.
– А ты проверь, Лев. Ты мой лучший друг. Я никогда не оставлю тебя в беде.
Странно, но только перспектива сбежать от всего вместе с Бейли и помогает мне сейчас держаться. Возможно, для всех вокруг она хорошая девочка, но для меня – как пагубная привычка.
Поездка проходит в тишине. Я напоминаю вырванную из книги страницу. Неприкаянную и бесцельно парящую. У меня не осталось ничего, кроме воспоминаний о былой душевной близости. А потом мы оказываемся перед моим домом. Все спешат внутрь в своих черных нарядах. Они похожи на вурдалаков. Дом без мамы не дом. Всего лишь груда кирпичей и дорогой мебели.
Невидимые плети плюща пригвождают меня к месту, и только Бейли это замечает: мешкает позади всех, и внезапно мне становится тошно от того, что я возлагаю на нее свои надежды и мечты. Ведь завтра ее может не стать. Случится автокатастрофа. Или внезапный сердечный приступ в пятнадцать лет. Или похищение с последующим убийством. Вариантов бесконечное множество, а мне совсем не везет с людьми.
– Канзас? – Бейли берет мою руку и играет с пальцами, как с клавишами пианино.
Я мотаю головой, не в силах ответить вслух из-за кома в горле.
– Нам необязательно заходить в дом. – Она хватает меня за предплечья, помогая устоять на ногах. Как она узнала, что я едва не падаю? – Можем побыть у меня. Я сделаю фондю. Посмотрим «Южный парк». – Ее голубые глаза сверкают, как сапфиры.
Меня вновь захлестывает раздражение. Бейли безумно чуткая, хотя ни черта не понимает. У нее ведь есть мама. Причем здоровая. И папа. И сестра, которая не страдает от зависимости. Ее жизнь безупречна, а моя – череда несчастий.
Бейли – распускающийся цветок, а я всего лишь грязь. Но это нестрашно, ведь цветы как раз растут в грязной почве, поэтому я точно знаю, как от нее отделаться.
Отпрянув, я разворачиваюсь и иду прочь с нашей улицы. Бейли мчится за мной, окликая по имени. Каблуки ее туфель с ремешком настойчиво стучат по земле.
– Лев, прошу! Я что-то не так сказала?
Говоря по справедливости, у нее не было ни единого шанса найти правильные слова. Но к черту справедливость. Мне больно, а она – обуза. Тот человек, которого я люблю, а потом потеряю.
Я ускоряю шаг и срываюсь на бег. Не знаю, куда направляюсь, но мне отчаянно хочется туда попасть. Небо, которое еще несколько секунд назад было ясным, раскалывается, словно яичная скорлупа. Его застилают серые облака, гремит гром, и дождь начинает лить стеной. Сейчас лето, а в это время года в Южной Калифорнии вообще не должно быть дождей. Вселенная злится, но моя злость сильнее.
Всякий раз, когда Бейли удается схватить меня за рукав, я набираю скорость, но даже спустя полчаса бега под дождем, промокнув до нитки, она не сдается. В конечном счете мы оказываемся в лесу на окраине города. Толстые длинные ветки, точно пальцы, сплетаются над нами среди завесы из листьев, создавая подобие зонта. Теперь я лучше вижу то, что нас окружает: место красивое, спокойное и достаточно удаленное от дурацкого кладбища. Я останавливаюсь, как только осознаю, что мне не убежать от этой новой реальности: мама умерла.
Наконец до меня доходит смысл выражения «разбитое сердце». Потому что эта штуковина в моей груди раскололась надвое.
Я оборачиваюсь, легкие горят. Бейли вся бледная и промокшая, черное платье прилипло к ее телу. Губы посинели, а кожа так бела, что под ней видна сетка фиолетовых и красных сосудов.
– Иди домой, – рявкаю я, однако на самом деле не хочу этого. В глубине души мне хочется, чтобы она никогда не уходила.
Бейли подходит ближе, с вызовом приподнимая подбородок.
– Я тебя не оставлю.
– Отвали, Бейли! – Я с криком сгибаюсь пополам. Такое чувство, будто она ударила меня в живот.
Она уйдет. Она предаст тебя. Не ведись на это, Лев.
– Мне очень жаль. – Ее глаза полны слез, и она сжимает ладони, словно собирается меня схватить.
Подари свои объятия.
Уйди.
Черт-черт-черт.
Я снова открываю рот, и из него извергается еще больше гадостей:
– Не жалей меня. Себя пожалей. Ты неудачница, которая вместо сверстников общается с восьмиклассником.
– Хотелось бы мне, чтобы всего этого не было. – Бейли не обращает внимания на мои оскорбления и пытается снова взять меня за пальцы, дабы поиграть ими, как на пианино, что делает всякий раз, когда я расстроен.
В ответ я смеюсь и хриплю:
– А мне бы хотелось, чтобы не было тебя.
– Лучше бы я умерла. – Ее искаженное от боли лицо покрыто слезами и грязью, и я так больше не могу. Неважно, насколько мне сейчас больно, я не в силах разрушить единственное, что осталось хорошего в моей жизни. Бейли дает мне причину бороться, когда каждая клеточка моего тела хочет сдаться.
– Теперь ты просто городишь какой-то бред. – Я сплевываю мокроту на землю между нами.
Она мотает головой, запускает дрожащие пальцы в волосы и массирует кожу. Я верю ей. И мне невыносимо от того, что, даже чувствуя, будто меня рассекли надвое и мои внутренности вываливаются наружу, я все равно не желаю, чтобы Бейли оказалась на месте моей мамы.
– Нет. Я не шучу. Я скорее умру, чем стану добровольно наблюдать, как ты страдаешь.
На мгновение воцаряется тишина. А потом я открываю рот, и из него вырывается самый дикий, страшный и громкий крик, какой я только слышал. Он уносится в небо и отражается от деревьев. С их верхушек взлетает стая ворон.
А затем я погружаюсь в единственное состояние, в котором мне сейчас необходимо быть, – в безумие.
Гнев пронзает кожу. Я пробираюсь сквозь толстую паутину, обхватываю ствол молодого дерева, словно шею, и голыми руками ломаю его пополам. Из ладоней хлещет кровь, я под корень обламываю ноготь. Он падает в жижу под ногами, а я вовсе не ощущаю боли.
Бейли кричит, но как-то издалека. Я колочу дубы, пинаю землю, выдираю цветы с корнями и, подняв их, как отрубленные головы, кидаю в реку в приступе слепой жгучей ярости. Я разрушаю гнезда, вырываю из земли скамью и бросаю ее туда же в реку. Я уничтожаю все на своем пути. Противостою окружающему миру, и в кои-то веки, лишь в этот раз, кажется, что я одерживаю победу.
В какой-то момент сквозь пелену дождя замечаю, что не один поддался безумию. Бейли тоже пустилась во все тяжкие: срывает цветы, сдирает кору с деревьев, кричит навстречу ветру. Ее лицо перепачкано грязью, волосы растрепаны. Не думаю, что когда-нибудь видел ее такой – дикой, свободной и раскованной.
По-моему, мы с ней впервые повели себя небезупречно. Увидев, как Бейли первый раз в жизни уничтожает, а не восстанавливает, я чувствую, что во мне что-то происходит. Она бьет кулаком по дереву, и я понимаю, что у нее идет кровь, а осознание, что ей больно, наконец-то выводит меня из оцепенения. Я останавливаюсь. Оглядываюсь. Дышу. По-настоящему дышу, наполняя легкие кислородом и выдыхая углекислый газ. Ветер стихает. Дождь прекращается. Бейли тоже замирает.
Время идет, но мы застыли. Стоим, как два дерева, и только тихий плеск реки поблизости нарушает тишину. На миг в этом мире существуем только мы. Единственные выжившие в моем психическом апокалипсисе. А потом я слышу его – щебетание птиц. Мы с Бейли глядим на одну и ту же ветку, где друг к другу жмутся два голубя, слегка намокшие от дождя. Один из них клювом чистит другому перья. Второй воркует.
Клянусь, но при этом, щебеча, он наблюдает за нами. Я схожу с ума? Да почему бы и нет, черт возьми? Мое безумие будет удачно сочетаться с прочими событиями отвратительной недели.
– Смотри, Леви, – с горящими глазами Бейли указывает на птиц. – Знаешь, кто это?
– Летающие крысы. – Я хмурюсь, не в настроении слушать лекцию о дикой природе. Моя подруга знает уйму бесполезных фактов о животных. Да и вообще обо всем на свете.
– Горлицы[1], – поправляет она. – Они известны своей преданностью. Символизируют дружбу и вечную любовь.
– Разносчики паразитов. – Я вытираю кровь с кулаков о промокший черный костюм и сплевываю на землю.
– Когда они раздувают грудь, их крылья, сложенные вместе, выглядят точь-в-точь как сердце. Неужели ты не понимаешь? Сердце, Лев.
Я спокойно моргаю.
– Ты под чем-то? – Я сейчас никак не могу переживать из-за очередного наркомана. Найт и так сполна действует мне на нервы.
– Ты правда не понимаешь? – Бейли хватает меня за руки и ведет к дереву, на котором сидят голуби. – Луч надежды в момент трагедии. Послание с небес!
– Послание от моей мамы? – медленно повторяю я, чтобы она в полной мере расслышала глупость собственных слов, хотя мне отчаянно хочется ей верить. Если кому и по силам заставить меня поверить в сверхъестественную чушь, так это Бейли. Она невероятно умная.
Бейли кивает. Ее глаза сияют, напоминая маяк в непроглядной тьме.
– Внезапный дождь? Радуга? Голубки? Рози пытается тебе что-то сказать.
– Что глобальное потепление задаст нам жару?
Бейли неистово мотает головой.
– Что ты не один. Что рядом всегда будут люди, которые тебя любят, – теперь она все же берет меня за пальцы и начинает с ними играть.
– Какие люди? – ворчу я.
– Такие, как я, – шепчет она, крепче сжимая мою ладонь.
– Ага, но в итоге и ты уйдешь. – На моем лице появляется мрачная улыбка. – Я это уже проходил. – Найт переживает то же самое с Луной, а они тоже когда-то были лучшими друзьями. – Ты пойдешь в колледж, а я…
– Даже тогда я все равно буду рядом, только позови. – Бейли перебирает мои пальцы, умоляя поверить ей. – Лев, проверь сам. Возьми трубку и позвони мне посреди семестра. Я все брошу и приеду. Без вопросов.
Я пропускаю ее слова мимо ушей.
– Найдешь себе парн…
– Романтические отношения мимолетны. Дружба неизменна. Я всегда предпочту лучшего друга самому прекрасному бойфренду. – Бейли качает головой. – Ты моя родственная душа.
Сейчас не время говорить ей, что я в нее влюблен. Не время говорить, что сам хочу быть этим предполагаемым парнем. Что она становится для меня неосязаемым оружием самоуничтожения. Что когда мастурбирую, то всегда думаю о ней. А если она смеется, у меня в груди возникает странное чувство. Если плачет, я мечтаю поцелуем впитать всю ее боль и страдать вместо нее.
Я встаю коленями на грязную землю. Бейли опускается вместе со мной, наши пальцы все так же переплетены. Я кладу голову ей на плечо, а после наконец ощущаю их. Слезы. Они текут по щекам горячим стремительным потоком, точно им важно куда-то успеть. Бейли заключает меня в объятия, гладит по голове, спине и рукам. Прижимается губами к моим волосам и нашептывает то, что я жажду сейчас услышать.
Что все будет хорошо. Что я обрету счастье. Что после грозы обязательно появится радуга, потому как Вселенная всегда уравновешивает хорошее и плохое.
Я плачу, плачу и плачу, пока слезы не иссякают. Душевная боль уступает место усталости. Глаза так опухли, что я едва могу их открыть. И все равно не поднимаю голову: хочу еще несколько минут побыть со своей лучшей подругой.
– Мы можем так остаться? – спрашиваю я, скользя губами по ее плечу.
– Навсегда, – подтверждает она, прильнув своими к моему уху. – Мне некуда идти. Разве что, может, в Канзас.
Бейли пытается шутить. Проверяет, готов ли я прекратить вести себя как придурок.
Я все еще прячу лицо в изгибе ее шеи. Мне слишком страшно поднять взгляд.
– Как там небо, Голубка?
Услышав свое новое прозвище, Бейли напрягается. На миг я беспокоюсь: а вдруг она посмеется надо мной. Скажет, какая это банальщина. Начнет переживать, что я обозвал ее пернатой крысой. Но потом она расслабляется, прижавшись ко мне.
Ее голос льется, подобно пению птиц:
– Голубое и ясное, Леви.
Глава 1. Бейли
Девятнадцать лет
– Подру-у-у-у-у-уга. Представляешь, Лорен вывихнула лодыжку, пока трахалась с туристом! Я бы такое не пережила. – Моя соседка Катя проводит стиком для контуринга под скулой вдоль всей челюсти. Скользит языком по верхним зубам, чтобы стереть остатки помады, сияющими глазами рассматривая свое отражение в зеркале.
Наша комната в общежитии Джульярдской школы[2] меньше гардеробной у меня дома и обставлена как попало. Две двухъярусные кровати. Один шаткий письменный стол. Несметное количество бродвейских афиш, декоративных подушек и вдохновляющих цитат, вырезанных в форме сердечек. Дарья говорит, что пытаться придать этому месту достойный проживания вид – все равно что накрасить свинью губной помадой: «Вот только у тебя при этом дюжина свиней и один тюбик дешевой помады».
Но Дарья – школьный психолог-консультант, а не всемирно известная балерина. Она так и не поступила в Джульярд, поэтому, возможно, в ней говорит зависть.
– Ау? Бейли, спустись на землю. Нам отправить за твоим мозгом поисковой отряд? – Катя бросает стик для контуринга на стол и берет кисточку, чтобы растушевать макияж. – Сучка завершила карьеру из-за свидания с парнем из приложения знакомств! Даже позорнее случая с Кайли, которая здорово набрала вес и лишилась места в Большом театре.
– Слушай, у Кайли волчанка. – Я запрокидываю голову. Вот же дрянная девчонка.
– Как и у Селены, а она по-прежнему отлично выглядит. – Катя закатывает карие глаза. – Оправдания всегда найдутся, не правда ли? Если хочешь добиться успеха в нашем деле, надо быть пробивной.
– Ты же знаешь, что мне нравится Лорен. А эта история не подтверждалась надежными источниками. – Я отказываюсь сплетничать, даже если такова любимая забава моих сверстниц.
– Не подтверждалась? – визжит Катя. – У этой стервы гипс и билет в один конец до поганой глуши в Оклахоме. Какие еще подтверждения тебе нужны? Подробная статья в журнале «Атлантик»?
Я прижимаю к груди подушку, устроившись на кровати, и отчаянно хочу сменить тему.
– Ладно, но, может, лучше поговорим о том, как тебе идут эти тени?
– Ты же знаешь, я обожаю напустить драмы. – Катя оборачивается и подмигивает, перекинув копну белокурых волос через плечо. Сев прямо, бросает кисточку в косметичку. На ней мое мини-платье с пайетками от Gucci. Подарок с плеча Дарьи.
Катя учится на стипендии. Восемь лет назад она вместе с матерью переехала в США из Латвии, а потом поступила в Джульярд на полную стипендию. На первом курсе нас поселили в одной комнате общежития, и теперь мы, к ее большому огорчению, стабильно питаемся только раменом, пицца-роллами[3] и мотивацией. Катя пыталась вмешаться, когда я отменила доставку органических продуктов без глютена, которую за меня оформили родители, едва я сюда приехала. Но, как только мне исполнилось восемнадцать, я приняла сознательное решение отказаться от их финансовой поддержки. Пока у меня вполне неплохо получается.
Дело в том, что чем больше купаешься в деньгах, тем скуднее твой творческий потенциал. Искусство рождается из лишений. В творчестве особые привилегии служат недостатком. Суть искусства в страдании. В смерти на сцене. В том, чтобы поведать свою историю с помощью всевозможных средств, будь то краска на холсте, глина, танец или песня. Какова история моей жизни? Пара неудачных маникюров и печальный период ношения брекетов?
Однажды я прочла где-то слова, сказанные Эми Чуа[4]: «Знаете, что такое иностранный акцент? Это признак храбрости». Я никак не могу перестать об этом думать. О том, как искусно и непримечательно я всегда вписывалась в окружающий мир. С моим говором девушки из долины[5], шерстяными свитерами пастельных цветов и солидным трастовым фондом.
До сих пор. До поступления в Джульярд.
– Ох ты господи, Бейлз, перестань занудствовать. Мне тоже нравится Лорен. Хотя она редкостная дрянь, раз переспала с бывшим Джейд. – Катин голос проникает в мой затуманенный разум. Меня мучает невыносимая боль. Я пережила три стрессовых перелома[6]: по одному в обеих большеберцовых костях и один в позвоночнике, и все они болезненно пульсируют, требуя внимания.
– Он просто подвез ее на север штата. – Я морщу нос. – Все это домыс…
– Обидно, ведь она училась последний год, – перебивает Катя. – Между прочим, подписала контракт с театром на Бродвее. Мюзикл «Гамильтон». Стала участницей ансамбля. А теперь ей придется вернуться в Оклахому…
– В Монтану, – поправляю я, задыхаясь от боли.
– Чтобы типа… заниматься свиными бегами на отцовском ранчо…
– Ее семья не держит ферму.
– Да плевать, Бейлз. Честное слово, ты худшая собеседница для обсуждения сплетен. Неужели ты не слышала? Хорошие женщины не попадают в учебники истории. – Катя допивает остатки пива и бросает банку в мусорное ведро.
– Неправда, – ворчу я, понимая, что веду себя, как надоедливая мозговитая ханжа, но все равно не могу сдержаться. – А как же Элеонора Рузвельт? И Гарриет Табмен, Ма…
– Ла-ла-ла-ла-ла. – Катя делает вид, будто заткнула уши, и шагает к двери. – Мы же в университете. Я здесь, чтобы веселиться, а не узнавать что-то новое. – Она берется за дверную ручку, останавливается и оглядывается на меня через плечо. – Точно не хочешь пойти на вечеринку Луиса? Учебники никуда не денутся.
– Знаю. Но все равно не передумала. – Я бросаю телефон на подушку, которую сжимаю в руках, и указываю на свою лодыжку. Она сейчас размером с теннисный мяч. – Наверное, мне пока стоит избегать нагрузок на ноги.
Катя морщится.
– Ты хоть сразила всех своим выступлением?
Скорее уж, выступление сразило меня. А потому ты должна поскорее уйти, чтобы я могла утонуть в обезболивающих, второсортных развлекательных состязаниях на Netflix и жалости к себе.
– Угу. – Я тяну последнюю букву. – А ты повеселись за нас обеих, хорошо?
– Слово скаута. – Катя выставляет два пальца.
– Напиши мне, если почувствуешь себя в опасности, – говорю я, как и всякий раз, когда она идет развлекаться. Такая уж я. Бейли Фоллоуил. Ответственный водитель. Правильная отличница зубрилка. Подвижница благотворительности. Победительница голосования за «Самую вероятную кандидатку на пост первой женщины-президента». Гордость и радость мамы с папой.
Всегда готова завершить брошенные начинания моей старшей, более яркой сестры. Вот кто я. Маленькая мисс Паинька.
– Увидимся утром, детка. – Катя машет пальцем.
Она уходит, оставив меня в облаке паров лака для волос и отчаяния. Я поднимаю взгляд к потолку. Комната расплывается за пеленой непролитых слез. Ноги и спину пронзает такая острая боль, что мне приходится прикусить щеку, пока рот не наполняет кровь. Я знаю, что делать. Делаю это уже несколько недель. Ну ладно, месяцев. Это временное решение, но оно творит чудеса и избавляет меня от боли.
Сделав резкий вдох, я слезаю с кровати и плетусь к своему дневнику с замком, который мама подарила мне в тот день, когда я заселилась в общежитие.
«Записывай все, Бейли. О каждой слезинке. О каждой улыбке. О каждом поражении и победе. И помни: алмазы рождаются под давлением. Сияй всегда, моя родная».
Я открываю дневник ключом, которых храню под цветочным горшком – да, я держу комнатные растения, чтобы мы с Катей дышали чистым воздухом, насыщенным кислородом. Внутри нет ни страниц, ни слов, ни чернил. Мне кажется, это хорошая метафора моей жизни. На третьей неделе учебы в Джульярде я распотрошила дневник в блестящей обложке из розовой кожи и спрятала в нем коробочку размером четырнадцать на двадцать два сантиметра, в которой хранились мои таблетки. У меня нет проблем с рецептурными лекарствами главным образом потому, что мой врач уже несколько месяцев мне их не выписывал. Поэтому я нашла другие способы их достать.
Доктор Хэддок хотел наложить мне гипс на правую лодыжку и назначить четырехнедельный постельный режим с последующей физиотерапией. «Я не могу выписать тебе еще больше сильнодействующих обезболивающих, Бейли. Позволь напомнить, что сейчас наблюдается всплеск наркотической зависимости».
Я просила и умоляла, спорила и торговалась, а потом приводила невероятные факты в поддержку моего стремления раздобыть обезболивающие лекарства. В итоге он выписал мне мотрин в небольшой дозировке, чтобы я смогла пройти сегодняшнее прослушивание. Прослушивание, которое должно было исправить мои неудовлетворительные оценки за хореографию балета и танца. Я выложилась на полную. Отдала все силы. Тянула все мышцы и связки до предела. Но этого оказалось недостаточно.
Я недостаточно хороша.
– Я вижу ваше страстное желание, мисс Фоллоуил. – Одна из старших хореографов ритмично стучала ручкой по планшету, недовольно опустив уголки губ. – Но страсть без мастерства – все равно что топливо без транспортного средства. Вам нужно поработать с техникой Александера[7]. Вновь освоить базовые движения. Пересмотреть выполнение плие и тандю. Вернуться к основам.
Зажмурившись, я мотаю головой, чтобы развеять ее слова. Временами я сама сомневаюсь, хочу ли вообще быть балериной, только ли ею мне всегда суждено было стать. Моя судьба определена с самого моего рождения, и я просто с ней смирилась. Мама увидела во мне потенциал, скауты с ней согласились, а когда мне исполнилось одиннадцать, начали поступать приглашения от балетных школ. И все. Я начала стремительный путь к становлению балериной.
Я сую руку в коробку и ощупываю содержимое. Осталась только одна таблетка мотрина. Ни антидепрессантов, ни сильных обезболивающих, чтобы притупить боль.
– Да что же это? – цежу я. Должно быть, Катя все украла. Каким-то образом достала мой ключ. Я точно знаю, что у меня оставалась пара таблеток антидепрессантов. Я ни за что не могла съесть их все за несколько дней.
Я достаю таблетку и проглатываю ее, не запивая, а потом беру свой так называемый дневник и с криком бросаю его в окно. Он ударяется о стекло и падает на пол. Пустая картонная коробка вылетает и приземляется лицевой стороной на старый ковер, будто прима-балерина в позе умирающего лебедя. Голоса профессоров звучали в моей голове еще несколько минут после того, как я, как они думали, вышла из зала. Но на самом деле я стояла за занавесом, схватившись за лодыжку и стараясь не заплакать от боли.
«Недостаточно гибкая».
«Недостаточно энергичная».
«Она, часом, не дочь Мэлоди Фоллоуил? Тогда все ясно. Я помню ее мать. Не самая одаренная. Как по мне, ей повезло, что она сломала ногу. Зато удачно вышла замуж. Младшая Фоллоуил лучше, но все равно не Анна Павлова»[8].
И все это случилось после того, как я сумела добиться от них разрешения пересдать экзамен и снова выйти на сцену, чтобы закрыть семестр. Ни за что на свете я, Бейли Фоллоуил, исключительная умница, не завалю первый семестр в университете.
Я беру телефон, листаю список контактов и задерживаю палец над одним именем. Пэйден Риз. Танцор балета родом из Индианы, обладатель точеной челюсти и главной роли в «Сильфиде», которую получил без особых усилий. Пэйден зарабатывает на карманные расходы продажей рецептурных обезболивающих и прочих презентов для гостей вечеринок. Он совсем не внушает доверия, и я презираю его всем сердцем, но неожиданным образом провожу с ним все больше и больше времени.
До конца семестра осталась всего пара месяцев, и за пределами танцевальной студии у меня безупречные оценки. Я не могу отправиться домой раньше времени. Не могу показать миру, что мои лучшие результаты – на поверку не самые лучшие. Тем более мне нужно просто пересдать экзамен, получить хорошую оценку, а потом у меня впереди все зимние каникулы на то, чтобы подлечить травмы и избавиться от новообретенного, прекрасно контролируемого пристрастия к таблеткам. Я пишу сообщение Пэйдену.
Бейли: Хочешь повеселиться?
Он прекрасно знает, что я имею в виду.
Пэйден: Насколько сильно?
Перевод: Сколько тебе нужно?
Бейли: Как на весенних каникулах.
Столько, сколько у тебя есть.
Пэйден: Буду через пять минут.
Я прижимаюсь спиной к двери, сползаю на пол и, опустив голову между колен, задыхаюсь от беззвучных рыданий. Мне невыносимо от того, что мое тело не поспевает за моими амбициями, рвением и оценками. А еще тошно потому, что по этой причине кто-то вроде Пэйдена обрел надо мной власть.
Порой мне хочется распуститься, подобно атласным лентам на моих пуантах. Стремительно кружась, сбросить слои смущения и тревоги, пока не раскроюсь полностью. В глубине души я таю обиду на мою старшую сестру Дарью. Ей легко, ведь на нее почти не возлагают ожиданий. Она принимает свои недостатки. Носит их с гордостью, как боевые шрамы. Дарья показала своему мужу, друзьям и нашим родителям свои худшие стороны, и – подумать только – оттого все полюбили ее еще сильнее.
Мне такой вариант недоступен. Я Бейли Фоллоуил, безупречная маленькая балерина. Все задачи решаемы, все горы по плечу.
Проблемы? Спросите Бейли. Она все знает.
Внимание, спойлер: я сейчас понятия не имею, что делаю.
Три минуты спустя раздается стук в дверь, и на пороге комнаты появляется Пэйден с озорным блеском в карих глазах. В качестве приветствия он помогает мне встать на ноги и шлепает по заднице, отчего ее болезненно жжет. Ему свойственна какая-то непреднамеренная злоба, которая всегда меня нервирует.
– Черт, Бейлз. Мне, конечно, нравится просвет между бедер, но это слишком даже для меня. – А еще он приверженный бодинегативу придурок, который гордится тем, что заставляет других стыдиться самих себя.
Ходят слухи, что в прошлом году он испортил отношения с профессорами, когда сказал своей партнерше по танцам, что она слишком тяжелая для исполнения элементов с поддержкой. Девушка весила меньше сорока шести килограммов, а он к тому же сдобрил свое заявление матом.
– Ужасно выглядишь. – Пэйден задирает штанину и достает из дырявого носка пластиковый пакет на молнии. Внутри лежат наполненные таблетками пакетики размером поменьше. – Ты плакала?
– Нет. Просто дурацкие травмы не дают покоя, – вру я, натягивая рукава на кулаки, и вытираю нос. Хочу, чтобы он ушел. Ненавижу его. Но он единственный продавал мне настоящие, рабочие антидепрессанты и обезболивающие.
– Эти красивые ножки снова доставляют тебе беспокойства, Фоллоуил? – Он встряхивает пакетик, полный таблеток, держа его между большим и указательным пальцами и зажав губами сигарету. – Что ж, предложение обернуть их вокруг моей шеи, все еще в силе. Я стану твоим лучшим обезболом.
– Плавали – знаем, – ворчу я, пытаясь прогнать унылые воспоминания о том, как мы были вместе. – Ты не обезбол, Пэй. Даже не половина таблетки.
– Уф. – Он смеется. – Я бы обиделся, будь мне хоть какое-то дело до мнения маленькой избалованной принцессы из Тодос-Сантоса.
– Ты сам хотел со мной переспать, – напоминаю я.
– Разве меня можно винить? Секс с девственницей всегда входил в мой список желаний, которые нужно успеть воплотить в жизни.
Я бесстрастно смотрю на таблетки, гадая, будет ли от них толк. Перед прослушиванием я приняла два мотрина, но все равно не справилась с хореографией. Такое чувство, будто берцовые кости вот-вот лопнут.
– А есть что-то посильнее? – Признаться, я не узнаю саму себя в этом разговоре. Я окончила школу, ни разу ничего не попробовав. Однажды Льву даже пришлось забрать меня с вечеринки, потому что мне показалось, будто я слишком сильно накурилась парами, пока курили другие.
– Сильнее привычного обезбола? – Пэйден в замешательстве замолкает. – Конечно. У меня есть кое-что, если хочешь…
– Да, я попробую.
Его лицо мрачнеет.
– Я собирался сказать «если хочешь расстаться с жизнью». Я не продаю наркоту студентам и уж точно не продам ее такой доходяге, как ты.
– Ты преувеличиваешь. – Я завязываю волосы в тугой пучок, и кожа головы ноет от боли.
– Не-а. Такими темпами ты скоро станешь наркоманкой, а они частенько помирают и втягивают своих дилеров во всевозможные неприятности. – Он проводит рукой по рыжеватым волосам. – Слушай, я знаю, что ты при деньгах, но все равно не стоишь такого риска. – Пэйден окидывает меня оценивающим взглядом с головы до ног. – Уверена, что не хочешь повторить нашу ночь страсти, как в старые добрые времена?
Вежливость не позволяет мне сказать, что навыками в постели он не превосходит дохлого ежа.
– Уверена. Дай мне десять таблеток и иди своей дорогой.
– Десять? Бейли…
– Пэйден. – Я недвусмысленно приподнимаю брови и протягиваю ему раскрытую ладонь. Когда он продолжает стоять как истукан, я достаю из ящика кошелек, вынимаю пачку наличных и размахиваю ими, словно иллюзионист, который показывает карточные фокусы.
Пэйден тяжело сглатывает.
– Дорогуша, речь уже явно не про оздоровительный эффект. У тебя развивается зависимость.
– Зависимость? Не говори ерунды. Я знаю WebMD[9] как свои пять пальцев. Мне просто нужно закончить семестр. Я справлюсь.
Пэйден молчит.
– С каких пор ты обо мне печешься?
– Ни с каких, – бесстрастно отвечает он. – Я пекусь о себе. Я слишком талантлив, молод и сексуален, чтобы оказаться в тюрьме. Знаешь, как там обходятся с такими, как я? – Он заключает свое лицо в рамку, сложенную пальцами.
Избегают, потому что ты ужасно надоедлив?
– Со мной все будет нормально, Пэй.
В конечном счете, инстинкт выживания берет верх над докучливой совестью, и он со вздохом забирает деньги. Сует пакетик с таблетками мне в грудь и выставляет палец в знак предостережения.
– Черт, подруга. Ты мой самый стабильный клиент в кампусе. Такой кульминации я не ожидал.
Да я сама ее не ожидала. Ну серьезно, чем меня вообще прельстила мысль о том, чтобы с ним переспать?
– Большое спасибо. Хорошего вечера. – Я указываю подбородком в сторону двери, до которой ему меньше шага. – Увидимся.
Пэйден качает головой.
– Странная ты девчонка, Фоллоуил. Рад, что мы никогда не встречались всерьез.
Взаимно.
Я выталкиваю его из комнаты, хотя он продолжает неспешно осматриваться и медлить в надежде, что я передумаю насчет предложения переспать.
– Ты что-то сделала с комнатой? Выглядит по-другому…
– Пэйден! – обрываю я. – Выметайся, пока не шарахнула электрошокером.
Когда дверь за ним закрывается, я запрыгиваю на кровать с пакетиком таблеток в руке и делаю медленный, успокаивающий вдох. Я могу принять одну таблетку и терпеть боль и тревогу, пока та не подействует… или могу принять две и сразу же заснуть. Завтра я проснусь готовой покорять мир. Сражать всех выступлением на сцене. Получать безупречные оценки. Пэйден ошибается. У меня нет зависимости. Я просто пытаюсь спасти свою карьеру, как и все прочие танцоры в школе. И… возможно, забыть о том, какой же Нью-Йорк холодный, недружелюбный и отрешенный.
Вытряхнув на ладонь две таблетки, я запиваю их водой. Проведя двадцать минут в метаниях по комнате и корчась от боли, принимаю третью. Наконец, они начинают действовать. Я тяжело опускаюсь на кровать. Вот только чувствую, будто впитываюсь в матрас. Голова утопает в подушке.
Я падаю…
Погружаюсь…
Стремительно проваливаюсь в бездонный мрак, в который не способен пробиться свет.
Туда, где умирают мечты.
* * *
Я просыпаюсь будто в помутнении, меня пробирает дрожь.
В комнате не должно быть так холодно. Обогреватель включен на полную мощность, и на мне безразмерный свитер Дарьи от Valentino. В последний раз мне было так холодно, когда какой-то придурок напал на меня в ноябре этого года и заставил раздеться до белья, чтобы украсть шелковое платье цвета слоновой кости от Vivienne Westwood, которое я взяла у сестры. И как бы случайно забыла рассказать об этом происшествии родителям, чтобы они не волновались. Смотрю на Apple Watch. Я заснула всего двадцать минут назад, но мне едва удается держать глаза открытыми. Дыхание затрудненное, а руки и ноги будто прибиты к кровати. Хорошая новость в том, что я не чувствую боли в ногах. А плохая: я вообще не чувствую ног.
Я прошла предостаточно уроков по противодействию употреблению наркотиков и могу распознать признаки передозировки. Тело сотрясает сильная дрожь. Я опускаю отяжелевшую руку на ковер, где заряжается мой телефон. Равновесие нарушено настолько, что я качусь с кровати и падаю на пол. Не могу пошевелиться. Не могу встать. Мать твою, что же мне делать?
Мне кое-как удается обхватить телефон пальцами. Сдергиваю его с зарядки и подношу экран к лицу, дрожа, обливаясь по́том и заходясь в панике. Проходит целая вечность, прежде чем снимается блокировка. Подумываю позвонить Кате, но понимаю, что нельзя тратить единственный звонок на ту, кому не доверяю. Поэтому я набираю имя первого человека, которому звоню, когда попадаю в неприятности. Или, вернее, которому позвонила бы, если бы в них попала. Неважно, что наши отношения стали странными. Неважно, что я вырвала его сердце из груди, сунула в блендер и включила на полную мощность. Неважно, что он, можно сказать, меня ненавидит.
Неважно, что от нас остались лишь омраченные горечью воспоминания и два поношенных браслета. Неважно даже, что его отсутствие – самое настоящее, что есть в моей жизни, и что-то подсказывает мне: если бы между нами все осталось по-прежнему – по-настоящему – я бы никогда не подсела на таблетки.
Пока я жду его ответа, мир сжимается перед глазами. Словно фотография, которую пожирает огонь, сворачивая ее края внутрь.
– Бейли?
Его голос звучит беспечно, равнодушно, и у него есть на то веские причины. #Бейлев больше нет. Я уничтожила его собственными руками. На заднем плане слышна чувственная музыка, смех и звон пивных бутылок. Он на вечеринке.
– Лев… – Язык едва ворочается во рту. Не могу поверить, что произношу эти слова. – У меня передозировка.
– Что за… – На фоне хлопает дверь, и шум стихает. Он ушел в какое-то тихое место, чтобы меня слышать. В горле встает ком. Чертчертчерт. – Повтори, что ты сказала? – велит он. – Повтори сейчас же, черт возьми.
– У меня передозировка! Лекарствами. Я… кажется, я сейчас умру.
Хотя до этого момента Лев не имел ни малейшего понятия о том, что я когда-либо принимала что-то сильнее детского тайленола, он быстро соображает, что к чему.
– Что ты приняла? – Его голос становится мягким, хриплым.
В нем нет осуждения. Злости. Не могу поверить, что мы отдалились. Не могу поверить, что я нас разлучила. Не могу поверить, что, возможно, говорю с ним в последний раз.
– Вроде бы обезболивающие. Но ощущения… какие-то другие. Не те. – Дыхание становится поверхностным, тело отключается. – Мне нужно, чтобы ты вызвал скорую. – Я пытаюсь сглотнуть. Не получается. – И отправил кого-нибудь из общежития в мою комнату с антидотом. Ну понимаешь… на случай, если…
Кто сказал, что быть ботаником нет никакого прока? Я внимательно слушала на уроках по противодействию употреблению наркотиков.
– Если честно, я ни черта не понимаю, но об этом поговорим потом. – Шум, с которым он в чем-то роется, наполняет мое сердце глупой неоправданной надеждой. – Повиси на линии… черт! Твою мать! Где он? – рявкает Лев. – Я позвоню с телефона Та… с чужого телефона. Сосчитай до десяти.
Типичная Бейли сосчитала бы на латыни задом наперед, чтобы покрасоваться. А нынешняя Бейли даже не пытается. А еще Нынешняя Бейли настолько тупа, что задается вопросом, что это за «Та…». Девушка? Его подружка? Он теперь с кем-то встречается? Сейчас не время ревновать. Кислорода не хватает. Все вокруг темнеет с каждой секундой.
– Лев, мне страшно.
– Не бойся, – рявкает он, но, похоже, напуган сильнее меня.
Я с трудом сглатываю, и он, почувствовав мою панику, спрашивает:
– Когда мы не уберегали друг друга от беды?
– Порой нам не все подвластно.
– Бейли подвластно все, – решительно возражает он. – Повтори.
– Бейли подвластно все, – слабо произношу я.
– Умница. Все чистая правда.
Глаза закрываются. Я слишком устала. Слишком отяжелела. Слишком онемела. Слышу, как Лев разговаривает с диспетчером службы спасения, а потом с администрацией общежития. Он спокоен, собран и ужасно требователен.
Лев – настоящий сердцеед. С широкими плечами, пухлыми губами, сексуальным томным взглядом и телом, на фоне которого Адонис похож на чувака с пивным пузом. Но я влюблена в него не поэтому. А потому, что он – парень, который каждый год таскает меня танцевать босиком под первым зимним дождем с тех пор, как впервые застал за этим занятием, когда мне было шесть. Потому что он целует меня в лоб, когда мне грустно, смотрит со мной слащавые романтические комедии на Netflix, когда у меня ПМС, но при этом гоняет на спортивных машинах и прыгает на канате со скалы.
В нем есть и твердость и мягкость. Он воздух и вода. Он для меня – все и вместе с тем в последнее время ничто. И меня разрывает на части от одной только мысли об этом.
– Я… Лев, я… – Голос звучит хрипло.
– Ты со всем справишься. Помощь уже в пути. А теперь напомни мне, в каком году женщинам разрешили заниматься балетом?
В 1681-м. Он пытается меня отвлечь, и я ценю это, но не могу пошевелить языком.
– Голубка? – Его голос убаюкивает, как колыбельная, обволакивая меня, словно шерстяное одеяло. – Ты там?
Веки опускаются, меня окутывает тьма. Смерть холодна, безмятежна и красива, и она так близка, что я ощущаю ее дыхание на коже. Первая мысль, что приходит мне в голову: как же эгоистично с моей стороны заставлять его слушать, как я умираю, после всего, что ему пришлось пережить.
– Ответь мне, Бейли! – Я слышу звук бьющегося стекла, а за ним череду ругательств. На заднем плане испуганный голос восклицает «какого хрена?». Голос мужской, и не знаю, почему испытываю такое облегчение, ведь вот-вот умру, но зато у Льва есть друг, который о нем позаботится.
Я слышу, как Лев уходит с вечеринки, отмахиваясь от предложений сыграть в пончик на веревочке.
– Погоди, – в отчаянии нашептывает он мне в ухо. – Помощь должна прибыть с минуты на минуту, Голубка. Держись ради меня, ладно?
– Лев… – Я задыхаюсь. – Приедешь? Сюда? В Нююёрк? – невнятно лепечу я.
– Да, – отвечает он, не раздумывая. – Уже еду. Ты только жди, хорошо?
Горло заволакивает пена, от слез ничего не видно. Я сжимаю свой браслет. Черный потрепанный шнурок с серебристой горлицей. У Льва точно такой же, и он никогда его не снимает.
«Неудивительно, что твое имя на иврите означает „сердце“, – хочу сказать ему я. – Ты вцепился в мое зубами и проглотил его целиком».
– Как там небо, Голубка? – Я слышу, как захлопывается дверь его машины.
Последнее, что мне удается произнести перед тем, как я отключаюсь: «Затянуто облаками… возможен дождь».
Глава 2. Бейли
Три дня спустя
Я прижимаюсь щекой к прохладному стеклу папиного «Рендж Ровера». Наблюдаю, как калифорнийская весна расцветает зелеными, желтыми и голубыми красками. Перелет из аэропорта имени Джона Кеннеди до Линдберг-филд проходил в таком молчании, что мы легко могли сойти за незнакомцев. Несколько слов, которыми мы все же обменялись, были пусты, как мой желудок.
Мама: Хочешь перекусить, милая?
Я: Нет, спасибо.
Мама: Ты уже несколько дней нормально не ела.
Я: Я не голодна.
Папа: Уверена, Бейлз? Мама купила тебе суши в аэропорту. Мы знаем, что ты ненавидишь еду, которую подают в самолете.
Я: Дело не в еде, а в окружающей обстановке. Влажность и давление в салоне на высоте в девять тысяч метров меняют восприятие вкуса и запаха.
Папа: Вас понял, Эйнштейн.
Я: Пастерски.
Папа: Что?
Я: «Вас понял, Пастерски». В честь Сабрины Гонсалес Пастерски. Гениальной женщины-физика. Как мы, по-твоему, сможем разрушить стены патриархата, если все достойные упоминания личности в культурных отсылках – мужчины?
Папа: Ну ладно. По крайней мере, ты снова стала похожа на Прежнюю Бейли.
Мама: Как ты, Бейли, болит?
Я: Уже лучше, спасибо.
По-моему, на самом деле боль от переломов и травмы позвоночника нисколько не утихла. Просто притупилась на фоне всего, что произошло за последние три дня. После моего звонка Льву случилось несколько событий. Кто-то ворвался в мою комнату в общежитии и сунул мне в ноздрю антидот. Я пришла в себя – и меня начало рвать повсюду: на пол, на стены, на ковры. Меня положили на каталку и доставили в больницу Маунт-Синай. Студенческое общежитие заполонили любопытные наблюдатели. Меня подключили к аппаратам. Проткнули вены иглами. Провели кучу обследований. Промыли желудок. Мама с папой приехали посреди ночи, похожие на призраков. Первые несколько часов я притворялась, что сплю, лишь бы не смотреть им в глаза. Сказать, что мне было стыдно, – не сказать ничего. Таких выходок, как передозировка, им не устраивала даже Дарья. Химическая зависимость – удел чужих детей. Тех, кто не растет в домах в испанском колониальном стиле с двумя бассейнами, в апартаментах в Хэмптонсе и не ездит каждый месяц на шопинг в Женеву.
К утру я неохотно открыла глаза.
А когда меня атаковали вопросами, соврала. Могу по пальцам одной руки пересчитать, сколько раз я лгала в своей жизни – нетрудно быть честной, если никогда не совершаешь постыдных поступков. Но я поняла, что теперь все изменилось. Теперь у меня есть тайна: мне постоянно нужны расслабляющие вещества и обезболивающее. Без них мне не справиться с ежедневными тревогами и травмами. Так началась моя интрижка с обманом. На самом деле «интрижка» – слишком мягкое слово.
Теперь Бейли Фоллоуил и Обман состоят в устойчивых, всепоглощающих отношениях.
Я сказала родителям, что это случилось в первый и последний раз. Я впервые купила обезболивающее.
– Я думала, что покупаю обычный мотрин, а не мощные обезболивающие с какой-то примесью! – настойчиво объясняла я, стараясь придать себе такой же возмущенный вид. – Мам, ты же знаешь, что я бы никогда не совершила такую глупость.
В ответ она одарила меня взглядом, означавшим: «ты выше этого». Но сказать честно? Сейчас я в этом совсем не уверена.
И вот, по прошествии трех дней, я возвращаюсь в родной Тодос-Сантос. Второй семестр досрочно прервали, и, по словам мамы, попечительский совет пересмотрит вопрос моего зачисления и даст нам ответ до конца учебного года. Посмотрят, готова ли я пересдать экзамен.
Миллион мыслей истерично проносится в голове, налетая друг на друга. А вдруг меня не примут обратно? А как же мой несданный экзамен? И все занятия, которые я пропущу? Как мне смотреть в глаза людям, которые видели, как меня увозят на каталке с остатками рамена и желудочного сока на подбородке? Знает ли Дарья? А дядя Дин? А Найт? Вишес, Милли и Вон?
Одно ясно наверняка: Катя знает и, судя по присланным мне сообщениям, оказалась другом до первой беды.
Катя: Даже не верится, что ты сделала это в нашей КОМНАТЕ.
Катя: Да будет тебе известно, ты заблевала мне всю одежду. Мне пришлось одолжить легинсы у Петры, чтобы дойти до прачечной.
Катя: И какого вообще хрена? Из-за тебя мы обе могли вляпаться в серьезные неприятности.
Катя: Если честно, я УЖАСНО обижена.
Катя: Кто-нибудь приедет поливать твои цветы? У меня сейчас и так хватает забот.
Голова кружится. Меня тошнит, но в животе нет ничего, кроме воды и чувства тревоги. А что же тревога? Она похожа на мифическое существо, которое жадно пожирает мои внутренние органы. Ползет, растет и захватывает все больше пространства.
«Рендж Ровер» плавно въезжает в центр города мимо холмистых полей для гольфа и пальм, колышущихся на ветру. Магазины для серферов, кафе и бледные витрины магазинов кажутся родными и комфортными. Тонкая полоса на стыке океана и неба многообещающе сверкает.
Грудь пронзает чувство беспощадной целеустремленности. Нет. Это не конец. Этот перерыв поможет мне добиться большого прорыва. Я буду тренироваться усерднее и вернусь в Джульярд в лучшей форме. Это далеко не конец. Скорее, только начало. Я не подведу маму. Или саму себя. Я мечтала стать балериной с тех пор, как научилась ходить, и не допущу, чтобы мелкая неудача загубила мою карьеру.
– Бейлз, детка, хочешь апельсин? – спрашивает папа, поглядывая на меня в зеркало заднего вида.
Джейми Фоллоуил – лучший отец на свете. А еще он Капитан Наобум, отчего я обычно прихожу в восторг. Забавно, когда тебе ни с того ни с сего предлагают фрукт, или когда просыпаешься от того, что отец запрыгивает на твою кровать и объявляет: «Сегодня едем в “Леголенд“! Кто последним добежит до обувницы, занимает место в очереди на аттракционы!»
– Нет, спасибо. – Я вынимаю прядь своих светлых волос из-за уха и провожу по ней пальцами, выискивая пушащиеся, поврежденные волоски, чтобы их вырвать. Я плохо отношусь к несовершенствам.
– Итак, я тут нашла кое-что любопытное. – Мама пытается говорить оживленно, но голос звучит фальшиво и взволнованно. – Оздоровительный центр недалеко от Карлсбада. Роскошная обстановка. Шикарные номера. Точь-в-точь курортный отель «Амангири». Шеф-повара, отмеченные звездами Мишлен, массаж, йога, лечение биоэнергией. Если честно, я бы сама туда съездила, если бы могла взять отпуск!
Она хочет упрятать меня в лечебницу? Она что, не в себе?
– Мам, ты, наверное, шутишь. – Я поджимаю губы, сдерживая раздражение. Я никогда не выхожу из себя. Никогда не кричу, не огрызаюсь, не бунтую. У нас с родителями не бывает конфликтов. Только легкие разногласия. – Эта так называемая передозировка – исключительный случай. – Я пальцами изображаю кавычки.
Реабилитационные центры – для наркоманов, а не для тех, кто прибегает к обезболивающим и противотревожным средствам в кратковременные стрессовые периоды. К тому же в Джульярде не станут сидеть сложа руки и ждать, пока я обмениваюсь «намасте»[10] с отчаявшимися домохозяйками, которые слишком сильно пристрастились к алкоголю.
– Ты оказалась в отделении неотложной помощи, где тебе промывали желудок, – резко возражает мама.
– Ага. И ничего из него не вымыли. – Я скрещиваю руки на груди. – Я приняла одну таблетку. – Три, но это незначительное уточнение. – Я не нарик.
– Не надо насмехаться над жертвами химической зависимости, Бейлз. В нашем доме слово «нарик» не употребляется. – В папином голосе слышится резкость. – Уверена, что не хочешь апельсин? Сладкие, как сам грех.
– Судя по минувшим трем дням, твоя дочь и так вдоволь нагрешила на целое десятилетие, – ворчит мама, поворачиваясь ко мне всем телом. – Слушай, я не знаю, как вышло, что у тебя в организме оказался наркотик, но…
– Ты не веришь, что я думала, будто принимаю мотрин? – Не знаю, почему я искренне обижена, учитывая, что в самом деле глотала таблетки, как в песне Post Malone. – Парень, который мне его дал, утверждал, что это европейский бренд. – Вот и третья ложь подряд. Надо куда-нибудь все записать, чтобы придерживаться одной и той же версии событий.
– Ты так и не сказала нам, кто это был. – Мама с прищуром смотрит мне в глаза через зеркало заднего вида. – Он так и убить кого-то может, между прочим.
– Я не знаю его имени! – Четвертая ложь. Ух ты, да я в ударе и безо всяких вспомогательных веществ.
В одном из сообщений Катя сказала, что после случившегося со мной Пэйден сбежал из города и отправился танцевать на круизном лайнере. Наверное, понял, что его скоро настигнут последствия собственных прегрешений, и решил сбежать. А покуда он больше никому не причинит вреда, меня это не касается.
– Я лишь хочу сказать, что… – начинает мама.
– Я подвела тебя впервые за всю свою жизнь. Мой первый прокол…
– Так. – Мама хлопает себя по бедру, будто готова взорваться. – Давай не будем делать вид, что необходимость забирать мою девятнадцатилетнюю дочь из больницы на другом конце страны – это прокол. Нет, это катастрофа. И мы не станем умалять значение случившегося на этой неделе, дорогуша.
– Ты готовилась заранее, прежде чем так далеко зайти? Наркотик подмешали! Я думала, это обезболивающее. – Я взмахиваю руками. – Я же не собираюсь покупать что-то с рук, когда приеду домой.
– А почему бы и нет? – огрызается мама в ответ, а это и впрямь что-то новенькое. Мама никогда не огрызается. Она воркует. Ластится. Бога ради, даже радостно хихикает, когда я дышу в ее сторону! Она заставляет меня чувствовать себя такой любимой, что это дает мне еще больше желания и сил оставаться безупречной. – В Нью-Йорке же ты так и сделала. И прошу, не позорься оправданиями об обезболивающем. Я не узнаю свою дочь. Покупает наркотики на улице. Да и вообще покупает наркотики.
– Я не собиралась брать это в привычку. – Что я несу? Я же развенчаю собственную отговорку. – Мне просто нужно было как-то облегчить боль перед практическим экзаменом.
– Все из-за твоих переломов? – В мамином голосе слышится паника. – Тебе трудно выступать?
– Нет! – Я облизываю губы, накидывая ложь, словно землю на гроб. Я не могу сказать ей, что повержена. Что мы с балетом сошлись в противостоянии, и он одержал победу. – Я нормально выступаю. – Горло сводит. – Отлично.
– Сказать по правде, то, что тебе не дали выступить сольно, просто возмутительно. Мне так и хочется высказать им все, что я об этом думаю. У них всяко нет более талантливой балерины…
– Мэл, – папа прокашливается. – Не в тему.
В этом и кроется моя проблема. Давление настолько велико, что я задыхаюсь и чувствую себя раздавленной под обломками ожиданий, разбитых мечтаний и надежд. Мама забывается, когда мы говорим о балете. Неудачи недопустимы – только успех. И я хочу стать такой, какой не смогла стать Дарья – лучшей балериной, окончившей Джульярд.
Я сижу на заднем сиденье и медленно сдираю сухую корку с колена, словно яблочную кожуру. Длинными, волнистыми полосками рубцовой ткани. Под ней показывается розовая саднящая кожа, и я понимаю, что после этой поездки домой у меня останется шрам.
– У меня целый мешок апельсинов, – говорит папа, ни к кому конкретно не обращаясь и явно желая сменить тему. – Из Флориды. Хранятся не так долго, как калифорнийские, но зато слаще.
– Что ж. – Мама копается в сумочке и закидывает в рот таблетку от головной боли. – Если у тебя нет проблем с наркотиками, то не пойму, почему так сложно на пару месяцев лечь в реабилитационную клинику.
– Я не стану проводить два месяца в лечебнице, лишь бы доказать свою правоту.
– Тогда не рассчитывай на безупречные условия под моей крышей, пока я разбираюсь с твоей ситуацией, дорогуша.
– Точно не хочешь апельсин? – напевает папа.
– Да твою ж мать, не хочу! – От досады бьюсь головой о подголовник кожаного сиденья.
Елки-палки. Неужели я только что выругалась? Я никогда не ругаюсь. Всегда заменяю мат безобидными созвучными словами. В нашей семье действуют непреложные правила в отношении сквернословия. Мы даже имя Бога не упоминаем всуе. Вместо него используем Маркса. Он полная противоположность Богу. Отец атеизма.
Папа смотрит на меня в зеркало заднего вида, будто я отвесила ему пощечину. Колено кровоточит. Мне бы сейчас не помешала таблетка обезболивающего и антидепрессант.
Осознав, что слишком сильно отошла от своего образа, я издаю вздох.
– Простите. Вспылила. Но правда, со мной все нормально. Я понимаю, что вы напуганы и ваши чувства значимы, но и мой опыт тоже. Ты права, мам. Я попросила кое-кого достать обезболивающее и думала, что мне дадут серьезное лекарство, предназначенное для медицинского использования. А оно оказалось куплено с рук. Урок усвоен. Больше это не повторится.
Мне хорошо знакомо последовавшее молчание. Именно таким родители одаривали Дарью всякий раз, когда думали, что она упрямится и ведет себя неразумно. Что случалось постоянно. Девчонка чуть не разрушила жизнь сестры своего нынешнего мужа. Я наблюдала за развитием драмы со стороны.
Но я не Дарья. Я ответственная, умная и уравновешенная. Могла поступить в университет Лиги плюща, если бы захотела.
Я решаю рискнуть.
– Слушай, если вас это успокоит, я согласна пройти амбулаторное лечение, пока не вернусь в Джульярд.
Как и ожидалось, мама давит на то, что я должна сделать это не ради них, а ради себя.
Я первой готова признать, что в последние месяцы немного увлеклась лекарствами, но и учебу ведь не забросила. У меня по-прежнему отличные оценки, я занимаюсь благотворительностью, работая волонтером в бесплатной столовой, и бережно обращаюсь с книгами. В целом, я все тот же цивилизованный человек.
– Я пройду амбулаторное лечение, – повторяю я. – А в оставшееся время буду тренироваться, чтобы пересдать студийный экзамен.
– Ты его завалила? – напрягается мама.
– Нет! – Моя гордость, как и колено, залила кровью пол. Тревога – словно ядовитый ком, застрявший в груди. – Просто… хочу оценку получше, понимаешь?
– К счастью, у тебя будет предостаточно времени для тренировок, потому что без присмотра ты из дома точно не выйдешь, – объявляет папа бескомпромиссным тоном.
– Вы не можете держать меня силой!
– А кто держит тебя силой? – манерно тянет папа. – Ты взрослый человек и вольна идти, куда пожелаешь. Давай обсудим твои варианты? – непринужденно говорит он, выставляет руку и начинает загибать пальцы, перечисляя людей. – Твоя сестра? Жестче военной школы. Закалена в подростковом аду. А еще живет в Сан-Франциско, так что счастливо тебе насладиться туманами. Дин, Барон, Эмилия, Трент и Эди? Отправят тебя прямиком домой, как только узнают, почему ты вернулась в город. Найт, Луна, Вон? – Папа загибает пальцы уже по второму кругу. – У них маленькие дети и, – без обид – они не примут в своих домах наркомана, даже если заплатишь. Что подводит меня к завершающему тезису: ты не можешь заплатить ни им, ни за проживание в отеле, потому что денег у тебя нет.
Он прав, и мне это претит. Новая реальность смыкается вокруг меня, как четыре стены, неустанно надвигающиеся друг на друга.
– С этого момента ты под нашим пристальным наблюдением. Из дома будешь выходить только со мной или с мамой. Но только не одна.
– Или со Львом, – торгуюсь я, затаив дыхание. – Со Львом тоже можно.
Сама не знаю, почему настаиваю, ведь Лев больше не мой принц в Bottega Veneta. Он так и не приехал в больницу, хотя обещал, когда мы говорили по телефону. И пускай в последние три дня он время от времени присылал мне сообщения, их тон казался мне скорее раздраженным, нежели обеспокоенным. Он потерял веру в меня? В нас?
Мама вздыхает.
– Этот парень слишком сильно тебя любит.
– Позволю себе не согласиться, – бормочу я, глядя в окно.
– Лев не дурак и знает, что ему грозит, если Бейли что-то примет под его надзором, – возражает папа. – Он тоже может за ней присматривать.
– Ладно. Лев тоже. – Мама устала трет лицо. – Он ведь спас тебя. О, и Бейли?
– Да? – Я невинно хлопаю ресницами. А вот и Безупречная Бейли. По крайней мере, я пытаюсь вытащить ее, вопящую и брыкающуюся, на свет.
– Перестань чесать колено. Ты вся в крови. Больно же, наверное. Неужели ты не чувствуешь?
Честно говоря, не чувствую. Я вся онемела и вместе с тем испытываю мучительную боль.
– Прости, мам. – Я просовываю ладони под ягодицы, чтобы сдержаться. – И я съем апельсин, пап.
Папа бросает апельсин за плечо и наблюдает в зеркало, как я методично снимаю с него кожуру одним куском, а потом вонзаюсь зубами, словно в яблоко, вместо того чтобы разделить на дольки. Из его груди раздается рокот. Кондиционированный салон машины наполняет смех.
– Люблю тебя, Бейлз.
– Бесконечно, Капитан Наобум.
Глава 3. Лев
Восемнадцать лет
Печальный факт № 2398: в мире ежегодно умирает примерно 67,1 миллиона человек.
– Паршиво сегодня играли в нападении, кэп. – Остин влетает в раздевалку, раздетый по пояс, и выплевывает на пол капу. Я снимаю снаряжение и бросаю его на скамью. Плетусь в душевую совершенно голый, хотя дверь на поле распахнута и кучке десятиклассниц, вероятно, все видно. Я качаю головой, даже не удостоив Остина ответом. Грим, тоже голозадый, присоединяется ко мне на гироскутере.
– Нельзя заезжать на нем в раздевалку, мерзкий ты придурок, – хмурюсь я.
– А что мерзкого в гироскутере? – Он лопает жвачку со вкусом поп-корна и колы – его фирменный запах, похожий на тот, что источает липкий пол в кинотеатре и петтинг в темноте. – Просвети меня, пожалуйста.
– Твои яйца колышутся на ветру, как флаг на круизном лайнере.
– Мы живем в свободной стране.
– Проблема в том, что не только она сейчас на свободе.
Грим спрыгивает с доски и пинком отправляет ее обратно. Та со стуком ударяется о стену.
– Так точно, капитан.
Моя роль капитана футбольной команды Школы Всех Святых постоянно становится предметом наших с ним разногласий. Не потому, что он лучше меня как игрок или лидер, да и вообще хоть в чем-то – все это не про него. Я – Божье дарование и на поле и за его пределами, и это неоспоримо. Грим на втором месте. Все это знают. Но поскольку мне на игру плевать, а он хочет играть в футбол в колледже, я, видите ли, должен уступить и отдать ему всю славу. В его извращенном разуме сильное желание важнее заслуг.
Я включаю кран, подставляю голову под струи воды и тру лицо. От Бейли уже четыре дня нет никаких вестей, а это паршиво, учитывая, как прошел наш последний телефонный разговор. Остин прав. Мыслями я не в игре. Даже не в том же долбаном штате. А в Нью-Йорке.
Передозировка. Да что за хрень? Бейли, которую я знаю, даже не употребляет напитки с кофеином после двух часов дня. А еще я задаюсь вопросом, почему она позвонила мне, если с тех пор, как она уехала в Джульярд, мы стали почти чужими друг другу? Весь год, минувший с ее отъезда, я живу, словно в коме, что вполне меня устраивало – если любишь, отпусти, верно? Но что если ты любишь, а эта идиотка решает вдруг ненароком покончить с собой, а потом звонит тебе? Как полагается вести себя в таком случае?
Грим и Остин присоединяются ко мне в боковых душевых. Вокруг нас собрались Финн, Мак, Антонио, Болси и остальные члены команды. Настоящее имя Болси – Тодд Островский, но у него какое-то странное заболевание, из-за которого яйца становятся громадными. Большими настолько, что это сказывается на времени его разбега.
Я беру кусок мыла, намыливаю тело и волосы, и пена стекает по прессу.
– Лучше б ты не расстраивался из-за того, что не стал капитаном, а беспокоился об игре против команды Святого Иоанна Боско, которая предстоит на следующей неделе.
– Может, займусь и тем, и другим? – Грим Квон – официально признанный умник, необычайно высокий, необычайно мрачный, необычайно красивый – необычайный, мать его, во всем, – выхватывает у меня кусок мыла и трет им себя между ягодиц. – Ты когда-нибудь слышал о многозадачности?
– А ты – о личных границах? – цежу я. – Ты взял мое мыло.
– А ты забрал мое место капитана, – парирует он. – Но даже не выдвигал свою кандидатуру. Тренер сделал это за тебя.
– Может, он посчитал, что ты, бестолочь, не должен стоять во главе, – дразню я. Если не брать в расчет роль капитана, мы хорошие друзья. А вообще, даже лучшие с тех пор, как Бейлз пропала из поля зрения.
Я, мягко говоря, на взводе. Срываюсь с клятого обрыва и стремительно падаю в глубокую, темную пропасть.
Грим протягивает мне мыло, и я, сняв с ноги тапочек от Versace, швыряю в него в отместку.
– Я так понимаю, это значит «нет». – Он пожимает плечами и, бросив мыло Финну, задумчиво потирает подбородок. – Держи, приятель. У меня еще есть.
– Спасибо, братан. – Финн начинает намыливаться.
Все издают рвотные звуки и смеются.
– Что? Что происходит? – Он нервно косится на Грима.
– Да ничего, чувак. – Грим лопает жвачку. – Просто ты сейчас размазал мои телесные выделения по всему телу. Теперь мы связаны на всю жизнь. Близкие по мылу люди.
– Вижу, ты сегодня встал не с той ноги и решил всех доконать, Квон. – Финн бросает мыло и кидается на Грима. Они голышом борются на мокром кафельном полу под струями душа. Жаль, они не сексуальные цыпочки. Но я в любом случае ратую за то, чтобы не обошлось без боевых потерь.
Я понимаю, почему Гриму так важно поступить в хороший колледж на полную стипендию. Он при деньгах, но родители вполне ясно дали понять: они ожидают, что он станет юристом и возглавит семейный бизнес. К сожалению для Грима, ему едва хватает баллов, чтобы окончить школу, что уж говорить о поступлении в хороший университет. Так что либо он пробивается через футбол, либо его имя вычеркнут из завещания деда.
– Завязывай, пока не сломал ему спину, Грим, – безучастно велю я. Пускай я ненавижу футбол, мне все же важно быть хорошим капитаном. А Финну не победить в этой схватке. Грим – нападающий размером с трактор.
– Ой, Леви, ты мне не папаша.
– Это твоя мать так сказала? Я запрошу тест на отцовство. – Все смеются. Грим тоже.
Но он хорошо меня знает, поэтому улавливает раздражение в моем голосе. Грим отпускает Финна и встает обратно под душ рядом со мной. Если не брать во внимание его обиду из-за позиции капитана, которую я увел у него в десятом классе, мы отлично ладим. Мы переходим к следующей теме на повестке дня: на какие вечеринки стоит заглянуть в эти выходные, как вдруг я слышу, как Остин говорит Болси:
– Все точно, приятель. Видел вчера, как ее побитая «Тойота» ехала по Спэниш-Ривер, а на пассажирском кресле сидела ее знойная мамочка.
В городе только один человек водит «Тойоту Королла», которая древнее самой Библии и к тому же баклажанного цвета с неподходящей желтой дверью, – и это Бейли Фоллоуил. В выпускном классе она настойчиво экономила деньги, которые заработала в летних лагерях, и купила собственную машину. Бейли финансово независима с тех пор, как ей исполнилось восемнадцать, и, пожалуй, единственная в округе водит не фешенебельный автомобиль. Дядя Вишес даже однажды пригрозил, что подаст на Джейми в суд за отвратное зрелище, которое представляет собой машина его дочери, припаркованная в нашем глухом переулке.
Но раз Бейли сейчас, по идее, в Нью-Йорке, где ее упрятали в какую-то лечебницу, не может быть, чтобы речь шла о ней. Может, Мэл взяла ее машину, чтобы съездить в магазин?
– Чувак, быть этого не может, – говорит Болси. – Она же поступила в Джульярд или куда там.
Остин резко вдыхает сквозь сжатые зубы.
– Не, приятель. Она вернулась в город. Я собственными глазами видел, как она покупала замороженный йогурт в том местечке возле «Планеты фитнеса». – YoToGo. Любимое место Бейли. Она всегда берет кофе по-ирландски и торт «Красный бархат». Каждый волосок на моем теле встает дыбом. Грим замечает перемену и с внезапным интересом поглядывает на Остина и Болси.
– Я всегда оценивал ее на семерочку из десяти. – Болси намыливает член, грубо за него дергая. – Слишком уж примерная девчонка на мой вкус. Но я бы все равно с ней переспал, потому что она… понимаешь, преемница. Сестра Дарьи Фоллоуил.
Чушь собачья. Она хороша на сотку из десяти, и это знают все, у кого есть зрячая пара глаз.
Бейли – легенда Школы Всех Святых. Оценки. Родословная. Пост президента дискуссионного клуба, что принесло нам победу на чемпионате страны. Она добрая, организованная, дьявольски умная и чрезвычайно привлекательная. Я не знаю ни одного парня, который не хотел бы ее заполучить. А это вызывает у меня желание покромсать половину близких мне людей на микроскопические кусочки.
– Уверен, что она вернулась в город? – любопытствует Финн. Мне тоже интересно.
Остин кивает.
– После передоза, приятель. – Он выключает кран, а у меня во рту пересыхает. Берет полотенце, просовывает между бедер и вытирается, водя им взад-вперед. – Девушка моего двоюродного брата учится в Джульярде. Вот уж грехопадение с высоты долбаного небоскреба, чувак. Ее вывезли из комнаты на каталке, пока она пускала пену изо рта, как бешеная собака.
– Заткнись.
– Об этом во всех соцсетях пишут.
Болси хохочет в недоумении.
– У Бейли Фоллоуил? Передозировка? Тебе можно и снег зимой продать. Кто в это поверит, черт побери?
– Чувак, я пришлю тебе видео в TikTo…
– Хватит, – рявкаю я.
Остин поворачивается ко мне с мерзкой садистской ухмылкой.
– А в чем проблема, кэп? Я же не товарища по команде поливаю грязью. Ты ни черта не можешь мне сделать.
– Я много всего могу сделать. – Я делаю шаг в его сторону.
– Да? И что, например?
– Продолжай валять дурака и узнаешь.
Самодовольно усмехаясь, Остин бросает полотенце на пол, идет к скамейке перед шкафчиками и, взяв свой телефон, проводит пальцем по экрану.
– Вы все должны увидеть, как Бейли Фоллоуил увозит скорая…
Начинается воспроизведение видео, и тут я слетаю с катушек. Мое самообладание вмиг рассеивается. Она моя слепая зона. Моя слабость. Моя ахиллесова пята.
Я подлетаю к нему быстрее, чем истребитель, и резко прижимаю спиной к шкафчикам. Схожусь с ним лицом к лицу так, что мы соприкасаемся носами. Мы оба голые, с нас капает вода. Не лучшие обстоятельства, но я хочу, чтобы он знал: если еще хоть раз заговорит о ней в таком тоне, я сделаю из его внутренностей лазанью. Не спрашивайте почему, но любимое занятие Остина – выводить меня из себя до такой степени, что перед глазами все застилает пелена.
Он, посмеиваясь, отшатывается.
– Виноват. – Остин примирительно поднимает ладони. – Может, это кто-то, кто похож на нее, как две капли воды, учится в Джульярде и ездит на такой же машине.
– Да, возможно. – Я выхватываю телефон у него из рук, навожу экран на его уродливую физиономию, чтобы снять блокировку, и отправляю жалобу на видео. – Держи-ка. – Засовываю телефон ему в рот, намеренно ударяя им по зубам. – Так лучше?
Я оборачиваю полотенце вокруг талии, беру свою спортивную сумку и роюсь в ней в поисках одежды. В отличие от Бейли, я запросто могу нагло врать. Не могу назвать себя хорошим человеком. Просто я хорошо отношусь к людям, которых люблю. Я нестабилен в нравственном отношении и горжусь этим.
– Так у нее была передозировка или нет? – встревает Финн, который, клянусь, соображает медленнее спящего ленивца.
Ложь легко срывается с моего языка.
– Нет, тупица. На прошлой неделе ее увозили в неотложку. Но потому, что она упала в обморок, а не из-за передоза. Она взяла небольшой перерыв из-за спортивных травм.
– Конечно, приятель. Конечно. А у меня перерыв в отношениях с Марго Робби, потому что я не поспеваю за ее сексуальным аппетитом. – Остин со смехом прихватывает свое достоинство. Это уже второй его выпад, и третьего я ждать не стану. Он наклоняется, чтобы взять футболку с металлической скамьи. Я хватаю его за шею и так грубо впечатываю лицом в голубые железные шкафчики, что оставляю вмятину в форме засранца на чертовой дверце.
– Давай попробуем еще раз, – насмехаюсь я ему на ухо. – Давай?
– Ты потрясающе справляешься с ситуацией, – сухо замечает Грим со скамьи, натягивая носки. – Ставлю двенадцать из десяти за самообладание. Первоклассный капитан.
Я не обращаю на него внимания и снова впечатываю Остина башкой в шкафчик. Он сплевывает кровь. Мне все равно. Перед глазами уже не красная пелена. А нечто среднее между бордовой и черной.
– Дай слово, что больше никогда никому не сболтнешь эту чушь.
Остин сопротивляется, размахивает руками, пытаясь вырваться из моего захвата и ударить меня, чтобы сохранить свою гордость.
– Эй, эй! – Антонио и Финн спешат встать между нами в попытке разрядить ситуацию. Только Грим не вмешивается. Он так любит скандалы, что удивительно, почему не захватил попкорн. К тому же, если я вылечу, он следующий в очереди на мое место.