Читать онлайн Препараторы. Голос Кьертании бесплатно

Знак информационной продукции (Федеральный закон № 436–ФЗ от 29.12.2010 г.)

Книга создана при содействии Литературного агентства «Вимбо»

Редактор: Татьяна Тимакова

Художник: Саша Савояр

Издатель: Павел Подкосов

Главный редактор: Татьяна Соловьёва

Руководитель проекта: Ирина Серёгина

Арт-директор: Юрий Буга

Дизайн обложки: Саша Савояр

Корректоры: Елена Барановская, Наталья Федоровская

Верстка: Андрей Ларионов

* * *

Все права защищены. Данная электронная книга предназначена исключительно для частного использования в личных (некоммерческих) целях. Электронная книга, ее части, фрагменты и элементы, включая текст, изображения и иное, не подлежат копированию и любому другому использованию без разрешения правообладателя. В частности, запрещено такое использование, в результате которого электронная книга, ее часть, фрагмент или элемент станут доступными ограниченному или неопределенному кругу лиц, в том числе посредством сети интернет, независимо от того, будет предоставляться доступ за плату или безвозмездно.

Копирование, воспроизведение и иное использование электронной книги, ее частей, фрагментов и элементов, выходящее за пределы частного использования в личных (некоммерческих) целях, без согласия правообладателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.

Узнайте больше о героях книги и мире Кьертании на лендинге

Предисловие

(Содержание первых двух частей трилогии «Препараторы»)

Больше семи веков прошло с тех пор, как в Кьертанию пришла Стужа. Столкновение с холодом, поглотившим континент, не пережить человеку – только препаратору.

Служба препараторов безмерно опасна и безмерно почётна – каждый день они покидают города и выходят в Стужу для охоты на снитиров, диковинных зверей, которым ледяная аномалия стала домом. Части тел снитиров больше, чем просто добыча, – на них стоит экономика Кьертании. Механизмы и уличное освещение, лекарства и протезы, климатический контроль, делающий города пригодными для жизни, и многое другое производится из частей тел снитиров. Их глаза освещают тьму вместо фар, сердца бьются в поездах как двигатели, жир пылает в фонарях, а плоть согревает дома. Препараты, эликсиры и артефакты, сделанные из них, стали ещё и предметом экспорта, упрочившим положение Кьертании на международной арене – биотехнологий, подобных кьертанским, нет нигде. Кроме того, под снегами Стужи струится дравт – ценное топливо, дающее жизнь механизмам.

Снитиры необходимы для того, чтобы люди, обладающие особым навыком усвоения, могли стать препараторами. Ястребы и охотники вживляют части тел снитиров в собственные тела и делают инъекции эликсиров из даров Стужи ради того, чтобы охотиться; кропари лечат препараторов и людей и занимаются вживлениями, механикёры создают механизмы и обрабатывают препараты, делая их пригодными к использованию.

Для обыкновенных людей соприкосновение со Стужей или её не подвергшимися обработке дарами смертельно.

Стужа – это не просто холод. Царство вечной зимы, над которым светят незнакомые звёзды, состоит из двух измерений – слоя Мира и слоя Души. Души снитиров могут отделяться от тел, поэтому, чтобы одолеть их, препараторам приходится работать парами. Ястребы отделяют свои души от тел, чтобы отправиться на слой Души. Охотники во плоти выходят на слой Мира. С помощью вживлённых в глаза радужек ормов (ледяных драконов Стужи, самых опасных снитиров) ястребы и охотники могут общаться между собой и вести совместную охоту. Главный в паре всегда ястреб – именно он может видеть глазами своего охотника, а значит, контролировать происходящее на обоих слоях.

Каждый год в Кьертании проводится праздник Шествий, на котором у юношей и девушек проверяют степень усвоения. Прошедшие проверку отправляются в столицу, чтобы стать препараторами. Обучение и служба смертельно опасны; препараторы страдают от болезней, травм, зависимостей, бесплодия. Несмотря на всё это, многие продолжают службу и по истечении положенных семи лет – кто-то в погоне за большими привилегиями, кто-то из чувства долга, кто-то из азарта, а кто-то просто потому, что больше не представляет жизни без постоянной опасности.

Препараторы – элита кьертанского общества. За примерную службу им позволено многое, помимо щедрого вознаграждения, – например, перевезти родных в столицу. В Кьертании, где каждый привязан к месту, в котором родился, и не имеет права покидать его без особых оснований, это драгоценная возможность для многих. Ведь чем дальше от блистательного Химмельборга, где среди столичных удовольствий и роскоши живут и правители Кьертании, пресветлые Химмельны, тем холоднее, опаснее и беднее жизнь.

На окраине Кьертании, в крошечном Ильморе, жили трое друзей – амбициозная и упорная Иде по прозвищу Сорта, весёлый и мечтательный Унельм и не по годам одарённый Гасси. Сорта мечтала стать препаратором, прославленным ястребом, чтобы увезти в столицу, далеко от нищеты и пьющего отца, мать и четырёх младших сестрёнок, Унельм – увидеть земли, лежащие далеко за пределами Кьертании. Гасси был гениальным ребёнком, которого ждало блестящее будущее. Сорта больше всего на свете любила тавлы (сложная стратегическая игра) и решение задач, Унельм – фокусы и приключенческие романы, а Гасси – изобретать новое. Эти трое были неразлучны, пока не случилась трагедия.

Мечтая придумать способ искусственно повышать усвоение, а значит, делать из любых людей препараторов, Гасси при поддержке друзей, свято веривших в его интеллект, провёл эксперимент с использованием похищенных препаратов, который привел к его гибели. Это навсегда разделило Унельма и Сорту, терзавшуюся виной и считавшую их косвенно виновными в гибели друга.

Годы спустя повзрослевшие Сорта и Унельм демонстрируют способности к усвоению на празднике Шествий. Они и ещё одна уроженка Ильмора, Миссе, отправляются в столицу.

Уровень усвоения Унельма низок – выходы в Стужу ему не грозят, а вот Сорта демонстрирует высокие результаты. И всё же не такие высокие, как у Миссе – робкой и нежной девушки, совершенно не приспособленной к жизни препараторов и пребывающей в ужасе от уготованной ей участи.

В столице Сорта делает всё, чтобы доказать: несмотря на недостаточный уровень усвоения, она способна стать ястребом. К внимательной и упорной девушке присматривается Эрик Стром, один из Совета Десяти, легендарный ястреб, недавно потерявший в Стуже свою охотницу. В ходе интриг ему навязывают в напарники именно новичка, и, поколебавшись, Сорта принимает его предложение, отказываясь от честолюбивой мечты ради реального успеха в роли охотницы Строма, одного из самых сильных и удачливых препараторов.

Постепенно пара Иде и Строма становится одной из самых эффективных. Дни проходят в бесконечных тренировках и охотах, а вечерами Сорта пытается расшифровать дневники Гасси, в которых он писал о странных снах со знаками Стужи, о таинственной логике движения дравтовых жил, о намёках на расположение легендарного Сердца Стужи, нашедший которое получит власть над вечным холодом.

Сорта пока не знает, что Эрик посвятил свою жизнь поискам Сердца Стужи. Рожденный в обход всех правил и законов двумя препараторами, он, как и Гасси, с детства мучим странными видениями и снами. После появления на свет родители скрывали его, но в конце концов ребенка обнаружили люди Химмельнов. Юного Эрика с колоссальным уровнем усвоения и его мать изучали в лабораториях, пытаясь найти способ повторить успех – ведь большинство женщин-препараторов не в состоянии выносить здорового ребенка. Не выдержав жестоких экспериментов, мать Строма свела счёты с жизнью; его отец погиб в Стуже чуть позднее. Сам Эрик необыкновенно рано становится препаратором по совету друга отца, Барта, – пока он на службе, Химмельнам до него не дотянуться.

Теряя на охотах друзей, Стром растит в сердце месть Химмельнам и жестокой системе, а также самой Стуже, которую он и любит, и ненавидит.

Он старается не слишком сближаться с Сортой, боясь повторения трагедии с её предшественницей. Это сложно – ведь для успеха охот ястребу и охотнику приходится буквально сливать сознания воедино.

Иде пытается заслужить уважение и доверие наставника, слушаясь его не только в Стуже, но и за её пределами – налаживая необходимые связи при дворе и почти полностью отказываясь от личной жизни в пользу бесконечных тренировок и охот.

Однажды она находит подтверждение тому, что Эрик связан с контрабандой – вместе с другими членами тайного общества препараторов он хранит дары Стужи, украденные у Химмельнов, а также всё необходимое для устройства мира после Стужи, явно привезённое из-за границы, – кабели, семена, самолёты.

Её ранит, что Эрик всё ещё не до конца откровенен с ней, хотя они каждый день вместе рискуют жизнью в Стуже. Несмотря на это – и возможные выгоды предательства, – она не выдаёт Эрика сыщикам, пришедшим за ним.

Прежде не доверявший никому, в финале первого романа, «Зов ястреба», Эрик во многом открывается Сорте, с которой они сблизились после трагедии: эпидемия унесла жизнь матери Иде и двух её маленьких сестёр. Это вместе с опытом службы меняет Иде: отныне она думает не только о благополучии своей семьи, но и об изменениях во имя общего блага. Она делится с Эриком драгоценным содержимым дневника Гасси – возможными координатами Сердца Стужи. Стром помогает ей перевезти в столицу двух оставшихся сестрёнок.

Иначе складываются судьбы двух других рекрутов из Ильмора.

Унельм, фантазёр и фокусник, мечтает стать паритером и летать в далёкие страны, но служить на воздушные суда берут только отпрысков богатых семей. Ульму светит судьба рядового механикёра – фабричного рабочего или инженера, – но его замечает Олке, детектив, расследующий преступления, связанные с препараторами. Унельм становится его напарником, участвует в разоблачении сети контрабандистов, в обход владетелей отправляющих дары Стужи за границу, и приходит к выводу, что с ними как-то связан Эрик Стром.

Случайно оказавшись на балу в дворцовом парке, Унельм знакомится с Омилией, юной наследницей дома Химмельнов.

Омилия, с рождения живущая в атмосфере дворцовых интриг, одинока. Она привыкла быть разменной монетой в бесконечных войнах между матерью и отцом. Её властная мать, владетельница Корадела, благоволит служителям храма Мира и Души и мечтает о ещё большей закрытости от внешнего мира. Отчуждённый отец, напротив, жаждет обмениваться ресурсами и знаниями с иными землями. Напряжение между ним и женой, всё больше подпадающей под влияние таинственного Магнуса, подозрительно осведомлённого обо всём, что происходит в Кьертании, растёт.

Самой Омилии до поры до времени всё это безразлично: она мечтает о свободе от дворцовых правил и условностей.

Единственный, кого она любит всем сердцем, – её старший единокровный брат Биркер. Биркер с детства передвигается в кресле – редкая аллергия на дары Стужи делает для него невозможной установку биопротезов, которыми так славится Кьертания. Здоровая и смышлёная Омилия становится официальной наследницей трона, и Биркер, несмотря на любовь к сестре, не может с этим смириться.

И брат, и сестра любят загадки: оба подозревают о существовании таинственных «теней за троном», давно вмешивающихся в управление Кьертанией. Кроме того, Омилия случайно становится свидетельницей таинственного происшествия: динна Адела Ассели, чудачка, борющаяся за права препараторов, но встречающая в основном насмешки даже от них самих, после беседы с неизвестным воздыхателем будто в воздухе растворяется прямо посреди дворцового парка.

Встреча с Ульмом, как будто воплощающим свободу выбирать свою дорогу, переворачивает мир Омилии, ограниченный дворцом.

Унельм, ещё не зная, кто перед ним, уже покорён наследницей – легкомысленный и весёлый, он впервые чувствует, что влюблён всерьёз.

Миссе, робкая и нежная, становится ястребом, но явно не справляется с этой ролью. Пока рейтинг Сорты, охотящейся со Стромом, растёт, Миссе проваливает одно задание за другим, подвергая опасности жизнь своего охотника, Рорри, тайно влюблённого в неё.

Миссе прячется от жестокой действительности в объятиях молодого благородного динна Лери, который соблазняет её и обещает с помощью родительских денег купить ей освобождение от службы. Однако, когда Миссе беременеет, Лери исчезает, оставляя её без поддержки. Беременность для препараторов под запретом, а Миссе скрывает случившееся слишком долго – её изменённое Стужей и кропарями тело не выдерживает, и она погибает.

Это становится дополнительным ударом для Эрика Строма, принимавшего участие в её судьбе, и Сорты, чувствующей вину за случившееся. Трагедия ещё больше сближает их.

В финале «Зова ястреба» Химмельборг потрясён страшной новостью: зверски убит молодой динн Лери и преступник, судя по всему, препаратор.

Унельм, воодушевлённый тайной встречей с Омилией, отвергает подвернувшуюся возможность покинуть Кьертанию и отправиться в далекие края навстречу приключениям. Он полон решимости поймать убийцу и заслужить положение при дворе, чтобы приблизиться к юной наследнице.

Во втором романе трилогии, «Сердце Стужи», Сорта и Стром всё сильнее сближаются. Пытаясь следовать указаниям дневника Гасси, они осознают, что координаты «сбились», так как дравтовые линии, с которыми они связаны, меняют направление с годами. В поисках архивов движений дравта Сорта оказывается в загородной усадьбе ухаживающего за ней Рамрика Ассели и сталкивается с его таинственной женой Аделой, которая явно скрывает немало секретов.

Кроме того, Сорте помогает госпожа Анна – одна из Совета Десяти, причастная к замыслам Строма, но явно ведущая и свою игру.

Тем временем в столице продолжаются убийства молодых диннов. Маньяк неуловим и жесток; в убийствах он использует дары Стужи, и теперь сомнений нет – он один из препараторов. Унельм становится одержим расследованием. Он узнаёт, что Лери был отцом неродившегося ребенка погибшей Миссе, и подозревает, что её смерть может быть связана с убийствами.

Улики приводят его то к певице Томмали, то к влюблённому в неё коменданту общежития Кьерки, то к Эрику Строму и другим препараторам, возможно связанным с чёрным рынком. Унельм всё глубже погружается в мир Нижнего города, в котором правит преступник Белый Верран, а люди скептически отзываются обо всех Химмельнах – кроме, разве что, Белого Мотылька: так в народе прозвали брата Омилии, Биркера.

Неожиданно свою помощь в расследовании предлагает Магнус – он даже убивает человека, напавшего на Ульма в Нижнем городе. Человек этот умирает странной смертью, и Унельм всё меньше доверяет Магнусу – и всё же следует его подсказкам, которые приводят на место очередного преступления. Там он застает Эрика Строма, которого вынужден арестовать по подозрению в убийстве.

Эрик арестован и заключен в крепость. Опасаясь расправы без суда, его учитель Барт и Сорта решаются на отчаянный шаг и поднимают препараторов, среди которых и без того нарастало недовольство системой, на забастовку. Жители города возмущены и напуганы возможной потерей препаратов. В городе начинаются беспорядки.

Тем временем в крепость к Строму является Магнус. Он требует, чтобы Эрик перестал искать Сердце Стужи самостоятельно, намекая, что вместе они могут добиться много большего. Угрозами он пытается добиться повиновения, а в благодарность за сотрудничество обещает Эрику брак с Омилией и трон. Подозревая, что Магнус связан с лабораториями, погубившими его мать, Стром отказывается.

Иде ищет иные пути освободить своего ястреба и обращается за помощью к Биркеру, с которым познакомилась на одном из балов в дворцовом парке. Тот предлагает сыграть партию в тавлы на судьбу Строма. Выиграв, Сорта понимает, что он поддался ей – уставшая и напуганная, она допустила глупую ошибку.

Она не знает, что, обещая помочь, Биркер приписывает себе чужую заслугу: он посвящён в план сестры, которая собирается вытащить Строма по-своему. Предоставляя Строму алиби, Омилия портит свою репутацию, избавляется от нежеланной помолвки и бросает открытый вызов матери, до сих пор убеждённой, что дочь подчиняется ей во всём.

Эрик освобождён, но исключён из Совета Десяти.

Они с Сортой становятся любовниками.

Унельм продолжает расследование, не желая стать причиной несчастья невиновного, и выясняет, что убийцей был Рорри, сломленный смертью Миссе и, вероятно, сошедший с ума. За мгновение до задержания он также погибает странной смертью, и Унельм подозревает вмешательство Магнуса.

Вместе со своим наставником Унельм окончательно убеждается в том, что за Магнусом стоит могучая и страшная сила, вероятно угрожающая и Химмельнам, и всей Кьертании. Чтобы защитить ученика, Олке берёт на себя вину за ошибку, а все почести за успешное завершение расследования достаются Унельму. Теперь ему открыт доступ во дворец.

Омилия восстанавливает отношения с отцом. Владетель приглашает её в новую поездку за границу, откуда он надеется вернуться с новыми технологиями, и разрешает взять с собой свиту, в состав которой позволяет включить и Унельма.

Сорта и Эрик отправляются в Стужу по новым координатам. Справившись с её испытаниями, они добираются до Сердца Стужи, которое оказывается огромным, вплавленным в континент, пронизанным дравтовыми жилами. Его невозможно унести с собой. Вместе с дравтом сквозь него проходят потоки информации; на мгновение подключившись к ним, Стром едва не погибает. Он ощущает следы присутствия в Стуже древних существ, одним из которых, вероятно, является Магнус.

В Стуже Сорта видит символ, обозначающий в языке ош, придуманном Гасси, её собственное имя, и понимает, что её судьба, как и судьба Строма, связана с Сердцем.

Главные герои стоят на пороге больших перемен и в Стуже, и в Кьертании, и за её пределами.

Унельм. Подготовка

Пятый месяц 725 г. от начала Стужи

Прежде Унельм и не подозревал, что способен просадить так много денег за столь короткий срок.

Но вот костюмы, чтобы посещать дворцовые инструктажи перед поездкой, и новые ботинки, и сапоги, и полдюжины белоснежных рубашек, и дюжина платков – а ещё подозрительно тусклые, но солидного вида часы на цепочке с выгравированной на крышке буквой «Г». Унельм раздобыл их на развале, но надеялся, что они, если не приглядываться, сойдут за семейную реликвию. Три новые колоды и шёлковые платки для фокусов, книги – «Авденалийские вестницы» и «Первые войны за Алую пустыню» – в дорогу… Впрочем, он надеялся, что читать будет недосуг.

Отдельное разорение – одежда в путешествие. Что, если в Вуан-Фо окажется жарко или холодно? Если придётся долго ходить под секущим ливнем или в песчаную бурю? И ведь оставались ещё званые ужины и приёмы, на которых ему, быть может, посчастливится побывать в составе свиты Химмельнов. Теперь, когда он стал частым гостем в дворцовом парке – увы, только дважды за всё это время ему посчастливилось увидеть Омилию, – он особенно остро ощущал своё несоответствие её сверкающему, богатому, беспечному миру. Унельм знал, что никогда не станет его частью, говорил себе, что Мил этого и не требует – и всё же…

Как всегда, он тщетно пытался сдерживать бурлящий поток мечтаний и, как всегда, быстро сдавался ему на волю, представляя, как танцует с Омилией посреди блистающей позолотой залы. Его рука – на её тонкой талии, её озёрные глаза с тихим восторгом сияют ему навстречу. В новом кофейно-коричневом пиджаке из тончайшей выделанной кожи ревки он выглядит достойной парой наследнице Кьертании, облачённой в церемониальное платье с тёмно-синим подолом, усеянным серебряными звёздами…

Ужасно будет, если пиджак окажется вовсе не так хорош, как ему сейчас кажется. Куплен за сто пятьдесят химмов в одном из модных магазинов Сердца города. У Ульма перед глазами всё поплыло, когда продавец, не слишком старательно скрывавший пренебрежение, назвал цену, но он не подал виду. Глупо – но дело было уже не в пиджаке. Унельм бы скорее умер на месте, чем развернулся и ушёл под презрительным взглядом продавца.

Денег, полученных в награду за раскрытие дела о загадочных убийствах, и так оставалось немного после того, как он отдал долг Сверчка и устроил его в хороший пансион в Верхнем городе, а теперь остатки таяли на глазах. Унельм радовался, что сразу отправил денег родителям. Хватит и на новую мебель, о которой мечтала мать, и на починку крыши – под тяжестью снега и наледи покосился козырек, – и на припасы до конца года. И всё равно стоило перестать транжирить – ему не хотелось, чтобы в Химмельборге родителям пришлось тратиться.

Унельм отслужил достаточно и показал себя хорошо – прошение, поданное через Совет Десяти, удовлетворили, и родители, которых он не видел больше года, должны были приехать в Химмельборг на десять дней, повидать его перед отбытием из Кьертании.

Он старался не думать о том, что не видать бы ему ни поездки, ни родителей, если бы не Омилия, выручившая Строма, которого он едва не отправил на казнь, если бы не Олке, который прикрыл его, если бы не удача…

О зловещем Магнусе и о Рорри, нашедшем странную смерть в петле среди гнилых объедков и пыли, Унельм старался не думать тоже. В конце концов, хлопот и без того хватало.

Встреча с родителями, предстоящая поездка, работа, которой безо всякого снисхождения заваливал его Олке… И Омилия – одни её письма, вновь полетевшие вереницей парителей через Веделу, доводили Ульма до неистовства и лишали сна…

Он носился между дворцом и отделом, архивом и пансионом, магазинами и кабаками, собственной берлогой и снятой специально к приезду семьи квартирой. Кто знает, когда им с родителями доведётся увидеться ещё? Унельм вспоминал о письмах матери и о том, как дрожали руки отца, провожавшего сына на поезд в Ильморе, и чувствовал, как сердце переполняется любовью к ним.

Билеты в Зверосад и экскурсия по Храмовому кварталу, концерт в Шагающих садах – он отхватил последние билеты только благодаря Мем, – ужин в «Выше неба»… Сам он никогда бы туда не пошёл – вид на город с любой площадки Парящего порта ничуть не хуже, а цены куда разумнее, – но он представлял себе, как счастлива будет мама побывать в таком роскошном месте, и корил себя за потраченное на очередную необходимую в путешествии вещь, а на следующий день опять в отчаянии останавливался у очередной витрины…

Конечно, были ещё деньги, которые ему собирались выплатить за поездку в Вуан-Фо, – они и в самом деле считали, что должны заплатить за это, – но их Ульм твёрдо решил не касаться, даже если очень захочется.

У него ощутимо тряслись руки, когда за пару дней до приезда родителей Вэл ухватил его за рукав у дверей архива.

– Что такое? Я, знаешь, спешу…

Вэл загадочно опустил взгляд и отчаянно покраснел. Сердце Унельма упало – за последние недели он научился безошибочно распознавать новые хлопоты.

– Если хочешь, чтобы я подменил тебя или вроде того…

– Я хочу пригласить тебя на свадьбу! – выпалил Вэл и громко выдохнул с явным облегчением.

– На свадьбу, – повторил Унельм озадаченно. – Знаешь, Вэл, это, конечно, очень мило с твоей стороны, но на свадьбы вроде как с девчонками ходят. Ты бы поискал кого…

– Так ведь… Это не меня пригласили… в смысле… это не я, то есть я… Это я собираюсь жениться!

– Жениться? Ты? – Унельм вытаращил глаза. Вэл, вечно робеющий перед любой девушкой, потеющий, краснеющий и заикающийся всякий раз, когда в кабаке к ним с Ульмом проявляли интерес, – и вдруг женится?

– Ну да… – Теперь, видимо справившись с самым сложным, Вэл успокоился и тихо засиял – никогда прежде Унельм не видел у него такой довольной улыбки.

– Что ж, поздравляю. А на ком?

– В смысле – на ком? – Кажется, Вэла его вопрос возмутил. – На Лиде, конечно.

– Лиде… – пробормотал Унельм. – Что-то знакомое… Она из наших? Препаратор?

– Да нет же. Ты что, не помнишь? Гарт, ведь если бы не ты, я бы с ней не познакомился. Ни за что бы не решился! Помнишь тот вечер в «Весёлом орме»…

– Постой. – Унельм нахмурился. – Та Лиде? Там было две девчонки… Светленькая? – Тогда он ушёл из кабака рано, страдая из-за ссоры с Омилией, и бросил Вэла на произвол судьбы.

– Да, – прошептал Вэл, благоговейно складывая ладони, будто в храме Мира. – У неё золотые волосы и глаза, как… как небо летом! И такая стройная и высокая, и…

Унельм озадаченно промолчал. Ему Лиде запомнилась как пухленькая девица с довольно непримечательной, пусть и миловидной внешностью. Но может, он перепутал её с той, другой?

Вэл всё продолжал восхвалять невесту – теперь перешёл на то, какой она оказалась здравомыслящей и разумной, весёлой и доброй, нежной и трудолюбивой. Ульм призадумался: неужели, когда он думает об Омилии, у него становится вот такой же стеклянный взгляд? Точь-в-точь как у одной из скульптур покойного Горре.

– …А потом она сказала, не нужно ничего пышного, ведь нам надо деньги копить: когда я закончу срок, она с завода уйдёт, и мы, если выйдет, – теперь лицо Вэла прямо-таки пылало, – детишек заведём. Жить нам будет где – она из Южного предела родом. Знаешь, где замершая дравтовая вышка? Так вот, там у её деда остался…

Унельм хотел было спросить, сколько Вэл знаком со своей красавицей и были ли вообще в его жизни другие девчонки, но передумал.

В конце концов, кто сказал, что благоразумие – залог прекрасного будущего? Пока что сам он раз за разом убеждался в обратном. Только и делал, что совершал опрометчивые поступки, – а был совершенно счастлив.

– Поздравляю, – повторил он, на этот раз от всей души. – Рад был посодействовать, хотя солгу, если скажу, что рассчитывал на такой результат…

– Как и я. – Вэл кивнул, таращась в пространство радостно и немного безумно. – Но когда ты её узнаешь, ты поймёшь. Ты ведь будешь сидеть за нашим столом, правда? И свою девушку приводи…

Унельм представил, как является на свадьбу Вэла в сопровождении пресветлой наследницы Кьертании, и хмыкнул.

– Место называется «Крудли», очень даже хорошее, знаешь его? Близко к Нижнему городу, но очень приличное.

– «Крудли»? Это что, булочная?

– Вовсе нет, – пробормотал Вэл, – кофейня. Но хозяин разрешил нам принести выпивку с собой, так что всё будет в лучшем виде. Нам бы только лишнюю пару рук, помочь всё подготовить…

– Понятно, – обречённо отозвался Ульм. – А когда это?

– Через четыре дня.

– Через четыре?.. Нет, я точно не смогу. Ко мне же родители приезжают.

Вэл приуныл, но тут же воспрял духом:

– Так и их бери! Мои приехать не смогут, но родители Лиде будут. Им наверняка будет о чём поболтать. Угощение будет на славу, дядя Лиде – мясник, а его жена печёт торты для благородных диннов.

Унельм заколебался. Даже если получится втиснуть всё это в насыщенную программу, которую он готовил для родителей, понравится ли им это? В Ильморе они обожали шумные сборища. Но здесь, среди незнакомцев…

– Им понравится, Гарт! – угадал его мысли Вэл. – Сам подумай. Я ведь и Олке, и Мем позвал. Мать с отцом тебя год не видели, не знают, как ты живёшь, а тут и отдел им покажешь, и друзей, и девушку. Увидят, что тебя все любят, – представляешь, как обрадуются?

– А твоя Лиде, видимо, коварна! А то что-то на тебя это непохоже.

Вэл довольно улыбнулся:

– Так придёшь, Гарт?

– Подумаю. Но вряд ли смогу такое пропустить.

– А кто бы смог? – Олке появился из темноты архива, и Унельм подавил тяжёлый вздох: план ускользнуть пораньше рухнул. – Теперь ступай, Орте. Готовься к великому событию. А вот ты, Гарт, задержись…

Ульм с опаской последовал за наставником, торопливо перебирая список дел. О чём именно он позабыл в суматохе?

– О том, чтобы вернуть кропарям результаты экспертизы по новой партии из Парящего порта. Но речь пойдёт не об этом… Сядь. Здесь нас никто не услышит.

– Какое облегчение, – пробормотал Унельм. – Только, пожалуйста, не говорите, что у вас есть для меня особенно важное и секретное задание! Серьёзно, я этого не вынесу. Я улетаю через три недели, родители вот-вот приедут, а ещё меня только что пригласили на свадьбу.

– Как и меня. И хотя приятного в этом мало, я, заметь, не заламываю руки. А ты как думал, Гарт? Мы тут все служим истине – а значит, должны выручать друг друга. Думаешь, Орте не трясётся, как оконное стекло в буран? Он, конечно, сам виноват, что ввязался в это, ещё и до окончания службы, но придётся его поддержать. Кто знает – может, однажды он сделает для тебя то же самое.

– С нашей работой вряд ли я доживу до своей свадьбы.

Олке не улыбнулся.

– Я уж постараюсь, чтобы дожил. Зачем, по-твоему, я отправил тебя заниматься делом о хранилищах на прошлой неделе, хотя отлично знал, что у тебя нет ни малейшего шанса?

– Ну… чтобы опозорить?

– Чтобы ты учился, Гарт. Всё это время я делаю всё, чтобы ты учился, и быстро. Ты показал себя хорошо – а однажды покажешь ещё лучше. Меньше всего мне нужно, чтобы по собственной глупости ты раньше времени выбыл из игры. Взгляни на меня: у старых ормов нюх острее. Но до старости надо дожить.

– Я ведь пошутил вообще-то. Я не…

– Зато я не шучу, Гарт. – Олке тяжело вздохнул. – Откладывать больше некуда. Речь о твоём отъезде…

Сердце Унельма упало.

– Я поеду. Я…

– Я не запретил бы тебе, даже если бы мог. – Олке сделал особый акцент на этих последних словах, и Ульму полегчало. – Тому есть причины, но прежде… Во что ты ввязался, Гарт? Я знал, что ты бываешь беспечен и импульсивен, что слишком легко поддаёшься порывам, полагаешься на удачу… Всё это – недостатки молодости. Когда они уйдут, при тебе останутся расчётливость, умение играть людьми, наблюдательность, острый ум.

– Вы меня захвалили. «Расчётливость»? «Играть людьми»? – Унельм хмыкнул. – По-моему, это не про меня.

– Конечно, иногда ты ошибаешься. Ошибки – дело юности. И одна из частых ошибок – взвалить на себя ношу не по силам…

– Так и думал, что вы узнаете про Сверчка, – буркнул Унельм. – Это моя частная жизнь вообще-то.

– Дерзи сколько влезет, Гарт. Но придётся тебе выслушать неприятную правду, потому что я всё ещё твой наставник. И глава отдела – так что, будь добр, до поры до времени закрой-ка рот и дослушай до конца. Дважды повторять не стану.

Олке, как всегда, говорил спокойно, негромко, но по спине у Ульма пробежал холодок – совсем как в первые дни обучения в Коробке.

– Влезаешь в опасные игры, Гарт, – и берёшь на себя ребёнка. Ты подумал о том, что будет с мальчиком, если удача от тебя отвернётся? Если нечем станет платить за его пансион? Как думаешь, каково ему будет вернуться туда, откуда ты его взял, после Сердца города?

Унельм молчал, но, видимо, взгляд его был красноречив, и Олке заговорил мягче:

– Мои слова задели тебя, так? Ты привык считать себя простым добрым малым. Может, ты и добр. Но бездумная доброта очень опасна, Гарт. Что до простоты – ты не привлёк бы внимание пресветлой, если бы не…

– О чём это вы? – Унельм разом забыл о приказе молчать, об осторожности – нужно сбить Олке со следа, отвлечь, чтобы он…

– Не трудись. У меня были догадки ещё до того, как она явилась в нашу пыльную обитель. Но после того, как явилась, – и после того, как я увидел щенячьи взгляды, которыми вы одаривали друг друга, – сомнений не осталось.

Унельм молчал, судорожно перебегая взглядом с одной пожелтевшей папки на другую. Он чувствовал себя снитиром, выхваченным из уютного мрака Стужи безжалостным ястребиным взором.

Как лучше поступить? Отрицать? Возмутиться? Рассмеяться?

– Ты в моём отделе – но рассказываешь мне только половину истины… А половина истины так же полезна, как половина препаратора. В кои-то веки молчишь? А ведь теперь неплохо бы и объясниться.

– Это моё… – тихо сказал Унельм. – Моё личное. Я не обязан…

Олке поморщился:

– Мне нет дела до твоих «личных» дел, Гарт. Но это имеет прямое отношение к нашему общему. Ты рассказал об этом Магнусе. Я пошёл на сделку с совестью, чтобы защитить тебя от него. Взял на себя твою оплошность. А ты решил умолчать о маленькой немаловажной детали, потому что это твоё «личное»?

Ульм молчал, и Олке покачал головой:

– Мальчишка. Ты подвергаешь себя опасности – и нас заодно. Ради чего? Мы все служим Химмельнам, но Химмельны – люди. Она – просто девочка, Гарт, ещё более юная – а значит, ещё более безрассудная, – чем ты сам. И она, в отличие от тебя, ничем не рискует. А вот для тебя всё это добром не кончится.

– Я всё равно поеду, и…

– Разумеется, поедешь, – жёстко произнёс Олке. – Теперь у тебя нет иного выхода. Но, Гарт, начни, в конце концов, соображать. Я знаю: когда ты хочешь, у тебя это неплохо получается. Найди способ не обидеть её – и прекратить всё это. Счёты у одной из Химмельнов по отношению к кому-то из отдела – последнее, что нам нужно. Однажды она окажется на верхнем троне – а ты, если не сложишь голову раньше времени, займёшь моё место.

– Я… я не знаю, что…

– Значит, обойдёмся без твоих комментариев. И, Гарт… этот Магнус. Не думай, что о нём можно просто забыть. Я провёл небольшое расследование. И мне не понравилось то, что я нашёл.

– И что вы нашли? – По крайней мере, Олке перестал говорить об Омилии и его будущем.

– Ничего. Именно это мне и не понравилось. Я поднял все архивы, все свои контакты, Гарт, и… ничего. Он будто явился из ниоткуда.

– Но ведь это…

– …Всё так, невозможно. Поэтому я продолжил искать. – Олке выдвинул один из ящиков ближайшего шкафа, протянул Унельму папку. – Посмотри.

– Не понимаю, – отозвался Ульм растерянно, изучив содержимое папки. – Какое отношение все эти люди имеют к Магнусу?

– Самое прямое, полагаю. Все эти люди и есть Магнус.

– Что? – Впервые Унельм подумал, что наставник мог тронуться умом от переутомления. – Они же жили в разное время, господин Олке. Вот смотрите: «Горке Мастерсон умер в…»

– В 667 году, я помню. А в 668-м родился на свет господин Ланте. И сразу – сорокалетним. До того – никакой информации, никаких связей, ничего…

– Тут сказано, что его родители всю жизнь прожили в Рурморе.

– Но в Рурморе мне не удалось обнаружить их могил. Один мой старинный друг живёт неподалёку от местного кладбища. Он не поленился проверить мою догадку. То же самое – с остальными людьми… или, вернее сказать, личинами. Все они просто появлялись в столице и молниеносно начинали уверенное движение вверх. Он хорошо прятал концы. Да и кто бы мог заподозрить что-то подобное? Но от человека, который оказался способен управлять чужой волей… от того, кто был причиной этих «неправильных» смертей… чего угодно можно ожидать. Поэтому я копал и в самых странных направлениях.

– Но ведь это…

– Невероятно? О да. Может ли это быть ошибкой, фантазией? Возможно. Но пока я думаю, что взял верный след. Более того, Гарт, твой господин Магнус, очень вероятно, не единственный. Если я прав, если всё это время поблизости к Химмельнам держатся такие могущественные существа… кем бы там они ни были… Они не выпустят тебя из виду так просто… Как не выпустят из виду Химмельнов, покидающих, пусть на время, страну. Кто знает, может, эти… создания тоже явились из-за границы, из земель, живущих магией? Пока что я не берусь заходить так далеко, но… – Глаза Олке сияли. Как всегда, делясь своими озарениями, он, казалось, забывал обо всём на свете.

– Думаете, кто-то из них будет в свите?

– Не знаю. Но даже если нет, их осведомитель будет; это ясно как день. Мы не знаем, кто они, чего хотят, но если мои догадки верны, Гарт… это дело первостепенной важности. Мы должны любой ценой выяснить, кто они и чем угрожают династии. Это ещё одна причина, по которой ты должен ехать.

Олке вытащил из кармана сложенную вчетверо бумажку:

– Прочитай, заучи и уничтожь. Это адреса, по которым со мной можно связаться. Не пиши на один и тот же дважды. Так нашу переписку труднее будет перехватить. Ниже – шифры. Используй в случайном порядке. Рассказывай мне обо всём.

– Прямо обо всём?

– Обо всём, что покажется важным или подозрительным. Безопасность Химмельнов – это твоя работа. Личные драмы и заметки путешественника можешь оставить при себе.

– Я думал, телохранители и стража…

– Сейчас речь не об этом. Те, на чей след мы вышли, ведут свою большую игру. А любая большая игра состоит из множества других игр, поменьше. Они не упустят случая – любые контакты в иных странах ценны. Наблюдай, но не лезь на рожон. Твоя главная задача – собирать частицы мозаики. А складывать их вместе буду я. Всё ясно?

Унельм помедлил: ему и хотелось, и не хотелось вернуться к разговору о будущем, его роли в отделе, Омилии. Конечно, Ульм подозревал, что Олке прочит его на своё место. Он также понимал, что о такой будущности можно только мечтать. Должность – почётная и ответственная. Полевая работа, доступ ко всем архивам и сетям осведомителей, сотрудничество с Охраной… Олке мог бы быть своим человеком в свете, как и высочайшие охранители, – если бы только это было ему интересно.

И он явно намекал на то, что дружба с Химмельнами – ровная, доверительная – могла бы в будущем расширить полномочия «пятого круга», сделать его более значительным и влиятельным.

Вот ещё одна маленькая партия, которую он должен был исполнить в игре Олке. Излишне близкие отношения с наследницей делали положение отдела слишком шатким. Слишком непредсказуемым.

Его наставник всегда мечтал о будущем расширении отдела, о том, чтобы отдельные группки, разбросанные по городам Кьертании, разрослись в единую, согласно работающую сеть… Неужели он полагал: в будущем ученик сделает то, что не удалось ему самому?

Господину Олке – слишком неуступчивому, необаятельному для всех, кто не давал себе труда узнать его ближе.

Возможно.

Унельму не хотелось связывать себя обещанием. С другой стороны, Олке о нём и не просил.

– Да. Мне всё ясно.

– Вот и хорошо. Можешь идти.

– А вы не пойдёте?

– Нет. Ещё поработаю.

Уже в дверях Унельм бросил ещё один взгляд на наставника. В тусклом свете архивных ламп Олке, который всегда казался ему несгибаемым и неутомимым, выглядел погасшим, и Ульм вдруг ощутил что-то новое – острую смесь жалости и смутного неотторгаемого долга. Нечто похожее он чувствовал порой, читая письма родителей.

* * *

Лудела уже ждала его за липким и тёмным столиком в углу.

Глаза и губы густо подведены, лицо, осыпанное пылью, сияет. Такая же, как всегда, – и не такая. Лицо накрашено как будто слишком ярко – Ульм разом представил, как она свирепо орудует пуховкой, словно стремясь стереть всякий намёк на живое выражение. Завидев его, Лу улыбнулась, но как-то невесело.

– Красавчик из Ильмора! Наконец-то. Я уже заказала выпить.

– А я всегда говорил, что от вас, кропарей, больше проку, чем от всех остальных, вместе взятых. Всегда знаете, что человеку всего нужнее.

Она снова улыбнулась, но как-то слабо.

– Что-то случилось?

– Вовсе нет. Я просто устала. Много работы…

Вид у неё и вправду был усталый. Унельм вдруг заметил крохотное бурое пятнышко на краю рукава серого форменного камзола. О происхождении пятнышка думать не хотелось. На Луделу это было не похоже – Унельм был уверен, что она всегда охорашивается перед зеркалом, доводя себя до совершенства, прежде чем уйти с работы, – тем более если впереди ждёт встреча с мужчиной, да ещё на людях. Друзья не друзья – Унельм был уверен, что даже равнодушный взгляд кого-то вроде Олке Лу восприняла бы как личное оскорбление.

– …А вот у тебя, видно, что-то снова случилось, раз ты позвал меня сюда. Не томи. Меня ждёт Мел.

– А, вот в чём дело. Думал, у вас всё отлично.

– У нас всё отлично, – буркнула Лудела.

– И славно. Раз спешишь, перейду сразу к делу, красавица из Химмельборга: мне, наверно, в сотый раз нужна твоя помощь. В общем… мой друг по работе, Вэл Орте, женится, и я хотел спросить тебя: пойдёшь со мной на свадьбу? Он сказал, можно прийти с подругой, ну я и…

Сегодня он определённо не мог понять, что творится с Луделой: её глаза засияли, она явно хотела – и не могла – сдержать радостную улыбку.

– Серьёзно? Ох, Улли. Да, я, конечно, пойду.

– Отлично. – Он вздохнул с облегчением и тут же добавил: – Там ещё будут мои родители. Я подумал, они могут решить, что мы вроде как… парочка. Так вот… если вдруг так, я подумал… ты не могла бы их не разуверять? Они, ещё до того как я уехал, всё мечтали женить меня поскорей, ну и…

– Ах, вот оно что, – хмыкнула Лудела, но дело было сделано – она снова стала собой, весёлой и насмешливой. – Значит, познакомиться с людьми, подарившими миру Унельма Гарта? Стало ещё интереснее.

Он хотел попросить её не мазать к встрече с родителями так густо глаза и губы – но благоразумно промолчал.

Подавальщик принёс яблочный сок и снисс, восторженно таращась на Луделу, спросил, не нужно ли ей ещё чего, и неохотно вернулся за стойку.

Кувшинчик со сниссом почти опустел, когда Унельм подумал, что к Мелу Лудела торопится вовсе не так сильно, как старалась показать поначалу.

Эрик Стром. Любовники

Третий месяц 725 г. от начала Стужи

Он лежал в сердце Сердца Стужи, и оно жило вокруг него – таинственно мерцало дравтовыми жилами, бурлило током, бегущим по ним, дышало жаром посреди вечного холода.

Он был здесь – и не здесь, в тысячах тысяч мест одновременно. Парил среди льдов, в тёмном небе, усеянном незнакомыми людям созвездиями. Брёл через снега слоя Мира. Шёл, затерявшись в толпе жителей Химмельборга. Охотился и разделывал добычу, любил и ненавидел, умирал и рождался…

«Эрик. Ты можешь коснуться её? Стужи?»

Кто-то говорил с ним. Голос был женский.

Он неохотно повернулся в его сторону – лишь на мгновение. Куда более могучий голос звал его за собой. И Эрик полетел к нему.

Здесь, в неведомом измерении, куда отвела его капсула в Сердце Стужи, сплетались бесчисленные нити – тонкие, будто сотканные из лунного света, они дрожали, как гигантская паутина, в которой каждая нить, даже мельчайшая, была связана с остальными. Он парил над этой паутиной, и где-то далеко-далеко внизу расстилалась Стужа, похожая на карту самой себя, – плоская, испещрённая следами дравтовых потоков.

«Эрик. Ты меня слышишь? Ответь мне».

Он отмахнулся от неведомой женщины и двинулся вперёд.

Нити тихо пели – нити говорили с ним, и он переместился ближе, коснулся одной, ещё одной…

Чужие жизни лежали перед ним, как Стужа, – такие же прекрасные и непостижимые. Одна из нитей звала особенно настойчиво – длинная, ветвящаяся множеством… пучков? смыслов? реальностей?

Вероятностей.

Она пела, сияла, источала неясное тепло. Он, дрожа от предвкушения, приблизился к ней тем, что было здесь его телом, потянулся вперёд… но ничего не вышло. Что-то не давало ему коснуться нити, которая была – теперь он чувствовал это наверняка – его собственной.

Кто-то – или что-то – надёжно охранял его судьбу от него самого. Он толкнулся вперёд раз, другой… напрасно.

«Эрик. Ответь, или я отпущу».

Её голос долетал издалека. Как зовут эту женщину? Кто она? Кто он сам?

Он задышал ровнее, а потом ответ явился, как пёс на зов: его зовут Эрик Стром и он ястреб. Он выходил в Стужу с охотником – значит, говорила его охотница. Как её зовут? Он вспомнил: Рагна, но тут же с досадой отмёл это имя. Он упускал что-то… Но сейчас – не всё ли равно.

Эрик неспешно двинулся дальше, огибая нити. Касаясь одной из них, он становился на миг, равный вечности, кем-то другим – кем-то, чья жизнь разворачивалась на полях Кьертании прямо сейчас, переплетаясь с другими…

Что-то упорно тянуло его прочь, тянуло и тащило, и Эрик понимал: времени немного. Не стоило отвлекаться. Он не мог коснуться собственной нити… но мог почувствовать десятки других – тех, что касались её.

Он потянулся туда, где его нить брала начало – из сплетения многих других судеб, пересёкшихся ради того, чтобы однажды он явился на свет. Эрик коснулся двух потускневших, мёртвых – ни сияния, ни тепла – и почувствовал, как сосущее одиночество разрастается в нём – в теле, поглощённом капсулой лётного центра, в душе, лежащей в капсуле Сердца Стужи, и в чём-то ещё третьем, что растворялось сейчас в середине нигде, там, где не существует ни времени, ни пространства…

Усилием воли он выдохнул это одиночество, освободился от его пут – и опять потянулся к нитям.

Одна из них, совсем недавняя, обвивала его собственную, как ползучее растение обвивает ствол дерева. Её ровное сияние соединялось с его собственным. Её тепло ошеломило его, и он потянулся вперёд, желая коснуться.

«Эрик!»

Он дёрнулся, вдруг разом вспомнив: это Иде, его Иде, её нить – её голос. Иде, которая пришла вместе с ним в Сердце, и боится за него, и любит его. Он должен ответить.

Он попытался ответить – но ничего не вышло. Всё его существо было сейчас сосредоточено на другом – на белоснежных нитях, рассекающих мир, на том, что они могли поведать. До сих пор здесь не нашлось способа уничтожить Стужу и все попытки манипулировать ею тоже терпели неудачу… но ведь было и иное, что могло помочь, подсказать ответ.

…Он перебирал нити, как струны кивры, – когда-то, уже живя то ли у Барта, то ли в Гнезде, он пытался освоить кивру, и пальцы казались непослушными, как сейчас, а струны, из которых кто-то другой сумел бы извлечь божественную гармонию, дребезжали… Тогда он не мог этого вынести – и кивра осталась пылиться где-то, может быть, в музыкальном углу Гнезда, где…

«Эрик!»

На этот раз ему удалось ответить.

«Иде».

Успокоил он её или только больше встревожил?

Так или иначе – выиграл время. Когда она уберёт руку с выступа на стене, словно невидимый крюк подхватит его и дёрнет назад, в душу, в капсулу, в Сердце, в Стужу… Эрик знал: Иде сейчас тоже нелегко. Но она держится, всё ещё держится, потому что он просил её об этом.

Просил – время приказов осталось для них в прошлом.

Нужно было спешить – пока Иде не вернула его назад, пока он помнит и её, и себя, и то, зачем сюда явился.

Эрик Стром скользил вдоль нити своей судьбы, едва касаясь множества других. Он поборол секундный соблазн коснуться нити Иде, той точки, где её судьба срасталась с его собственной… Эрик чувствовал: то, что могли показать эти нити, не было суждено в полном смысле слова. То, что заключено здесь, в этой паутине, лишь вероятности – варианты, которые могут сбыться или нет…

И всё равно – если это касалось её, Эрик не хотел ничего знать.

«Иде. Прошу, дай мне ещё немного времени».

Ему показалось, что мысль прозвучала отчётливо, но Иде не ответила – возможно, вечность, пролегающая между ними, скрадывала все мысли и все слова.

Это место ощущалось… неправильным, чуждым людям, чуждым препараторам… и всё же оно ждало именно его, именно ему, Эрику Строму, было готово раскрыть свои тайны. Ему одному – кроме тех неведомых, могучих и древних, чьё присутствие он безошибочно почуял в первый же свой приход сюда.

Они, эти неведомые, пытались помешать Эрику прийти сюда, и всё же он здесь – как будто это было суждено.

Ответы должны найтись здесь.

Должны.

Он потянулся к следующей нити и дёрнулся как от боли.

Резко, химически пахнуло лабораторией, замигал плохо подкрученный валовый светильник. Проносились мимо книги, папки, тетради в разноцветных обложках на бесконечных полках. Высоких, очень высоких полках…

Нет. Не очень высоких. Просто он был ребёнком, он был только ребёнком тогда, и поэтому они казались ему такими.

Теперь он видел их иначе – чужими глазами. Глазами жёсткими и холодными, молчащими, когда улыбался рот. Чужие длинные пальцы с острыми алыми ногтями пробегали по корешкам папок. Светлый халат, накинутый поверх серого платья. Нежный голос.

«Эрик, ты такой смелый мальчик. Нам повезло с тобой. Сделаешь ещё кое-что? Для меня».

«Лорна».

Конечно, в лаборатории было много людей. Многие работали с ним, изучали его, угощали печеньем, делали инъекции, крутили над головой жужжащими приборами. Но сейчас все они воплотились в ней – в Лорне, в её руках, которые обняли его, когда он узнал о смерти матери, которые удерживали мать, когда она билась и кричала, кричала, кричала…

Эрик потянул нить на себя… и на мгновение слился с ней, соединился – будто нырнул в ледяную воду, только эта вода была ею, Лорной, и на миг он почувствовал всю её жизнь надетой на себя как костюм. Слишком быстро. Всё сразу… Эрик не мог вычленить отдельных мыслей и надежд, не мог отделить дни её работы с ним от сотен и сотен других дней, наполненных чтением, разговорами, бессмысленной рутиной…

Он дрожал, дробился, растворялся в этой чужой жизни. Ему нужно было отпустить эту нить – иначе она сведёт его с ума.

Эрик чувствовал: касаясь чужой жизни, он нарушает табу.

А за нарушение табу – пусть даже в отношении такого человека, как Лорна, – всегда следует наказание.

Времени искать те самые дни, дни, включившие его жизнь в Лорнину нить, не оставалось, и он потянулся туда, куда мог… И на миг увидел совсем незнакомое место – комнату, заставленную тяжёлой мебелью чёрного дерева, потёртый зелёный ковер, пейзаж за голубоватым оконным стеклом: высокие шпили храма Души, гнутый мост над рекой, а на другом берегу…

«Эрик, я отпускаю».

…Невысокий, встопорщенный трубами завод, выбрасывающий в прозрачное синее небо густые клубы чёрного дыма, похожие на завитки эвеньева рога, и рядом с ним…

Невидимая сила рванула его изо всех сил, и Эрик закричал – всем тем, чем он был сейчас, – той соединительной тканью, что всегда жила, оказывается, между его телом и душой, а возможно, и была всё это время им настоящим…

Он рывком сел в капсуле, вынырнул из звёздного сияния дравта, перевалился через край капсулы – и упал к ногам Иде, опустившейся рядом с ним на колени.

Они ничем не могли помочь друг другу. Это место в Сердце было единственным в Стуже, где они, ястреб и охотница, могли видеть друг друга на одном слое, – но это всё ещё не позволяло им коснуться друг друга.

А ничего больше ему не хотелось сейчас, чем её коснуться. Она вздрагивала от усталости, опираясь на руки; липкие пряди чёрных волос упали на лицо.

«Иде…»

Она с трудом подняла на него взгляд, слабо улыбнулась.

– Эрик… я держала сколько могла.

«Я знаю. Знаю. Всё хорошо. Теперь мы пойдём домой».

– Эрик… ты не узнавал меня.

Он хотел ответить – но промолчал, только протянул руку, очертил её лицо, такое близкое, такое далёкое. Иде не могла почувствовать касание, но прикрыла глаза, подалась вперёд. Он знал – в это мгновение она воскрешала в памяти настоящие прикосновения.

– Домой, – прошептала она.

Звёздный дравт, будто обладающий собственной змеиной душой, с живой медлительностью стекал по бортам капсулы, тяжело падал ей под ноги.

Эрику отчаянно хотелось попросить её сделать шаг в сторону – так, чтобы дравт её не касался, – но не было сил.

А силы были нужны – потому что предстоял обратный путь и на этом пути не будет рядом Иде; сама природа Стужи приказывала им теперь разделиться по слоям, идти в одиночестве.

Эрик двигался за пределы Сердца – туда, где мерцали снега Стужи, где скользили по ним её причудливые и опасные дети… Прямо сейчас, всё ещё во власти недавних видений и жара этого странного места, Эрик чувствовал, что тоскует по холоду Стужи, настоящей Стужи, как будто именно она, а не Химмельборг, ждущий где-то далеко – сейчас казалось, что непостижимо далеко, – была его истинным домом.

Призраки мёртвых, которые пытались помешать им с охотницей войти в Сердце каждый раз, как они являлись сюда, снова пришли из тьмы, почуяв слабину: если не удалось не пустить Эрика Строма в святая святых, может, получится оставить его здесь навечно?

Он старался двигаться по коридорам Сердца, не глядя по сторонам, не думая об Иде – ей сейчас тоже приходилось нелегко, – а его призраки, тёмные, мерцающие, дрожащие, отделялись от стен, вихрились у ног, касались его, звали…

«Кто эта девушка, которая пришла с тобой, Стром? Мне холодно. Мне так холодно…»

Рагна. Нет, не Рагна. Рагна Соэлли не пыталась бы остановить его. Это не она – только аномалия этого места, игра Стужи, ловушка, призванная его сломить. И всё же ему трудно было удержаться от того, чтобы взглянуть ей в лицо.

«Как ты мог оставить меня? Как ты мог? Ты даже не вернулся за моим телом…»

Он вернулся – вернулся и искал её без конца. Ему хотелось ответить, выкрикнуть эту правду в страдающую тьму, но он молчал. Эрик знал: ответить – значит сделать первый шаг к поражению. Нельзя говорить с ними, нельзя допускать их до своего истерзанного сердца.

«Это то, что делает великий Эрик Стром. Эй, твоя охотница знает об этом?»

«На этом и стоит его величие. Мы с ним вместе учились… Ты помнишь, а, Эрик?»

«Он пожертвовал мною на охоте. Наверное, потом говорил себе ночами, что это было ради того, чтобы спасти группу охотников? Говорил себе, что дело было не в редкой добыче, не в славе?»

«Ты зря поверила ему, Рагна. Ему нельзя верить. Он не думает ни о ком и ни о чём, кроме себя, своих больных мечтаний…»

«Ещё одна, которая умирает прямо сейчас, тоже поверила ему…»

Всё это только игра. Только игра Стужи… Иде жива. Жива и здорова. Прямо сейчас она движется к выходу из Сердца, как и он сам. Она в порядке.

В иное верить нельзя.

«Эрик… Мир и Душа, каким ты стал. Взрослым, сильным, но… откуда все эти шрамы? Эрик, милый мой… посмотри на меня».

Он пожалел, что не может сделать так, чтобы исчезла сама возможность смотреть…

«Посмотри на меня, сынок, прошу, только раз, посмотри на меня, – умоляла она. – Я могу провести во мраке ещё сотню сотен лет, но хочу взглянуть в твои глаза, хочу взглянуть на своего сына, хочу…»

Выход из Сердца уже тускло светился впереди, и на миг это сияние показалось Эрику безнадёжным, как серая химмельборгская брусчатка после дождя, всегда заставлявшая его думать о том, что время идёт, а он так и не нашёл выхода, всё ещё не нашёл…

«Посмотри на меня! Посмотри!»

«Эрик».

Он не мог, он точно всё ещё не мог услышать тихий, нежный голос Иде – голос, как светлячок среди мрака, ведущий его за собой…

Но он слышал его, и этот голос звучал в его голове громче и громче, заглушая голос смерти…

«Иде!»

Он вылетел за пределы Сердца навстречу ледяному воздуху, чёрному небу с созвездиями, похожими на стихи, написанные на чужом языке…

Навстречу ей.

«Иде. Ты здесь? Ты снаружи?»

Связь между ними ожила, потеплела.

«Эрик. Я на слое Мира и в порядке. Теперь домой?»

Облегчение затопило его, и в один миг исчезли голоса Рагны и матери, голоса препараторов, всё ещё глухо звавших его – и проклинавших.

«Да. Домой».

Голоса затихали у него за спиной. Голоса были терпеливы. Они знали: Эрик Стром ещё вернётся.

* * *

В поезде, уносившем их из лётного центра, Иде уснула у него на плече и проспала всю дорогу до станции. Ему показалось, что и до автомеханики она добрела в полусне, – что ж, её организм, изнурённый испытаниями последних месяцев, умел по крайней мере защищаться.

Отстранение от членства в Совете Десяти не избавило его, разумеется, от службы в Стуже – и целыми днями они охотились, вдвоём и в составе групп, принимая все, даже самые сложные задания, преследуя валов и ормов, стада эвеньев и одиноких бьеранов… Ночи не приносили отдыха – потому что каждый раз, когда им выпадала возможность тайно выйти в Стужу, они шли туда, чтобы совершить новую попытку раскрыть тайны Сердца.

И – вопреки здравому смыслу – в ночи, свободные от выходов в Стужу, им тоже было не до сна.

Эрик повысил ежедневные дозы эликсиров, чтобы двух-трёх часов сна было достаточно; он читал всё, что мог, о Сердце и дьяволах, снова и снова пытался – безуспешно – воздействовать на Стужу из загадочной капсулы, думал о Магнусе и подобных ему, потому что, судя по увиденному в Сердце, кем бы Магнус ни был, он не единственный… думал о том, что Магнус, должно быть, обладает достаточной властью, чтобы убить и его, и Иде, расправиться с ними обоими в Стуже или за её пределами. Однако отчего-то все эти месяцы не делал этого – и никак не проявлял себя. Как будто смеялся, наблюдал, ждал… чего?

Это сводило с ума… И всё же Эрик давно, а может быть и совсем никогда, не чувствовал себя таким счастливым, как теперь.

Он отпер дверь, и, стоило им переступить порог, Иде ожила – засияли ему навстречу глаза, чёрный и золотой, и она заулыбалась так, будто не было ни Сердца, ни усталости, ни дороги до дома, проделанной в полубреду.

– Эрик… – И вот она уже в его руках, и он целует её, прижимает к себе, привычно чувствуя, как на прикосновения отзывается всё её тело.

– Милая моя. Как ты? Ты в порядке? Может быть, эликсиры…

«Или сон».

Он и в самом деле ужасный человек – должно быть, правду говорили его призраки в пещерах Сердца, – потому что понимает, что как ястреб должен убедить её отправиться спать, отдыхать, приходить в себя, ведь завтра им предстоит новый выход в Стужу…

Но он теперь не только её ястреб – и не может заставить себя отказаться от неё.

– Подожди. Отдохни… я разожгу огонь. Тут холодно. Кто-то опять забыл закрыть окно.

– Как хорошо ты это сказал: «Кто-то опять забыл», – заметила Иде. – Сразу становится ясно, кто этот «кто-то». А по-моему, я не забыла.

Она села на диван и прикрыла глаза. Через связь между ними Эрик чувствовал, как она делает дыхательные практики препараторов, успокаивая изнурённое тело, выравнивая сердечный ритм. Прежде чем пойти к окну, Эрик накрыл её пледом. Этот плед, старенький и потёртый, чёрный в белых звёздах, покупала когда-то Рагна.

– Вот так. Замёрзнешь.

Он закрыл окно и разжёг огонь в камине. Пламя разгоралось неохотно, но, коснувшись клетки с хаарьей печенью, взревело. В комнате стало тепло.

– Сделать чаю?

– Я сама сделаю… потом. Иди ко мне.

С ней он впервые выяснил, что повиноваться кому-то бывает приятно.

Она укутала их обоих пледом – и сразу оказалась повсюду, обняла руками и ногами, прильнула губами к губам.

Но всё время, что они ласкали друг друга, Эрик чувствовал: мыслями она не только здесь, как и он сам. Он больше не раздвоен, не растроен капсулами – и всё-таки он всё ещё в Стуже.

– Здорово быть живыми, да? – шепнула она ему на ухо, и Эрик кивнул. Он знал, что сейчас она думает о том же, о чём и он сам, – о призраках, оставшихся в холоде и мраке Стужи, и о том, что, быть может, все мёртвые души уходят туда навсегда…

– Не думай о них, – сказал он тихо. – Ты права… Здорово быть живыми. Сейчас.

Он не прочь был бы не торопиться, но она пылала и дрожала в его руках.

«Эрик, пожалуйста… Да. Сейчас».

Он не стал закрывать связь между ними, и их мысли слились воедино, когда он вошёл в неё, а она зарылась лицом ему в шею, застонала – тихо, она всегда делала это так тихо, всегда, даже когда он просил её не сдерживаться, и ему это нравилось. Ему нравилось в ней всё – то, как она двигается под ним или на нём, как не боится и не стесняется ничего, как естественно отдаётся ему, как после затихает – ненадолго, будто плохо потушенное пламя, чтобы через несколько мгновений начать разгораться ещё ярче, свободнее, – как шепчет или молчит, всхлипывает или вскрикивает, как говорит с ним.

«Я с тобой, с тобой… сейчас».

«Я люблю тебя».

– Я люблю тебя…

Прежде Эрик не знал по-настоящему, сколько радости может дарить его собственное тело. Впервые за долгое время он по-новому взглянул на себя – швы и шрамы, препараты и следы эликсиров. До сих пор он никогда не щадил себя – действовал с умом, чтобы не умереть раньше времени, но не более того. Теперь он смотрел на своё тело с жалостью, как на преданного рабочего пса, которого не слишком берегли на службе.

Теперь впервые по-настоящему он задумался над тем, что ждёт его тело дальше.

Пламя в камине гудело, хлопнула створка окна – оно снова оказалось плохо прикрыто.

Иде лежала у Эрика на плече, водя пальцами по его груди, прослеживая путь многочисленных шрамов и следов эликсиров.

– Тебе надо поесть, милая. И поспать.

– Тебе тоже… Побудем так ещё минуту? А потом поедим.

Он кивнул, крепче прижимая её к себе.

– Эрик… что это было? Там, в Сердце. Я не всё видела… чувствовала. Но кое-что… Эти нити. И то, что ты видел… Лаборатория – та самая? Та, в которой ты бывал ребёнком?

– Да.

Она выпрямилась, и на миг её глаза похолодели.

– И эта женщина, – отрывисто произнесла она, – та самая?

– Да. Это Лорна. Она жива, и теперь я знаю, где её искать. Ты разглядела то, что было у неё за окном?

Иде покачала головой:

– Нет. Урывками… В лаборатории видела папки, тетради. Почему-то всё это показалось мне смутно знакомым… Но я пока не поняла почему. А когда ты увидел её, я почти ничего не… – она умолкла, подбирая слова, – …не чувствовала, кроме её присутствия. Не знаю, как объяснить.

– Я и сам пока не знаю, – пробормотал он. – Эти нити… и вся эта информация. Всё это время она была в распоряжении Магнуса и других таких же, как он.

– Думаешь, всё это время они… читали нас с помощью Сердца?

– Может быть, не только с помощью него. Эти нити – их там тысячи тысяч… перебирать все наугад? Бессмысленно. Но вот если знать заранее, кто именно тебе нужен, – как я знал с Лорной…

Она выпрямилась, нахмурила брови, думая.

– Арки. Видения под Арками. Думаешь, есть какая-то связь?

– Возможно. Эти видения слишком похожи на то, что мы чувствуем, находясь под Арками. Вероятности, вероятности… что, если всё это время они просчитывают наши вероятности – как фигур на полях – с помощью Шествий и Сердца?

– Я тоже об этом подумала. Два дела одним махом. Усвоение и эта… проверка. Но что именно они ищут?

– Кто знает. Сильные фигуры? Тех, кто может повлиять на что-то? Кто стоит их внимания и кого нельзя упускать из виду?

Её глаза снова блеснули холодно и зло.

– Если это так, все мы уже давно под их контролем. Даже Химмельны.

– Не будем делать преждевременных выводов. И жалеть бедных-несчастных Химмельнов. – Он поцеловал её в макушку, смягчая резкость. – Прости. Мы во всём разберёмся. Может быть, Лорна знает что-то и об Арках, и о том, как, в конце концов, использовать Сердце по назначению…

Она молчала, но Эрик знал: они думают об одном и том же. Что, если это и есть настоящее назначение Сердца? Если у них с самого начала не было шанса уничтожить Стужу с его помощью?

Сейчас об этом думать не следовало.

– Может, Лорна и про этих древних тварей знает больше, чем мы сейчас.

– Древних, – повторила Иде медленно, будто пробуя слово на вкус. – Значит, бессмертных?

– Вот это вряд ли. Любого можно убить. Нужно только узнать больше… Сейчас они знают о нас всё – мы о них ничего.

– Почему ты думаешь, что Лорна согласится тебе помочь?

– Я так не думаю. Просто не планирую быть с ней очень уж вежливым.

Иде притихла, прижавшись к его плечу.

– Ты говорил про вид из окна.

– Да, верно. Я давно не был в Тюре, но узнал его. Фабрику, храм… Это район Гемини. Мне кажется, когда я там окажусь, смогу определить, где именно.

Он мягко отстранил её, высвободился из пледа.

– А теперь давай-ка всё-таки приготовим что-нибудь поесть. Нам обоим нужны силы.

Иде поднялась вслед за ним, накинула на плечи его рубашку.

– Как мы доберёмся до Тюра? – спросила она, доставая из шкафа тщательно завёрнутый хлеб и кусок окорока в промасленной бумаге, пока Эрик готовил чай. – Я имею в виду… Если Магнус следит за нами, вряд ли мы можем просто сесть на поезд. А если Лорна хранит его секреты, он наверняка следит и за ней.

«Мы доберёмся» – Иде произнесла это просто и естественно, как будто само собой разумеется, что она последует за ним. Такие мгновения наполняли его гордостью за неё – но ещё и страхом.

Он и раньше боялся за неё, но с тех пор, как они стали любовниками, этот страх окрасился десятками совсем новых оттенков. Ему хотелось, чтобы она постоянно была рядом – и в Химмельборге, и в Стуже, – но ещё хотелось, чтобы она не выходила больше в Стужу. Никогда.

Эрик знал, что и она тоже боится за него. Чувствовал, как сильно её пугает то, что Сердце делает с ним, и то, о чём шла речь на собраниях препараторов, веривших, что серебро Стужи может однажды стать золотом, – в последнее время всё чаще он брал её с собой. Несколько раз она даже решилась высказаться – и первоначальный скепсис («Конечно, соплячка здесь потому, что Стром её…») сменился интересом, способным, наверное, со временем перерасти в уважение.

Да, теперь она знала многое, почти всё – а значит, не могла за него не бояться. Эрик хорошо помнил ужас, испытанный ею сегодня в Сердце Стужи. Он не помнил, не узнавал её долгие несколько минут…

Между ними не принято было много говорить о страхе, ставшем неизбежным спутником их любви, но он всегда был рядом – неповоротливая сгустившаяся тень, застывшая где-то в тёмных углах, сверлящая их тяжёлым взглядом.

Эрик знал: единственный способ от неё избавиться – это довести партию, перевернуть поля, добиться наконец того, о чём он мечтал, во что втянул и её. Впервые за всю свою жизнь он смалодушничал: как-то всерьёз задумался над тем, что, если бы не всё это, наверное, сумел бы подыскать ей работу попроще до конца срока, а потом… Реабилитация, и дом, утопающий в белых цветах, и покой, и любовь, и, может быть, даже дети.

На этом мысль его всегда останавливалась – прошло уже почти десять лет с тех пор, как на одном из обязательных осмотров Солли мягко сообщил ему, что теперь детей у него быть не может, но, вероятно, через какое-то время, после реабилитации, если повезёт…

Тогда всё это его не слишком тронуло – меньше беспокойства и хлопот. Любая осторожность может дать осечку, а ему вовсе не хотелось обременять какую-то из своих женщин болезненным выбором, мучительный исход которого был бы, разумеется, предрешён. Но теперь… теперь впервые за все эти годы он позволил себе всерьёз задуматься о том, что, если…

Если.

Безопасная работа, реабилитация, мирная жизнь – всё это теперь для них потеряно. Химмельны не забудут забастовку, начавшуюся во время его заключения в Каделе, Магнус не махнёт на него рукой, даже если он сам решит сделать вид, что в его жизни нет и не было ни Сердца Стужи, ни принесённого им тайного знания…

Даже если бы всё это было возможно – отступил бы он ради неё, ради их будущего? Эрик потянулся к ней через стол, коснулся чёрных волос, пригладил их, с наслаждением пропуская пряди сквозь пальцы.

Чудесные волосы – даже странно теперь было, что когда-то он возненавидел то, что его собственные потемнели от эликсиров. Сейчас ему нравилось, что они с Иде странно похожи – как будто ещё до встречи были предназначены друг другу.

Может, так оно и есть – он вспомнил чёрную ревку, струящиеся во тьме призрачные нити.

Как-то он сказал ей:

– Жаль, что мы не встретились раньше. До всего. – Он сам не знал, что имеет в виду. До того, как Стужа покалечила его, изменила черты, исчертила шрамами? Но тогда она была ещё ребёнком на руках у матери, а потом бегала по лесам, фехтуя с друзьями на палках и разбивая нос и коленки.

– Мне не жаль, – ответила Иде. – Ты мне нравишься таким, какой ты есть сейчас. А потом будешь нравиться таким, каким станешь.

Он знал, она говорит искренне. В её глазах он видел самого себя молодым и красивым, как когда-то. А ещё – добрым, честным, благородным…

Словом, много лучшим, чем он есть на самом деле.

Потому что – он знал это слишком хорошо – даже ради неё он не отступил бы. Есть только один способ обезопасить её, подарить ей лучшее будущее – и они сделают это вместе.

– Эрик?..

Он моргнул.

– Прости. Кажется, я устал сильнее, чем думал.

В её глазах была тревога:

– Может, пятый эликсир? Совсем немного, только чтобы…

– Нет. Я справлюсь и так, и… не привыкай к этому, Иде. Хорошо? Эликсиры не должны быть решением любой проблемы. Иначе станешь как я. – Он хотел, чтобы это прозвучало шутливо, но она опустила глаза.

– Ты прав. Ляжем сегодня здесь? Рядом с камином уютно.

Эрику вовсе не хотелось пугать её тем, как будут дрожать у него ноги при подъёме по лестнице, поэтому он кивнул:

– Отличная идея.

На диване им двоим было тесно, и, отодвигаясь как можно дальше на край, Эрик задумался: не предложила ли она разместиться здесь как раз потому, что прекрасно видела его состояние?

Ничего. Он продержится до утра – тогда придёт время эликсиров. Когда-то он представлял себе, как запасённых им с Бартом препаратов хватит для того, чтобы поддерживать его после ухода Стужи столько, сколько потребуется. То были времена, когда он много думал о борьбе ради будущего – но не очень хорошо представлял, как именно это будущее будет выглядеть для него на самом деле. Теперь оно приобрело ясные, зримые черты – да, теперь, когда она рядом с ним, – и впервые Эрик задумался о том, чтобы попробовать отказаться от частей Стужи в себе, а не продлевать связь с ней сколько придётся.

Иде заснула почти мгновенно: вот только что шептала ему на ухо ласковые бессмысленные слова, которые чаще всего позволяла себе произносить именно так, на грани между сном и явью, – и на середине слова уткнулась носом ему в плечо.

Он осторожно освободился, укутал её пледом – не удержался от соблазна разгладить каждую разметавшуюся по подушкам тёмную прядь – и, накинув халат, вернулся за стол, поближе к книжному шкафу.

Эрик боялся начать действовать слишком импульсивно из-за того, какой необоримо сильной стала жажда раскрыть все тайны Сердца и древних. Следовало действовать обдуманно. Следовало высыпаться и только потом возвращаться к мучившим его вопросам…

Но он знал, что всё равно не уснёт. Каким бы усталым он ни был, ему нужно было устать сильнее, чтобы забыть о том, что всё тело превратилось в одну-единственную жажду: «Немного пятого эликсира, совсем немного, просто чтобы…»

Он достал из шкафа дневники Гасси, несколько книг, переложил всё это на стол.

Эрик выучил детский язык ош и перечитал записи Гасси несколько раз, но до сих пор не нашёл новых подсказок. А тем временем за пределами их дома внешний мир не ждал – и происходящее в нём выходило из-под контроля быстрее, чем он надеялся, распадалось на части, как взбесившийся механизм, чьи части разом обрели волю…

Эрик налил себе чаю – в последнее время он старался не налегать на снисс – и не стал зажигать валовых ламп, чтобы не разбудить Иде. Его глаза, годами питаемые эликсирами, сносно видели бы даже в непроглядной темени.

Он начал «Теорию о рождении Стужи» Лаколли, которую так трудно было достать, – работу скорее философскую, чем научную; уже через десяток страниц Эрик убедился в этом и со вздохом отложил книгу. Прямо сейчас даже те крупицы полезного, что в ней были, от него ускользали.

Глаза болели, голова гудела от усталости – смутно Эрик чувствовал идущую издалека боль, грохочущую, как гром в горах, пока неопасный, но обещающий беду. В последнее время приступы участились – никогда он не ходил в Стужу так часто, как теперь.

Иде что-то пробормотала во сне, повернулась на другой бок, сбив плед, и опять задышала ровно. Эрик попытался переворачивать страницы тише – а потом вдруг услышал негромкий стук в дверь.

Эрик не запирал её на ночь – того, кто и в самом деле мог захотеть ворваться сюда, не остановили бы замки… Остальные не решились бы прийти в дом знаменитого Эрика Строма – легендарного ястреба, теперь ещё и осуждённого за жестокие убийства, но возвращённого Кьертании. В городе шептались, что убийства повесили на умершего юношу-препаратора, только чтобы спасти Строма от казни. А значит, некоторые продолжали верить в его виновность.

Миг – чтобы достать револьвер из потайного ящика в книжном шкафу и встать на пороге. Разбудить Иде или?.. Пока он думал об этом, дверь отворилась.

На пороге стояла госпожа Анна – одетая, как всегда, с иголочки, в чёрных бархатных перчатках по локоть, в тяжёлой короне золотых кос, перевитых серебром седины, под капюшоном. Не спрашивая разрешения, она оттеснила его плечом и заглянула в комнату.

– Ну и ну, – сказала она тихо, глядя прямо на спящую Иде – и её одежду, лежавшую на полу. – Я всегда знала, что мужчины – бессердечный народ… Куда там женщинам, хотя и они, поверь мне, та ещё дрянь. Но ты, Эрик… Я была о тебе лучшего мнения.

– Ты не могла бы говорить тише?

– Боишься разбудить девочку? – ухмыльнулась она. – Похвально. Сама забота. Хорошо, поговорим снаружи.

– Спасибо, – буркнул он, выходя за ней.

На улице было прохладно, и он плотнее запахнул халат. Голова гудела – но на воздухе стало легче.

Анна уселась на перила крыльца с тем же непринуждённым изяществом, с которым разместилась бы в кресле одной из дворцовых гостиных, покачала ногой в сшитом на заказ сапожке из хаарьей кожи.

– Это, конечно, не моё дело…

– Верно.

– …и всё-таки любопытно – это какая-то очередная часть твоего хитроумного плана, м? Пойми меня правильно. – Анна внимательно изучала его лицо. – Мне казалось, девочка и так была предана тебе безоглядно.

– Тогда и ты пойми меня правильно, – медленно произнёс он. – Я не собираюсь обсуждать нас с ней. Не…

– «Нас»? – Анна улыбнулась, на щеках проступили ямочки. – О. Это уже интересно.

– Я сказал, что не собираюсь…

– Само собой, само собой. – Она снова покачала ногой, поизучав его лицо ещё немного, наконец разжала тиски своего взгляда и рассеянно посмотрела вдаль, туда, где над изломанной линией крыш в темноте ночного неба зарождались первые всполохи рассвета. – Да уж… Своевременно. Забавно, если всё, над чем мы так долго работали, пойдёт к дьяволам из-за такой малости.

В обычных обстоятельствах он бы ответил ей спокойно и насмешливо и они уже говорили бы о другом. Но не теперь – теперь он молчал, чувствуя себя странно растерянным и отчего-то виноватым, как будто Анне и в самом деле было за что упрекнуть его.

– Моя охотница – моё дело, – сказал он наконец, и Анна рассмеялась:

– Серьёзно? И это твой ответ? Слабо, слабо. Девочка дурно на тебя влияет, молодой Стром. Я, конечно, подозревала…

– Значит, за этим ты пришла? Узнать, правдивы ли твои подозрения?

– О нет, разумеется. – Анна достала из кармана тонкую трубочку, табак в кожаном кисете. – Но если тебя так задевают мои слова, – она особо выделила голосом это «мои», – ты бы получше прятал свою новую… привязанность. Люди уже говорят, Стром. Сначала Рагна, теперь… – Видимо, различив в его лице новое выражение, Анна смягчилась. – Мне не стоило говорить о ней. Ты прав. Твои охотницы, твои любовницы – твоё дело. Но ты взял на себя ответственность за наше общее дело, Эрик. И Рагна не мешала тебе быть сосредоточенным на…

– Я сосредоточен.

Анна отбросила крышку костяной зажигалки, щёлкнула кнопкой.

– Ты давно читал газеты, Стром?

– Полагаю, ты говоришь о конкретной газете?

– Само собой. И уже завтра утром о ней будут говорить все – каждый в этом городе и за его пределами. В обычных обстоятельствах, как и я, ты бы уже предвидел это. Косвенных признаков – в статьях, на заседаниях совета – было предостаточно.

– Должен ли я напомнить тебе, что меня больше не допускают до заседаний?

– Тебя – да. Но я, Барт, Ивгрид – все мы появляемся там исправно. И, насколько мне известно, мы – не единственные твои глаза и уши. Во всяком случае, так было раньше… Но за последние месяцы ты – а значит, и мы – лишился по меньшей мере пары информаторов. И что же случилось? Тебя слишком увлекла юная птичка только из Гнезда? Мир и Душа… – Она поморщилась, разглядывая содержимое трубки. – Как пóшло.

– Ты прекрасно знаешь, что я не отвечу тебе так, как следовало бы, – отозвался он спокойно. – Но попрошу ещё один раз…

– Будь любезен, прибереги этот грозный взгляд для своей прилежной ученицы. – Она с видимым удовольствием затянулась трубочкой. – Ты прав, Эрик. В конце концов, всё это будет на тебе. Думай сам. Ведь и её безопасность – это тоже твоё дело.

– Ты полагаешь, я не думаю о её безопасности? – Он сам испугался отчаяния, прозвучавшего в голосе.

Анна посмотрела на него внимательнее, а потом вдруг улыбнулась – мягко, как когда-то, когда он был почти мальчиком, а она – насмешливой подругой Барта, казавшейся ему тогда недостижимо взрослой, пугающей и манящей.

– Что ж, когда-то это должно было случиться и с тобой, Эрик, – помолчав, сказала она. – И раз это случилось теперь – удвой усилия. Потому что и ставки выросли.

Выбив содержимое трубки ему на порог, она достала из поясной сумки свёрнутую в трубку газету.

– Вот. Появится в продаже завтра утром. Барт попросил передать тебе. Он на дежурстве. Орт, как нарочно, делает всё, чтобы не дать нам собраться вместе, – ты ведь тоже это заметил?

Ему не хотелось читать газету при Анне, не хотелось приглашать её в дом. Она первой беспощадно облекла его тревогу в слова. Она ничего не знала о его успехах с Сердцем. Должно быть, считала его глупцом, полностью потерявшим контроль над ситуацией из-за нового романа… Быть может, к лучшему.

– Я прошу о доверии, – сказал он, складывая трубку газеты пополам и убирая в карман. – Я знаю, как всё это выглядит со стороны, но вы всё ещё можете положиться на меня. Скоро ты в этом убедишься. До тех пор… не говори никому обо мне и о ней… пожалуйста.

Несколько секунд Анна молчала, глядя ему в лицо, а потом кивнула. Больше в её взгляде не было издёвки – только странная печаль.

– Не сомневаюсь, ты сделаешь всё, что в твоих силах. Твои родители верили, что серебро Стужи может стать золотом, молодой Стром. Я знаю, ты не захочешь разочаровать их. Не злись на меня. Кто-то должен был тебе напомнить. Пусть лучше это буду я. – Она легко спрыгнула с перекладины и протянула ему руку. – До встречи, Эрик Стром. Что-то мне подсказывает, что она будет скорой.

Уже почти спустившись с крыльца, она обернулась, будто на что-то решившись.

– И, Эрик… твоя птичка много теряла. Я знаю, каково это, поверь. Сейчас, рядом с ней, тебе и Стужа – что летний ветерок… Но лучше подумай, каково ей будет потерять и тебя. Потому что это случится – если ты не возьмёшь себя в руки.

Дверь у него за спиной тихо скрипнула – он услышал бы её лёгкие шаги, если бы не Анна.

– Я бы хотела взглянуть на газету, – сказала она, выходя на порог; уже одетая в домашнее платье, с волосами, заплетёнными в косу. – Добрый вечер, госпожа Анна.

– Добрый вечер, госпожа Сорта, – насмешливо отозвалась та. Ни смущённой, ни виноватой она не выглядела. – Ты, видимо, слышала всё?

Иде пожала плечами:

– Достаточно. Но это сейчас неважно, правда? Так можно мне газету?

Он протянул ей номер:

– Раз ты проснулась, зайдём в дом? Я и тебе предлагаю.

Анна не могла не заметить его недовольство, однако и бровью не повела.

– Прекрасно. Не отказалась бы от чая. На улице и вправду зябко.

И вот они втроём у кухонного стола, где он уже привык проводить время только вдвоём с Иде.

Грубое вторжение – вот как это ощущалось. Анна, холодная, насмешливая, недобрая, заполняла собой всё пространство. Сумка на столе, мигом явившиеся на свет салфетки, фляга, изящные часики, которые она рассеянно крутила в руках, пока Иде ставила чайник.

Глупо, но при Анне Стром отчего-то не мог решиться ни взять Иде за руку, ни попросить, чтобы она перестала суетиться. Ни один мускул на лице его охотницы не дрожал, но он-то чувствовал, что она взволнована, что присутствие Анны стесняет и её.

Наконец Иде поставила перед Анной чашку, выложила в корзинку на столе вчерашнее печенье, села на стул рядом с ним – её обычное место, – подвинула к себе газету и принялась читать.

Её глаза не долго оставались бесстрастными – сверкнули удивлением, а сразу за тем – гневом. Стром невольно залюбовался ею и тут же перевёл взгляд на чайник, заметив Аннину усмешку.

– Вот, значит, как… – пробормотала Иде, откладывая газету. – По вашему разговору… я так и подумала, что увижу что-то в этом роде. Но не думала… не думала, что они…

– …Зайдут так далеко? – подсказала Анна, и Иде медленно кивнула.

Эрик подвинул к себе газету – самый обычный «Голос Химмельборга» с маленьким гербом Химмельнов наверху каждой страницы. Не предвещающий беды.

«Серьёзные изменения в условиях службы препараторов! На закрытом заседании совета с участием Химмельнов было принято непростое решение об увеличении минимального срока службы до 8 лет. Это решение обусловлено увеличением потребностей Кьертании в препаратах с учетом роста экспорта, а также внутренних нужд в силу повышения благосостояния жителей континента…»

– Дьяволы, – пробормотал Эрик, и Иде снова потянулась за газетой:

– Мы… ведь не можем не ответить, верно?

– Мне нужно время подумать над этим, – сказал он. – Было бы хорошо, если бы до тех пор…

– Я препаратор, Эрик, – ответила она спокойно, но твёрдо. – Это касается и меня тоже. Каждого из нас.

– Дерзкая птичка, – с удовольствием заметила Анна, но Иде пропустила шпильку мимо ушей.

Он почувствовал, как нагревается глазница, открыл связь между ними, и Иде легко скользнула в его рассудок – так легко, будто всегда была там.

«Эрик… я думаю, у меня есть идея. Возможно, хорошая идея. Чем им ответить. Я бы хотела сказать… при ней. Но могу ли я ей доверять?»

Высказаться при Анне – умно, но сердце его тревожно заныло. Они давно зашли настолько далеко, что становиться самостоятельным игроком для Иде будет, быть может, безопаснее, чем оставаться только охотницей Эрика Строма.

И всё же, всё же.

Он медленно кивнул:

– Дело слишком серьёзное, чтобы мы могли действовать… без оглядки. Завтра мы встретимся… с остальными и обсудим, что делать. До тех пор – если есть что предложить, предлагай.

Иде заговорила – и первоначальный скепсис Анны сменился сперва неподдельным интересом, а потом чем-то весьма похожим на уважение.

– Это и в самом деле может сработать, – признала она, дослушав. – И ты придумала это только что, подслушивая под дверью?

– Нет. На самом деле, я думала о чём-то подобном давно… Просто кажется, что сейчас время может быть подходящим.

– Эрик, а ты что скажешь? Общался ты с ними прежде?

– Пока нет. Но если Иде права, они будут счастливы, если попытаюсь.

Её мысль и в самом деле была хороша – но почему-то от этого ему стало только тревожнее.

– Всё это поставит Эрика под удар. Но ты ведь понимала это, когда предлагала?

Иде опустила взгляд – и сразу вслед за тем Эрик почувствовал, как она отгородилась от связи между ними; замкнулась во внутреннем, непроницаемом, как вековой лёд, молчании.

– Эрик и так под ударом – всё это время. То, что я предлагаю, как раз сделает удар менее вероятным, госпожа. Они не посмеют его тронуть, если всё получится сделать так, как я предлагаю.

– Во всяком случае, не сразу, – кивнул Стром и улыбнулся Иде, когда её губы дрогнули. – На самом деле план хороший. Ты не должна переживать, Иде.

Анна задумчиво отложила часики, покрутила в руках чашку с остывшим чаем – она не сделала ни глотка.

– Что ж. Я отправляюсь прямо сейчас. Поговорю… чтобы завтра все мы знали, что обсуждаем. Если вариантов лучше не будет – я считаю, договариваться нужно завтра же. И сразу же после этого – приезжайте в Гнездо. Все будут там. Эрик, ты должен поговорить с препараторами, чтобы никто не сделал глупости раньше времени.

Иде недоверчиво сощурилась:

– Вот так просто?

Анна пожала плечами, улыбнулась сыто, по-кошачьи:

– Почему нет, птичка моя? Если идея хорошая – отчего же к ней не прислушаться? Или ты ещё не заметила, что в нашем круге предубеждениям не место? Разница в возрасте не повод не ценить чужие таланты.

– Нам всем нужно отдохнуть, – сказал Эрик. Больше всего на свете ему хотелось, чтобы Анна легко и удобно растворилась в воздухе. – Впереди тяжёлый день. Так что…

– Я уже ухожу. – Анна отставила чай, так и оставшийся нетронутым. – И мне, в отличие от вас, будет не до отдыха. – Она вздохнула, картинно поправила причёску. – Спасибо Стуже за пыль – завтра мне нужно будет выглядеть свежей.

– Я думала, завтра Эрик будет в центре внимания, – заметила Иде, и Анна улыбнулась.

– Так и есть. Но никогда не знаешь, как и в какую сторону сместится фокус, не правда ли? Что ж, сладких вам снов.

Только когда дверь за ней закрылась, Эрик позволил себе тяжело выдохнуть, уронить голову на руки.

За спиной послышались лёгкие шаги, и маленькие ладони скользнули по его плечам.

– Я расстроила тебя? Тебе не понравилось то, что я предлагаю? Ты ведь мог…

– Напротив. Ты придумала хорошо, Иде. Ты сама это знаешь, – отозвался он, ловя её руку и прижимая к губам. – И… было правильным сделать так, чтобы Анна узнала, что это твоя идея. Но…

– Я буду в порядке, – сказала она с неожиданной твёрдостью в голосе – если бы Эрик Стром мог видеть себя со стороны, он бы узнал собственную. – И ты прав… нужно отдохнуть.

– Сперва отправлю пару писем. Я сказал Анне правду: этих людей я не знаю. Но знаю тех, кто нас сведёт. Не хотел, чтобы она была в курсе.

– Думаешь, они смогут устроить нам встречу завтра утром?

– Почти уверен.

Иде нахмурилась:

– Но то, что сказала Анна… Поговорить с остальными…

– Поговорим. Если план изменится – что ж, отменим встречу. Ложись спать, ладно? Я всё сделаю и приду к тебе.

Иде покорно вернулась на диван, укуталась в плед – но когда Эрик наконец пришёл к ней, не спала.

Унельм. Свадьба

Пятый месяц 725 г. от начала Стужи

Несмотря на все старания, «Крудли» всё ещё выглядели кофейней – но, надо признать, кофейней уютной. Широкие столы накрыли белыми скатертями с вышивкой – по краю, приподнимаемые ветерком из то и дело открывавшейся двери, плясали алые коровы – символ плодородия. В вазах стояли цветы – те же, что в букете невесты, – а все свободные поверхности мерцали огоньками бесчисленных свечей, несколько коробок с которыми Ульм сам помогал Вэлу перетаскать сюда пару дней назад.

Очаг жарко пылал, и над огнём покачивался заключённый в клетку и заверенный печатью владетеля кусок хаарьей печени. Над входом красовались пожелтевшие от времени оленьи рога. В углу настраивали инструменты музыканты – всего двое, но вид у них был решительный. Церемонию должны были провести прямо здесь. Поблизости не оказалось храма Души, выяснилось это, когда до свадьбы оставалось всего три дня, и после недолгих уговоров – и не без помощи лишних пары химмов – Унельму удалось зазвать в кофейню служителя. Тот, крупный и плечистый, совершенно непохожий на храмовника, уже шелестел по полу белым храмовым балахоном. Что-то сосредоточенно бормоча себе под нос, он раскладывал на каминной полке браслеты из дешёвого серебра, чашу и жезл из валовой кости, мешочек с терковым порошком, сухоцветы и нож.

– Познакомьтесь! – Вэл, сияя, подвёл к ним невесту. – Лиде, с моим лучшим другом Унельмом ты уже знакома. Это его родители, господин и госпожа Гарт, а это…

– Лудела, моя подруга. А это Тосси. – Объяснять, кем ему приходится Тосси, было бы слишком долго, поэтому этим Унельм решил ограничиться.

– Очень рада, что вы к нам пришли. – Кажется, невесте было неловко, но она держалась мужественно. Платье на ней было простенькое, из самой дешёвой ткани, зато короткое пальто, которое она ещё не успела снять, выглядело новехоньким – может, одолжила у кого-то из подруг. Светлые волосы были собраны в высокую причёску и украшены цветами, как и положено по традиции, алыми и белыми. Вообще Лиде была ровно такой, какой её запомнил по прошлой встрече Унельм: невысокой, крепенькой, с круглыми румяными щеками. И всё же она показалась ему куда более хорошенькой, чем раньше. Может быть, из-за того, какими глазами на неё смотрел Вэл. Может, из-за того, что он и сам теперь смотрел на неё как будто немного его глазами.

Пару мгновений все неловко молчали, зато потом заговорили разом – мать с отцом наперебой поздравляли будущих Орте, Лудела дружески взяла под руку невесту и похвалила её причёску. Лиде стала ещё румянее и милее, Вэл раздувался от гордости. Словно сговорившись, явились в «Крудли» сначала родители невесты с многочисленной роднёй, а потом её подруги. Последними вошли Олке и Мем. Та по случаю праздника не курила – во всяком случае, пока – и надела длинное бархатное платье, коричневое с белыми цветами, какого Ульм на ней прежде никогда не видел. Задумавшись, он вдруг понял, что вообще никогда не видел её за пределами отдела и ближайших окрестностей.

Со стороны Вэла, кроме них, почти никого не было – его семья жила на глухой окраине Дравтсбода, родители работали на дравтовой вышке и разрешения приехать в столицу на свадьбу сына получить не сумели.

Но, видимо, это его не слишком опечалило – он, тихо сияя, глядел на невесту, пока служитель не попросил всех занять места за столами.

Усаживаясь между матерью и Луделой, Унельм вдруг замер от внезапной мысли: вот она, та жизнь, которая была бы у него, не получи он билета на бал от Сорты, не высмотри одинокую девушку в синем, не зайди в ту беседку.

Не было бы Магнуса – а значит, Унельм, наверное, не преуспел бы в Нижнем городе, не увидел бы смерть препаратора, не задолжал бы услугу владетелю преступного мира, Белому Веррану. Сверчок сейчас не сидел бы напротив, застенчиво накрывая колени вышитой салфеткой и глядя на него, Унельма, с немой и бесконечно преданной любовью, – но в остальном всё было бы так. Родители, коллеги, друзья – обычная, весёлая, предсказуемая жизнь… Девушка – возможно, вот эта самая девушка, которая специально, чтобы угодить его родителям, оделась скромнее обычного. Девушка, которая могла бы быть рядом на дружеских пирушках или после работы. Родители смотрели на неё ласково; он был уверен, что она – бойкая, улыбчивая, красивая – пришлась им по душе.

Да, жизнь могла бы быть простой и приятной – без сложностей и того упоительного, своенравного счастья, которые принесла ему встреча с Омилией, пресветлой наследницей кьертанского престола.

Если бы она могла очутиться тут, рядом с ним, понравилось бы ей в «Крудлях», среди простых и весёлых людей?

Он был уверен, что да.

Здесь даже Олке стал вдруг выглядеть непривычно расслабленным – как ни в чём не бывало болтал с кем-то из многочисленных тётушек Лиде. И судя по тому, что та выглядела вполне довольной, не бледнела и не искала повода улизнуть, ради праздника говорил он не о службе.

– Лиде сказала мне, что они хотят завести детишек, когда у твоего друга закончится срок, – шепнула мать, наклонившись к нему, и Унельм невольно поёжился. Всего второй день, как он, наконец, снова видит её, и вот она завела старую песню. В Ильморе нередко женились рано – были бы жених и невеста, а его старикам никогда не нравилось, что он привлекает так много внимания. Пожив немного вдали от них, Ульм понял, что они, должно быть, хотели, чтобы он остепенился быстрее, чем вляпался в неприятности.

Он почувствовал, как волей-неволей расплывается в широкой улыбке.

Какое счастье, что он стал препаратором, что каждое утро колет себе дрянь в разъём на запястье, что не раз рисковал жизнью на службе «пятому кругу» – и что решился подойти к одинокой девушке в синем платье.

– Улли? Ты, выходит, тоже сможешь детей завести, сынок? – спросила мать. И как можно спрашивать о чём-то одновременно так робко и так настойчиво?

– Ну, технически нам нельзя заводить детей только до окончания службы, – пробормотал он, стараясь говорить как можно тише, чтобы Лудела, сидевшая по другую сторону от него, не услышала.

– Нельзя? – переспросила мать. Она тоже говорила тихо – хорошо, что тоже не собиралась включать Луделу в разговор… во всяком случае, пока что. – Но если вдруг… ты понимаешь…

– Для мужчин-препараторов это часто невозможно из-за всех наших эликсиров, – быстро сказал он, но, конечно, не вынес её опечаленного вида. – Но… но потом, после реабилитации, если, хм, здоровье позволит, тогда, разумеется…

– Вот было бы счастье, – вкрадчиво сказала мать, и по его спине пробежал холодок. – Как же тебе повезло, Улли, как повезло. – Она бросила взгляд на Олке, которого – что уж там, не без оснований – считала главным благодетелем сына. – Ты ведь писал, что дозы у вас маленькие, спасибо господину Олке, который тебя разглядел, сынок… Когда отслужишь, будешь ещё так молод. Я верю… – Глаза её подозрительно увлажнились, и она запнулась. – Думаешь, если это случится, Улли, вы бы хотели остаться здесь, в Химмельборге? Или, может…

Слава Миру и Душе – служитель громко кашлянул. Всё-таки лицо у него под капюшоном было совершенно бандитское – если бы не храмовый знак на шее, Унельм подумал бы, что договорился о церемонии с мошенником. Но когда тот заговорил, голос его зазвучал неожиданно чисто, разом напоминая о высоких сводах храма Души. Музыканты тронули струны – один пальцами, другой изогнутым смычком из элемеровых жил и косточек, – и полилась музыка, тихая, торжественная. Может быть, они не всегда попадали в ноты, но ошибки компенсировались глубоким чувством.

Видимо, музыканты уже успели хлебнуть снисса.

– Я приветствую вас всех от имени Мира и Души. Прошу, встаньте.

Заездили по полу ножки стульев.

Унельм поднялся и вдруг поймал взгляд Луделы – глаза её смеялись. Она что, слышала их с матерью разговор?

«Когда отслужишь…» Унельм представил себе, как приходит к Олке – наставник к окончанию его срока, должно быть, здорово сдаст – и говорит ему, что хочет уйти.

– …Мужчина и женщина – Мир и его Душа. Союз двух домов – и двух любящих сердец. Высокая честь – и высочайшая ответственность. Сын дома Орте, дочь дома Хорстон, прошу, подойдите… к алтарю.

Каминная полка, несмотря на все его старания – хозяйка «Крудлей» водрузила на неё маленький домашний гонг, – не слишком походила на алтарь, но Лиде, опираясь на локоть жениха дрожащей ручкой, смотрела благоговейно.

Кажется, впервые Вэл вдруг показался Унельму взрослым мужчиной, а не робеющим юношей. Он вёл невесту уверенно, не глядя по сторонам, и его круглое, непривычно бледное лицо казалось сейчас красивым.

Перед глазами Ульма мелькнула новая картинка. Теперь уже он сам – разумеется, в новом коричневом пиджаке – ведёт к алтарю невесту. Её пальцы дрожат в его руке, глаза – озёрные глаза с веснушками у самых ресниц – сияют…

Вэл и Лиде опустились на колени, и служитель поочерёдно бросил в очаг три горсти теркового порошка. Пламя ярко вспыхивало, озаряя обращённые к нему лица изумрудно-зелёным, золотым, лиловым.

– Здоровье и плодородие… Благополучие и прибыток… Мир и любовь… Помолимся.

Все прикрыли глаза – все, кроме Олке и самого Унельма. Наставник поймал его взгляд и подмигнул.

Служитель поджёг сухоцветы от всё ещё подсвеченного терком пламени и теперь окуривал светлым дымом жениха и невесту. Лиде чихнула и испуганно закрыла рукой рот и нос.

Были прочитаны молитвы – и к Миру, который должен был обеспечить молодой семье процветание, и к Душе, которой следовало указать им к этому процветанию такой путь, чтобы не пришлось сделать ради этого никакого зла.

Потом служитель пригласил к алтарю родителей Лиде. Они преклонили колени рядом с четой и медленно, торжественно ответили на все положенные ритуалом вопросы.

– Кто эта девушка? Кто родил её?..

Унельм вдруг заметил, что и Тосси тоже сидит с широко раскрытыми глазами. Наверное, в Нижнем городе негде было научиться священным обрядам – но куда там смотрят в этом его пансионе, за который Унельм отвалил неприлично круглую сумму? Почувствовав его взгляд, Сверчок покраснел, и Ульм сурово нахмурился, а потом скорчил рожу. Хорошо, что хихикнул Тосси совсем тихо, – иначе здорово им обоим влетело бы после церемонии от господина и госпожи Гарт.

– Кровь семьи защитит тебя.

Лиде вздрогнула, когда её лба коснулся кинжал служителя, обагрённый кровью господина Хорстона – жена уже бинтовала его ладонь белым чистым платком.

Потом точно таким же образом благословили Вэла – ведь его родители здесь быть не смогли.

– Родная земля от порога твоего дома…

Служитель достал из кармана одеяния два мешочка. Здесь родители Орте расстарались – и с ближайшим поездом передали сыну драгоценную горсть.

Земля осыпала головы и плечи Лиде и Вэла, и пламя в очаге затрепетало, как будто получило ещё теркового порошка. Унельм поёжился – никакого рационального объяснения этому не было. Может, зря он оскорбляет ритуал, беззастенчиво таращась, пока служитель не видит? В любом случае что сделано – то сделано, и он решил, раз уж так вышло, досмотреть до конца.

Многое в свадебном ритуале напоминало тот, который проходил он сам, перед тем как покинуть родной дом и отправиться на службу. Конечно, было что-то общее в том, чтобы обручиться с женщиной и с отделом – взять хотя бы Олке, – и всё же…

Служитель чертил на телах Лиде и Вэла священные знаки костяным жезлом: касался чрева невесты, паха жениха, груди и плеч, покорно склонённых лбов, умащённых кровью и землёй.

Довольно странно смотрятся, если вдуматься, все эти ритуалы, нацеленные на плодородие, когда женится препаратор. Ведь задачей Вэла – по крайней мере, до реабилитации – будет не дать жене зачать, и все присутствующие это хорошо понимают.

Конечно, контролировать мужчин-препараторов вне брака было куда сложнее, чем женщин. Как и на многое другое, на нарушение этого запрета смотрели сквозь пальцы – и некоторые, Унельм знал, пытались сделать ребёнка в первый же год службы, пока воздействие препаратов и эликсиров на организм было минимальным. Такой ребёнок, если он вообще появится на свет, не будет носить фамилию отца, его рождение будет риском – но многие решали, что это лучше, чем остаться ни с чем после реабилитации.

Унельм представить не мог, до чего сильно должна любить женщина, чтобы согласиться на такое – рискнуть собой и чадом, а после годами жить одиноко, храня секрет и утешаясь тайными встречами, – и ждать окончания службы, чтобы – если не изменит, не разлюбит, не погибнет – стать наконец законной женой.

Интересно, как среагировали родители Лиде, когда она сказала им, где служит жених? Сейчас вид у них довольный. Уважают решение дочери? Утешаются деньгами препаратора? Верят, что малые дозы эликсиров и характер службы Вэла – не на заводе, не в мастерской – пощадят здоровье будущих внуков?

Очень может быть, что так оно и будет. Унельм впервые задумался о том, что мать права – сам он тоже имеет все шансы стать однажды отцом. Хорошие шансы, куда лучшие, чем у многих прошедших Арки.

Он попытался представить это – своих будущих детей – и не смог, потому что даже в фантазиях рядом с ними не было места Омилии.

Служитель наконец отложил жезл и теперь колдовал над чашей, наполняя её тёмными жидкостями из подозрительных пузырьков.

Музыканты – их глаза, заметил Ульм, тоже были благоговейно прикрыты – продолжали играть. Хорошие ребята – он-то боялся, что им знакомы только кабацкие танцы и церемония Вэла и Лиде пройдёт без музыки.

– Вэл Орте, ты берёшь эту женщину, Лиде Хорстон, в жёны перед лицом служителя Мира, в присутствии всех, кто собрался здесь, чтобы укрепить этот союз в той точке, где берёт он начало? И с тем – клянёшься ли ты на незримых святынях, что будешь согревать её мир и душу даже в самый страшный холод?

– Клянусь. – Голос Вэла, спокойный, твёрдый, прозвучал незнакомо. Он осторожно принял чашу из рук служителя, сделал глоток неведомого зелья, которое доведётся попробовать дважды только овдовевшим – и решившимся на новый союз.

– Лиде Хорстон, ты берёшь этого мужчину, Вэла Орте, в мужья перед лицом служителя Души, в присутствии всех, кто собрался здесь, чтобы укрепить этот союз в той точке, где берёт он начало? И с тем – клянёшься ли ты на незримых святынях, что будешь согревать его мир и душу даже в самый страшный холод?

– Да. Клянусь. – Руки Лиде дрожали, когда Вэл поил её из чаши, и тонкая тёмная струйка сбежала вниз по подбородку – пара капель попала на ворот платья.

Пустяки – недобрым предзнаменованием считалось только пролить питьё на пол или, того хуже, выронить чашу. Испорченное же платье, напротив, наверняка посчитают знаком удачи – жертвой, принесённой в дар будущему благополучию.

Кинжалом служитель раздробил лёд, который принесла в миске с ледника хозяйка «Крудлей», и погрузил браслеты, всё это время ждавшие своего часа на каминной полке, в холодное, порозовевшее от крови господина Хорстона крошево.

– Лёд и кровь – мир и душа Кьертании. Земля и Стужа, холод и жар, смерть и жизнь, вечная незыблемость – и вечное течение. Мир и Душа… помолимся.

Все вокруг забормотали молитвы – с изумлением Унельм заметил, что даже Олке шевелит губами.

«Мир и Душа, если вдруг почему-то вы и вправду не нашли сегодня дел поинтереснее, чем наблюдать за свадьбой этого балбеса, помогите ему – со службой, реабилитацией и всем прочим. Он вообще-то хороший парень – и девчонка у него хорошая, раз полюбила такого».

Служитель защёлкнул на запястьях Вэла и Лиде влажные браслеты, помог им обоим подняться с колен.

– Перед лицом Мира и Души на незримых святынях клянусь: этот союз истинен и справедлив и не будет покоя любому, кто решится встать между Вэлом и Лиде Орте.

Склонившись, Вэл поочерёдно поцеловал руки невесты – нет, жены, теперь она была его женой, – а потом она сделала то же самое с его руками.

Музыканты с силой ударили по струнам и заиграли плясовую, а гости – даже самые набожные открыли наконец глаза – засуетились и устремились к камину, чтобы поздравить молодых и поблагодарить служителя.

– Церемония что надо, – шепнула Ульму Лудела, беря его под руку. – В Нижнем городе такого не увидишь.

– Там, что же, не женятся?

– О, женятся, ещё как. – Лудела хихикнула. – На свадьбу моей знакомой пришли даже охранители, а ведь их никто не приглашал. Может, и тут до этого дойдёт – просто подождать надо?

– Вряд ли. Хотя, конечно, если мы очень постараемся…

После первого же круга снисса общая напряжённость ушла – отец Ульма степенно беседовал с родителями Лиде; их дальняя родня жила, оказывается, когда-то в соседнем с Ильмором городке. Госпожа Гарт взяла под крыло Сверчка – она, как и отец, вообще легко и быстро сходилась с детьми. Уже в детстве Ульму часто казалось несправедливым, что у его родителей, таких добрых и заботливых, один-единственный ребёнок, в то время как у соседей – неблагополучных, несчастливых – полон дом ребятни. Мать ласково трепала Сверчка по голове, о чём-то расспрашивая. Рядом с ними хрипло каркала над его ответами Мем.

Подружки Лиде, её многочисленные родственники и друзья сбились в кучу, к которой прибились и куда менее многочисленные гости со стороны жениха. Олке всё ещё болтал с невестиной тетушкой – он, оказывается, довольно долго мог вести себя как самый обыкновенный человек. Это открытие поразило Унельма.

После третьего круга – Вэл, уже изрядно захмелевший, поднял чашу за своего лучшего друга, без которого не было бы ни свадьбы, ни знакомства с невестой, – начались танцы.

Эти танцы были совсем непохожи на дворцовые чинные кружения, и Унельм пожалел, что Омилия этого не видит.

Он поплясал с Луделой, с матерью, с разрешения жениха – с Лиде, а потом опять с Луделой и матерью. В промежутках он курсировал между залом и кухней, следя, чтобы всем хватало выпивки и еды, – в конце концов, кто-то должен был этим заняться, и уж точно не Вэл.

У стены явно скучала опечаленная чем-то подруга невесты, та самая Мэв, что была в кабаке в день знакомства. Унельм потанцевал и с ней – она, оказывается, тоже очень хотела замуж, а её парень не желал понимать намеков, а ведь он даже не препаратор, из хорошей семьи торговцев углём… Кружа её, Унельм высказал всё, что думает о глупости дружка такой редкой красавицы, а хорошенько рассмешив её и до конца вечера стерев грусть с её лица, вернулся к Луделе, которая начинала опасно хмуриться.

Поймал на себе полный любви взгляд матери – и улыбнулся.

«Как хорошо ты улыбаешься, мама. Что ещё показать тебе, чтобы хватило запаса радости на год или два – на столько, сколько ещё мы не сможем увидеться?»

Голова у него кружилась, и, чтобы дать передохнуть и себе, и музыкантам, он предложил желающим посмотреть фокусы.

Лиде хлопала в ладоши как маленькая девочка, и Вэл посматривал на неё с такой гордостью, будто сам долгими часами отрабатывал «двойную ленту» и «прыжок химма».

Даже служитель покинул «Крудли» уже затемно и заметно кренясь вбок, а музыканты играли до последнего, и под конец их струны дребезжали, как старый механизм, – но это уже никого не заботило.

Танцевать последний танец вышли все, кроме Сверчка, который дремал, прикорнув на лавке. Даже отец Унельма вывел мать в центр комнаты, бережно поддерживая за талию. Ульм и не помнил, когда в последний раз видел родителей танцующими. Сам он пригласил Луделу, и теперь они медленно покачивались, стоя в тёмном углу и время от времени задевая локтями других танцующих – «Крудли» не были, как ни крути, рассчитаны на танцы.

– Спасибо за отличный вечер, – шепнул он ей. – И за то, что выручила. Ты – лучшая. Надеюсь, ты повеселилась, потому что…

Лудела прильнула к его губам – так быстро и неожиданно, что он не успел уклониться.

От неё пахло сниссом с яблочным соком, сладковатыми цветочными духами, пряностями – только что им всем подавали скер, традиционный десерт из теста, свёрнутого восьмёрками – в знак бесконечности брачного союза, – и жжёного сахара. От неё пахло его первыми днями в Химмельборге – днями, наполненными и весельем, и отчаянием, и тревогой, и упоением. Разом он вспомнил множество их прежних поцелуев – и не сразу отстранился. Не только потому, что был слишком пьян и растерян, но и потому, что не хотел причинять ей боль. А ещё потому, что знал: родители могут сейчас смотреть на них.

– Лу, – шепнул он, когда она отстранилась сама, – прости, но…

– Не за что извиняться, красавчик из Ильмора, – отозвалась она, принуждённо хихикая и глядя им под ноги. – Но мог бы и ответить… так, ради приличия.

– Прости, – повторил он беспомощно. – Я…

На этот раз она ничего не сказала – мягко, но решительно высвободилась из его рук и пошла к выходу. Ему не оставалось ничего, кроме как последовать за ней.

На улице было уже прохладно, и, разглядев наконец в сгущающейся темноте вечера Луделу, стоявшую у каменной ограды чьего-то богатого дома, он на ходу стянул пиджак.

Она не отстранилась, когда Унельм накинул его ей на плечи. В окне первого этажа над оградой зажгли свет – и в этом неярком свете Ульм увидел, что Лудела плачет.

– Лу… – выдохнул он и умолк.

Больше всего ему хотелось оказаться подальше отсюда. Лудела была не из тех, кто показывает другим уязвимость. Сделал своё дело снисс? Да, снисс, а ещё его идиотское, эгоистичное приглашение. Выходит, всё это время он был слеп, всё это время понимал её неправильно.

– Я запутался, – пробормотал он наконец, прислонившись к стене рядом с ней, нащупывая её руку. Рука была ледяной, но Лудела слабо ответила на пожатие. – Если бы я знал, что ты расстроишься… я бы не стал тебя звать. Мне показалось, ты хотела пойти.

– О да, – сказала она, вытирая слёзы и улыбаясь. – Ещё как хотела. Да и кто бы не хотел пойти с тобой, а, красавчик из Ильмора? – В этих её словах, внешне самых обычных, игривых, обнаружилось вдруг столько страдания, что у него перехватило дыхание.

– Слушай, – сказал он. – Я… не хотел причинять тебе боль. Ничего подобного… никогда. Ты знаешь, как я… к тебе отношусь. – Это были неловкие, вымученные слова, и она закатила глаза.

– Ну да. Ещё как знаю. Я, может, и не читала столько книжек, сколько ты, Унельм Гарт, и о дальних странах мало чего знаю… Но я совсем не дурочка. Надеюсь, хоть это обо мне ты понял.

– Я никогда не считал тебя дурочкой, – поспешно соврал он. – Просто… ведь ты сама всё закончила между нами. Помнишь? Тогда, когда начались занятия… я приходил, но ты меня не пускала. Я…

– Не пускала, да, – согласилась она и, достав из кармана большую круглую пудреницу, открыла её и внимательно изучила свои раскрасневшиеся щёки в зеркальце на крышке. Затем извлекла из углубления сбоку кисть и принялась пудриться, будто рядом никого не было. Музыка, долетавшая до них из «Крудлей», стала громче – музыканты доигрывали последние аккорды. Праздник подходил к концу.

– Почему? Если ты не… почему тогда? Я-то не хотел всё заканчивать, я…

– Так захотел бы, – просто сказала Лудела, оглушительно щёлкнув крышкой и наконец посмотрев ему в лицо. – Улли… зачем вообще говорить об этом? Ты вот-вот уедешь. Может, останешься там, за границей… Скажешь, не думал об этом? Тем более если найдёшь способ смыться и для своей девчонки.

«Вот это вряд ли».

– Для тебя всё отлично складывается. Какая разница, что там я…

– Есть разница. – Он не был в этом так уж уверен, но не мог просто оставить её здесь одну, сделать вид, что не было этих слёз, а до них – поцелуя. – Ты правда дорога мне, Лу. У меня здесь, в столице, не так много хороших друзей… Если честно, у меня вообще никогда не было так уж много действительно настоящих друзей. Ты – одна из них. И если тебе плохо, я хочу понять, чем помочь, если…

– Унельм Гарт, – тихо рассмеялась она. – Ты такой хороший. Или, точнее… тебе так нравится быть хорошим, да? Так нравится, что ты, наверное, ещё долго тянул бы всё это между нами, если бы увидел, до чего сильно мне это нужно. Нет уж, спасибо. Может, я и из Нижнего города, но стою большего.

– Я никогда не…

– Мэл меня любит. Он ради меня в неприятности влез…

– Как и я, – вставил Ульм, но она отмахнулась.

– Ты, фокусник, ради любого случайного прохожего в неприятности влезешь. Мэл не такой. Он надёжный, и он меня любит. А ещё у его семьи денег куча – ни у тебя, ни у меня никогда столько не будет. Ну, у тебя, может, и будет – только ты на следующий день всё и спустишь. А с Мэлом… если я смогу после службы ребёнка родить, он никогда нужды знать не будет. Мэл на мне женится, если я захочу, что бы там его старики ни думали… Лудела Валлени, м? Как звучит? – Она усмехнулась, но невесело. – Я с самого начала, когда ехала сюда, знала: вот какой парень мне нужен. И я собиралась найти такого…

– А потом попался я?

– А потом попался ты, – повторила она тихо и вдруг улыбнулась. – Мне, выходит, повезло, что ты не полюбил меня как следует, красавчик из Ильмора. Если бы так – я бы, наверное, совсем потеряла голову… и плакала бы моя безбедная жизнь.

Они помолчали, слушая угасающую музыку и радостный гомон – гости провожали молодых.

– Пора возвращаться, – сказала наконец Лудела и ласково коснулась его щеки. – И… Улли, забудь ты всё, что я наговорила, ладно? За меня тебе волноваться нечего. Что до дружбы – ничего ж не изменилось. Хорошо, когда есть друзья. Меня ими жизнь тоже не сказать чтоб баловала. А целовать мне тебя не следовало. Только уж очень захотелось.

– Лу… – Но её уже не было рядом.

Унельм постоял у стены ещё немного, прикрыв глаза, прежде чем вернуться в «Крудли». Как могла Лудела быть одновременно такой простой и такой сложной? Он чувствовал себя виноватым, хотя ему не за что было себя винить – или всё-таки было?

Ульм почувствовал себя вдруг очень несчастным – столько усилий было приложено ради того, чтобы в этот вечер людям, которыми он дорожил, было хорошо.

В дверях он столкнулся с сияющим Вэлом и Лиде, глядящей на мужа влюблёнными глазами.

– Вот и он! – крикнул Вэл, хлопая Ульма по плечу. – Без тебя всего этого не было бы, друг ты мой дорогой… – Кажется, Вэл здорово переборщил со сниссом.

– Приходи к нам в любое время, Унельм, – сказала, улыбаясь, юная госпожа Орте. – Пожалуйста, приходи. Мы всегда будем тебе рады.

– Приду, – пообещал Унельм. Глядя на их лица, он почувствовал, как уходит из сердца печаль. В конце концов, ведь и Лудела получила именно то, к чему так стремилась. Она сама так сказала. – Но, думаю, вам, ребята, нужно несколько дней без чужой компании.

Он подмигнул Вэлу и помахал им, пока друг сажал Лиде в приехавшую наконец автомеханику – финальный роскошный аккорд свадьбы.

– Надеюсь, на радостях он не забудет об эликсирах, – заметил Олке, появившийся неслышно у Унельма за плечом. – Я и так расстарался, выбивая для вас лучшие условия у кругов.

– Зачем Вэлу вообще принимать эликсиры? – решился спросить Унельм. – Он почти не трогает даров Стужи. Ну разве что улики какие-то или…

– Всё так. Но иногда он всё же участвует в полевой работе… иногда, потому что теперь у нас есть ты – за что мы, как ты понимаешь, денно и нощно возносим благодарности Миру и Душе. Кроме того… долг есть долг, Гарт. Тела препараторов принадлежат Кьертании, а пока срок продолжается, служба может и измениться. Долг есть долг.

– Долг есть долг, – машинально повторил Унельм, глядя автомеханике вслед.

– Не забудь, о чём мы говорили, – шепнул Олке, улыбаясь его матери. Она болтала с сонным Сверчком, поправляя купленную сыном модную шляпу. – До скорого, Гарт.

Гости разошлись. Попрощалась с ним и родителями Лудела, улыбаясь принуждённой улыбкой.

Они с родителями и Тосси – мать настояла, чтобы мальчик переночевал с ними в гостинице, – медленно шагали по притихшей ночной улице.

Отец со Сверчком шли чуть позади, тихо беседуя, и мама взяла Унельма под руку.

– Спасибо, сынок, – сказала она, ласково гладя его по плечу. – Этот вечер… да и вся эта поездка… Всё здесь такое красивое… и так тепло… я даже не думала, что доведётся увидеть такое. И, сынок, мы с отцом ведь видим, до чего ты старался. Такая красивая квартира, и все эти подарки, поездки… Только это зря. Ты, кажется, совсем замучился. А мы бы в любом случае были счастливы – просто потому, что повидали тебя и узнали, как ты живёшь.

– Спасибо, мама, – пробормотал Ульм. В горле у него вдруг стало горячо и больно. – Но я не замучился, правда… ну, не поэтому. Дел очень много, но я хотел, чтобы вы… чтобы ты…

– Я знаю. – Она крепче прижалась к нему, чмокнула в щёку на ходу – для этого ей пришлось привстать на цыпочки. – И всё получилось, дорогой мой. Как нельзя лучше. Я так рада, Улли, что тебе так повезло… Когда мы узнали про Миссе… – Мама осеклась, и Унельм крепче прижал к себе её локоть. – Бедная, бедная её мать. Ужаснее горе невозможно представить. Я заходила к ней несколько раз, Улли. Мы пили чай, говорили, как раньше, но это было так страшно. Страшно, понимаешь? Жизнь из неё ушла, а деваться ей некуда.

Никогда прежде мать не говорила о чём-то, не прерываясь, так долго – и никогда не беседовала с ним так, будто он и в самом деле был для неё теперь взрослым.

– Я каждый день молюсь за тебя Миру и Душе – и за Сорту тоже. Мы ведь увидим её здесь, да? До того, как она приедет в Ильмор.

– В Ильмор? – переспросил он. – Сорта едет в Ильмор? Зачем?

– Я не знаю. – Мать растерянно взглянула на него. – Разве ты не знаешь? Она написала госпоже Торре, а та уже рассказала нам.

Унельм щёлкнул пальцами свободной руки, будто припоминая.

– Ах да, конечно. Столько дел, вот я и…

– Сынок мой. Мне ты никогда не умел врать. – Мать улыбнулась, и он улыбнулся в ответ. – В этом нет нужды. Сорта – хорошая девочка. Я знаю, что между вами не всё гладко. Но однажды она тебя поймёт. То, что случилось с Гасси…

– Да, ты права, мама. Конечно, да… – Не стоило так перебивать её, но он не был готов говорить об этом даже с матерью. И, как всегда, она поняла.

– Такой хороший мальчик – Торстон, – сказала она, меняя тему. – Мне понравились все твои друзья, твои сослуживцы… Я ничуть не удивилась, что ты окружён такими славными людьми, сынок. Но Тосси… я так горжусь тобой. Горжусь тем, что ты ему помогаешь.

Оказывается, ему и в самом деле нужно было услышать это – особенно после того, как Олке упрекнул его в безответственности.

– Он мне кое-кого напоминает. А тебе? – Значит, вовсе она не меняла тему.

– Да, – с трудом выдавил Унельм. – Мне тоже.

– Я рассказала ему про Ильмор. Он сам спрашивал, говорил, интересно, где ты родился и рос. Этот мальчик любит тебя… – Она улыбнулась. – А как тебя не любить, а? Я рассказала ему про лес, где вы любили играть, про Ильморку… Никогда раньше не думала, что где-то живут детки, которые ни разу не видали леса.

– Тосси родился в Нижнем городе.

– Да, он рассказал… Так вот, я подумала, сынок, – может, пусть приезжает к нам с отцом в гости, когда у них в пансионе будут каникулы? Тосси сказал, в пансионе тебя считают его опекуном. Если напишешь ему разрешение – отпустят его, как думаешь?

– Надеюсь, отпустят.

Он и вправду понадеялся на это всем сердцем. Как хорошо будет, если мама с отцом полюбят Тосси и станут приглашать его к себе – пусть у них появится ещё кто-то, о ком можно будет заботиться, кому можно будет слать шерстяные носки, каких и в столице не купишь. Пока Торстон мал и не приносит пользу Кьертании, выбивать для него разрешения на поездки должно быть нетрудно.

Они свернули на улицу, ведущую к дому. Унельм выбрал квартиру в бывшем диннском особняке, украшенном лепниной, узорами из кости по фронтону, с жёлтыми стёклами в окнах. До него оставалось пройти всего ничего, когда мать заговорила снова.

– Тебя что-то гложет, Улли? Не бойся… Папа не замечает. Но я-то вижу.

Да, она видела. Видела даже то, что он сам не готов ещё был увидеть. Унельм хотел успокоить её, отшутиться, отвлечь её внимание, но вместо этого вдруг сказал:

– Ох, мам… – И это прозвучало совершенно беспомощно, по-детски.

Мать остановилась, обняла его. Отца и Тосси не было слышно – они то ли задержались, то ли намеренно не спешили, давая им с мамой время побыть вдвоём, и Унельм расслабился в её руках, на миг позволив себе забыться в материнском запахе.

Ему снова было пять или шесть, не больше, и нос знакомо и весело щипал летний холодок, и мама вела его за руку, показывая, как легче ступать по заболоченной почве, и алые глазки кислицы подмигивали им из темноты мхов, и над головой щебетали ивнянки, и звонко пела ледяная, чёрная, как ночное небо, Ильморка… Вместе с ней пела и мама – а потом он тоже подхватывал, и песня летела в высокое небо над лесом, туда, где величественно вставала, матово переливаясь молочно-белым и голубым, далёкая стена Стужи…

– Лудела – славная девушка, – произнесла мама, возвращая его в Сердце Химмельборга, туда, где даже самое низкое из зданий было по меньшей мере вдвое выше, чем его родной дом, и где особняки глядели на людей сверху вниз своими разноцветными глазами-стёклами, как громадные звери, сытые – но готовые к внезапному броску.

– Да, славная. Но я вижу… что ты не можешь рассказать мне всего?

Унельм не мог выдавить ни слова – только покачал головой.

– Я так и думала. Улли, сынок. – Её голос вдруг окреп, и впервые со времён раннего детства Унельм почувствовал, что она, его мать, гораздо мудрее его самого – а значит, всегда знает, как поступить. Он приготовился слушать – и сделать, как она скажет.

– Тебе не нужно волноваться о нас с отцом, – сказала она мягко. – Нам важно, чтобы ты был счастлив, только и всего. Конечно, хорошо бы было, если бы это было понятное нам счастье… но ты на нас не смотри. Твой отец, ты знаешь, не любитель разговоров… Но, поверь, он сказал бы тебе то же самое. Ты всегда мечтал повидать другие края, я же знаю. И теперь повидаешь. Кто-то, может, и удивится этому – из наших, дома… Но не я, сынок. Я всегда знала: всё у тебя получится, чего ты захочешь. – Она улыбнулась. – Я, может, рада была бы, если бы ты захотел отслужить, а потом просидеть всю жизнь недалеко от нас, завести собственных детишек, но… Делай то, что нужно тебе, дорогой мой. Делай даже то, чего мы с папой понять не можем. Знаешь… Хорошо понимать того, кого любишь. Но необязательно.

Вот, значит, как. Она его отпускает.

Так пусто внутри было в последний раз, когда он думал: у них с Омилией всё кончено, он непоправимо испортил то хрупкое и прекрасное, что было между ними.

Мама, значит, догадывается: он может и не вернуться, он сам не знает, куда заведёт его выбранный путь. Она не знала о ещё одной нити, крепко привязывавшей его к Кьертании, – но о чём-то догадывалась. Значит, зря он мучил Луделу, зря пытался всех провести.

Странно: ему бы радоваться тому, что она сказала, а он не чувствует ничего, кроме вины, словно на самом деле всё, чего ему следовало бы хотеть, – это вернуться к родителям, в их старенький дом на краю мира…

Продолжить чтение