Читать онлайн Спасти СССР. Легализация (6-я книга) бесплатно

Глава 1.

Суббота, 31 марта. Вечер

Ленинград, Измайловский проспект

– Буэнос диас! – выдохнул я в распахнутую дверь, празднуя конец пути. Багаж оттягивал руки, а ноги гудели, как будто маршрут Гавана – Москва пришлось одолевать пешком.

Мама, прижимая к груди молитвенно сцепленные ладони, засияла с порога:

– Андрюшенька! Вернулся! – и стиснула меня так, что я забыл, как дышать.

– Ирочка, – улыбнулся папа, рея за маминой спиной, – задушишь совсем…

Мама хихикнула по-девчоночьи и плеснула руками, причитая:

– А загорел-то как! А похуде-ел…

– Да где ж похудел? – затрепыхался я. – Два кило набрал!

Отец состроил успокоительную гримаску: лучше не спорь, мама в своем праве.

Обласкан и оцелован, я ввалился в комнату, расставшись наконец-то с проклятым чемоданом – мягким, кожаным, но безобразно распухшим – словно внутри бочонок уместился. А в пузатую сумку, похоже, глобус втиснули – постарался Мигель, напихал целое ведро фруктов…

– Это гуава… Чем-то смахивает на грушу, только мякоть розовая… – Разгружая сумку, я чуть небрежно описывал съедобные диковины. – А это – вкусная и о-очень полезная папайя… Только у кубинцев это слово считается неприличным, и они говорят: «фрута бомба»! Три… нет, четыре лимончика… О, авокадо поспели – наделаем гуакомоле! Апельсинки пахнут… Маракуйя… Мам, да не дели ты, сама кушай! Я этими «витаминчиками» объелся, честное слово… О, это тоже тебе! – Гордо вручив матери изящную сумочку, добавил тоном пройдошливого торгаша: – Крокодил был самый настоящий! И… вот эти бусики тоже. Примерь. Натуральный черный коралл, между прочим!

Пока мама крутилась у зеркала, охая и восхищаясь, я одарил папу – презентовал набор лезвий «Жиллетт», купленный на обратном пути в Шэнноне.

– Йо-хо-хо, – нескладно завёл я, – и бутылка рому!

Под старинный припев выудил поллитровку «Гавана клаб». Это была инициатива Мигеля, и я даже не сопротивлялся. Да амиго просто не понял бы меня! Как это, покинуть Кубу, не прихватив в дорогу ром?!

– Всё! – ухмыльнулся отец. – Сбрею бороду!

– Давно пора! – живо откликнулась мама. – Борода тебя старит и… она жутко колючая! Каково это, целовать кактус?!

– Ну-у… Не знаю… – меня переполнили сомнения. – Я его и не помню без бороды… Как Фиделя Кастро.

– Ладно, подумаю еще над сменой образа… – заворчал папа, посмеиваясь. – …Попивая коктейль «дайкири»! А, нет, не выйдет…

– Почему? – рассеянно обронила мама, вертясь у трюмо.

– А там сок нужен… Не лимонов, а… этих…

– Ви хочете лаймов? – изобразил я одесского хитрована с Привоза. – Их есть у меня!

Настроение было бесшабашно-карнавальное – вокруг гулял горячий ветер странствий, еще вчера крутивший флюгера на шпилях Зурбагана, и веял нездешним духом. Возникало странное, томительное ощущение – чудилось, что дома я лишь телом, а душа всё витает в заокеанских далях…

– Ох, а я и поужинать не приготовила! – заохала мама. – Мы тебя и не ждали сегодня, думали, завтра приедешь!

– Не-не-не! Я как представил себе, что еще и в поезде трястись, так мне сразу в Пулково захотелось. Сутки высидеть на одном месте! На фиг такие подвиги…

– Ирочка! – благодушно хмыкнул папа. – Да сосисок отварим, и всего делов.

– О, точно! – возрадовалась мама. – Я и забыла про них… Сегодня достала в «Стреле»! – мимолетно похвасталась она, устремляясь на кухню.

– И выпить есть! – приободрился отец, довольно крякая. – Славно!

«А завтра – воскресенье! – блаженно толкнулось в памяти. – Вы-ысплюсь… Вот оно, счастье… И даром!»

Воскресенье, 1 апреля. Утро

Ленинград, проспект Газа

Ночью выпал снег, и с утра держался легкий морозец, но солнце в небе обещало сугрев. Если тучи разойдутся…

Выйдя из метро, я быстро зашагал к клубу. Резкий, мятущийся ветер студил лицо, вытаивая слезы, знобкими струями шарил под курткой. Погода не признавала меня за своего, но я лишь упрямо сжимал губы, да утирал глаза коченеющими пальцами.

«Необходимо и достаточно… – вертелся в голове математический рефрен. – Необходимо и достаточно…»

Мое торжественное обещание маме – вернуться к обеду – выполнить необходимо. Но вот достаточно ли одного утра, чтобы накатать очередное, шестнадцатое по счету, письмо Андропову?

«Успеешь… – моргал я слипавшимися ресницами, уворачиваясь от завертей жалящего воздуха. – Перепишешь набело…»

Еще в самолете мне пришло в голову набросать послание загодя, тезисно уведомляя о грозной тени Чернобыля.

Не вызови я «джинна» брейнсёрфинга, и знать бы не знал, до чего всё сложно было на ЧАЭС, какие мудреные, крученые узлы там завязались! Если бы все проблемы сходились к «защите от дурака»… Хм. Так ведь дурачья и в Штатах хватает! Доказано.

А сейчас настал самый удобный момент, чтобы предотвратить апокалипсис у Припяти. Сыграть учебную тревогу, пока в Америке воет боевая…

И почему бы не пособить штатовцам в «ликвидации последствий аварии» на «Трехмильном острове»? Только не бескорыстно, от широты русской души, а затеяв этакий «ленд-лиз»? Перебросив за океан нашу технику, оборудование, направив ликвидаторов… По-соседски, так сказать.

А что? Демонстрация «мягкой силы»… Или неплохой дипломатический жест? Дескать, мы всё помним, но чего ж в беде-то не помочь? Не чужие-де, в одной коммунальной квартире прописаны…

Я поднялся на крыльцо клуба, жалея журавля на вымпеле – хулиганистый ветер и трепал его, и крутил, словно сорвать хотел – и унести в небо.

Подергав дверь – никого! – отпер ее своим ключом, и юркнул внутрь. Шуршащие снегом вихорьки рванулись следом, но тяжелая створка отсекла наглые порывы. И тишина…

Отдуваясь, отряхиваясь, я шагал гулким коридором, на ходу снимая шапку и сдирая колючий шарф. И почему мне раньше в голову не приходило именно здесь исписывать листы мелким почерком? И бумага тут найдется, и пишущая машинка…

Шутка. Радовать чекистов образцом шрифта я не собирался. Скинув куртку в «библиотеке-лаборатории», походил, покружил вокруг длинного стола, растирая руки, и уселся. Ну-с, с чего начнем?

Нитяные перчатки малость согрели пальцы, но, всё равно, первые строки вписались почерком дубоватым:

«Уважаемый Юрий Владимирович! Поздравляем с заслуженным повышением, но позволим себе указать вам на весьма серьезную проблему. Чрезвычайная ситуация, сложившаяся у американцев на «Три-Майл-Айленд», может создаться и в СССР, а последствия выйдут не менее губительными.

Взрыв реактора должен произойти ровно через семь лет на Чернобыльской АЭС, после чего господствующие ветра рассеют радионуклиды от Брянской и Орловской областей до Белоруссии, и дальше…»

Достав свой «черновик», я старательно переписал рекомендации, лист за листом, чаще всего не разумея сути, но профессионалам она будет ясна.

«…Добавить в топливо эрбий для более равномерного выгорания и увеличить оперативный запас реактивности для реакторов типа РБМК. Категорически запретить отключение защиты в ходе проведения экспериментов на загруженных реакторах!»

Ну, это даже мне понятно…

«…Основные причины, приведшие к аварии на ЧАЭС, в пресловутом «план любой ценой» – раз, убежденности в абсолютной безопасности реакторов – два, отсутствии реальной структуры надзора за безопасностью (в организационно-бюрократическом смысле слова «структура») – три, и четыре – недостаточном понимании работы РБМК в разных режимах даже у самих конструкторов (не было опытного образца реактора вообще, первый же РБМК строился сразу как промышленный, а его никто не даст ученым для исследований)…»

Я размял пальцы. Вроде не слишком жестко у меня выходит, без обид, но по делу. Sapienti sat, как говорится… А слухи, распускавшиеся после «Чернобыля» – про банду идиотов-камикадзе, жавших кнопки то ли наобум, то ли с диверсионными целями – были просто «дымовой завесой». Ею ловко прикрыли системные причины аварии, потому как говорить о них вслух было бы «политически неверно».

В официальной версии, в перечне «неверных действий персонала», часть – просто вранье, часть была запрещена уже после аварии (а на апрель 1986 года такие действия регламентом разрешались!), часть отношения к аварии не имела вовсе, хотя и была нарушением…

Я задумался, поглядывая на часы. Успеваю.

Остался последний, четвертый пункт. Реализуемость. В целом, думаю, понятно… Грозное требование «чтобы все отступления от нормативных параметров пересылались на смартфон директора, а тот мог по скайпу обругать дежурную смену» звучит красиво и правильно, но сейчас, в вяло текущем семьдесят девятом, нереализуемо…

Ладно. Начну с ОЗР…

«…Коснемся момента с оперативным запасом реактивности. На ЧАЭС в 1986 году расчет ОЗР делался отдельным счетным устройством, и процедура расчета занимала 15-20 минут (при этом сбои и неполадки наблюдались вполне регулярно; в регламенте была оговорка о возможности работы при неисправности системы централизованного контроля «СКАЛА», но не более 8 часов). После аварии добились более оперативного расчета, но возможно ли это на современных ЭВМ? Расчет оперативного запаса реактивности – задача отнюдь не такая тривиальная, как кажется, поскольку на ОЗР влияет не только геометрия самих стержней, но и плотность потока нейтронов в каждой точке активной зоны.

Вторая особенность – время реализации. В частности, с тем же эрбием – необходимо время сначала на проверку на лабораторных образцах, потом на отработку технологии производства, затем на перевод производства на топливо с эрбием, на производство новых ТВЭЛов в достаточном количестве, чтобы заменять их на работающих АЭС… Потребуется пара лет, как минимум.

Третий момент – экономический. Для проведения работ, требующих остановки АЭС, надо заранее предусмотреть на этот же период ремонт и модернизацию каких-либо энергоемких производств, чтобы не возникло заметной нехватки электроэнергии, а значит продукцию этих производств необходимо либо запасти заранее, либо выделить средства для закупки аналогов за рубежом…»

Уже заканчивая письмо, я вздрогнул, услышав лязганье замка. Гулко дрогнула дверь, и по коридору разнеслись девичьи голоса.

Ругаясь шепотом, я живо собрал бумаги и запихал их в портфель. Содрал перчатки и сунул туда же.

«Напугать, что ли?» – подумал мстительно и, крадучись, вышел в коридор.

Перед зеркалом прихорашивалось двое красоток – Маринка Пухначёва и Тома Гессау-Эберляйн. Обе в тоненьких свитерках и коротких юбках, вот только, к сожалению, дефилировать голоногими было явно не по погоде, и девчонки натянули «обтягушечки» – то ли теплые колготы, то ли прообраз леггинсов – да еще и заправили их в войлочные сапожки с вышивкой…

– Ага! – сказал я очень страшным голосом.

Марина взвизгнула, роняя пальто, а Томочка застыла, резко повернув голову – грива темных волос метнулась пружинисто и качнулась обратно. Широко раскрытые глаза глянули без испуга, но смятенно, с опаской и готовностью, и тут же просияли неземным светом.

– Андрюша!

Девушка бросилась ко мне, прижалась радостно, а Марина, краснея, наклонилась за пальто, и смущенно выговорила, разгибаясь:

– Напуга-ал!

– То-то! – фыркнул я, легонько притискивая Тому за плечи. – Будете знать, как гулять одним!

– Мы не гуляем! – возмутилась Пухначёва. – Мы по делу! Да, Том?

– Ага! – охотно подтвердила Мелкая. И она не подняла на меня глаза, как бывало раньше, а просто повернула голову – мы с ней сравнялись в росте.

– Там почты много пришло, – деловито излагала Марина, закидывая косу за спину и поправляя челку. – Из других клубов, тоже, как наш. Целый мешок писем! Даже из Керчи было… Надо же ответить!

– Всё с вами ясно… А Сёма где?

– А мы с ним поругались! – беззаботно ответила Пухначёва.

– Серьёзно? – огорчилась фройляйн, немножко теснее прижимаясь ко мне.

– А! – легкомысленно отмахнулась Марина. – Завтра помиримся!

– Вот видишь, Том, – заговорил я наставительно, – какими жестокими бывают девушки! А бедный Сёма страдает…

– Ничего! – рассмеялась бессердечная Пухначёва. – Ему полезно!

Напевая, она удалилась в общую комнату, а Тома, проводив ее глазами, снова уставилась на меня, чуть отстраняясь.

– Ты только вернулся, да? С самой Кубы?

– Вчера прилетел. – Я мягко улыбнулся. – А ты откуда знаешь про «саму Кубу»?

– А к нам Светлана Витальевна заглядывала, с маленьким! Ну, и рассказала… – фройляйн смешливо фыркнула: – По секрету! А ты… Когда мы тут, в коридоре, стояли… Почему… – Она не стала по-девичьи надувать губы, зато в черных глазах заметался, разгораясь, жаркий опасный блеск. – Почему ты меня… не поцеловал?

Услада мурашками прошла по телу, выступила румянцем – я чувствовал, как затеплели щеки.

– Марины постеснялся! – вздохнул покаянно.

– Но ты хотел? – с ласковой настойчивостью шепнула Тома.

– Очень! – чистосердечно признался я.

Девушка залилась счастливым хрустальным фонтанчиком, и стыдливо опустила вздрагивающие ресницы.

– А Марина знает… – затрудненно выговорила она. – Спрашивала даже, было ли у нас с тобой… что-нибудь…

Тихонько ойкнув, Тома закрыла лицо руками, словно пригашая румянец. Я бережно охватил пальцами тонкие запястья, и переложил теплые девичьи ладони себе на щеки.

– Томочка, ты прелесть! – выговорил задушевно. – Чистейшая!

Из общей комнаты, развеивая романтическую ауру, донесся бурчливый Маринкин голос: «Понаставят тут… Понаставят… А ты убирай за ними!»

– Пойду, помогу! – засмеялась «Мелкая», неохотно освобождаясь. – А ты долго тут будешь?

– Пока не напишу письмо, – сказал я значительно.

– Ой, а я тогда сброшу! – обрадовалась Тома. – Да?

– То-ом! – послышался жалобный зов.

– Бегу-у!

Я вернулся в «библиотеку-лабораторию», натянул перчатки… Пока доставал недописанное послание, листал, да перелистывал, собрался, отрешаясь от земного. И мысль, зудевшая с самого утра, выплыла из тумана сознания, очертилась во всей своей неприглядности.

Кисло поморщившись, я вывел пятый пункт.

«Юрий Владимирович, не можем не затронуть одну очень важную тему. Неприятную тему, но несущую прямую и явную угрозу единству Советского Союза. Имя ей – национализм.

31 мая Политбюро примет решение о создании Немецкой автономной области в Казахской ССР, а 16-22 июня будут инспирированы «волнения» в Целинограде и по всему Северному Казахстану.

Наверное, в первый раз после хрущевского периода республиканские власти уровня ЦК выступят против решения Кремля с организацией «массовых народных выступлений». Скажем, борьба против Рокского тоннеля в Грузии не выплескивалась на улицы.

Тот факт, что шантаж Центра удастся, станет серьезным предупреждением, которое в Москве, к сожалению, проигнорируют. А в результате, центробежные тенденции резко усилятся, доводя до вооруженных конфликтов и этнических чисток в Молдавии, на Украине, по всему Закавказью, в Средней Азии и в Казахстане.

Кстати, у нас есть определенные основания полагать, что крайнее неблагополучие в той же КазССР (и не только там) не было загадкой для центральных органов КГБ, но – видимо, находясь в постоянном цейтноте от нараставшего вала проблем, например, из-за вовлеченности в борьбу за союзную власть, принять серьезные меры тогда оказалось невозможно.

Мы согласны с тем, что после серьезного переформатирования Политбюро, вопрос о НАО может быть отложен, но готовность республиканских лидеров разыграть карты национализма и сепаратизма не ослабнет…»

Дописав, я аккуратно сложил листы, втиснул письмо в конверт, заклеил, надписал адрес… И повеселел.

Разумею прекрасно, что изменился лишь состав Политбюро, а люди остались теми же. И все-таки жила во мне надежда на лучшее, жила и никак не хотела почить.

Конечно же, было понятно – итоги моего вмешательства станут видны еще очень нескоро. Ведь речь не о том даже, чтобы спасти «первое в мире государство рабочих и крестьян». Государство уберечь как бы не проще всего – развивай экономику по уму, не давай элитам воли разлагаться и деградировать, да смазывай вовремя социальные лифты, чтоб не заржавели.

Цель, однако, в ином – вернуть СССР утраченный смысл! Обратить понятие «советский народ» из лозунга в элементарную житейскую истину. Не позволить атомизировать общество, превращая его в тупую и послушную… пардон, в «свободную и демократическую» толпу индивидуалистов.

А вот это всё потребует времени – жизни двух поколений, как минимум. Жернова богов мелют медленно…

– Дюш, я пошла! – долетел звонкий голос Марины.

– Пока! – крикнул я, подхватываясь. Хлопнула дверь, пуская отгул по коридору. – То-ма!

– Я здесь! Ты… всё уже?

Фройляйн в накинутой куртке, помахивая модной холщовой сумкой с бахромой, заглянула ко мне.

– Всё! – выдохнул я, чувствуя легкую опустошенность, словно вложил в конверт чуточку души.

– Давай письмо! – Тома напустила на себя дитячью деловитость.

– Только в перчатках бери.

– Ага! Я осторожно…

Девушка засунула письмо в сумку, а я, как будто предощущая вину, сказал, хоть и терял уверенность с каждым словом:

– Том… Может, поехали вместе? Ко мне… К нам! Мама будет рада…

– Андрюш… – Томин голос истончился и задрожал. – Спасибо, но… Да ты не волнуйся, – заторопилась она, смаргивая слезинки, – Софи будет жить со мной до самой свадьбы! Смешная такая…

Кляня себя за длинный язык, я пошел обнимать и утешать. Всхлипнув, девушка уткнулась в мое плечо.

– Ты не думай, я сильная, – бормотала она смущенно. – Просто… Как вспомню маму иногда…

– Дурак! – сморщился я, негодуя на собственную нечуткость. – Болтаю, что попало!

– Нет-нет! Дюш… Мне, конечно, бывает плохо без мамы, но… Зато у меня есть ты! Мне очень хорошо с тобой, даже если тебя нет рядом… – Тома шмыгнула носом, смазывая возвышенный смысл, и смущенно засмеялась. – Рёва-корова, да?

Тот же день, позже

Тель-Авив, бульвар Шауль Ха-Мелех

Генерал-майор Хофи, как птица-говорун, отличался умом и сообразительностью. В бытность его командующим Северным военным округом он не проглядел скрытную подготовку арабов к «блицкригу» и, когда началась «Война Судного дня», сирийцы не застали Ицхака Хофи врасплох – все четыре дивизии были наготове, и отстояли Голанские высоты.

И еще одна особенность выделяла генерал-майора. Верность. Это его папенька и маменька родом из Одессы, а Ицхак появился на свет в Тель-Авиве, за двадцать лет до того момента, как Бен-Гурион провозгласил «самостийность та незалежность» Израиля.

С молодых юных лет Хофи гонял арабов, и мог с полным правом ворчать на соотечественников-мигрантов: «Понаехали…» Он-то был местным.

Вероятно, именно эти качества – прозорливость да любовь к родной земле – и сподвигли премьер-министра назначить Хофи директором «Моссада». Что ж, на кадровый вопрос премьер Рабин нашел правильный ответ.

В разведке Ицхак Хофи был новичок, но именно по его приказу удалась дерзкая миссия – знаменитый рейд на Энтеббе. Разумеется, и промахов хватало – профдеформация не щадит никого. И всё же…

Стратег с аналитическим складом ума на посту главы чуть ли не самой эффективной спецслужбы мира – это реально круто!

* * *

Громыхая стулом, Хофи выбрался из-за стола и приблизился к зеркалу. Ничего героического. Абсолютно.

Круглолицый тип с мясистым носом, с весьма заметным брюшком… И только выразительные еврейские глаза, смотревшие со спокойным прищуром, выдавали натуру сильную и волевую.

Директор «Моссада» усмехнулся. Ровно пять лет назад он сменил генеральский мундир на штатский костюм – и начал свою войну, скрытую, тайную, но такую же кровавую и жестокую, как все битвы на свете.

Вон, пару месяцев назад, его мальчики ликвидировали Али Хасана Саламе, того самого мясника из «Черного сентября», что спланировал массовое убийство на мюнхенской Олимпиаде. Еще бы до Абу Дауда дотянуться…

«Ничего, у нас руки длинные… – усмехнулся Хофи. – «Гнев Божий»1 и его не минует…»

Мягко клацнула дверь, впуская Эфраима Шамира из «Мецады»,2человека не просто округлого, вроде самого Хофи, а почти шарообразного. Однако этот огромный розовый кабан был могуч и на диво проворен.

– Шалом! – рокотнул толстяк. Обычное «мир» в его исполнении прозвучало изысканно: «шэлём». – Информация по теме «Кровь Давидова» подтвердилась полностью. КГБ в Ленинграде ищет «Сенатора»… М-м… Нам удалось через верных людей узнать, что первое письмо объекта «Машиах»3 было подписано с выдумкой: «Квинт Лициний Спектатор».

– Звучит, - усмехнулся директор «Моссада». – Да ты садись.

– Ага… – закряхтел Шамир, погружаясь в мякоть кресла. – ЦРУ же ищет «Слона»… Ну, да, фантазия у партнеров скудная. Самое любопытное, что наши догадки подтверждаются – и русские, и американцы уверены, что объект «Машиах» – юноша или даже подросток. Кстати, подобный вывод косвенно доказывает сообщение переселенца из Ленинграда – тот слышал «голос свыше»… э-э… с верхней лестничной площадки, и глас сей явно был отроческим.

– Да, я знаком с этой историей… – задумчиво молвил Хофи. – «Шин-Бет» изрядно выжала ленинградца, а он рад-радёшенек! Объект предупредил онкологию у его супруги. Послушай… – Ицхак потер подбородок. – Ты сам-то веришь, что «Машиах» – это подросток?

– Нет! – ухмыльнулся Эфраим. – Если хочешь знать мое мнение… э-э… основанное на совершенно секретных сведениях… то наиболее вероятной гипотезой, объясняющей почти весь комплекс данных по объекту, является сюжет с небольшой крепко спаянной группой из трех человек, проживающих в центральных районах Ленинграда. Лидер группы приобрел способность к «инсайту» или… хм… доступ к «машине времени». Это – мужчина средних лет, с высшим образованием, научный или руководящий работник среднего звена, с родным русским языком, возможно имеющий связь с армией, КГБ или даже ЦК КПСС. А вот в качестве связника идентифицируется как раз подросток! Вероятно, третий член группы – женщина. И кто-то в группе – лидер или эта женщина – обладает навыками оперативной работы, которые переданы подростку-связнику… Вероятный мотив действий – оказание помощи своей стране. Ценность уже переданной фактической информации не имеет аналогов в истории КГБ! Однако этим мотивы могут не исчерпываться…

Хофи слушал очень внимательно, склонив голову, изредка взглядывая исподлобья.

– Согласен с тобой, – проворчал он. – И… Стоп. Кто-то мне обещал «горячие новости», прямо с пылу, с жару!

– Таки да! – фыркнул Шамир. – Наши друзья в Лэнгли сообщили, что их резидент якобы идентифицировал объект «Машиах»! И даже завербовал его! Оперативная работа в Ленинграде крайне осложнена, поэтому американцы готовят эксфильтрацию объекта – под видом «туристов» в СССР забросят «охотников», что на подхвате у ЦРУ, бойцов отряда «Дельта»… Да чуть ли не самого Чака Беквита впридачу!

– А вот это нам совсем ни к чему, – серьезно сказал Хофи. Отойдя к окну, он сложил руки за спиной и набычился. – «Партнеров» надо опередить, Эфраим. Во что бы то ни стало! Держи руку на пульсе, готовься, как ты умеешь – и посылай мальчиков!

Шамир упруго поднялся, качнув объемистым чревом.

– Будет исполнено! – хищная зубастая улыбка раздвинула пухлые щеки.

Четверг, 5 апреля. День

Ленинград, Владимирский проспект

Сырой ветер сквозил вдоль по улице, но дуло в спину. Стоило поднять меховой воротник, и он, как щит, прикрыл шею от зябкого хвата. А вот душу знобило – я всею спиной ощущал холодный, скользкий враждебный взгляд.

Напряжение исподволь сковывало мышцы. Усилием воли сбросишь натугу, расслабишься… Минуту спустя костенеешь вновь – тревога так и реет у мрачных, словно закопченных фасадов, стелется по мокрым, пустынным тротуарам, а страхи корчатся в смутных тенях…

…Я шагал не быстро, прихрамывая и сутулясь. Оперативники, те, что заняты наружным наблюдением, ориентируются по особым приметам – они обращают внимание на яркую одежду, на походку и осанку, на всё, что выделяет человека из толпы.

Захромал я со вчерашнего дня, тогда же и горбиться начал. А сегодня и вовсе облегчил жизнь «наружке» – натянул светлую лыжную шапочку, да еще и «Ленинградскую правду» купил в киоске. Иду, помахиваю свернутой газетой…

Осталось только олимпийский факел нести над собой, чтобы точно углядели.

Я сжал зубы. Обернуться хотелось нестерпимо, но нельзя. Доковыляю до «зебры»… Когда переходишь на другую сторону улицы, оглядываться – обычно и правильно, подозрения это не вызывает – ты поступаешь, как все.

Как все, дожидаясь зеленого света, я посмотрел налево, посмотрел направо…

Мой преследователь старательно делал вид, что подводит часы на руке. Тот же самый тип, что таскался за мной позавчера – мужичок лет тридцати, круглолицый и кучерявый. Он ходил без шапки, и его темные спутанные кудри трепетали под ветром, неприятно ассоциируясь с рептильной прической Медузы.

А вчера я еще и напарника его раскрыл – чернявого, с роскошным чубом, выпущенным из-под кепки.

Чернявый подкатил на «Москвиче» светло-салатного цвета, когда я тормознул такси, и, усадив круглолицего, неторопливо «погнался» за «Волгой» с шашечками.

Оторвался я на светофоре у Гостиного двора – пока тлел красный, выскочил, да и махнул в метро… Знать бы еще, от кого мне пришлось уходить! Кому я опять занадобился?

КГБ? А зачем, спрашивается, комитетчикам следить за мной? За собственным агентом, завербованным с псевдонимом «Волхв»? Откройте дело оперативного учета, и ознакомьтесь! Позвоните. Вызовите! Прибегу, как миленький… Да нет, нет… Причем тут, вообще, «кровавая гэбня»?

Вели меня явно не асы из «семерки» – никто не лидировал, не обгонял и не шагал навстречу, не передавал «объект» по эстафете… Хотя и мой навык отрыва весьма куцый. Разве брейнсёрфинг заменит живой опыт работы «в поле»?

Ну, ладно… Допустим, меня застукали с Томой. Проследили за фройляйн, сбрасывавшей письмо – и мигом вычислили отправителя. Очень мне не нравится подобное допущение, однако у логики свои правила. Но «наружка»-то здесь каким боком? Да еще такая любительская, на уровне «Чемпиона»…

Не пора ли уже Минцеву названивать, мелко вибрируя: «Дяденьки чекисты, а за мною хво-ост…»

Я дернул щекой в приливе досады.

«И как же ты, кудесник, любимец богов, объяснишь куратору свои таланты – замечать наружное наблюдение и уходить от преследования? Лучше уж сразу в сознанку идти…»

Завидев Невский, я прибавил ходу, не забывая припадать на левую ногу – и соображая.

Американцы тут явно не при делах. Людей Вудроффа «пасут» усиленно и жестко, а очередного «спящего» агента будить… Чего ради? Оставьте метку в условном месте «Влад»! Я только что оттуда… Молчат цэрэушники.

А больше и некому. Итальянцы? Израильтяне? Немцы?

Ну-у… Как-то... Британцы, может? Джеймсы Бонды из МИ-6? Хм. А вот эти – вполне…

«Какие ваши доказательства?» – криво усмехнулся я, отмахиваясь от зудящих мыслей и сосредотачиваясь. Пора помахать ручкой дяде, чьи кучери завивались черными пружинками...

«Может быть, выйдет, а может нет», – как пел Джигарханян.

Проволочиться мимо «Сайгона»… Свернуть за угол…

Зона невидимости! Шапку долой, газету в урну!

С огромным облегчением я выпрямился, чудесным образом излечившись от хромоты – и энергично зашагал через проспект в толпе озабоченных пешеходов. Как все.

Краем глаза приметил круглолицего филёра – тот растерянно топтался на углу, упустив объект слежки из виду. Не поспел!

И тут же заворчали моторы – машины и автобусы резво покатили по Невскому, отрезая путь, «обрубая хвост»…

Я прогулялся до площади Восстания, и спустился в метро. Горизонты были чисты.

Меня захлестнула волна облегчения – и отхлынула, нанеся жгучий осадочек. И он точил, разъедал зыбкое спокойствие, нервируя, грозя, пугая…

Глава 2.

Вторник, 3 апреля. Позднее утро

Москва, Старая площадь

За окном кабинета голубел апрель. Яркое солнце разогнало скучные серые тучи, похожие на дым, забывший рассеяться, и золотило воздух.

Еще не витал по московским паркам и дворам терпкий запах набухших почек, но скоро уже, скоро – задубевшая с осени земля парила, источая тот бродильный дух, что лишал покоя кондовую натуру пахаря, хоть и обряженного в городские одёжки.

«Весна… – рассеянно подумал Андропов. – Опять весна…»

Он старательно делал вид, что просматривает бумаги, а сам, как мог, незаметно разглядывал прибывающих. Академики или ученые без звонких регалий… Головастые инженеры, иные – директора АЭС…

Один лишь Александров нахохлился, хмур и сосредоточен – возможно, догадывается президент де сиянс академии о причинах «секретного совещания», – а прочие оглядывались с любопытством, шушукались… Люди разные.

Вон Штейнберг – он с самого начала работал в Чернобыле, знает станцию от и до. В роковом восемьдесят шестом Николай Александрович трудился на Балаковской АЭС, но, как только услыхал об аварии, сам вызвался ее ликвидировать.

А вон Доллежаль… Николай Антонович нервно почесывает ухоженную бородку… Тоже, что ли, доходит до академика?

Юрий Владимирович незаметно усмехнулся. Спасибо «Сенатору» – выдал характеристики на большую часть присутствующих. Смотришь на «ответственных лиц» – и знаешь точно, на кого можно полагаться, а кто проявит упёртость или станет вилять.

Доллежаль проектировал РБМК-1000, тот самый реактор, что сделает топоним «Чернобыль» нарицательным и пугающим.

Ю Вэ вспомнил, как неприятно поразился, узнав из письма, что «Реактор Большой Мощности Канальный на 1000 мегаватт» не был, оказывается, защищен герметичной оболочкой, как ВВЭР – у РБМК просто циклопические габариты. Вот и решили сэкономить…

«Однотрубная схема» – из той же оперы. Вода, доведенная в активной зоне РБМК чуть ли не до трехсот градусов, напрямую крутит турбину, вырабатывая ток для народного хозяйства. А вот рекомый ВВЭР устроен куда безопасней – водичка, что циркулировала в недрах реактора, сначала нагревает теплоноситель второго контура, не «разбавляя» его радионуклидами из ядерного жерла, а уже тот давит на лопатки турбин.

Конечно, строить без герметичного корпуса, не заморачиваясь двухконтурностью, куда проще и дешевле, но не всегда бережливость окупается.

Андропов сжал губы, задавливая усмешку. Доллежаль всё прекрасно понимает…

– Товарищи, – сказал Ю Вэ негромко, закрывая красную кожаную папку, и шум стих, как будто в класс вошел строгий учитель. – Все вы, полагаю, в курсе того, что произошло в Америке, на АЭС «Три-Майл-Айленд»… Для зачина проинформирую вас об инициативах партии и правительства. Мы решили не ограничиваться словами сочувствия, а предложили администрации США конкретную помощь в ликвидации аварии, причем, на основе своего рода «ленд-лиза»…

Академик Александров одобрительно покивал лобастой, лысой головой.

«Его бы лягушачьей зеленью обмазать, – мелькнуло у Юрия Владимировича, – вылитый Фантомас получился бы…»

– Президент Картер согласился без долгих раздумий, выразив искреннюю благодарность советскому народу, – проговорил он вслух, улыбаясь уголком рта, – и товарищ Устинов налаживает «воздушный мост» – будем перебрасывать самолетами «Ил-76» оборудование и добровольцев-ликвидаторов. Суда с тяжелой техникой прибудут позже…

– Вчера показывали в программе «Время», – несмело вмешался Копчинский, зам главного инженера ЧАЭС. – В «Нью-Йорк таймс» – заголовок на полполосы: «Русские пришли!»

Андропов тонко улыбнулся.

– Но я вас собрал немного по иному поводу… – подхватив пухлую папку, он пересел за общий длинный стол, мостясь рядом со Штейнбергом. – Товарищ Александров, вы, если мне память не изменяет, единственный из приглашенных, кто посвящен в секреты «Объекта-14»?

– Да, – прогудел академик, настороженно глядя на хозяина кабинета. – Посвящен, хотя и не полностью.

– Тогда вы должны быть в курсе, что вся информация, которую объект нам передал, оказалась истинной, без ошибок и расплывчатости…

– Ну, в рамках тем, к которым я получил доступ – да, – ворчливо ответил Александров, и насупился.

Кивнув, Юрий Владимирович оглядел обращенные к нему лица – недоумевающие, любопытные, даже сердитые – и спокойно проговорил:

– Нами получены сведения от источника, которому мы не только можем, но и вынуждены доверять полностью. А, чтобы проиллюстрировать степень нашего доверия, приведу всего лишь один пример: данный источник точно указал время и место падения спутника «Космос-954» с ядерной энергетической установкой на борту…

– Это совершенно невозможно предсказать! – выпалил профессор Легасов.

– Тем не менее, Валерий Алексеевич, – сухо сказал Александров, – это действительно произошло.

Ю Вэ с сочувствием глянул на побуревшего профессора, и молвил примирительно:

– Сейчас я раздам копии последнего письма от… э-э… источника… – вынув из папки целый ворох распечаток, он сунул их Штейнбергу. – Николай Александрович, передайте дальше, пожалуйста… – и добавил всё тем же обычным голосом: – Здесь описывается, когда и по каким причинам взорвется реактор четвертого энергоблока Чернобыльской АЭС…

Копчинский побледнел, а Доллежаль вдруг резко возгласил:

– А я говорил! Говорил, что нельзя РБМК использовать на АЭС в густонаселенных районах? Но вы, Анатолий Петрович, были «за»!

Александров с силой ударил ладонью по столу, и каркнул:

– Прекратите! Реактор не мог взорваться!

– Товарищи! – повысил голос Штейнберг, болезненно кривясь. – Да что вы, право! За… Против… Мог… Не мог… У нас тут что? Трибунал? Или совещание?

– Читаем! – брюзгливо вымолвил президент АН СССР, набычась.

Минут на десять установилось нестойкое молчание. Слышался лишь нервный шелест страниц.

Первым хрупкое спокойствие нарушил Легасов. Вцепившись в машинописный текст, как обнищавший наследник – в завещание богатенького дядюшки, он медленно поднялся, восклицая фальцетом:

– Вот! Пожалуйста! «Начальный неконтролируемый рост мощности… От перегрева ядерного топлива разрушились ТВЭЛы, распались оболочки каналов и пар под давлением семьдесят атмосфер сорвал верхнюю защитную плиту… Обезвоживание… Переход реактора в надкритический режим…» Товарищи, это реально могло случиться!

И совещание снова взбурлило, как вода в активной зоне.

– Мы всё предусмотрели! Вредительством, знаете ли, не увлекались!

– Не всё, Николай Антонович, не всё! Не была предусмотрена неспособность РБМК к мгновенной саморегуляции при перегреве на некоторых не регламентных режимах!

– Вот именно, что НЕ регламентных!

– Позвольте, но от аварии спасает не инструкция, а конструкция!

– А провал в «йодную яму»?! Или вот – застряли стержни! А почему застряли? А потому что еще до сигнала аварийной защиты произошел перегрев зоны из-за неустойчивой работы реактора в не регламентном режиме! Поэтому оператор и не успел подать тот самый сигнал – направляющие каналы стержней успели искривиться!

– Да успокойтесь вы! Вот товарищ Александров верит… э-э… источнику, и товарищ Андропов… Но я-то почему верить должен? Да мало ли что придумать можно! Согласен, в письме всё очень солидно, на высоком уровне. Но! Ничего пока что не взорвалось, знаете ли!

– Предлагаете дожидаться взрыва? А вы в курсе, что на Ленинградской АЭС произошло точно такое же ЧП? И только грамотные действия персонала уберегли Ленинград от радиоактивных осадков!

– Товарищи! – громко сказал Андропов, и повторил тише: – Товарищи… Я, по сравнению с вами – безграмотная деревенщина, но все же кой-кого порасспрашивал… Подковался, так сказать. Смотрите, – он шлепнул ладонями по столешнице. – Конечно, штопать дыры в аварийной защите РБМК тоже нужно, но лучше решить проблему кардинально. В ВВЭР любое снижение плотности воды влечет снижение реактивности… Я, признаться, смутно понимаю смысл сказанного, но вы-то в курсе! И ключевая проблема в том, что конструкторы РБМК полагали, что в их реакторе с реактивностью при обезвоживании всё обстоит примерно так же! А почему товарищи ученые у нас неправильно считали? Что, их эксперименты неправильно ставились? Ах, не было экспериментов? Рассчитывались модели, оторванные от практики? А почему? Не было своего реактора, а на промышленных совершенно нет возможности поэкспериментировать, там надо пятилетку в три года выполнять? Непорядок, – строго сказал Ю Вэ, оставаясь в образе туповатого функционера. – Давайте построим товарищам ученым реактор промышленного размера для нужд науки, чтобы они могли не только теорию проверять, но и практические советы давать!

– Горячо поддерживаю и одобряю! – оживился Александров, впервые намечая улыбку.

В кабинете зашумели, но в голосах звучало то приятное удивление, когда оправдываются тайные надежды.

– А после окончания строительства займемся, помимо исследований, другим важным делом – создадим центр подготовки персонала, – весомо добавил Юрий Владимирович. – И конструкторам будет полезно знать, как функционирует их детище, и сотрудникам АЭС помогут объяснения разработчиков.

– Согласен! – выпалил Легасов. – Обеими руками!

– А я тут подумал над первым экспериментом, – смущенно закряхтел Штейнберг. – Замер изменения реактивности при обезвоживании реактора! По теоретическим расчетам реактивность должна снижаться, то есть, при перегреве реактор самоглушился, как и требовалось по соображениям безопасности. Но вспомните аварию на ЛАЭС четыре года назад! И тогда модель несколько пересмотрели, теперь она показывала, что в начале обезвоживания паровой коэффициент роста реактивности сначала слегка возрастает, а затем снижается. Вот и поставим эксперимент с практической проверкой этого утверждения!

– Согласен, – величественно кивнул Александров.

– Еще один момент, который достаточно легко внести, – подал голос Копчинский. – Это включение в защиту укороченных стержней УСП, которые выдвигаются снизу. Самое странное в том, что это делалось на всех АЭС с РБМК-1000, в порядке рацпредложения, но почему-то так и не попало в проект! Кстати, на ЧАЭС-4 такую «рацуху» тоже внесли, но пока не успели согласовать в министерстве…

– А меня очень заинтересовал «концевой эффект»… – медленно заговорил Доллежаль, листая полупрозрачные страницы. – Если верить письму этого вашего источника, его заметят года через три. Но, если у нас будет свой реактор, мы с этим эффектом разберемся раньше…

– Источник утверждает, – сказал Александров со слабой улыбкой, – что экспериментальные проверки – сброс ограниченного числа стержней на свежезагруженном реакторе – показали, что эффект невелик.

– Да! – согласился Николай Антонович. – Но, тем не менее, почему бы не увеличить длину графитового вытеснителя так, чтобы при полностью поднятом стержне нижний конец вытеснителя находился у нижнего края активной зоны? Что интересно, именно такая конструкция и была изначально на первых блоках! Но потом мы вытеснители укоротили, чтобы уменьшить длину канала – из логических соображений об изменении реактивности при замене воды графитом…

– Неважно, что эффект маленький, – увесисто сказал Андропов. – Партия и правительство хотят, чтобы вы его совсем исключили, товарищи академики! И еще на одном моменте остановлюсь, на организационном. Перевод АЭС из военного подчинения в гражданское смягчает требования к качеству, что для атомных вопросов опасно. Сравните репутацию ОТК с военной приемкой! Значит, надо создать сильный контролирующий орган по атомной энергетике, не зависящий от хозяйственников, зато имеющий полномочия вплоть до остановки АЭС при выявлении нарушений.

– Согласен, – обронил Легасов, будто копируя Александрова.

– Да, – блеснул очками Юрий Владимирович. – Если в каждую смену на АЭС добавить контролера с правом отстранять от работы за малейшее нарушение инструкций и регламентов, то нарушать их станут значительно реже. И почему бы этому органу не заняться заодно аттестацией сотрудников АЭС? А то сколько возникает ситуаций, когда хорошему человечку, с которым давно вместе, прощают незнание или непонимание каких-либо вопросов… – Облокотившись на стол, он сплел пальцы. – У меня всё, товарищи. Работаем!

– Согласен! – рассмеялся Штейнберг, словно расставаясь с будущими страхами.

…А лучезарный воздух за окном уводил, затягивал взгляд в небесную лазурь, распахивал московские просторы до самых, до горизонтов, туманящихся теплой, влажной дымкой. Весна…

Суббота, 7 апреля. Полдень

Ленинград, 8-я Красноармейская улица

Паштет выглядел абсолютно несчастным. Мало того, что с дифференциальными уравнениями проблемы, так еще «злой Дюх» не пускает на перемену. А перемена-то большая! Обеденный перерыв как бы!

Правда, Армен с Ирочкой тоже задержались. И Алёна, и Кузя.

Наташа, дождавшись, пока я поверну к ней голову, гибко встала и продефилировала к окну – форточку отворить. А то душно.

Я задумчиво проводил девушку взглядом. Дразнящее колыхание юбки тоже описывается диффурами…

Улыбнувшись как можно более коварно и зловеще, я терпеливо сказал:

– Ничего сложного в диффурах нет, просто нужно понимать, к какому виду они относятся, и как их преобразовать…

– Просто… – тоскливо выдавил Пашка. – Тебе-то, может, и просто… А я есть хочу!

– Обойдешься! – отрезал я сурово. – Ты где раньше был? Чем думал? Опять же всё запустил! А до экзаменов, между прочим, два месяца осталось. До выпускных, товарищ комиссар!

– Да понимаю я… – заныл неуспевающий.

– Понимает он… Тут же всё написано и разжевано! Вот обыкновенное дифференциальное уравнение, вообще простейшее, первого порядка. Просто проинтегрируй его правую часть, и всё!

– Да эти я умею…

– Ну, хоть что-то… Тогда вот, с разделяющимися переменными. Смотри. Сначала переписываем производную, приводим ее в более привычный вид… Затем разделяем переменные – вот, в одной части собираем «иксы», а в другой – «игреки». Теперь осталось проинтегрировать обе части – и готово! Понял?

– Понял, понял! – истово закивал Паштет, и в глазах его разгорелся голодный блеск.

– Ну, раз понял, решай следующий пример! – жестоко ухмыльнулся я, и одноклассник, друг и наперсник юных забав, едва не застонал в голос. Зато до звонка, печально известившего об окончании большой перемены, успел расколоть парочку уравнений…

– Вышмат! – прошипел Паха, почти бранясь. – Терпеть ее не могу!

– Математика, Паш, не учит считать, – выговорил я назидательно, – она развивает мышление. А высшая математика – тем более.

– Развивайся, Паха, – почти серьезно сказал Сёма, переступая порог класса. – Эволюционируй! Произойдешь – человеком станешь! – Сытый и довольный, он демонстративно погладил себя по животу. – Хомо сапиенсом!

– Станешь тут… – буркнул Пашка и желчно изрёк, косясь в мою сторону: – Вымру скоро!

– Я вот те вымру! – грозно прикрикнула Ира Родина, и сунула жертве вышмата пару пирожков в замасленной бумаге. – На! Ешь быстрее, а то Эриковна идет уже…

– Ум-мгу! – благодарно промычал Паштет, впиваясь в поджаристый бочок хлебобулочного изделия.

– Вот так Евы в палеолите и приручали диких Адамов… – торжественно, хотя и чуток меланхолично прокомментировал Резник.

– Щас получишь! – наобещала Ира, притворно осерчав.

– …Методы их дрессировки включали как пряники для прикармливания, так и кнуты для укрощения строптивых особей…

Тут в класс, суетясь да хлопоча, вошла Зиночка, и Сёма прекратил дозволенные речи.

* * *

У Томы было всего четыре урока, и мне не пришлось ее провожать. Обычно это огорчало, но ныне – радовало.

Ни кучерявый, ни чернявый не омрачили вчера мои горизонты, вот только кто этих соглядатаев знает? Может, рявкнуло на них непосредственное или вышестоящее, вот и перестали халтурить. И организовали слежку, «как учили»? А привести «мышку-наружку» к Томиному подъезду… Вчуже страшно.

Впрочем, и сказать, что я был одиночеством томим, тоже нельзя. Акчурина с Кузенковой по-прежнему опекали меня: Яся – чистосердечно, Кузя – не без задней мысли, но обе даже полусловом не поминали Афанасьеву, уберегая бедненького Дюшу от амурных страданий.

Девчонки просто вертелись рядом – болтали вперебой, умильно подлащивались или даже ссорились, лишь бы я их мирил… А уж кто кого провожал, не сразу и разберешь.

Но сегодня моим ангелицам-хранительницам не повезло – у школьного крыльца пласталась черная «Волга», а за рулем восседал дядя Вадим.

Яся с Наташей сразу узнали его и насторожились, поглядывали на третьего секретаря райкома с подозрением и недоверием. Да я и сам напрягся, моментально связав нежданное прибытие дяди со столь же странным и непонятным убытием племянницы.

– Садись, Андрей! – громко сказал товарищ Афанасьев, выглядывая в окно. – Дело есть.

Я послал улыбку девчонкам, кое-как сочетая успокоение с уверенностью, и сунулся в машину. Молча пожал протянутую руку.

«Волжанка» тронулась, потихоньку набирая скорость, а я спросил небрежно:

– Как там ваши «москвичи»?

– Расстроили они меня, – бурчливо ответил Вадим Антонович. – Вот, честное слово, расстроили! Чего было срываться? Нет, я понимаю – повышение, Москва! Но Томку-то с собой – зачем? Главное, под конец года, накануне выпускных… Доучилась бы здесь! М-да… Каюсь, Андрей, сначала я тебя хаял. А потом… – морщась, он шлепнул ладонями по оплетке руля. – Уверен – это Люба всё! Ну, вот натура такая – то ли малодушная, то ли… Не знаю… Напугалась твоего возвышения. Я так думаю! – отняв одну руку от баранки, водитель скопировал жест Мимино. – Не веришь? Да, бывают и такие женщины! Кстати, Томка – копия мамы, ей тоже комфортно, когда живешь не хуже других, но и не лучше, а как все.

– Да, есть в ней такое… – протянул я. – Были моменты.

– Ага. Агаганьки… – дядя Вадим притормозил, и свернул в тихий переулок. «Волга» замерла, урча на малых оборотах. – Вчера ко мне Минцев заходил… – рассеянно поглядывая кругом, он поинтересовался, как бы невзначай: – Георгий Викторович, кажется, полковник?

– Под, – усмехнулся я. – И чего ему надо было?

– Да нет… – проговорил Вадим Антонович, отчетливо смутясь. – Мужик он нормальный, без гнильцы. С таким в разведку идти можно…

– Так он и ходит, – брякнул я.

Дядя Вадим негромко рассмеялся.

– Правда, что… – побарабанив пальцами по рулю, сказал: – Я ведь не просто так подъехал, Андрей. Мы с тобой как бы в одной связке, как те альпинисты… Вот, если честно, я не очень-то и верил, что из затеи с военно-патриотическим клубом выйдет что-нибудь путное. Наиграются, думаю, ребята и девчата, и бросят! А он в рост пошел… И вширь, и вдаль… Это уже самое настоящее движение, на весь Союз! Вот об этом Георгий Викторович и толковал. Тут как: и клуб, и поисковые экспедиции логично повесить на горком КПСС, и… Видать, Минцеву я глянулся. М-да… Предложил выдвинуть меня в горком, поднять до завотделом – пропаганды и агитации или организационно-партийной работы. Дескать, вы же у самых истоков первой экспедиции стояли, поддержку оказывали, то, сё… А потом такую перспективку обрисовал, что… «В случае успеха движения, говорит, можно будет выйти и на союзный уровень!» О, как… Только это, Андрей, строго между нами.

– Да понятно! – отмахнулся я, и прямо спросил: – Вы согласились?

– Согласился, – твердо ответил Вадим Антонович. – Всё по-честному, а Любкины страхи мне до одного места. «Не высовывайся! – передразнил он. – Тебе что, больше всех надо?» А вот надо! – зубасто и лихо улыбнулся дядя Вадим. – Плоха та пешка, что боится выйти в ферзи.

– И правильно! – горячо поддержал и одобрил я. – А то, опять, примажутся всякие, заболтают хорошее дело… А вы – свой!

– Ну, спасибо, – усмехнулся Афанасьев. – Хм… Ладно, о журавлях в небе – после. Займемся синичкиными делами. Твоя экспедиция, надеюсь, не откладывается?

– Наша экспедиция, – улыбнулся я, смещая акцент. – Хотим даже пораньше выехать – двадцать восьмого… это суббота, вроде, или двадцать девятого. И – до восьмого мая. От школы Тыблоко будет… э-э… Яблочкова, Татьяна Анатольевна, директриса наша. И военрук. А вот кого главным назначат, не знаю. В том году Светлана Витальевна была, но она сейчас в декрете…

– Назначили меня, – спокойно сказал дядя Вадим.

– Правда? – обрадовался я. – Так это ж здорово!

– Ну, еще раз спасибо! – фыркнул мой визави.

– Да нет, серьезно! Значит, на вас действительно сделали ставку! И… И всё же не относитесь к предложению Минцева, как к журавлю в небе.

– Ну, тут наши мнения почти сходятся, Андрей. Я уже осторожненько позондировал Смольный… – решив, видимо, что болтает лишнее, Вадим Антонович сменил тему, растягивая губы в откровенно иезуитской улыбке: – Был слух, что товарищу Романову рекомендовали добавить в список мероприятий ко Дню космонавтики еще одно, и он уже подсуетился – на двенадцатое апреля назначена большая пресс-конференция… В прямом эфире.

– Космонавтов пригласят? – спросил я с ребячьим простодушием.

– Тебя, Андрей! – ухмыльнулся Афанасьев. – А потом будешь подписывать журнал-толстушку «ДАН»… С этим твоим доказательством!

Наверное, выражение лица у меня было глупым – дядя Вадим рассмеялся с явным удовольствием.

– Подождите… – забормотал я, с трудом соображая. – Так его что… Напечатали уже?

– Уже! «Доклады Академии наук СССР», по тематической серии «Математика, физика»… э-э… Забыл, под чьей редакцией! Да это и не важно… Здорово?

– Ну-у… В общем, да… – промямлил я, снова ощущая масштаб происходящего, и пугаясь размаха.

– Не боись, Андрей, прорвемся! – сказал Вадим Антонович почти по-родственному, и спустил меня с эпичных заоблачных верхов в прозаичный наш, подлунно-земноводный мир: – Ты, со своими поисковиками, где думаешь работать? Там же, на Новгородчине?

– Да! – вытолкнул я с невольным облегчением. – И на том же месте. Только палаток надо будет больше ставить – отряд увеличится чуть ли не втрое. Из двести восемьдесят седьмой – вообще, целый взвод…

– Палатки найдем, с утеплением, всё, как полагается… – прикидывал третий секретарь. – И помосты из досок сколотим. Надо будет, и «буржуйки» поставим – ночами там колотун… Та-ак… Тогда и автобусом одним не обойтись – три погоним, как минимум… Ладно, разберемся. А по людям как, по приданным?

– Можно тех же зазвать, что были с нами в прошлом году. Проверенные товарищи. Только одного сапера маловато будет. Нам бы двоих, хотя бы…

– Поехали, Андрей! – решительно сказал дядя Вадим. – Порешаем конкретно, чтобы в последний день суету не разводить.

«Волга» бодро заурчала, словно тоже подшучивая надо мной, и покатила. Верным путём.

Вторник, 10 апреля. День

США, Вирджиния, Лэнгли

Седьмой этаж штаб-квартиры ЦРУ чем-то напоминал пятый этаж ЦК КПСС – посторонним вход строго воспрещен, но и своих допускают сюда нечасто.

О приходе «Атакующего Чарли» Карлуччи известили заранее, и Фрэнк спокойно дожидался Чака Беквита в директорском кабинете – адмирал отлучился в Вашингтон.

Такие люди, как полковник Беквит – «папа» отряда спецназа «Дельта» – были симпатичны Фрэнку. Их, настойчивых, инициативных, немного даже фанатичных, не нужно вести на помочах, следить за ними, да контролировать. Достаточно просто разрешить заниматься своим делом, а уж результатов они добьются сами.

«Атакующий Чарли» набирался опыта в джунглях Малайзии и Вьетнама, переболел тамошней тропической хворью и даже заработал пулю от убойного русского пулемета ДШК, но выжил, упрямый и не поддающийся дрессировке…

– Полковник Беквит, сэр… – прошелестел лощеный секретарь.

– Просите.

Чарльз Элвин Беквит оказался именно тем, кем был – прямодушной армейщиной, воякой с загорелым лицом шерифа, убежденного в своем священном праве стрелять первым. А вот парадный мундир тяготил Чака – ему бы изгвазданный, пропотевший комбез, да лихо заломленный берет…

– Приветствую, полковник!

Беквит с достоинством и силой пожал протянутую руку, сразу переходя к сути дела.

– Сэр, моя команда всегда готова выполнить любой приказ в любой точке мира, – заговорил он с напором. – Но, если позволите, хотелось бы подготовиться более предметно. Специальные операции на территории Советского Союза требуют к себе особого отношения.

– Вам хватит времени, полковник, – добродушно ответил Карлуччи, увиливая от точных формулировок. – Срочность не должна влиять на качество акции…

– Да, сэр, – Беквит кивнул, словно бодая воздух шишковатой, коротко стриженой головой. – План эксфильтрации объекта вчерне готов, сэр, могу ознакомить.

– Вкратце, полковник.

– Мы рассматривали три варианта перехода границы СССР – два морских и один сухопутный, – солидно начал Чарльз Элвин. – Что касается последнего, то он опаснее прочих, хотя и самый короткий. Вывезти объект на автомобиле с дипломатическими номерами из Ленинграда и доставить в Хельсинки, вроде как, проще всего. Финны будут только рады помочь нам, но вот поведение советских пограничников совершенно непредсказуемо. А прорываться с боем – это провал миссии…

– Нет-нет, – покачал головой Фрэнк, озабоченно хмуря брови, – перестрелка должна быть исключена.

– Да, сэр, – Беквит согласно наклонил голову. – Поэтому мы и остановились на путях отхода морем. Причем, один из вариантов – тайный вывоз объекта на торговом судне из порта Одессы – также слишком рискован, а главное – лишает нас маневра. Поэтому мы остановили свой выбор на эксфильтрации с прибалтийского побережья. Здесь больше всего шансов, а до берегов Швеции можно добраться за ночь – на рыбацком мотоботе, низко сидящем в воде. Радары пограничных катеров упустят такую посудину, особенно при волнении.

– Да, пожалуй, это оптимальный вариант… – Карлуччи глянул на своего гостя с легким замешательством. – К-хм… Вот только боюсь, полковник, что времени на подготовку у вас будет много. Очень много… Видите ли… Одна очень серьезная акция задумана на июль, а нервировать русских до лета… м-м… не рекомендовано. Вы, вероятно, уже заметили, что паркинг пуст? Своих сотрудников мы подвозим на автобусах с тщательно герметизированными салонами. А во-он в тех павильонах, – Фрэнк кивнул за окно, – автобусы деактивируют – смывают с них фонящую пыль…

– Да, сэр, – ворчливо ответил «Атакующий Чарли», – я видел, как целая рота людей в защитных костюмах мыла асфальт…

– Вот-вот… – пригорюнился замдиректора ЦРУ. По всем каналам транслировали, как огромные вертолеты с красными звездами кружат над «Три-Майл-Айлендом» – и забрасывают реактор смесью из свинца, песка, борной кислоты и еще чего-то… чего-то липкого и тягучего, вроде каучука или латекса. – Русские на днях начнут сгребать верхний, зараженный слой почвы, и закапывать в специальные могильники… – разлепил он губы, подпуская к ним улыбку. – А вы знаете, чем они с воздуха поливают землю, чтобы пыль не разносилась ветром и насекомыми? Кукурузной патокой!

Беквит приподнял голову, щуря зоркие глаза.

– Кажется, я понимаю, сэр… – медленно проговорил он. – Совершать резкие движения, пока «хорошие парни» из России спасают наши задницы, было бы… э-э… контрпродуктивно. До особого распоряжения.

– В точку, полковник! – осклабился Карлуччи.

Глава 3.

Четверг, 12 апреля. Ближе к вечеру

Ленинград, улица Чапыгина

Говорят, в первой версии проекта у здания Ленинградского телецентра был и карниз, и фриз с барельефом, и даже скульптуры по бокам от входа. Но знатный кукурузовод сурово одёрнул зарвавшихся архитекторов, и все «излишества» с чертежей стерли резинкой. Остался голый неприкаянный параллелепипед со стыдливо выпяченной пилонадой…

…Попав в обширный вестибюль, я сразу двинулся к окну в стене из полупрозрачных стеклянных «кирпичей», за которыми пряталось бюро пропусков, но меня перехватил Капица.

– Андрей! – окликнул профессор, ступая стремительно и чуточку нервно. – Пойдемте, я всё уладил. Кстати, буду у вас ведущим!

– Добрый день, Сергей Петрович, – улыбнулся я через силу –скрывать, что вибрирую, было сложно.

– О, здравствуйте! – стушевался Капица, бормоча: – Совсем закрутился… Звонил Романов, интересовался, не слишком ли мы доверяем юному дарованию? Все-таки, прямой эфир! А справится ли дарование с прожженными щелкопёрами из капстран, ответит ли достойно? Я сказал, что мы вдвоем постоим за советскую науку, дадим отпор агентам империализма!

– А много народу соберется? – вырвалась у меня затаенная тревога.

– Да нет… – затянул профессор, соображая. – Человек двадцать, двадцать пять. Наши будут, в основном, потом из «Юнге вельт» товарищ, из «Хувентуд Ребельде», еще откуда-то… Колумнист из «Сайентифик Америкен» и эта феминистка из «Сьянс э ви»… мадам Дюбуа, кажется… Они люди известные и, в общем-то, порядочные, я бы не ждал от них неприятностей, а вот о Рэтклиффе из «Нью-Йорк таймс» слышу впервые. Но ничего, справитесь. Просто времена меняются, Андрей! Я вот, вообще, не помню случая, когда бы иностранных журналистов допускали на подобные мероприятия! Как правило, корреспондентам с Запада перепадали очень сжатые, проверенные и перепроверенные коммюнике да пресс-релизы, а тут… Нет, я, конечно, приветствую «политику гласности» товарища Громыко, но ваша пресс-конференция, Андрей, или еженедельные брифинги МИДа – это, как пробные шары. И огрехи будут, и недочеты… Ничего, справимся!

И с этим бодрым настроем мы шагнули в студию – светлый просторный зал, украшенный по случаю Дня космонавтики – вся задняя стена была зачернена в цвет вселенской бесконечности, а на этом фоне голубел край земного шара, опушенного циклонами.

Между входом, над которым уже горело малиновым: «Тихо! Прямой эфир!», и «космическим» бэкграундом мягко постукивали откидные сидушки – аллигаторы пера и гиены пишмашинок устраивались поудобнее, роняя блокноты, переговариваясь, глазея на меня, а в проходах бликовали лиловым зрачки телеобъективов. Операторы в наушниках бдительно поглядывали то на крошечные мониторчики камер, то на большие электронные часы над входом –квадратичные зеленые цифры таяли, близя время трансляции.

Дружелюбно улыбнувшись приглашенным, я занял кресло на подиуме, у низенького столика. Рядом примостился Капица, а с другой стороны… Ого!

Мне кивали, посмеиваясь, Канторович и Сундуков.

– Леонид Витальевич, здравствуйте! – воскликнул я обрадованно. – Александр Юрьевич! Вот не ожидал!

– Сам поражаюсь, хе-хе…

Однако мое удивление и вовсе возвелось в степень, стоило пустующее кресло с краю занять космонавту № 2. Титова встретили аплодисментами, хлопал и я – Герман Степанович отчетливо смутился – а мне здорово полегчало. Не в одиночку буду отбиваться от наскоков въедливой прессы!

Второго в мире космонавта я узнал по виденным когда-то фотографиям. Мне всегда казалось, что Титов куда более тождественен тому восприятию русского человека, которое сложилось на Западе. А профессионально Герман Степанович был даже опытней Юрия Алексеевича. Но отправили в первый полет именно Гагарина…

Думаю, что и Королев, и Хрущев сделали тогда верный выбор – знаменитая гагаринская улыбка надолго стала символом «мягкой силы» СССР. И вовсе недаром американцы не пригласили первого космонавта в США – уж слишком разнилось это живое воплощение советского человека от того образа, что старательно культивировали газетчики с киношниками – угрюмого, вечно пьяного, коварного и тупого «восточного варвара».

А каково было Титову? Легко ли пережить триумф и всемирную славу друга, ясно понимая, что все эти приятные бонусы мог обрести и сам, не будь ты вторым?

Герман Степанович – пережил.

– Тишина в студии! – властно, с металлическим призвуком выговорили невидимые динамики. – Передача идет в прямом эфире! Товарищ Капица, внимание… Начали!

– Дамы и господа, – громко вступил Сергей Петрович, – товарищи, друзья! Мы начинаем нашу встречу, приуроченную ко Дню космонавтики, но нам хотелось бы, чтобы она прошла, не как официальная пресс-конференция, не как череда вопросов и ответов, а больше в стиле дискуссии о путях развития науки… – наклонив голову, он резко вскинул ее, встряхивая челкой. – Позвольте представить вам наших гостей. Александр Юрьевич Сундуков, доктор технических наук, ведущий инженер-программист НПО «Молния»!

Названный неуклюже поклонился, скован и зажат – мириады зрителей видели его на экранах «Рубинов», «Рекордов», «Славутичей», «Горизонтов»…

– Герман Степанович Титов, летчик-космонавт СССР, первый заместитель начальника Управления космических систем Минобороны по опытно-конструкторским и научно-исследовательским работам!

Летчик-космонавт натянуто улыбнулся.

– Леонид Витальевич Канторович, академик, доктор физико-математических наук, профессор, помощник Председателя Совета Министров!

Математик весело улыбнулся, словно извиняясь за столь высокие чины и звания. Ну, а я коротко выдохнул…

– Андрей Владимирович Соколов, ученик десятого класса, победитель всесоюзной и международной олимпиад по математике, доказавший Великую Теорему Ферма!

Сердце так сильно тарахтело, что вежливые аплодисменты слышались бурной овацией. Поклонившись на камеру, я глубоко вдохнул и выдохнул.

– Прежде чем мы начнем, – тонко улыбнулся ведущий, – мне бы хотелось немного прояснить ситуацию. А что, собственно, связывает теорему Ферма и космонавтику? Леонид Витальевич?..

Энергично кивнув, Канторович взял в руку микрофон, косясь на меня лукавым глазом.

– Еще в марте, когда, собственно, и возникла идея этой пресс-конференции, – заговорил он четким, лекторским тоном, – мы с товарищами решили несколько понизить уровень секретности, прячущий от чужих глаз и ушей наши ракетно-космические наработки. Никаких особых секретов я не выдам, но завесу тайны чуть-чуть приоткрою… Начну с того, что Андрей поразил меня, как математика, еще в начале прошлого года, когда разработал по-настоящему эффективный полиномиальный алгоритм линейного программирования. С прошлой осени метод Соколова успешно используется Госпланом и Министерством обороны, в том числе, для нужд космонавтики… Александр Юрьевич, вам слово.

Сундуков задумчиво кивнул, принимая микрофон. Сейчас, погруженный в мысли, он не робел и не стеснялся – заговорил неторопливо и четко, лишь изредка делая паузы:

– В Советском Союзе проектируется многоразовая космическая система, состоящая из сверхтяжелой ракеты-носителя «Рассвет» и орбитального корабля «Буран». И ракета, и ракетоплан будут работать в связке с долговременной орбитальной станцией «Мир» – советскому челноку предстоит доставлять на станцию экипаж, приборы, сырье, а на землю спускать те изделия, получить которые возможно лишь в условиях невесомости. И Андрей значимо ускорил наши труды! Особенно существенным оказался его вклад в разработку автоматической посадки корабля. Думаю, года полтора времени мы точно сэкономили!

Приглашенные возбужденно переговаривались, а я поджимал пальцы в ботинках…

– Я знаком с этим проектом, – спокойно добавил Титов. – Очень и очень прорывной! Особо интересным для меня было то, что еще десять лет назад я, вместе с Юрой… э-э… Гагариным защищал диплом как раз по теме воздушно-космического летательного аппарата. И, знаете ли, очень отрадно, что молодой человек, – он скупо улыбнулся мне, – не только включился в работу на столь высоком, передовом уровне, но и блестяще справился с поставленной задачей. Да, и предваряя неизбежные вопросы, скажу, что мы не несли здесь отсебятины, а изложили всю информацию по «Бурану», которую было решено открыть, пусть и строго дозированно…

Несколько голосов вперебой затребовали подробностей.

– Просим! – добавил одинокий баритон после короткой паузы.

Титов с Сундуковым перемолвились, опустив микрофоны, и Герман Степанович кивнул.

– Хорошо, добавлю несколько деталей, – сказал он urbi et orbi. – Наш супертяж создается для подъема на низкую околоземную орбиту ста сорока-ста пятидесяти тонн, причем это может быть не только челнок, но и любой иной груз. Больше о ракете-носителе я ничего не скажу, а что касается «Бурана»… Этот ракетоплан рассчитан на сотню полетов в космос, то есть, действительно является многоразовым. О габаритах и конфигурации пока умолчу, а стартовая масса «Бурана» превысит сто пять тонн. Грузовой отсек вместит тридцать тонн для доставки на орбиту, и двадцать – для возвращения на Землю. У меня всё, – сомкнул губы Титов и демонстративно положил микрофон на столик.

Капица хищно улыбнулся.

– Вопросы, судари и сударыни! – лихо вырвалось у него, пусть и не соответствуя советскому церемониалу.

Довольно молодой корреспондент, коротко стриженный, но все равно взлохмаченный, затряс рукой, подсигивая на месте.

– Представьтесь! – велел ему ведущий.

– Джубал Рэтклифф! Газета «Нью-Йорк таймс», – отбарабанил спецкор на приличном русском. – Признаюсь – или признаю? – нашим читателям не слишком интересно, какой космический корабль больше – «Аполло» или «Союз», «Буран» или «Спейс шаттл». Хочу задать вопрос… э-э… товарищу Соколову!

Глянув на Сергея Петровича, уловив его легкий кивок и подбадривающую усмешку, я вооружился увесистым микрофоном.

– Внимательно вас слушаю… товарищ Рэтклифф.

Волной прошли смешки, и Джубал, оскалившись, заговорил:

– Признаюсь, я сам немного математик, и доказательство теоремы Ферма… О, да, это было событие! Но сначала… Скажите… э-э…

– Просто Андрей.

– Просто Джубал! – поклонился журналист. – Скажите, Андрей, вы гордитесь своей страной?

Зазвенела тишина. Даже телеоператоры, казалось, застыли, вцепившись в свои камеры, и не двигаясь с места.

– Да, Джубал, – твердо ответил я. – Согласитесь, нам есть, чем гордиться. Мы приняли дремучую, отсталую Российскую империю, и превратили ее в великий, могучий Советский Союз… Я сейчас процитировал строчку из нашего гимна – он мне нравится своею державной музыкой, да и текст величав… Назовите мне другую страну, Джубал, которая смогла бы, терпя голод и разруху, за каких-то двадцать лет возвести новые города в тайге, в степи, в тундре! Создать с нуля, буквально на пустом месте, мощную индустрию, и победить врага в величайшей из войн! Да, были ошибки, но мы строили первое в мире государство рабочих и крестьян – не сочтите за пропаганду! – и шли нехоженными путями. А сколько государств в мире возникло благодаря нам? Сколько их было освобождено от гнета оккупантов или колонизаторов нашим попечением? Советское кино стало культурным явлением, советская наука занимает или делит лидирующие позиции во всех областях познания… Да что перечислять? Родину любят не за что-то, а за саму причастность к своему народу, к своей земле, к своим предкам! Наш же народ велик, а в предках у нас – герои, как мой дед, погибший на фронте. Так как же мне не гордиться тем, что я гражданин СССР?

Мне похлопали, а Рэтклифф задумчиво покивал, опускаясь на сиденье. Но тут же подскочил его сосед, малорослый и пухлый, со смешным венчиком волос вокруг сияющей лысины. Круглые очки придавали ему сходство со счетоводом из старых комедий.

– Пегготи Горман, – отрекомендовался он тонким, пронзительным голосом, – журнал «Сайентифик Америкэн»! Мне понравилось, что вы назвали русский народ великим и героическим. А вот, скажите, Андрей, что, по-вашему, превалирует в русском народе – терпение или смекалка?

Моя усмешка вышла недоброй.

– Мистер Горман, если бы народ терпел царский произвол и головотяпство, не грянула бы Октябрьская революция! И никто бы не шел добровольцем на Гражданскую войну, стерпи мы интервентов, загодя поделивших Россию на колонии. А мы не стали терпеть! – я взял мхатовскую паузу, чтобы унять разгулявшиеся нервы. – Да, в годы Великой Отечественной приходилось тяжко даже в тылу – работали, бывало, в две смены, терпели голод и холод, но делились последним с фронтом, лишь бы победить. И… Мне тут вспомнились лозунги всех революций… Знаете, можно долго дискутировать о свободе и равенстве, но уж единства, товарищества и братства у нас не отнять! А насчет смекалки… – я нацепил откровенно голливудскую улыбку. – Мистер Горман, в Америке не развит общественный транспорт, поэтому у вас наверняка есть автомобиль…

– Два! – расплылся представитель SciAm. – «Кадиллак Эльдорадо» и «Форд-Мустанг»!

– Тем более. Вот, представьте себе, что вы оседлали своего «Мустанга» и колесите… ну, скажем по Аризоне. Вокруг – пустыня, красные скалы да одинокие айронвуды… железные деревья. На шоссе ни одного авто, а до ближайшего городишки – миль пятьдесят. И вдруг – скрежет, колесо клинит, а «Форд» заносит! Рассыпался подшипник на ступице! А теперь вопрос: вы, стопроцентный американец, смогли бы в этой ситуации доехать до автосервиса?

– Странный вопрос! – фыркнул Горман, задирая брови. – Как же я доеду, если авария?

– А вот стопроцентный русский – доедет! – ухмыльнулся я. – В прошлом мае наш военрук рассказывал, как угодил в подобную аварию, и тоже, кстати, в пустыне, по дороге в Самарканд. Знаете, как он поступил? Отломил сук у придорожного чинара – это такое дерево, разновидность платана – и ножиком вырезал втулку из двух половинок. Вставил ее вместо подшипника – и дотянул до города!

Я сорвал аплодисменты, а громче всех хлопали Горман с Рэтклиффом.

– А… – заикнулся худущий немец из «Юнге вельт», но тут взбунтовалась француженка с манерами фрекен Бок.

– Дамы – вперед! – резко заявила она струхнувшему «осси», и растянула губы в милой улыбке людоедки: – Клод Дюбуа, журнал «Сьянс э ви». Недавно я интервьюировала месье Уайлса из Кембриджа. Он рассказал о встрече с вами и о том, как его восхитило строгое изящество, с которым вы доказали теорему Ферма. Но это уже как бы финиш, пункт назначения! Андрэ, расскажите лучше, как вы пришли в математику? И что особенно запомнилось на пути к доказательству Великой теоремы?

Я облегченно вздохнул. Наконец-то не тонкий ледок под ногами, а незыблемая твердь! Мне даже удалось погасить самодовольную улыбку, придав лицу выражение кротости.

– Мадам Дюбуа, мне обычно не верят, когда я говорю, что всерьез заниматься математикой я начал всего года два назад. Но это правда. Надо было помочь однокласснику с алгеброй, а то ему светила тройка в четверти. Но, чтобы объяснить, нужно сперва самому уразуметь, что к чему. Я начал разбираться – и разбираюсь до сих пор…

– Что ж, – энергично сказала Дюбуа, – не рискну оспорить мнение месье Уайлса, но некоторые – и весьма видные математики! – уверены, что у Великой Теоремы Ферма существует гораздо более простое и ясное доказательство!

Я вспыхнул и кинулся в бой…

* * *

– Очень, очень хорошо прошло! – успокоенно ворковал Капица. – Просто замечательно! А насчет Рэтклиффа я ошибался, каюсь. Знаете, что он сказал? Я, говорит, думал, что Соколов станет бубнить по бумажке, а он отвечал вживую! Где нужно – тонкий юмор! Или сдержанный пафос!

– Наговорите мне тут… – пыхтел я, краснея.

– Да правда, Андрей! – воскликнул Канторович, платочком утирая лоб («юпитеры» жарили, как из печки). – Ты даже не запнулся ни разу! Такое впечатление, что репетировал роль, а пришлось импровизировать!

– И не болтал зря, – одобрительно кивнул Титов, – всё сжато и по делу.

– А главное, – хмыкнул Сундуков, – интересно!

– Так что, будь спокоен, Андрей, – сухонько рассмеялся Сергей Петрович, – теперь ЦК ВЛКСМ от тебя точно не отстанет!

– Ага! – прифыркнул Александр Юрьевич. – Будешь в телестудию захаживать чаще, чем домой!

– Не-не-не! – шутливо запротестовал я.

– Да-да-да! – смеясь, парировал Канторович. – И… На тебе ручку – пора журналы подписывать. А то там уже очередь, смотрю…

Суббота, 14 апреля. День

Ленинград, Невский проспект

Накануне вечером звонила Софи. Звонила и звенела – голос девушки подрагивал от волнения: «Не забыл? В субботу, в два! Хотели в пятницу, так ведь тринадцатое, а мама у Илюши немножко суеверная… Гостей совсем немного будет – Серафима Ильинична с Иваном Гермогеновичем, ты с Томочкой, ну и я с Ильей… О, совсем из головы вылетело! Я еще Жозефину Ивановну пригласила, она до мая с внучкой поживет, чтоб той не страшно было, хи-хи… Посидим камерно, как Иван Гермогенович выразился, зато – в «Неве»! И чтоб никаких подарков, чудо! – тон невесты сделался притворно грозным. – Понял?»

«Так точно! – ответил я уставной фразочкой. – Есть прибыть в четырнадцать нуль-нуль!»

Мне даже взгрустнулось. Как будто Софи от меня уходила к другому, в новую жизнь… Ведь нас с нею столько связывало… Связывает…

Я прогуливался у метро «Невский проспект», дожидаясь бабушку с внучкой, и прокручивал в голове суетливые мысли. После прямого эфира моя жизнь как будто не изменилась с виду, но стало трудней затеряться в толпе.

Нет, никто не осаждал меня, выпрашивая автограф, но я частенько ловил на себе любопытные взгляды, и ежился, слыша за спиной оживленные шепотки: «Да говорю тебе, он это!» – «Ну да, похож, вообще-то…» И это было лишь началом! Былой приватности приходил конец…

Мне поневоле приходилось следить за собой – опрятно одеваться и чистить обувь, постоянно «исполнять роль А. В. Соколова». Я утрачивал свою «самость», живя как будто жизнью нелегала – и это не преувеличение! Мне действительно нужно было постоянно себя контролировать – в поведении, в речи, в эмоциях! – чтобы «соответствовать».

С другой стороны, будучи в тонусе, я уже не упущу чужого внимания, «наружка» не застанет врасплох. Впрочем, не видать моих шпиков, и не слыхать…

– Андрюша! – хрустально разнесся зов, и ко мне, смеясь, выбежала Тома. Длинное, ниже колена, платье выглядывало из-под ее куртки, но придавало образу девушки нотку пикантной загадочности.

– Привет! – я приобнял Мелкую по-приятельски, и мы вместе созерцали дефиле Жозефины Ивановны. Звезда Коминтерна не просто выходила со станции метро – она являла себя.

Зябко кутаясь в полушубочек из черной каракульчи, фрау Гессау надменно шествовала навстречу, снизойдя до улыбки в мою сторону.

– Видели тебя, Андрей, видели, – измолвила она. – Да, Тома?

– Ага! – воскликнула девушка. – Так здорово было! Вопросы такие хитрые, с подвохом, а ты их – раз, два! – и отбиваешь. Как мушкетер шпагой!

– Канальи! – выразился я. – Тысяча чертей!

Дамы засмеялись, и я повел их в ресторацию.

Если верить Софи, то родители Ильи хотели сыграть свадьбу по-домашнему, не напоказ. Ну, хотя бы, на даче в Осиновой Роще…

Ганшин учел их желание – и заказал два столика в ресторане «Нева» – пожалуй, самом престижном в Ленинграде. Скромно, камерно.

Просто так зайти в это заведение было практически невозможно. Ну, если только не сунуть швейцару десятку…

Этот страж при Дворце Пищи – в черной униформе, блистая позументом – походил на адмирала в парадке. Завидев нашу троицу, он словно вырос на полголовы, однако бросить веское: «Мест нет!» не успел – Софи вертелась рядом, и радостно воскликнула:

– Они с нами! Они с нами!

Швейцар с сожалением отступил, пропуская нас в мраморное фойе.

– Какие вы все нарядные! – щебетала Ганшина. – И Дюша в том же самом костюмчике, что в студии был!

– Да он у меня один всего, – улыбнулся я.

– Сидит просто идеально! – Софи притиснула меня, и сбивчиво зашептала на ухо: – Спасибо, спасибо тебе! Дюш, без тебя ничего бы этого не было, вообще ничего!

– Ты счастлива? – прямо спросил я.

– Очень! – выдохнула врачиня.

– Расписались? – поинтересовалась Тома, розовея.

– А как же! Два часа назад. А потом катались по всему городу!

– Мы еще посмотрим, – заворчал я, – какая у тебя свекровь…

Софи засмеялась так, как будто счастье не умещалось у нее в груди, и потянула нас в зал, к эпицентру веселья.

Жозефина Ивановна вела себя непринужденно, а вот Томочка оробела – слишком много ухоженных дам шуршало вокруг мехами и шелками, блистая жумчугами да бриллиантами.

– Том, – сказал я негромко, – ты выглядишь лучше и красивей всех этих худосочных тёток.

Фройляйн Гессау-Эберлейн расцвела, просияв взглядом и улыбкой.

– Даже лучше меня! – хихикнула Софи, обнимая за плечи фройляйн. – Вон наши сидят!

Стены обширного зала были окрашены в темные цвета спелой сливы, а задник напоминал распущенный белый парус. Всю середину трапезного чертога занимал большой танцпол, где наигрывали музыканты то ли из «Поющих гитар», то ли из «Землян» – интимно дышал саксофон, мягко звенели струны, а за роялем перебирал клавиши усатенький пианист.

Столики на двоих были расставлены в амфитеатре по кругу зала, но нам не пришлось одолевать три или четыре ступеньки – для дружных компаний уготовили место с краю танцевальной площадки. Сновали вышколенные официанты, под плавный наигрыш медленно кружились пары…

Встречая нас, вскочил Ганшин, молодой мужчина в стильном темно-синем костюме – белая рубашка оттеняла бордовый галстук, а строгие очки в роговой оправе и наметившиеся залысины нисколько не портили общее впечатление.

Правда, Илью я никогда не встречал, но кто еще мог так лучиться, завидев Софи? Рядом с Ганшиным сидела пожилая чета, и дружелюбно кивала нам. Обычно увядающие женщины перекрашиваются в блондинок, будто нарочно подчеркивая свой возраст, а вот Серафима Ильинична не прятала седин – и уберегла былую статность. Правда, ее губная помада отдавала излишней яркостью, но эту отчаянную тягу к ушедшей молодости можно было и простить.

– Знакомьтесь, мои лучшие друзья! – представила нас Софи. – Андрей и Тома!

– О, я даже фамилию вашу помню, Андрей! – хохотнул Иван Гермогенович, смахивая на пана Профессора из «Кабачка 13 стульев». – Соколов! Верно? И батюшку вашего знаю… Он ведь тоже в Военно-медицинской?

– Вы не ошиблись, – светски улыбнулся я.

– Жозефина Ивановна, – отрекомендовалась фрау Гессау, и Ганшин-старший приложился к поданной ручке. Его супруга поджала губы, но тут же изогнула их в приветливой улыбке.

А Илья, крепко пожав мою руку, неуверенно предложил:

– Слу-ушай… Может, сдвинем столы?

– А давай!

Мы с ним бережно подхватили накрытый «гостевой» стол, не обращая внимания на метрдотеля, и состыковали с «хозяйским».

– Илья… – растерялась Серафима Ильинична. – А… разве так можно?

– За мир и дружбу – можно, мам! – пропыхтел Ганшин, живо расставляя стулья. – Садитесь, гости дорогие… И давайте выпьем!

– За молодых! – бодро воскликнул Иван Гермогенович, выхватывая бутылку шампанского из серебряного ведерка. Ловко откупорив, он обслужил Жозефину и жену, не забыв о себе. Илья налил Софи, а я Томе. Бокалы сошлись, вызванивая бесхитростную застольную мелодийку.

Пригубив игристого и шипучего, я нарочно сморщил нос:

– Горько…

– Горько! – возгласила Тома. – Горько!

– Горько! – подхватила Жозефина Ивановна.

Софи с Ильей нежно улыбнулись друг другу, и скрепили «Свидетельство о браке» долгим поцелуем…

* * *

На третьем часу свадебного торжества я заскучал. Ни есть, ни, тем более, пить не хотелось, а все доступные темы были раскрыты за беседой.

Обычно профессионалы говорят о работе, но, хоть наши столики и были сдвинуты, как совместить в застольной болтовне такие разные, подчас противоположные интересы нашей «могучей кучки»?

«Тетя Сима» – доктор химических наук. Выслушивать увлекательный рассказ о фторсодержащих соединениях? Слуга покорный!

Софи как будто было полегче, но обсуждать с «Илюшей» и «дядей Ваней» проблемы лапароскопической хирургии она бы точно не стала.

И вот Жозефина Ивановна рассказывала, как ей живется в Средней Азии, а мне устроили допрос, с какими телезвездами я встречался… Так и хотелось наврать чего-нибудь, но я сдержался.

Одно хорошо – с Ганшиным-младшим я, кажется, нашел общий язык. Похоже, мамочка давила на него в свое время, поэтому сын наработал жесткий стержень своему покладистому характеру.

Впрочем, своенравным я бы Илью не назвал, просто развилась в нем нормальная мужская твердость. А успокоило меня то, что «несгибаемая брутальная воля» делалась мягким воском в ручках молодой жены. Вот и славно.

Как я понял из разговора, не только Софи, но и сам Илья обжегся в первом браке, еще в пору студенчества. Поэтому и невеста обошлась без пышного белого платья, и свадьбу сыграли не разгульную, хотя ресторан «Нева» оч-чень недешев. Зато тутошний шеф-повар сущий ас кулинарии!

Испробовав филе «Ароматное» и отведав баранину нуазет с жареным картофелем шариками, молодежь снова решила встряхнуться в танце, да под «живую» музыку.

Илья вальсировал исключительно с Софи, а вот профессор Ганшин менял партнерш – то «Симу» ведет, то «Жози».

Я кружил с Томой – глоток шампанского унял ее скованность, и девушка раскрылась, двигаясь изящно и вольно.

После краткой паузы ансамбль заиграл в медленных ритмах.

– Серафима Ильинична интересовалась, что у тебя за костюм, – сказала «Мелкая», кладя руки мне на плечи, – а я сказала… небрежно так… что ты купил его в Лондоне, на Олд-Бонд стрит! Правильно?

– На Сэвил-роу, вообще-то, но разницы нет, – улыбнулся я, с приятностью обнимая тоненькую талию. – И шо таки сказала тетя Сима?

– А тетя Сима глазки закатила! – хихикнула Тома.

Фыркнув, я оглядел зал и нечаянно ухватил глазами столик чуть наверху, в изгибе амфитеатра. Там сидели двое – благообразный мужчина с постным лицом, упакованный в черную тройку – и мой не столь уж давнишний знакомец – кучерявый соглядатай.

Я невольно прижал к себе Тому покрепче – девушка одобрительно улыбнулась, сводя ладони на моей шее, а мне теперь всё было хорошо видно – благообразный с кучерявым вели некий серьезный разговор, кивая по очереди, а после, придя к обоюдному согласию, клацнули рюмками.

Истаяла мелодия, и Ганшин, шествуя под ручку с Софи, подцепил и меня с Томой.

– Допьем, что осталось! – сказал он, посмеиваясь. – И будем закругляться. Да, Софочка?

– Будем! – сладко улыбнулась Ганшина, и затеребила Тому: – Обязательно попробуй профитроли в шоколадном соусе! Это просто что-то с чем-то!

– Ладно!

А я, совсем недавно чувствовавший непонятное раздражение, стоило мне только увидеть кучерявого, ощутил вдруг прилив нетерпения. Опасные мысли бродили в голове, подстегнутые хмелем, и загоняли мою обычную осторожность на край сознания.

Пока Тома смаковала профитроли, Жозефина Ивановна пришатнулась ко мне.

– Андрей, мне бы не хотелось, чтобы ты воспринимал меня этакой суровой дуэньей, – негромко проговорила она. – Я всё вижу, всё понимаю… Тома полностью доверяет тебе, но ты обладаешь редчайшими качествами для молодого человека – мудростью и терпением. Ты не торопишься жить, а бережешь Тому, и она это чувствует…

– Лишь бы не приняла мою мудрость за безразличие, – криво усмехнулся я, чувствуя понятное стеснение.

– О-о, на этот счет можешь не беспокоиться! А в конце апреля я вернусь в Ташкент.

– А у нас двадцать восьмого или двадцать девятого – поисковая экспедиция.

– Тогда я вас провожу!

Тома обернулась к нам, приглядываясь с улыбчивой подозрительностью.

– Вы чего там шушукаетесь?

– Сговариваемся! – зловеще усмехнулся я, но девушка мне не поверила. Хихикнув, она слизала язычком капельку шоколада с верхней губы.

– На посошо-ок! – пропел Илья, нетвердой рукой разливая коньяк. Он и мне плеснул, утратив давешнюю осмотрительность.

– Андрей! – громко сказала София. – С тебя тост!

Моя ладонь согрела рюмку, а взгляд задел кучерявого.

– Софи! Илья! – с чувством сказал я. – У вас есть всё для счастья – друзья, работа и любовь! Так чего же вам еще пожелать? Будьте счастливы!

– Будем! – задорно уверила нас Ганшина.

И прянул короткий хрустальный звон. Глоток коньяка хорошей выдержки согрел гортань, оставив тягучее, медово-ореховое послевкусие.

Там же, позже

Тому и Жозефину Ивановну я проводил до метро, а сам вернулся, зайдя в кафе «Север» – слабое опьянение подавляло здравые позывы мозга. Мне на душу оседал тяжелый воинственный настрой – чертовски хотелось устроить «моему» шпику «наружное наблюдение». Пускай сам понервничает, зараза кучерявая!

Долго выглядывать в окна кафе не пришлось – круглолицый тип с растрепанными кудрями показался минут через пять. Подняв воротник серого пальто, он сунул руки в карманы и зашагал нетвердой походкой выпившего.

«И началась самая увлекательная из охот…»

Я покинул свой НП и пристроился за кучерявым. Коньячный спирт еще туманил сознание, но во мне установился некий холодный покой – смоляно-черная вязкая гладь, что изредка фонтанировала бешенством. Бегать от родимого КГБ или заокеанского ЦРУ и без того занятие унизительное, а тут еще кто-то третий по мою душу! Мне что, и от него шмыгать?

«Ну уж, нет уж!» – мелькнула глубокая мысль.

Мы с кучерявым долго играли в догонялки. Вот уже и Фонтанку перешли. Солнце садилось, прячась за скопище туч, и на город легла одна сплошная сумрачная тень.

Я не углядел, где именно преследуемый занервничал. Резко ускорившись, суетливо пройдясь вдоль монументального фасада, он вновь замедлил шаг, словно припомнив уроки по уходу от «наружки».

Мои губы поневоле изогнулись в мрачной, хищной улыбке.

«Задергался, гад?»

Кучерявый свернул в подворотню, но я не отставал. За темной аркой, под которой сквозило и тянуло сыростью, открывался узкий проезд между высокими желтыми стенами, редко испятнанными маленькими окошками.

Мне пришло в голову, что с погоней пора заканчивать. Я добавил ногам прыти, дистанция между мною и неизвестным в сером пальто сократилась до пяти шагов. Впереди угрюмо чернела следующая подворотня, а сбоку, застя тусклый свет из окон, вымахала пара тополей, шебуршавших голыми ветками.

Пока я раздумывал, как мне прижать кучерявого, тот вдруг сам резко развернулся – кудри торчат, глаза навыкате, полные губы трясутся.

– Что вам надо? – взвизгнул он. – Чего вы за мной ходите? Я милицию… – тут его голос пресекся.

– Узнал? – усмехнулся я. – У меня, знаешь ли, куда больше оснований задавать вопросы. На кого работаешь? Ну?!

Мой ли напор подействовал, или кучерявый исчерпал лимит стойкости, а только в его визгливом голосе ясно прорезались скулящие нотки.

– Я ничего… Ни на кого… Да вы что?! Это всё он!

– Кто – он? – холодно надавил я.

– «Пастор»! – выпалила тварь дрожащая. – Это погоняло такое! Ну, как бы псевдоним…

– Ага… Так это с ним ты пил в «Неве»?

Большие коровьи глаза кучерявого округлились еще больше, в них разгорался чадный огонь паники, а за гладким лбом наверняка билась истеричная думка: «Они всё знают!»

– Да! Да! – пылко выдохнул допрашиваемый. – Он…

– Как зовут «Пастора»?

– Не знаю я! Честное слово, не знаю! Меня с ним Алик познакомил! Он знает, а я…

– Алик? – я небрежно вскинул бровь. – Чернявый? На «Москвиче» светло-салатного цвета?

– Да! Да, это он!

– Как зовут? – вздохнул я, примеряя образ «доброго полицейского».

– Алика? – пролепетал кучерявый.

– Тебя.

– А… Аркадий!

– И о чем же ты, Аркаша, беседовал с «Пастором»?

Мой лохматый визави как будто застеснялся, закряхтел:

– Ну-у… Он похвалил нас с Аликом за… Ну, что мы следили за вами… И сказал, что не надо больше «наблюдать за объектом» – так он выразился… Я, конечно, обрадовался, что не надо! А он потом еще, после третьей, добавил, что вы слишком известны и слежка может привлечь внимание органов… И что он потом еще обратится ко мне – через Алика…

– А почему ты, вообще, согласился… м-м… наблюдать за объектом? Идея? Деньги?

– Да не… – поежился Аркадий. – Просто… «Пастор» обещал помочь…

Внезапно он смолк, а круглое лицо перекосилось от ужаса. В следующее мгновенье хлопнул выстрел – и между выпученных Аркашиных глаз как будто раскрылся третий – черный, мерзкий, пугающий. Мертвое тело повалилось кулем, а совсем рядом со мною проехал «Москвич» светло-салатного цвета.

Кто сидел за рулем, я не видел, а вот на переднем сиденье развалился благообразный «Пастор» – он плавными рывками вертел ручку, поднимая стекло, и смотрел на меня. Молча.

Его холодное, бесстрастное лицо не выражало угрозы, но в черные, немигающие глаза лучше было не заглядывать.

На поднятое стекло лег блик, и «Москвич» не спеша окунулся в темень арки. Я отмер.

«Занавес, – проклюнулась мысль в опустевшей голове. – Как в театре… Спектакль окончен? Или – антракт?..»

Глава 4.

Понедельник, 16 апреля. День

Ленинград, проспект Огородникова

К выходным Нева очистилась, вынося лишь стылое крошево шуги. Лёд болезненного изжелта-серого оттенка, набухший с марта, сошел весь – речные волны открылись солнцу и выглядели удивительно синими, отражая глубину ясного неба.

А вчера, похоже, тронулись льдины с Ладоги – уж больно белы. Они наплывали на зыбкие отражения Петропавловки, тщетно пытаясь стереть их с глади вод. Но вот задул холодный, пронизывающий ветер, пуская рябь по реке, и опрокинутый золоченый шпиль рассыпался на спутанные пиксели…

Я меланхолически пересек кабинет Чернобурки, пустой и скучный, не выходя на берег яви из мутного потока сознания.

…Всегда любил созерцать ледоход. Глядишь на сплав студеных глыб – хрустально-прозрачных или чуть просвечивающих, как будто бы из замерзшего молока – и цепенеешь, погружаясь в медлительные думы, возносясь до предвечной выси…

«Тебе бы только от земного отрешаться… А ты выгляни в окно! – мигнула ехидная мыслишка, но ее тут же перебила другая, скользнув скорбной тенью: – А зачем?..»

Дотянуться взглядом до деревьев, что жмутся подальности, скучившись на пятачке сквера? Но их черные, кривые ветви мреют в зеленистой дымке, обещая скорый шелест. Какой уж тут минор…

Упершись в подоконник ладонями, я задрал плечи и чуть сгорбился – моя любимая поза в моменты упадка сил и увяданья чувств. Осталось только лбом уткнуться в стекло, да скосить глаза на бурые плети прошлогодних цветов, почивших на райкомовских клумбах…

«Ага, и взрыднуть!»

Глухо вздохнула дверь, впуская озабоченного Минцева, и закрылась с отчетливым щелчком. Сегодня Георгий Викторович вырядился в стиле, неподобающем присутственному месту – он щеголял в индийских джинсах «Авис» и в пижонской кожаной курточке поверх выглаженной рубашки.

Ему бы еще усы сбрить – вылитый Ален Делон в роли «злого полицейского».

– Всё нормально, Андрей! – быстро сказал подполковник, взмахивая бумагами, зажатыми в крепких пальцах. Желтоватые листы сухо зашуршали. – Оч-чень, очень хорошо, что ты сразу позвонил! Вечером в субботу опера работали в том дворе, и ничего толком сказать не могли, мычали только… Видать, стеснялись послать меня далеко и надолго, чтобы не мешал! А вчера сами позвонили. Есть там один такой прыткий… Любит, когда его не Василием кличут, а Василём. Ну, мне не трудно, хе-хе… Короче! – мигом посерьезнел куратор. – Следаки опросили всех, кого можно, но нашли всего четверых свидетелей. Остальные жильцы смотрели третью серию какого-то польского фильма. Да и эти четверо… Одна старушка приметила «Москвич». Еще двое пенсионеров курили в форточку, и видели ту же машину. А четвертый, хоть и видел лежавшего под деревом, но принял его за пьяного. Он, собственно, и позвонил участковому… Ну, и завертелось… дознание с расследованием. Так что будь спокоен – тебя никто не видел!

– Никто, кроме «Пастора», – вытолкнул я, испытывая одновременно и облегчение, и тревогу.

– Сейчас я тебе вторую серию расскажу… этого детектива! – усмехнулся Минцев, знакомо поводя головой. – В общем, перетолковали мы с Василём, и я ему выложил кой-какую информацию – о «Пасторе», об Аркаше с Аликом, о… А ты правильно номер «Москвича» запомнил?

– Тридцать четыре-двадцать семь, Эл-Дэ-И, – отбарабанил я, дернув губой.

– Математик, понимаю! – ухмыльнулся куратор. – А то старушка-свидетельница только буквы указала… Нашли милицейские тот «Москвич». В гаражах на Петроградке. Водитель так и остался за рулем сидеть… с пулей в голове.

– Ага… – поёжился я. – А «Пастор»… Убрал свидетелей, и залег на дно?

– Как подводная лодка! – фыркнул Минцев, перебирая бумаги. – Ты говорил, что Аркадий, вроде как, работал не за идею, но и не корысти ради, а в расчете на помощь этого… «Пастора»? Не знаю уж, какие выводы сделает Василь… Хм. Смотри, – выделил он голосом. – Убиты Аркадий Давидович Левитин и Алик Натанович Вехтер… Кстати, Алик – это полное имя. Версии есть?

– Сайаним? – неуверенно выговорил я.

– В точку!

– Вот только «Моссада» мне еще и не хватало! – злость и возмущение в моем голосе прозвучали столь отчетливо, что подполковник рассмеялся.

– Воспринимай… э-э… «кошерное» вмешательство, как острую приправу к мутным делишкам ЦРУ! – сказал он, улыбаясь. – Как мне кажется, я знаю причины столь явного интереса израильтян…

Мои губы скривились в кислой улыбке – они и мне были известны. Предупреждение о десанте террористов из ФАТХ – вот, что возбудило спецов «Моссада». А я еще, дурак, добро причинил – дал подсказку Анатолию Ефимовичу, чтобы тот свою Ленку онкологам показал! Ну, жалко же… Что мне стоило помочь, да? Вот и разгребай теперь…

– А может, это просто совпадение? – сказал я неуверенно.

– Может, – легко согласился Минцев. – Правда, мой опыт учит не верить совпадениям. Ты же у нас силён в логике? Вот, и давай порассуждаем! Причин, побудивших товарищей евреев затеять всю эту возню в Ленинграде, касаться не будем. Просто сочтем доказанным, что в «Моссаде» откуда-то узнали о сверхинформированном источнике… Откуда-то! – фыркнул он. – Ха! От американцев и узнали! Не будь Штатов, Израилю и пятилетки не прожить – арабы, хоть они и хреновые вояки, но помножили бы ЦАХАЛ на ноль… Хм. Отвлекся я… В чем основное неудобство для «Моссада» в СССР? У Тель-Авива нет посольства в Москве! А лучшей «крыши» для разведчика, чем дипломатический статус, не существует. Зато есть сайаним… Вся эта жадная толпа, готовая ради исхода на «историческую родину» продать и предать родину советскую!

– Допустим! – я легонько шлепнул по подоконнику. – Допустим, некий чин из «Моссада» прилетел в Ленинград под видом интуриста. За неделю экскурсий и прогулок по городу он отыщет подходящего человечка, проверит его, завербует и даст оперативное погоняло «Пастор»? Не верю! Самый реальный вариант – «Пастор» уже был агентом «Моссада», и чину-интуристу оставалось лишь выйти с ним на связь…

– …И поручить найти парочку желающих стать репатриантами! – заключил Георгий Викторович, энергично кивнув. – Логично!

– Да как-то… Не слишком! – поморщился я. – Ну-у… Ладно. Нашел «Пастор» Алика с Аркашей, показал им мое фото… Или, скажем, проезжали они, все трое, на «Москвиче» мимо моей школы, а тут я выхожу, и «Пастор» тычет пальцем: «Вот за этим будете следить!» Но… Тут… какое-то дилетантство – в квадрате! В кубе! Прежде всего, я не верю, что сам «Пастор» – профессионал. Ведь тогда, на месте преступления… – я запнулся. – А как он там, вообще, оказался? Случайно заметил меня, и проследил? Наверное… Заранее просчитать ситуацию он точно не мог – в ресторане мы пересеклись чисто случайно. Стало быть, импровизировал. Испугался, что… этот… Левитин выдаст его, и пристрелил! Жестко, но надежно. Но оборачиваться-то зачем? Ведь я в деталях рассмотрел его и в профиль, и анфас!

Куратор задумчиво покивал.

– Думаю, это была попытка запугать тебя, Андрей. Смотри, мол, если что, и на тебя патрона не пожалею! Но главное даже не в этом… – пошуршав бумагами, он вытащил портрет «Пастора», нарисованный по моей памяти. – Ты говорил, что похож…

– Похож, – подтвердил я.

– А чего этой физиономии не хватает? – вкрадчиво спросил Минцев, и тут же ответил: – Особых примет! Зацепиться глазу не за что, взгляд соскальзывает с этой гладкой морды! Ну, допустим, разошлем мы… или милиция… ориентировку. А толку? Лицо у «Пастора» абсолютно неприметное! Как чистый загрунтованный холст, не тронутый кистью художника. Стоит ему отрастить усы или просто надеть очки – и никто его не узнает! Вся надежда на Василя со товарищи. Может, хоть где-то «Пастор» наследил? Вот, ты говорил о непрофессионализме… Согласен, записывать «Пастора» в нелегалы – лишнее. Но хладнокровно убить двоих в один день… Согласись, для этого нужна сноровка и хоть какой-то опыт! Скажем, военный. Да пусть даже криминальный, но опыт!

– Круг сужается… – пробормотал я.

– Да, – усмехнулся куратор, – но, как ты сам выразился, не слишком. И… Я так понял, Андрей, что тебя удивила… э-э… любительская «наружка»?

– Удивила – это мягко сказано. А, главное, зачем они, вообще, следили за мной? Хотели, чтобы я занервничал? Так у них получилось! И что? Смысл какой? Узнать, где я живу? В какую школу хожу? Уверен, что все эти детали им известны и без долгих хождений! По крайней мере, тому гипотетическому чину, что озадачил «Пастора». Но тогда – зачем? Вот что меня бесит сильнее всего!

– А ты не думал, Андрей, что дело вовсе не в тебе? – ворчливо проговорил Минцев, складывая и выравнивая листы.

– А в ком? – слегка агрессивно вопросил я.

– В нас! В Комитете государственной безопасности СССР. Вполне вероятно, что… как ты сказал? Гипотетический? Так вот, вполне вероятно, что тот самый гипотетический чин хотел убедиться, не под колпаком ли ты! Заметить профессиональную «наружку» ни Алик, ни Аркадий не сумели бы, зато обязательно привлекли бы наше внимание…

– Стало быть, я не под колпаком? – сухо сказал я.

– Нет, Андрей! – торжественно заверил меня Минцев, кося бесовским глазом. – Покамест, хе-хе…

Воскресенье, 22 апреля. День

США, Пенсильвания

– Товарищ Зорин! – кричал старший лейтенант Юнгкинд, пытаясь переорать свист и клекот турбин. Одной рукой придерживая фуражку, другой он махал журналисту, подзывая и торопя.

– Бегу! – Валентин Сергеевич неуклюже припустил к вертолету, вжимая голову в плечи. Секущий разлет лопастей над головой пугал. – Федя!

– Ага! – откликнулся оператор невпопад, поспешая грузной трусцой и нежно обнимая камеру.

Все трое поднялись в кабину мигом, как по тревоге. Капитан Воробьев, командир «Ми-8МТ», обернулся и показал большой палец. Зорин польщенно улыбнулся.

Всё ж таки, наловчился за декаду! Привык носить камуфляжный «комбез» и увесистый противорадиационный пояс, похожий на патронташ со свинцовыми сменными вкладышами. Подъем в пять утра, отбой в двадцать два, а всё остальное – работа!

«А всё остальное – судьба…» – завертелась в голове полузабытая строчка из «Пикника на обочине». И даже Зона своя есть…

Двигуны зарокотали и подняли вой. Всё стронулось вокруг –«вертушка», клонясь вперед, взлетела. Зависла, спуская трос подвеса; взревела, без натуги подхватывая прицепленный груз – и стала набирать высоту. Внизу, отдаляясь, медленно повернулся, будто позируя, палаточный лагерь ликвидаторов, передвижная РСП – радиолокационная система посадки, и СКП – стартовый командный пункт.

Валентин Сергеевич боязливо потянул за рукав бортинженера Христича. Тот обернулся, сдвигая наушник.

– А куда летим? – храбро спросил журналист.

– На «кратер»! – оскалился Лёня.

– Две с половиной тонны клея Пэ-Вэ-А! – громко сказал через плечо штурман Юнгкинд, шевеля роскошными усами. – «Свяжем» активную пылюку!

– Та вы не бойтесь! – расплылся Христич в широчайшей улыбке, и постучал по чашке кресла. – Тута свинец прилеплен, слоем в палец толщиной!

– И днище цельным листом защитили! Ага… – прогудел Воробьев, не оборачиваясь. – Тяжеле-енный…

– А как «кратер» выглядит с воздуха? – заерзал Зорин.

– А так и выглядит – как жерло! Кастрюля с адским борщом – ярко, ярко-красным. Калится или плавится, не понять… И жар!

– Сильный?

– Мы на ста пятидесяти метрах проходили, и то за бортом было плюс сто двадцать! Ага… Песок сыпали, глину доломитовую, свинцовую дробь, кислоту борную – десятками, сотнями мешков… Хорошо еще, что не поодиночке зависали – «каруселью» работали. Да и то – подходишь к «кратеру», а там же воздух раскаленный! Тяга резко падает – и машина валится метров на тридцать вниз… То еще удовольствие! Ага…

– А сегодня эту «кастрюлю» крышкой накроют! – жизнерадостно воскликнул Юнгкинд, не отрываясь от приборов.

– Шоб не фонила больше! – поддакнул Христич, и дернулся: – Вона! Летит уже!

– Федя! Снимай! – всполошился Зорин.

За стеклом, тронутым трепещущей тенью винта, было видно, как далеко, растопырив короткие крылья, пролетает огромный «Ми-6». Его длинный трос внешней подвески оттягивался громоздким «маятником» – сводчатой крышкой в двенадцать тяжких тонн.

– На пределе… – забормотал штурман.

– Фигня! – вытолкнул Воробьев. – Там Грищенко и Карапетян! Эти – смогут! Ага…

Валентин Сергеевич облизал губы. Задача перед вертолетчиками стояла почти невыполнимая – в течение каких-то трех минут опустить массивный купол – и накрыть им реактор!

Федя снимет с высоты, Коля – с земли… Если умело смонтировать, выйдут шикарные кадры! Зорин улыбнулся, заметив, как солнце, выглянувшее из кисеи облаков, огладило лучами борт «Ми-6», засвечивая красную звезду.

«Красные звезды в небе Америки»! – осенило его. – Вот как надо назвать фильм! Если хорошенько постараться, выйдет лучшим в цикле!»4

Федор уже снял громадный «Ми-6» в окрестностях Гаррисберга, где тот поливал зараженную почву кукурузной патокой – густой тягучей жидкостью, похожей на свежий, бледно-желтый мёд. Для полива приспособили «гребенку» – трубу с патрубками. И гнали патоку насосами…

Поглядывая на вертолетчиков, Валентин Сергеевич вспомнил самое первое интервью, взятое в этой эпичной загранкомандировке. Свой бесхитростный рассказ излагал Зеб Уиткоф, пилотировавший здоровенный двухвинтовой «Чинук» чуть ли не в первый день катастрофы.

«Мы облетали «Три-Майл-Айленд», – глухо и вяло повествовал Зебони. – Сначала с подветренной стороны, на высоте примерно сто пятьдесят футов. Радиационный фон был в пределах нормы. Снизились до ста футов, потом до пятидесяти – результат тот же. Мы развернулись курсом на станцию, набрали высоту… Из реактора поднимался белёсый дым, местами почти прозрачный, кое-где плотный, почти как тучи. Шлейф тянулся на юго-запад… И вот он прямо над нами… перед нами… мы влетаем в этот ядерный след! Я по привычке глянул на приборы. Скорость – сто двадцать миль в час, высота – двести футов, крен – десять градусов… Вокруг – туман будто, на остеклении кабины набухали крупные капли, они растекались по стеклу, оставляя соляной след. И тут наш борттехник как заорет: «Командир! Дозиметр зашкалил на последнем диапазоне! Полторы тыщи рентген!» На другой день весь мой экипаж стал сонлив, мы чувствовали горечь во рту и какую-то постоянную тревогу – это нас, смертников, начала пожирать лучевая болезнь…»

– Зависли! – крикнул старлей Христич. – Выставляют!

Развороченный блок АЭС приблизился настолько, что Валентин Сергеевич замечал даже размашистые метки на многотонном колпаке, свисавшем из-под брюха Ми-шестого. И вот сводчатую крышку плавно повело вниз… Еще ниже… Еще…

Трос подвески ослаб – и расцепился.

– Ура! – выдохнул Юнгкинд, и сосредоточился, поглядывая на командира. – Теперь мы.

– Выхожу на боевой курс, – как будто самому себе скомандовал капитан Воробьев. – Высота двести метров.

…Воздух трепетал под лопастями нескольких десятков винтокрылых машин, выстроенных в боевой порядок «поток одиночных вертолетов». Перерыв окончен, «карусель» раскручивается заново…

«Ми-8» утишил свой полет до сотни километров в час.

– Приготовиться к сбросу!

Скорость упала ниже семидесяти… «Вертушка» приближалась к «кратеру»…

– До объекта сто метров… Пятьдесят… Сброс!

Машину тряхнуло, а груз ПВА ухнул на развалины аварийного блока.

– Груз сброшен!

«Ми-8» разгонялся, слегка кренясь, а позади – и впрямь, как лошадка на карусели! – подлетал «Ми-24». У него под днищем висела пара грузов.

– «Крокодил», он и есть «крокодил»! – недовольно заворчал Христич. – К нашей «птичке» только один парашют присобачишь…

– Не понимаю! – Зорин беспомощно затряс головой. – А как это – на парашютах?

– Ну, как… – заважничал Лёня. – Засыпаем в пакеты песок, суем свинцовые болванки, и еще песку, и еще свинца… Потом отрезаем у парашюта ранец и одну стропу, расстилаем его, и складываем туда эти тяжелейшие, по сто кэгэ, пакеты с песком и свинцом. А чтобы весь этот гигантский «мешок» не болтался в полете, обвязываем его той самой стропой. Подлетают очередные от реактора, садятся… Кто-нибудь из аэродромной команды подлезает под брюхо «Мишки», передает борттехнику в люк связанный «конец» парашюта с грузом, а тот его крепит за ДП-63… Ну, это такой замок внешней подвески. И всё! Взлет на реактор!

– Это ж сколько вы всего напридумывали! – подивился Валентин Сергеевич.

– Не-не-не! – со смехом парировал Лёня, качая головой. – Нам чужой славы не надо! У нас приказ: действовать строго по секретным инструкциям! А уж кто их там составлял, тайна великая есть…

Там же, позже

– Солнце хорошее, не яркое, – сощурившись, глянул из-под руки Песков. – Фото выйдут на загляденье…

– А я еще не видал других ваших снимков, – смешливо фыркнул Зорин, – таких, чтобы не заглядеться!

– Да ладно… – скромно улыбнулся Василий Михайлович. – А задний план всё-таки тревожный…

Он сжал губы. Градирни и энергоблоки «Трехмильного острова» виднелись хорошо и четко. Выше, как мухи над вареньем, плавно вились вертолеты. Порой проплывали хищные «Ми-24» или грузноватые «Ми-6». Эти больше напоминали злых ос и добродушных мохнатых шмелей.

– Валентин Сергеевич! – воззвал Федор. – Пора!

– Начинаем, Федя, начинаем! – засуетился Зорин. – Коля!

– Я готов! – отозвался второй оператор, проверяя, не шатается ли трехногий штатив.

– Тишина! Начали!

Хитрый лиловый глаз Фединой камеры сфокусировался на Валентине Сергеевиче. Журналист узнавался по лицу, по строгим «профессорским» очкам, по небрежно причесанным волосам, склонным виться, но «камок» придавал ему выражение суровой сосредоточенности.

– Мы находимся совсем рядом с АЭС «Три-Майл-Айленд», – повел Зорин свой рассказ. – Здесь все еще опасно, но благодаря слаженной и, не побоюсь этого слова, героической работе ребят-ликвидаторов нынешнее место съемки не грозит нам губительными последствиями. Посмотрите, – он сделал широкий жест, – вокруг ни травинки. Весь верхний слой почвы, на который оседала радиоактивная пыль, снят бульдозерами и вывезен в специальные хранилища-могильники. А вон там, на самой станции, готовятся возводить так называемый «Объект «Укрытие». Между собой строители прозвали его «саркофагом», и летчики, водители, механизаторы подхватили это мрачное словечко. Мрачное, но обещающее навечно захоронить смертельно опасные развалины. Впрочем, не стоит бояться мирного атома! Многое в нашей обыденной жизни скрывает потенциальную опасность. Будете небрежно относиться к газовой плите – и в вашей квартире… да всё равно, что мощная бомба появится! А ведь устранить угрозу легко – нужно всего лишь следовать несложным и понятным правилам. Любая халатность может закончиться аварией – и унести человеческие жизни. Наше руководство сделало правильные выводы, учась на чужих ошибках, и сейчас наводит окончательный порядок на советских АЭС. Надо сказать, что и администрация Картера устраняет свои недочеты, а на все наши запросы реагирует оперативно и в полном объеме. Забавным было отношение к ликвидаторам обычных американцев. В первые дни – опасливое и недоверчивое, ведь газеты уверяли, что в Пенсильванию нагрянули русские шпионы. Но что же это за шпионы такие, если они от зари до зари тушат ядерный пожар?! И теперь нашим везде рады… – в его голосе зазвучали нотки сдержанного торжества, свойственные Левитану. – На днях полковнику Мезенцеву, подполковнику Шевердину, майору Куликову и капитану Воробьеву вручили награды Американского вертолетного общества имени Уильяма Косслера, а летчик-испытатель Анатолий Грищенко за высочайший профессионализм удостоен почетного знака «Одинокий ястреб»… – помолчав, Зорин оборотился к АЭС. – Впереди еще месяцы работы, но результаты радуют. По данным со спутников, четырнадцатого апреля радиоактивный шлейф из разрушенного реактора практически исчез. К утру шестнадцатого апреля удалось погасить высокотемпературный пожар в активной зоне. К двадцать второму числу выбросы из реактора уменьшились в несколько сотен раз… – он улыбнулся. – Вот так и трудятся «русские шпионы» в глубоком тылу «вероятного противника»…

Понедельник, 23 апреля. День

Ленинград, улица Желябова

Мне было, наверное, годика четыре, когда я впервые попал в этот старинный дом – на папиных плечах, крепко сжимая веревочку воздушного шарика. Тогда тут висела вывеска «Золотой колосок»…

И с той самой поры мне в подкорку въелся здешний сдобный дух.

Пышки! Кто их не едал, тот не знает, каков Ленинград на вкус.

Я вошел, словно окунулся в детство – в парной аромат кофия, мешаясь с которым витал бесподобный маслянистый запах горячих «пончиков», присыпанных сахарной пудрой. Даже аппарат, без устали жаривший пышные колечки, стоял всё тот же – в добротном, стимпанковском стиле пятидесятых.

Румяная продавщица в высоком марлевом колпаке живо налила мне «ведерного» кофе со сгущенкой из блестящего бака.

А теперь аккуратно ухватываем пышку (лучше вот этой вот нарезанной бумажкой – салфетка прилипнет!) – и пусть весь мир подождет…

…Четверть часа спустя, вкусив от щедрот общепитовского рая, довольная душа обрела покой. А тут и Пухначёва явилась, ведомая гордым Резником.

– Кушаете, товарищ командир? – блеснула зубками Марина.

– Трапезничаем, – в моем голосе сквозил мурлыкающий тон.

– Штуки четыре уже слопал! – ревниво пригвоздил меня Сёма, уличая во грехе чревоугодия.

– Три всего! – возмутился я гнусным наветом. – Четвертая не влезет, проверено.

Девушка захихикала, и послала Резника за угощением.

– Принесла? – деловито спросил я, тщательно утирая пальцы платочком.

– Ага! – щелкнув замочком сумочки, Пухначёва достала сложенные вдвое листки, ровненько вырванные из тетрадки. – Двенадцать человек из девятых и восьмых классов, двое – из десятого.

– Ат-тлично… – акнул я, мельком проглядывая список, каллиграфически подписанный: «Отряд поисковой экспедиции СШ № 287», и подвинулся – Сёма притащил кофе, чтобы запить полный кулек пышек.

– Да куда ж ты столько! – всполошилась девушка. – Мне одну всего!

– Кушай, кушай… – ласково заворковал Резник, и я насмешливо хрюкнул.

– Марин, лишний вес в ближайшей пятилетке тебе точно не грозит!