Читать онлайн Для каждого и не для всех бесплатно
Часть 1. Сборник стихотворений
ЖИЗНЬ – СВЕЧА
А жизнь моя похожа на свечу,
И половина той свечи уже сгорело,
И только песней душу я лечу,
И не твоя любовь меня согрела.
Горит свеча, стекает тихо воск,
А капли воска — годы молодые.
И потускнел, потёрся жизни лоск,
И уж как снег виски мои седые.
Закрой от ветра на свече огонь!
И пусть горит, она ж вам не мешает.
Рукою грязной, ты свечу не тронь,
Пусть одиноким душу согревает.
Я знаю, догорит моя свеча,
Но прежде, чем свеча моя потухнет,
Хочу, чтоб сын коснулся огонька,
И знаю, вдохновение наступит.
И ляжет на бумагу снова стих,
И песня зазвучит по новым нотам,
А на моей свече огонь затих,
Но я его успел отдать потомкам!
Ноябрь 1998, Дзержинск
ДЕНЬ ВОСКРЕСНЫЙ
День воскресный! Я в церковь иду.
Я как все – не богат, и не беден.
За жизнь я цепляюсь, но спину не гну.
И частенько ропщу, что судьбою обделен!
Отче наш! Что ж ты часто так слеп!
Отче наш! Я к тебе с разговором.
Отче наш! Ну дай мне хоть малость успеть,
Не дай умереть под забором!
Знаю, часто не прав, но, а кто без греха?!
Сам на сам, я кричу в пустоту.
В зеркалах я встречаю взгляд старика,
И бывает, что жить уже невмоготу.
Рвётся нить, и сил нет удержать
Хриплый голос в морозной ночи.
Но я должен подняться, твёрдо на ноги встать.
Рано кругом пошло вороньё и грачи.
Век живу без любви, хмур как пасмурный день,
Руки, сбитые в кровь о шершавые стены.
И со мной говорит часто серая тень,
Я не верю себе в предвкушении измены.
Людям громко кричу, они мимо идут.
В двери с силой стучу, но они на запорах.
Мне всегда не хватает пару-тройку минут,
Я пытаюсь пробиться, но я в цепи закован.
Я пытаюсь разжечь, но костёр не горит.
Я по жизни продрог, силы нет, чтоб согреться.
А душа исстрадалась и всё тело болит,
Камнем вниз лечу, и сноровки нет зацепиться.
Путь в тумане, в муках и без конца,
Я не знаю зачем, для чего, почему.
И горю лишь желаньем спросить у Отца:
— Для чего я на этом свете живу?
Отче наш! Что ж ты часто так слеп!
Отче наш! Я к тебе с разговором.
Отче наш! Ну, дай мне хоть малость успеть,
Не дай умереть за колючкой или под забором!
Декабрь 2001, Локосово
КОГДА НЕ СТАНЕТ МЕНЯ
Когда не станет меня на этой земле,
Вспомните не злым, тихим словом,
И только там, в бесконечной космической высоте,
Я предстану пред Богом.
Ему расскажу о своих грехах –
Пусть решает, как быть со мною.
Вы же поведайте о добрых делах,
И всё то, что скрывалось за нелёгкой судьбою.
Бросим на чашу весов доброту и грехи.
Интересно, что перевесит?
Гореть мне в аду, где черти слепы и глухи,
Или в раю мне ангел чудных яблок отвесит?
Вот, с моими грехами пошла чаша вниз.
Разобьётся об оземь, гореть мне в аду!
Но судьба ещё раз преподносит сюрприз:
Ложится добро, и пошла чаша вверх мал-помалу.
Балансируют чаши весов,
Растянулась пружина, погнута стрелка.
Оказалось поровну добра и грехов —
Получилась нелепая сделка.
Вот так и стою — ни туда, ни сюда,
Ни в ад, ни в рай не пускают.
Стою один, как тот сирота,
Ни грехи не прощают, ни добро не считают.
Нет меня, ни там и ни сям,
И на грешной земле меня нету.
И вот снова выбор, решай парень сам –
Прямо иди, не сворачивай, к свету!
И пошёл я, беспризорник, по небу гулять,
Пошёл один, без сна и дороги.
А душа только вскрикнула: «Прости меня, мать!
А вы путь укажите, коль вы праведны, Боги!»
Вот так и растаю в космической дымке,
И будет потерян мой след.
Жухлой листвой сгорят фотоснимки,
И память людская забудет, что жил такой человек!!!
Январь 2008, Пыть-Ях
КАК ХОЧЕТСЯ ДЕТСТВО ВЕРНУТЬ
Ах! Как хочется детство вернуть!
Чтоб слезу, не таясь, с глаз смахнуть,
Горя, горькой воды не напиться,
Да на саночках с горки спуститься.
Как хочется детство вернуть!
Потуже лука тетиву натянуть,
Поточнее стрельнуть,
Да к маминым дланям щеками прильнуть.
Как хочется детство вернуть!
Огонь жизни раздуть,
Чтоб идти, не разбиться,
Да в путниках не ошибиться.
Как хочется детство вернуть!
Чтобы всё зачеркнуть,
Чтобы всё смог исправить,
А не чёрным по белому править.
Как хочется детство вернуть!
Разными красками всё обернуть,
Чтобы судьба так не била,
Только журила,
Ну, а больше любила.
Как хочется детство вернуть!
В сказках чтоб утонуть.
На рыбалку за руку с отцом,
Несмышлёным безусым юнцом.
Как хочется детство вернуть!
Педали на велике, эх, крутануть.
С соседской девчонкой в танце кружиться,
Да воды ключевой с рук напиться.
Ах! Как хочется детство вернуть!
По росе пробежать,
В стогу отдохнуть,
В звёздное небо взглянуть,
И счастливым уснуть!
22.08.2009, Пыть-Ях
ГДЕ ТЫ ТА?! КОТОРОЙ СКАЖУ: «Я ЛЮБЛЮ!»
Где ты та?! Которой скажу: «Я люблю!»
Где ты та, о которой молиться и всё прощать буду!
Ту, ради которой новыми красками жизнь озарю,
И всё прошлое в раз позабуду.
Я по жизни тебя на руках понесу,
Ночью шепча: «Ты моя, ты одна!»
Целовать на опушке в сосновом лесу,
И понять, у любви глубины нет и дна.
Взявшись за руки просто пройти,
И пусть сплетники в спину щебечут.
Твёрдо зная, тебя смог я найти,
Я всю жизнь искал эту встречу.
Разгорится огонь, и я сверну горы.
Докажу – не гуляка, а семьянин!
И улягутся все пересуды и споры.
Прохожие скажут: «Порядочный гражданин».
Рожу обязательно сына и дочку.
Ни беда, что годы, лет многовато.
Рано ставить в моей жизни точку.
Есть цена – по поступкам расплата.
На других теперь не посмотрю.
Где ты та, с которой ищу всю жизнь встречу?
Незнакомка, тебя уже я люблю
И хочу волшебства в этот вечер!
Я все земные и неземные муки стерплю,
Шторма, тайфуны преодолею.
Где ты та?! Которой скажу: «Я люблю!»
И на всю жизнь тобой одной заболею.
Сентябрь 2009, Пыть-Ях
ОСЕНЬ – РЫЖАЯ ФЕЯ
Осенний лучик пробивается сквозь тучи.
Осенний дождь слезой на душу моросит.
И лист осенний, оторвавшись, пьяно кружит.
Ложится под ноги, шуршит, как говорит.
Осень, осень — фея ты рыжая,
Донага лес раздела, показала стриптиз.
Осень, осень – девка бесстыжая,
Вместе с ветром бродягой зажигает на бис.
Всё реже, реже солнечные дни.
С людьми прощаясь, птицы улетают.
Спешат на юг, курлыча журавли,
Нам холода с печалью оставляют.
Печально жёлтым, красным, с багрянцой,
Сусальным золотом округу всю залило,
Колдунья-осень, я поклонник твой.
Спасибо, милая, что душу взбередила.
И вот уже, срываясь, снег пошёл,
Наполеоном двинул на Москву.
Пошёл, замёл, укрыл белым плащом
К нам, приглашая зимушку-зиму.
Октябрь 1997, Макеевка
ПУТЬ ПОЭТА
Путь земной поэта недолог.
И чаще всего, живя средь людей,
Он к бетонной стене цепями прикован,
На него спускают зверей.
Его жизнь, как комета, в небе сгорает,
На тетрадных страницах оставив свой след,
И откуда-то сверху песней напоминает,
Что жил такой человек!
Нам еды не давали, нам петь запрещали,
Топором отлучали нас от искусства.
И эти Иуды по всей России кричали,
Что в каждом из нас распяли Иисуса!
И каждый из нас, из поэтов с крестом,
Стоит на Голгофе распятый.
Оплёван, осмеян, ударен хлыстом,
Как будто он враг всем заклятый.
И бывает порой, что нет уже сил,
Ощущаю в ладошках вбитые гвозди.
Но никто пощады из нас не просил,
Глядя на винограда спелые грозди.
Кровь по капельке землю всю пропитала.
И поэт на кресте вдруг затих.
Но перед тем, как воскреснуть, он прочитал
Людям свой незаконченный стих.
Не обделён судьбою я, нет.
Слукавлю, сказав: «Всё в жизни плохо».
Но так уж устроил Господь этот свет,
У каждого своя Голгофа!
Август 1997, Макеевка
КТО ИЗ НАС НЕ БЫЛ МОЛОД
Кто не был молодым, тот не был весел.
Кто весел не был, тот не пел.
Нам скучно было, без дворовых песен,
И весь район от песен тех гудел.
И хриплый голос брал аккорд в ночи.
Прислушавшись, соседи умолкали.
А голос пел о том, как уркачи
На Малой Бронной инкассаторскую брали.
Но чаще пели всё же про любовь,
За жизнь жиганскую, да долю непростую.
И выводили так, что кожу била дрожь,
За Соньку-ручку, да малину воровскую.
Высоцкий был для нас тогда кумир.
Мы Окуджаву в настроении пели хором.
И нам казалось, что под нами целый мир,
Струной гитарной прочно к нам прикован.
Мы струны часто рвали от обид.
Портвейн в подъездах с горлышка хлебали.
И вдруг узнали, что в Афгане друг погиб.
Без барабанщика мы вечер весь играли.
Но с возрастом кураж наш не прошёл,
И вечерами занята скамейка.
Давай пацан, смелей бери аккорд
И песнею хорошей душу мне согрей-ка.
Февраль 1999, Дзержинск
КАК В ПОЛЕ КОВЫЛЬ
Словно в поле ковыль, один-одинёшенек,
Чащу горькую пил, сединой припорошенный.
Зимой снегом согрет, дождём майским омыт.
А душа ищет свет и ночами болит.
Жизнь моя, как полынь, некрасива, горька.
Ветер в грудь бьёт: «Остынь и взгляни в облака!»
Но привязан к земле, корни здесь я пустил.
Приговорён к петле, в небо взмыть нету сил.
В поле сорном расту я среди бурьяна,
Слышно аж за версту, пьяного, с бодуна.
Не создать мне семью и домашний очаг.
Не испить мне любви, сам себе злейший враг.
Словно в поле ковыль, один-одинёшенек,
Чашу горькую пил, сединой припорошенный.
Март 2000, Макеевка
Я БЫЛ БЕСШАБАШЕН
Я бесшабашен и беспечен!
Не верил в чёрта и любовь,
Пока смугляночку не встретил
И всё в душе пошло вверх дном.
Она тянула, как магнит,
Она как фея мной вертела.
И вдруг я понял – всё, я влип,
Амур здесь сделал своё дело.
И тут себя я не сдержал
И по-босяцки ей сказал:
«Гей, Красючка! Извините.
Красиво Вам мне не сказать!
Вы беспризорника простите,
Но я иду Вас провожать.
Бог мой, ложите вашу ручку
На мой в наколках кренделёк».
На зависть всем свою Красючку
В кабак веду пить кофеёк.
И пусть завидует шпана,
Мол, нацепил блатюк понты.
А я кричу им: «Оба-на!»,
В корзинах ей дарю цветы.
И вот уже наша чета
Весенним городом идёт.
Жена-красавица, дела,
И слышу, сын уже орёт:
«Гей Красючка! Извините.
Красиво Вам мне не сказать.
Вы, босячка, меня простите,
Но Вам идёт так ковылять!
Бог мой! За эти чудо-ножки
Готов отдать я свой мопед.
В душе моей скребутся кошки,
Каков же будет Ваш ответ?»
Я обалдел, лусь подзатыльник,
Ты что ж позоришь сын отца.
Мы тоже были молодыми,
Но без вульгарного словца.
И обращались к даме так:
«Вы право барышня, простите
Не Вы ль оставили мольберт?
В театр на оперу хотите?
Но разве скажут вам здесь нет.
Ты лучше сын, учись культуре.
Вульгарным станешь без труда,
Проникнись к музыке, скульптуре
И пошлость будет не нужна».
А сам беру жену под ручку,
И тихо на ухо шепчу:
«Гей Красючка! Извините.
Красиво Вам мне не сказать...»
Июнь 2001, Харцызк
ВСТРЕЧА С ГОРОЮ
Там, где небо встречается с землёю,
Где жизнь и смерть разделяет всего пол-шага,
Я иду с любовью на встречу с горою,
И кричу ей: — Привет, Джомолунгма-а-а!
Люди с запада, люди с востока —
Все равны мы под Богом одним.
Девять тысяч, вершина высока,
Но соблазн удержать выше всех моих сил.
Лезу вверх, руки в кровь обдирая,
Фанатично болею горой.
Сколько там кислорода в баллонах, не знаю,
Я хочу стоять на вершине хмельной.
Говорят, она хранит взгляд великого Будды.
И души тех, кто пришёл ему в глаза заглянуть.
И тот, кто видел глаза эти хоть полсекунды,
Должен навеки под снегом белым уснуть.
Там, в далёких чертогах гор Гималаев,
Я хочу оставить свой след.
На снегу начертав: «Здесь был Будаев,
Русский, путешественник и поэт».
Июнь 2007, самолёт, Сочи
ВИДЕНЬЕ
Я ночью видел сегодня виденье.
Мелодрама — сюжет для картин.
Ко мне в лагерь на мой день рожденья,
Приехал мой взрослый единственный сын.
Открывается дверь, я стою у окна.
Он заходит высокий, худой
И с дверного проёма кричит: «Здравствуй, Па,
Какой же ты стал у меня весь седой».
Было не до еды, только чай крепкий пили.
Было нам не до сна, жизнь листали мы с ним.
Трое суток не спали, а лишь говорили
Два мужика, один на один.
Без упрёков, взаимных претензий,
Мы вели неспеша разговор,
Затронув немало философских учений,
Мы на кухне вели негромко наш спор.
Но время бежит, оно неумолимо.
Приблизился к нам расставания час.
Неужели всё лучшее прошло уже мимо?
Нас судьба испытает ещё, сын, не раз.
«Выходим! Выходим!» – кричит хрипло дежурный.
Сын хочет остаться, отец – убежать.
И сдерживает лишь забор в колючке ажурной,
Кулаки сжав до хруста, остаётся молчать.
Прижавшись небритой щекою друг к другу,
Прощаясь, два друга стоят.
И уже напоследок я жму сыну руку,
К двери иду его провожать.
И погода стала с нами вдруг за одно,
Ураган был готов сорвать с домов крыши.
Ударил дождь слезой холодной в окно,
Мужчины не плачут, рыдают их души.
К утру рассеялось ночное виденье.
Сну, как пить дать – не сбыться,
Не приехал сын на мой день рожденья!
И к вечеру мне немного грустится.
Видно, та, которая мне не жена,
Напела, наврала, отговорила.
Но и моя, конечно вина,
Что сына с отцом тюрьма разлучила.
Ноябрь 2002, Локосово
БРОДЯГА И ПРОКУРОР
Брёл старый бродяга вдоль заболоченной дачной реки.
Стояла поздняя осень, крутит суставы, тело сдавило тески.
Ему бы согреться, ему бы лишь подкурить.
Одиночество в старости страшно, хочется волком завыть.
Вдалеке он увидел одинокий силуэт рыбака.
Думает, дай подойду, спрошу огонька.
Вот так встреча, глаза смотрели друг другу в упор.
Повстречались враги: вор-бродяга и городской прокурор.
«Никак не уймёшься, – прокурор с сарказмом сказал. –
На, моих закури», – и пачку «Мальборо» в руке показал.
«Чтоб я у мента закурил. Да не в жизть.
Бог не фраер и рассудит нас с тобой ещё жизнь».
И сплюнув под ноги, бродяга тропой зашагал.
Вдруг услышал он крик, прокурор из речки блажал.
Вернулся бродяга к реке и увидел картину:
Прокурора по шею втянуло в зловонную тину.
«Палку дай, или вон берёзку нагни.
Помоги человеку, время прошу, не тяни!»
В нагрудный карман, положив пачку сырых папирос,
Бродяга сказал: «Помогу, если честно ответишь на данный вопрос.
Вот скажи, я семь раз согрешил и семь раз я сидел.
Ты грешил не меньше меня, но даже ложки баланды не съел.
Где же Бог? Где закон? Правда, где?»
А вода подступила менту уже к нижней губе.
«Человек, брат, бродяга, молю, помоги!
Дай обсохнуть, вздохнуть, а потом говори».
Улыбнулся. «Нету веры менту, ты ведь снова обманешь,
Дело сошьёшь и на нары отправишь.
Я тебе прокурор и судья тебе я.
Да ты будь мужиком, не визжи ты, словно свинья.
Сознавайся и кайся, взятки брал, ну, людей гадость, грабил?
На какие шиши, мавзолей у речки поставил?»
«Каюсь, каюсь! Взятки брал, обдирал, воровал!
Лишь прошу – не губи, не дай, чтоб в болоте безвестно пропал».
«Ну, а как быть с людьми, кто тебя, мразь, молил?
Как быть с теми людьми, кто по тюрьмам, да каторгам сгнил?»
А вода подступила выше верхней губы.
Страх в глазах, сквозь бульбы: «Прости! Помоги! Не губи!
Я же раскаялся и честно во всем, бродяга, признался».
Старик хмыкнул: «Да я, мусорок, и не сомневался.
Ну, тогда мы закончим наш разговор.
И слушай теперь мой приговор, прокурор.
Как это там у вас в судах оговаривается?
Ах, да, «именем РФ, за совершённые преступления
К высшей мере приговаривается...»
Водная гладь укрыла следы рыбака-прокурора.
Бродяга, крестясь произнёс: «Дошла молитва до Бога!»
Судьбою наказан прокурор-сатана.
Правосудие свершилось и всё в рамках закона.
Январь 2003, Локосово
РОССИЯ КАНДАЛЬНАЯ
Россия кандальная, многострадальная!
Дураки и дороги.
Поэты и боги.
Россия кандальная, песня печальная.
Чины и ранги.
Насмерть скрещены шпаги.
Россия кандальная, в цепь обручальная.
Тюрьмы, остроги.
Масло немногим.
Россия кандальная, волком завывальная.
Медведи в берлоги.
В счастье убоги.
Идут-бредут колодники трактом,
Взметая цепями дорожную пыль.
Ведёт их конвой по приказу сатрапа,
Ведёт умирать в глухую Сибирь.
Судьбы, судьбы, судьбы людские.
Кем проклята четвёртая часть земной суши?
Духовники, политики, люди лихие,
Беспробудная пьянь
И алчность святое всё рушит.
Из века в век, борьба ни на жизнь, а на смерть!
Кровь водицей по земле русской льётся.
И больно и стыдно на это смотреть,
Как разум в агонии о стену бетонную бьётся.
Монархи с дворянами.
Дворцы, перевороты, интриги.
Бояре с татарами.
Солдаты, расстрелы, митинги.
Бога при свечах почитают.
Храмы строят, книжки умные пишут,
А сородичей, не крестясь, убивают,
Не боятся, но Всевышний всё слышит!
Новый к власти идёт,
Старый выпал с седла,
С мечом правду несёт,
Только, правда та зла.
Каждый пишет новый закон.
Время пройдёт, обернётся он ложью.
Заняв трон, считает, что Бог людям — он,
А на одр идёт с нескрываемой дрожью.
Декабристы, троцкисты, народовольцы
Лязг гусениц, топот копыт.
Махновцы, ленинцы, жириновцы,
А страна, успокоившись, с новой силой горит.
Чернобыль, мафия, террористы.
Неужели слеп в нашу сторону Бог?
Управляют страной шуты, не министры,
Во главе скоморох.
Жизнь идёт, злу не видно конца.
Вперёд люди идут, не зная дороги.
Вытирая рукой пот солёный с лица,
Бытия смысл понять удаётся немногим.
Винегретом смешалось зло и добро.
Политики – девки постельные.
Красочный фантик,
Но внутри ведь дерьмо!
Не спасут и кресты вас нательные.
Чёрный тополь – свидетель времён.
Если б он мог говорить, если бы мог он ответить,
Почему наш народ судьбой обделён
И солнце над ним, еле греет и тускло так светит.
Я взведён. Пистолет у виска.
Зло в обнимку с добром.
Родники разбавлены кровью.
Палачей и жертв, слышу я голоса.
И счастье с любовью насквозь пропитано болью.
Одному жить? В горах или в знойной пустыне?
Совершенствовать дух, внимая повадкам зверей,
Но отшельником жить, не удержать канаты стальные.
Я человек и мне жить средь людей.
Я ведь сам состою из зла и добра.
Я и счастлив, и мучаюсь век.
А есть ли на свете святая вода?
Выпив которую, станет счастлив наш человек!
Россия кандальная, многострадальная!
В цепь обручальная,
Песня печальная.
Февраль 2003, Локосово
ВОЗВРАТИЛСЯ ДОМОЙ
Поседел, похудел, отсидел.
Постарел, но в душе молодой.
Я свободен, мой срок пролетел!
Возвращаюсь к калитке родной.
У крыльца воробьи чик-чирик.
Гавкнет пёс, завиляет хвостом.
Мать старушка у двери стоит,
Осенив троекратно крестом.
Жизнь опять даёт шанс мне любить.
Сколько раз начинаю с нуля.
Всё, бросаю пить и курить.
Мне на пользу пошли лагеря.
Я зерном в чернозём упаду,
Дам ростки. Колосись урожай.
По сезону плоды соберу,
Превращу я свой сад в местный рай.
Закричу в соловьином саду,
Пальцем крутит жена у виска:
«Но вот что я соседям скажу?
Мол, заскок посетил мужика?!»
А я счастлив и весел, хоть стар!
Молодостью за всё заплатил,
Мне вернула судьба гонорар,
А тюрьме я долги все простил.
Эх, душа, тесно сердцу в груди.
«Что ж ты милая плачешь опять?
Умоляю, двойняшек роди,
Я хочу в них людей воспитать!»
И пусть поздно, но я понял жизнь.
Мне детишки кричат: «Папка, папа!»
Нужно жить, мне есть чем дорожить.
Я смеюсь, ну, а хочется плакать.
Февраль 2003, Локосово
Я РОЖДЁН БЫТЬ СВОБОДНЫМ
Я рождён быть свободным
Без богатств и голодным.
Я рождён был для мук
В окружении скук!
Власть любая не в масть!
Волчий рык, злая пасть.
Руки вновь в кандалах.
Ноги в кровь, в мозолях!
Я рождён сорняком
Ни при чём, ни при ком.
Молча в пропасть лечу,
В лоб смотрю палачу!
Горя львиная доля,
Шпага Шарля де Голля.
Брал удачу на сдачу,
Медяками жизнь трачу!
Я рождён был в тюрьме
В яме, на самом дне.
Душа ждёт новой раны,
Не считаю я шрамы.
Меж людей только цепь,
Есть и пряник, и плеть,
Но душе не прикажешь
И верёвкой не свяжешь.
Я рождён без любви.
Луна, ярче гори!
Знаю, может помочь
Только мысль в эту ночь.
Вам меня не связать,
Понятий не навязать.
Не из стада рабов,
Для работы без слов.
Я рождён вольной птицей,
Окроплён был водицей.
И в тот миг же умру,
Коль в силки попаду.
Март 2003, Локосово
ПОЛЕ БОЯ
Поле – поле боя.
Поле – поле боли.
Молодые сыны
Смотрят вечные сны.
Весь разорванный в клочья,
В небо синие очи.
В двадцать лет воевать,
В двадцать лет умирать.
А в родных краях мама,
А в груди горит рана.
Руки в землю впились,
А душа рвётся ввысь.
Знали ведь генералы,
Кого в бой посылали.
В поле парни лежат,
Сжав в руках автомат.
Шепчет песнь им трава,
Кровью обагрена.
Здесь и птицы поют,
Как салют отдают.
Им бы строит и жить,
Им взрослеть и любить.
Только в поле лежат,
Обращён в небо взгляд.
Встретят их на вокзалах
При склонённых знамёнах,
В цинковых гробах,
Вдовы в горьких слезах.
Только мамы в платочках
Будут помнить сыночков.
Над могилой стоять,
В голос громко рыдать.
И сотрёт время раны.
И утречком ранним
Уже младший твой брат...
Дорога. Военкомат.
Господи, помоги!
Сыновей сбереги.
Пред иконой стоим,
Всевышнего молим!
Май 1996, Мариуполь
В СКВЕРЕ НА ЛАВОЧКЕ
В летнем сквере на лавочке
Сидят старички.
Божий свет – одуванчики,
Словно те голубки.
Как журавль и журавушка,
Друг на дружку глядят.
Любовь, Люба, Любавушка,
Шепчет он невпопад.
Судьбы их не сложились
И мечты не сбылись.
В пожилых превратились,
А, жизнь, только держись.
И к последнему счастью,
В глазах с горькой печатью
Дед с бабулькой идут
В казённый приют.
И две израненные птицы,
И вновь рождается любовь,
Соединяются частицы,
Лёд превращается в огонь.
И мёд в малиновых устах,
Как первой юности глоток.
Сердца витают в небесах,
Благослови влюблённых, Бог!
Не приедут проведать их ни дети, ни внуки.
У окошка сидят, на груди скрестив руки.
И слезинка у глаз,
Так, сама по себе
За день несколько раз,
Вниз сбежит по щеке.
Он ей чаю принёс,
Плечи шалью укрыл.
Сам, поди-ка замёрз,
Нет, смотри, не простынь.
Руку держат в руке,
И вот так, день за днём,
Согревают теплом
Престарелый свой дом!
Сентябрь 1996, Макеевка, Дом престарелых
СМЕРТЬ ПОЭТА
Потухший огарок холодной свечи.
И воск на подсвечнике застыл словно кровь.
Смятение в душе, хоть криком кричи,
Безысходность, вопрос и к человеку любовь.
Сам на стуле сидит, голова упала на стол.
Пуля место своё нашла у виска.
Рука плетью висит, упёршись наганом в некрашеный пол,
И глаза, в которых отразилась тоска.
По столу разбросал ветер черновики,
Он ворвался сюда в неприкрытую дверь,
Не спросив разрешения листать дневники,
Стал по комнате шарить невидимый зверь.
Громче всех бил как крыльями, будто кричал
Прижатый чернильницей лист,
Чтобы первый вошедший его прочитал,
Поняв происшедшего смысл.
А душа ждать не стала, сбросив бремя оков,
Поднялась до святой высоты.
И откуда-то сверху из-за облаков,
Безразлично смотрела на движение толпы.
Какое несчастье – ведь ещё молодой.
Ветер, скуля, переходит на свист.
И жандарм с окладистой, как смоль бородой,
Выдернул из под чернильницы исписанный лист.
Брови вскинул, раза три прочитал.
С бумагой руку вверх поднял – вот ответ.
Был не понят людьми, одинок, от жизни устал
И таким способом решил свой путь закончить поэт.
А лист идёт уже по рукам.
Читают, слезясь, начинают скорбеть.
А там две строки друзьям и врагам:
«Неужели, чтобы вызвать у вас сострадание
Я должен был только так умереть!»
Август 2004, поезд Нижневартовск — Симферополь
ОДИНОЧКА
Одиночка – холодная ночка.
Одиночка – в клеточку пасмурный день.
Одиночка – застывшая почка.
С угла в угол бродит безликая тень.
Не согреет меня никогда солнце Крыма.
Не услышу уже я гитарной струны.
Никогда не увижу мечты моей – Рима.
Остаются мне лишь чёрно-белые сны.
Не обнимут меня материнские руки.
Мне уже не любить и цветов не дарить.
Время летит, и растут мои внуки.
И, наверно, не знают, что есть дед, но сидит.
Я здоровой рукой схватил за решётку,
Рванул со спины насквозь мокрый бушлат.
И горечь бессилия прорезала глотку.
Я сам виноват, во всём сам виноват!
С рассветом немного меня попустило.
Кризис прошёл, тяжела была ночка.
Судьба за ошибки жестоко платила,
Но я всё пополам с тобой разделил, Одиночка.
Июль 1991, Сургут
ДЕД И ВНУК
Шли по рынку дед и внук.
Дед в наколках, внук в бейсболке.
Дед в руке держал мундштук,
А внук с рисунком на футболке.
«А, помнишь, ты мне обещал,
Мол, всё разложишь как на блюде».
Внук всё с расспросом приставал:
«Как зарабатывают люди?»
Скривился дед: «Да подрасти!»
На парня, взглянув с укоризной,
«Ты лучше азбуку учи,
Да вон дружи с соседкой Лизой».
И сев на краешек крыльца,
Дым вверх пустил, «последним буду»,
Взлохматив чуб у сорванца,
«Говорю раз, больше не буду.
Ты лучше сам меня спроси,
О ком, что хочешь ты узнать.
Ну, просто пальцем покажи,
Я ж попытаюсь рассказать».
«Ну, вон хотя бы, вон вот тот.
В фуражке, репа словно пряник?»
«С квалификацией народ, – ответил дед –
Это – карманник.
А вон менялы мельтешат,
Валюту, прилепив на пузе.
И рэкетиры к ним спешат
Сейчас им пузу подразгрузют».
«А вон тот дядька в пиджаке?»
«Так это внучек аферист.
Проводит время в холодке,
А с виду вроде, как артист».
«А этот рыжий, весь в прыщах?» ,
«Обкомовский упырь – ханыга,
Расперло жабу на дрожжах,
С перепродаж живёт – барыга.
А вон те старые цыганки,
Им ловкость рук не занимать,
Им общипать лоха до пятки
Да как два пальца об асфальт.
А под навесом вон братва.
Пришли отвлечься здесь от дел.
А возле – шарится ботва,
Принесть, унесть – вот их удел.
На рынке много мастей скрыто.
Жизнь не стоит, а с силой вертится.
У каждого своё корыто,
И каждый с кем-то, чем-то делится.
Здесь форточники и картёжники,
Зазывалы и кидалы,
Фарцовщики и фармазонщики.
Наркоманы, проститутки, вышибалы.
У каждого здесь есть свой хлеб.
Так и живут – кому как нравится.
Да только счастья в жизни нет.
Воруют, пьют, а потом чалятся».
Внук под бейсболкой почесал.
Он очень был смышлёный малый
И не стесняясь, вдруг сказал:
«А, кто же, дед, здесь самый главный?»
«А вот кто главный, не скажу.
Скажу, неправильно поймёшь,