Читать онлайн Спасти СССР. Реализация (5-я книга) бесплатно

Глава 1.

Суббота, 21 октября. День

Ленинград, улица Декабристов

Вялая изморось начиняла воздух противной, зябкой сыростью и жалила лицо холодными иголочками. Дождь замарывал улицы серой унылой мутью, туманя простор, пряча высь.

Люди под зонтиками обгоняли меня на узком тротуаре, спеша укрыться в тепле и сухости. Две девчонки-студенточки, накинув куртки на мокрые волосы, бежали, изнемогая от смеха, словно радуясь ненастью, с визгами перепрыгивая шершавые лужицы.

И только я один брел, угрюмо нахохлившись, сутулясь да вжимая голову в плечи – просто для того, чтобы куртка на спине не задиралась, оттянутая капюшоном.

Вода с небес не лилась, не хлестала в ливневом неистовстве, а кропила город нудным сочивом, размывая ясные, четкие виды в слезливую акварель. И мой минорный настрой идеально ложился на всю эту слякотную мокроту, как протяжный печальный напев – на тоскливую музыку.

«Летять утки-и, летять у-утки…» – пузырем всплыло в памяти.

Я кисло усмехнулся. Третьи сутки держится непогода, а меня тянет гулять…

Вымокну, продрогну, зато не давит пронзительная тишина, завязшая в квартире. Беззвучие мучит, а если и прервется, то скрипом паркета в маминой спальне или тихими всхлипываниями.

Как заслышу, как резанет жалостью… Хватаю куртку – и бегом прочь. На улицу, под дождь. А что, что я могу сделать?!

Утешить? Как? Вон, пожалел поза-позавчера… Полночи проплакала! Я тогда не выдержал – вылез из теплой постели, оделся-обулся, прихватил трубку монтера… И в метро.

Ночью поезда не ходят, и током не убьет, зато рабочего люда полно, и все такие бдительные... «Посторонним вход воспрещен!»

Под землю я попал со строящейся станции. Пробрался по заброшенному туннелю в так называемую УШ – универсальную штольню – большую полость, где знобко, как в погребе. Случись война – в УШ мигом оборудуют бомбоубежище.

Туда я вышел по «наводке» брейнсёрфинга – закачал себе немного секретов диггера из будущего. Уже и провод телефонный зачистил… Сижу и тупо смотрю на концы, закушенные «крокодильчиками».

«И кому ж ты звонить собрался? А, Дюш? – думаю, свирипея. – Наши и без твоих понуканий ищут входы-выходы! Чужим? Ага… Плаксивым, таким, ноющим голоском: «Дяденьки из ЦРУ! Спасите моего папу, пожалуйста!» О, да! В Лэнгли от радости джигу спляшут – ленинградский «сверхинформатор» сам раскрылся! Да еще и папочку сдал… В залог».

Домой я вернулся, вымотанный да измочаленный, едва успев юркнуть к себе – дверь родительской спальни оконтурила световая черта. Пригрелся, задремал…

«Подъем!»

Долго мок под душем, но сонная одурь по-прежнему колыхалась в голове – мысли вязли, словно мухи на липкой ленте…

Свернув в переулок, я ощутил, что морось иссякает, расходясь, как зыбкий занавес. Проглянули несчастные серые львы, вцепившиеся в мостик, тусклые нагромождения домов на той стороне…

Ёжась, я зашагал по каменным плитам вдоль канала. Черно-зеленая вода гуляла в гранитных берегах, горбясь крутыми волнами, насылая стылый влажный дух.

Мне вспомнился Валдис. Сразу потянулась скорбная цепочка ассоциаций, пугая и накручивая. Я, правда, оборвал горестные звенья, но самая назойливая мыслишка переборола мои усилия. Она влеклась, удручая и отбирая силы:

«Не гожусь я в спасители СССР! Герою-одиночке надо быть безжалостным и беспощадным, свободным от зависимостей, от любовей и дружб! Как можно идти напролом и стоять насмерть, если постоянно оглядываешься на идущих за тобой? Если кто-то ближний родней тебе и дороже миллионов дальних?»

Перейдя канал Грибоедова по Сенному мосту, я выбрался к Садовой. Мне еще топать и топать… До Фонтанки, до дому…

Спешить некуда.

Тот же день, раньше

Москва, Старая площадь

Обычно члены Политбюро собирались по четвергам, но позавчера многие разъехались, разлетелись по регионам, и заседание перенесли на субботу. И что? Один Юра на месте, да Михаил Андреич…

«Не привыкли по выходным работать? – терял терпение Брежнев. – Сталина на вас нет!»

Он едва дождался, когда же соберется кворум. Даже две выкуренные сигаретки не понизили градус недовольства.

Зато и выслушивать нудные «колыбельные» монологи, от которых впадаешь в дрёму, не пришлось – Андропов исходил конструктивом. Причем, не голыми идеями или смутными прожектами, а вполне готовыми программами – с расписанными сроками и ответственными лицами.

Леонид Ильич добродушно усмехнулся: вот, что животворящая «достройка» делает! Юра здорово развернулся, раскрутился на хлопотливом поприще куратора госкомитетов, с вежливой агрессией перетягивая одеяло власти. А что будет, когда предприятия начнут массово переводить с фондирования на финансирование? Грянет демонополизация, пойдут разукрупнения…

«Что будет, то и будет, – решительно подумал генсек. – Читайте андроповскую «Долговременную программу перестройки управления народным хозяйством»…»

– Товарищи, – сказал он вслух, – слово предоставляется Андропову Юрию Владимировичу.

– Ну, для зачина… Надеюсь, все уже привыкли, что я постоянно вмешиваюсь в дела, весьма далекие от чекистских компетенций… – Председатель КГБ сложил руки на столе, сплетя нервные пальцы. – Но это только так кажется. Мы находимся в состоянии войны с Западом, пока что «холодной» или тайной. И несем ощутимые потери, зачастую от неведения. Мы не знаем общества, в котором живем. Мы не знаем западного общества, которому противостоим… Ну, не буду растекаться мыслью по древу. Речь о том, что мы, «выставляя» оценку американским намерениям в военной и военно-политической сфере или судя о мотивах вероятного противника, часто ошибаемся. Однако ведь ситуацию можно и перевернуть! Точно такой же дефицит понимания наблюдается и на другом конце провода, в Вашингтоне. Поэтому нам, чтобы запустить позитивные процессы деконфликтации, необходимо не только встречаться и сотрудничать, но и расширять форматы сотрудничества и встреч! Прежде всего, на мой взгляд, стоит учитывать, что система власти в США – это не только администрация Президента. Очень многое завязано и на Конгресс, и на околополитические круги – всяческих экспертов, военных, бизнесменов разных гильдий. Этот «консервативный» якорь – а с другой стороны, контингент «болельщиков», чрезмерно адаптированный к электоральным играм, как к основе «правильной политики» – неизбежно будет сдерживать и искажать самые благие порывы Джимми Картера. Кроме того, важна и специфичная область чиновничества из «условного Пентагона» и разведок. Таких можно убедить в серьезности намерений СССР вести устойчивые отношения с США, по сути, только единственной возможностью – их личного присутствия на месте событий, плюс – собственной, часто вовсе не финансовой, выгодой… – Ю Вэ мягко шлепнул ладонями по столу. – У нас же обычно предпочитают вести дело либо с высшими чинами администрации, либо с воротилами бизнеса, а по ходу подготовки серьезных переговоров или встреч высокого уровня – со спецами-экспертами. Но, по моему скромному мнению, для настоящего влияния на взаимоотношения СССР и США уже теперь, сейчас нужно запускать процессы, способные конкурировать с традиционными негативными к СССР течениями в политическом классе США! Только при этом стоить помнить, что позитивные сдвиги невозможны «в режиме нефтепровода» – то есть, в стабильном и постоянном, за исключением совсем уж аварийных ситуаций. Нет, товарищи. Базовые параметры будут меняться существенно чаще электоральных циклов партнера-оппонента! В этом смысле именно нам проще провести необходимые шаги «по укреплению доверия в области ядерных и обычных вооружений». Причем, сохраняя контроль над ситуацией.

– Очень, очень интересно, – заерзал Леонид Ильич, удивленно хмыкнув. – Вон, даже Андрей Андреич заслушался! Да и Дмитрий Федорович, смотрю…

Устинов нахмурился.

– Товарищ Андропов, – забасил он, переходя на официальный лад, – а как насчет конкретных предложений?

Тут уже половина заседающих оживилась. Юрий Владимирович блеснул очками.

– Я бы предложил создать совместную программу, чтобы установить, какими будут последствия, если использовать «нейтронные» боеприпасы, – суховато молвил он. – Это не так сложно, как кажется со стороны. Приглашение советского специалиста на стажировку в экспертную команду Группы ядерного планирования НАТО – уже реальность. На мой взгляд, самым лучшим «подталкиванием» стало бы расширение зон доверия, вовлечение сравнительно многочисленных сообществ из США, да и вообще из стран «условного Большого Запада». Чисто географически учреждения этой программы можно разместить и в СССР, и в США. У нас – хоть на Новоземельском полигоне, хоть на Семипалатинском. Можно и вовсе вынести такого рода работу куда-нибудь в нижнее Поволжье, подальше от реки, а паритетный центр – в район Аламогордо…

– Юр, да у тебя уже, смотрю, готовый проект! – ухмыльнулся Брежнев. Навалившись на стол, он спросил, щурясь: – Ладно, мы за мир во всем мире! А в чем тогда, по-твоему, интерес США? Или, опускаясь уровнем ниже, в чем интерес всех этих сообществ и групп?

Андропов спокойно кивнул.

– Проще всего – чисто формальная сторона, – начал он излагать по пунктам, едва скрывая мелкое удовольствие отличника, выучившего урок. – Если мы говорим о соблюдении принципа взаимности, то американцам было бы удобно использовать озвученную мною программу во внутриполитических целях. Что для Картера принципиально важно – в качестве президента он слабоват рейтингом. Недостаточное понимание этого обстоятельства нередко подводит наших переговорщиков, у которых международная политика отделена от внутренней почти непроходимыми барьерами…

– Согласен, – неохотно заворчал Громыко. – Однобокость нам вылезает боком. Простите за невольный каламбур. Да, частенько случается, что на переговоры выезжает матерый волчара, который во внутренней политике – неопытный щенок.

Андропов нетерпеливо поправил очки.

– Повторюсь, что подобный подход может быть только взаимным, – проговорил он, теряя запал, и неопределенно повел рукой, – а ведь это всё избавило бы обе стороны от серьезной проблемы, суть которой в несходстве систем принятия ядерных решений в СССР и в США. Уверен, эта работа полностью соответствовала бы стратегии наведения мостов и большей открытости СССР. Проще говоря, нам пришлось бы создать для такой работы особую группу в военно-политической системе и аппарат ее обеспечения. Даже по тому, насколько эта группа была бы действующей или напротив – бутафорской, можно было бы судить о готовности СССР к взаимодействию… – Ю Вэ пожал плечами. – В крайнем же случае ее опереточный характер позволял бы оппоненту создать еще одну точку давления на советское руководство, и при том без прямых военных или экономических угроз. Однако даже это работало бы на позитив, на дело мира! Ну и, наконец, важнейший для США момент – получение более достоверной информации о реальном состоянии ядерных дел в СССР. Да и, потом, нейтронная бомба поля боя – лишь одна из возможных разновидностей тактического ядерного оружия 4-го поколения…

– Готов согласиться, – рокотнул министр обороны. – Отсутствие доверия – источник растущих угроз. Я сейчас прикидывал… м-м… скажем так, детализацию проекта Юрия Владимировича, и вижу там целый спектр конкретных задач. К примеру, хе-хе, переход на личности, распределение зон ответственности…

– Да, – энергично кивнул председатель КГБ, – это связанная с предыдущим задача – получать более внятное представление о «других официальных лицах» и налаживать связи с тем кругом нашего военно-политического руководства, о котором Запад в целом имеет весьма туманное представление, но которое явно влияет на переговоры и принимает решения, затрагивающие состояние мировых дел. В принципе, если говорить об академической братии, то там такие каналы уже существуют, позволяя взаимодействовать с советской наукой, но круг такого взаимодействия все же ограничен. Расширение его на новые группы влиятельных лиц – стратегия.

Андропов с облегчением откинулся на спинку, а Брежнев сложил руки на столе, словно папа первоклашки на первом родительском собрании.

– Очень, очень неплохо… – Генеральный пошевелил мохнатыми бровями. – Форматы… Зоны доверия… Хм. Да, все это надо расширять… – Брови полезли вверх. – А меня вот еще что беспокоит… Вернее, кто. Рейган! Картер – слабак. Ну, хорошо, мы ему станем помогать, пусть и косвенно, победить на следующих выборах. Обязательно учтем инициативу товарища Андропова… Да и не зря же Картер сразу, так сказать, подвинулся в Кэмп-Дэвиде, усаживая товарища Примакова! Чувствует, что это ему – плюсик! Но усидит ли Джимми в Белом доме? Вопрос. Андрей Андреевич… – развернулся он к Громыко. – Вы встречались с Рейганом. Что это за человек? Вот, выйдет Ронни в президенты… Не пропадут ли даром все наши труды?

«Мистер Нет» выпрямился.

– Думаю, что наши связи с сенаторами, с большими чинами из Пентагона сохранятся при любом исходе, и польза от них будет, – медленно заговорил он. – Что же касается Рейгана… Этот «ковбой» – личность очень и очень занятная, а самое главное заключается в том, что на Рейгана ставят глобальные финансовые группы, и в этом залог его успеха на выборах. И откат при нем случится несомненно. Уверен, с самого начала Рейган не только приступит к жесткой маргинализации того, что можно было бы назвать «либерализмом с человеческим лицом», но и развалит сам фундамент процесса разрядки. Механизм этого развала предоставят монетарные «чикагские теории» и их горячие сторонники. Тут как… На основе, главным образом, личных психологических проблем Рейгана, наблюдается абсолютизация экономических идей «дяди Милти»… э-э… Милтона Фридмана, которые, к удаче Ронни, оказались близки запросам состоятельной части калифорнийского среднего класса, а затем и богатейших граждан США в общем. Как следствие, Рейгана поддерживает даже часть «рабочей аристократии» и многие профсоюзы. Там добавились еще и внешнеторговые проблемы тех же автомобилестроителей – Детройт уже сдает позиции японцам и надеется, что рейгановский «решительный патриотизм» позволит оградить рынок от какой-нибудь «Тойоты». Собственно, база рейгановских экономических реформ «за пределами идей Фридмана» – это, так сказать, «открытие» того факта, что «шоковые методы» годятся не только в стагнирующих областях Британии, но и в мощнейших США, сделавших основой роста со времен президентства Эйзенхауэра технологическое знание и демократичное образование… – Громыко помолчал, покусал губу и медленно, осторожно выговорил: – Как мне кажется, товарищи, Рейган готовит Штатам новую основу для… хм… развития. Сутью ее является «расчистка поля», не затрагивающая глобальные финансы, но, во всяком случае, вызывающая деградацию социума, местных производящих корпораций, а равно и самого государства до того уровня, который уже не позволит ни обществу, ни государству как, впрочем, и «локализованному капиталу» вставать поперек дороги глобальным финансовым группам. А уж те обустроят расчищенное поле целиком и полностью под себя!

– Глобализация! – Брежнев щегольнул словечком, вычитанным в посланиях «Объекта-14», и хмыкнул, припоминая «Джентльменов удачи»: – Нехороший человек этот Рейган!

– Так и мы не подарок! – развеселился Громыко.

Общий смех окатил стены, загулял под самым потолком…

Вечер того же дня

Ленинград, Измайловский проспект

Я уже вышел к парадному, когда вдруг вспомнил о пустой хлебнице. Самое время зайти в булочную!

Уставшие ноги сами понесли меня по знакомому адресу. Не спеша.

Я одолел сбитые ступеньки, и потянул на себя тяжелую дверь. За день чудный, неповторимый дух свежего хлеба рассеялся, но стойкий сдобный аромат держался, не улетучивался, впитавшись в деревянные полки, выскобленные буханками. Надышишься, как наешься.

– Булочку чёрного и две плюшки.

– Пятьдесят восемь копеек в кассу.

Расплатившись, я сунул хлебобулочные изделия в авоську, и потащился домой.

«Хватит бродяжничать, – внушал я себе в назидание. – Надо не только свои нервы беречь, но и мамины!»

Смеркалось. Легкий ветерок баловался порывами, с шорохом и шелестом сметая опавшую листву на мостовую. Полуголые деревья сучили черными ветками, словно стряхивая последнюю желтизну, а в быстро стынущем воздухе витал тревожащий запах снегов.

Дверь в парадном хлопнула за спиной, знакомо отдаваясь ржавым завизгом и гулким эхо. Нагулялся я сегодня…

Стоило переступить родной порог, как меня шатнуло обморочным счастьем – все были дома! Все!

Ликующие мамины крики перемежались отцовским хохотом. Не раздеваясь, как был, в ботинках, я влетел на кухню.

– Папа!

Отец с разворота облапил меня, притиснул… Забормотал срывающимся голосом:

– Сына… Сына…

Глаза пекло, но я не стеснялся слез. И мама плакала, и папа носом шмыгал. Все – дома!

* * *

Я прислушался: мама напевала в ванной под аккомпанемент струй.

– Пап! – спросил осторожно. – А кто вас… того… в заложники?

– Эк тебя разобрало! – хмыкнул отец в уютной истоме. – Да есть там такие… «Полисарио».

– Странно! – удивился я. – Чего это они?

– Да вот… – смутно выговорил папа. – И вообще! Я подписку о неразглашении давал. С нами в Москве полдня… э-э… беседовали. Понял?

– Понял… – вздохнул я.

Отец покосился – мы с ним сидели рядом на диване – и пихнул меня плечом.

– Надурили их – тех, из «Полисарио», – ворчливо выдавал он секреты. – Сказали, что мы якобы из Болгарии. Болгар, вроде как, можно захватывать… А эти… сахарцы, когда разобрались, замки отомкнули – и ушли! Ну, и мы – пешком до Марракеша… Часа четыре по пустыне… Но шагали бодро – свобода! Нам даже пресс-конференцию устроили. Да-с! Заглянул араб во всем белом, и давай нас агитировать. Дескать, король Хасан II не причастен к данному ЧП. Будут спрашивать, говорите правду: вас захватили боевики «Полисарио», дабы бросить тень на его величество, созвавшего всемирный конгресс военных психофизиологов… И познаете монаршью благодарность! Ну, да, – фыркнул отец, жмурясь, как кот, вернувшийся с холода. – Нас проводили до самого трапа самолета, и каждому вручили по здоровенному кожаному чемодану с подарками. Я маме твоей три платья привез, от Сен-Лорана и Диора, два шикарных набора косметики… Тебе еще… магнитофон заграничный…

– Три портсигара отечественных… – подхватил я с шутливым вдохновением. – Куртку замшевую… Три куртки…

– А вот тут ты угадал! – рассмеялся папа. – Три замшевых куртки из Феса! И… Я уж не знаю, как они там угадали с размерами, но мама уверяет, что в точности наши! Завтра примеришь.

– Да ладно… – вздохнул я. – Главное, что все Соколовы вместе! Слышишь, как поет?

– Слышу, – мягко улыбнулся отец. – О-хо-хо… До чего ж хорошо дома!

– И воскресенье завтра!

– Никуда не пойду! – хохотнул папа. – Весь день дома буду сидеть!

Вторник, 24 октября. День

Москва, район Ясенево

По вторникам и пятницам Андропов любил работать «в лесу», и черный «ЗиЛ» с утра подкатывал к зданию-«книжке» ПГУ, что белело вдали от шума городского, от вечной московской суеты – «на природе», среди светлых березовых рощ и черных пашен.

Иванов с Минцевым подтянулись к обеду, и Василю пришлось накрывать овальный стол у окна, чтобы хозяин кабинета с приглашенными могли вволю погонять чаи.

– Явились, не запылились, – сдержанно улыбнулся председатель КГБ. – Садитесь, выпьем за встречу и… за успех?

– Можно и так сказать, Юрий Владимирович. – Заняв кресло, Иванов налил себе чайку, щедро зачерпнув пахучего гречишного мёду. – Вся эта история с похищением заложников отдает дурным послевкусием. Неужто ЦРУ действительно хотело насолить особе королевской крови? Ну, бред же!

– Так… – сосредоточился Андропов. – Но сама-то инициатива о созыве всемирного конгресса исходила из Лэнгли? Пускай и через Госдеп?

– Так именно! – Борис Семенович резко повел чашкой, едва не расплескав горячий чай. – А смысл? Мы под всеми углами рассмотрели приглашение в Марокко, и пришли к выводу, что главный противник хочет что-то вызнать в неформальных беседах. Ну, и внушили медикам, чтобы запоминали, о чем их будут спрашивать, какими темами интересоваться… А тех взяли, и похитили! Что к чему… – раздраженно пожав плечами, он хрустнул сушками, раздавив в кулаке сразу парочку.

Минцев заерзал, но смолчал. Ю Вэ давненько не видал Жору, и ощутимые перемены в подполковнике улавливались сразу – тот стал спокойнее и как бы основательней, а главное – куда-то подевался прежний нагловатый задор.

Андропов перевел цепкий взгляд на Иванова.

– Борис Семенович, расскажите для зачина о пресс-конференции в Марракеше.

– Да, это было интересно! – оживился генерал-лейтенант. – Похоже, что придворные по-всякому выгораживали короля! Наши медики поступили мудро, они позволили Хасану – не помню уж, под каким номером – сохранить лицо. И умолчали о затейниках из ЦРУ. А вот газетчики… Антон утверждает, что, по крайней мере, двое-трое из них явно были подставными. Их совершенно не интересовало, где держали заложников, как всё происходило, зато налегали на профессиональную тематику. В основном, разговор шел вокруг секретных программ… Минутку… – он выудил из внутреннего кармана записную книжку, и быстренько ее пролистал. – Так… Ага! Вот… Корреспондент «Саутерн икзэминер» упоминал тайный… хм… тайный американский проект «МК-Ультра», и допытывался, на каком этапе находятся исследования в рамках его советского аналога! Причем, вопросы были очень даже конкретные. Упоминались работы Леонида Ивановича Спивака при кафедре психиатрии Военно-медицинской академии по… цитирую… «позитивной контролируемой модификации поведения на основе новых достижений химии, фармакологии, психиатрии, нейробиологии и так далее». Каково?!

Андропов опустил на столешницу сцепленные ладони, и глянул на Минцева.

– Георгий Викторович извертелся весь, – зажурчал он. – Есть, что добавить?

– Есть! – выдохнул Жора, поведя головой, словно галстук ему жал, хотя крепкая выя обходилась без оного. – Версия! Верная!

Иванов покосился на хозяина кабинета.

– Немного самонадеянно. Да, Юра? М-м… Юрий Владимирович?

– Да, Боря, – дрогнули губы Ю Вэ, – Борис Семенович.

Но Минцева было не смутить. Хлопнув в ладоши, он со слышным шорохом потер их.

– Буквально вчера мы идентифицировали того самого «спящего агента» которого упустили в начале лета. Блеер еще в сентябре подписал нам ДОР…

– Да-да-да! – оживился Андропов. – Мне докладывали, но без особой детализации. И кто он, этот шпион Гадюкин?

Жора улыбнулся мельком.

– Его настоящее имя – Богдан Алексеевич Щербина. До выхода на пенсию руководил 2-м отделом УКГБ Украины…

– Ого! – воскликнул с неудовольствием Иванов.

– Да-да! – нетерпеливо отмахнулся Минцев. – «Разбуженный» устроился бухгалтером в Военмед…

– Опять Военмед… – заворчал Борис Семенович, и тут же вскинул руки: – Молчу, молчу!

Жора рассеянно покосился на него.

– Щербину как раз повысили, и мы с Цветковым, тамошним «контриком», заглянули к нему в кабинет. Готовились мы ко всему, но обошлось без эксцессов. Агент лишь вздохнул – и предложил нам сесть. Попросил еще – так, знаете, стыдливо отворачиваясь, – чтобы жене ничего не сообщали пока…

– Так он уже и жениться успел? Молчу, молчу…

– Успел! А когда мы предложили ему сотрудничать на благо, так он даже обрадовался! И я ему поверил, Юрий Владимирович…

– Ну, понятно, – фыркнул Иванов. – Семейный семейного…

Подполковник лишь наметил улыбку.

– Не поэтому, – мягко сказал он. – Щербина выложил если не всё, то многое. Он переметнулся к штатовцам еще в пятьдесят шестом, после событий в Будапеште. И по идейным, и по корыстным соображениям. Но действовать против нас стал, лишь выйдя из «спячки»… Помните, как наши опера подслушали его разговор с Карлом Фостером? Записать удалось не больше половины, но Щербина, с оперативным псевдонимом «Сталкер», заполнил лакуны! Вполне вероятно, что он дословно передал всё, сказанное цэрэушником. А задание у него было… Знаете, какое? Выйти на «Источник»! Так в ЦРУ именуют нашего «Сенатора»!

– Не хреново девки пляшут… – начал было Иванов, и смолк.

– Погоди, Борис Семеныч, – загадочно улыбнулся Минцев, – это лишь подтанцовка! По словам Фостера, американцы предполагают, что «Источник» – это подросток. Как и мы. Но самое же интересное заключается в том, что цэрэушники уверены – «Источник» был сформирован со всеми своими особыми свойствами в клинике Спивака! – Жора подался вперед и широко развел руками. – И считают вероятным, что «Источник» – это как бы взбунтовавшийся «продукт» советского аналога «МК-Ультра» и его подпрограмм, или же феномен возник по причине слабого контроля над результатами экспериментов!

Андропов не удержался, крякнул от удовольствия и с силой потер сцепленные ладони.

– Та-а-ак… Оч-чень хорошо! Видишь, Борь, как женитьба на человека действует?

– Не-не-не! – замотал Иванов головой. – Это не ко мне! Сначала ухаживания, потом гнездование… Пеленки-распашонки… О! Кстати, как там насчет пеленок? М-м?

Минцев побурел.

– На четвертом месяце, – вытолкнул он, и прошелся взглядом по кругу. – И еще… Щербина за время своей «шпионской деятельности» выявил всех сотрудников Военмеда, участвующих в работе НИИ «Прогноз».

– Как? – озадаченно задрал бровь генлейт.

– А вот так! – хмыкнул подполковник. – По платежным ведомостям, когда начислял премии за секретность! Их там человек сто, но «Сталкер» выделил лишь десятерых – родителей подростков… Кстати, четверо из этой десятки оказались в Марокко.

– Слушайте, товарищи! – азартно воскликнул Андропов. – Мы же теперь можем играть наших дорогих оппонентов! Оч-чень, очень хорошо!

– И последнее, – победно улыбнулся Жора. – Считайте это моим особым мнением, но я уверен, что похищение заложников было проверкой для этого… «Источника».

– Стоп. – Андропов шлепнул по столу, притормозив Минцева. – Кажется, я понял… Американцы хотели убедиться, что «Источник» – настоящий предиктор? М-м… Ну, да-а… Если бы он предвидел будущее, то предупредил бы об опасности, и мы бы не послали наших медиков на конгресс в Рабате… Но они-таки прилетели! Так?

– В точку! – просветлел лицом Минцев.

– Подводи черту, – благодушно улыбнулся Иванов, почти гордясь вертлявым подполковником.

– Резюмирую, – шлепнул ладонью Жора, – американцы уперлись в киношный вариант со Спиваком-Франкенштейном в главной роли. Вот, пусть путаются и дальше, а мы укрепим эту их точку зрения! По сути, оппоненты лишний раз доказали истинность нашей гипотезы «Машина времени»…

– А что те отроки, из десятки? – перебил его Борис Семенович.

– Они все у нас на контроле, – твердо сказал Минцев. – Денис Марьянович, Андрей Соколов, Шура Смирнов, Ринат Валиев… Но никаких психологических феноменов за ними не замечено. Так что… «Начинаем действовать без шума и пыли по вновь утвержденному плану!»

– Сначала этот план надо придумать… Лёлик! – ворчливо проговорил Андропов, шелестя по-осеннему желтоватой бумагой. – Что смотрите? Думайте!

Жора щелкнул толстой четырехцветной ручкой, и хищно склонился над пустым листом, не запятнанным чернильными оттисками печатей. Грифы секретности проступят потом…

Глава 2.

Понедельник, 23 октября. Утро

Ленинград, улица 8-я Красноармейская

Закручивая броуновское движение школоты, переменка шумела и гуляла. Короткая, но емкая, она разряжала накопленную за урок бурлящую энергию.

Октябрятская мелочь носилась вокруг, своими тонкими визгами сбивая и запруживая плавный ход мыслей, но я лишь снисходительно улыбался. Ничто не могло испортить мне настроения – у меня все дома! Этот смешной вывод частил в голове, наполняя покоем и миром.

– Соколов! – Пышнотелым ледоколом рассекая малолетний хаос, шествовала Яблочкова, ведя за собою боязливую Лапкину. Пардон, Минцеву. Заметно округлившийся животик расшифровывал опасения завсектором идеологической и воспитательной работы.

– Здравствуйте, Татьяна Анатольевна! – с чувством пропел я. – Здравствуйте, Светлана Витальевна! Похорошели-то как!

– Поговори мне еще… – проворчала директриса для порядку. – Тебя вот ищем!

– Нашли хоть? – заботливо поинтересовался я, не совладав с демоном искушения.

Смех Чернобурки сбил неминучую агрессию Тыблока.

– Здравствуй, Андрей, – сказала завсектором, мило улыбаясь. – Хочу тебя поздравить! Твой военно-патриотический почин отметили на самом верху, и достойно его оценили… – Порывшись в сумочке, она достала что-то вроде открытки, красной с золотом. – С двадцать шестого по тридцатое октября в Москве будут праздновать 60-летие ВЛКСМ, а это – твой пригласительный!

– Спаси-ибо… – Я даже растерялся. – А занятия?

– Да уж нагонишь как-нибудь! – хмыкнула директриса. Свирепость богини Кали в ее мощном голосе уступила зыбкому добродушию фрекен Бок.

– Приложу все силы, Татьяна Анатольевна! – пылко заверил я. Сложенная вдвое глянцевая картонка, спущенная с комсомольских высот, меня реально обрадовала. Масса вопросов к Сундукову, к Канторовичу, к Гельфанду роилась в голове, и далеко не каждый из них можно было доверить телефону.

– Извини, конечно, что раньше не передала, – смущенно оправдывалась Чернобурка. – Были… м-м… обстоятельства.

– Да понимаю, Светлана Витальевна. – Я скользнул взглядом по оттопыренному пиджачку. – Тяжело вдвоем.

Завсектором стыдливо хихикнула, директриса молча погрозила мне толстым пальцем, и обе удалились по коридору, смутно напоминая Коровьёва с Бегемотом. А мне в другую сторону – звонок грянул, загоняя в классы учащихся, дисциплинированных и не очень.

– Комсорг, не отставай! – Грузной трусцой пробегая мимо, Паштет хлопнул меня по спине, словно придавая ускорения. – Эльвира ждет нас!

– Yes, – буркнул я вдогон, – of course…

Вторник, 24 октября. Утро

Ленинград, улица 8-я Красноармейская

Гулкие шлепки отзывались звонкими криками болельщиков, а уж когда нападающий эффектно вколачивал мяч, спортзал сотрясался от победного ора.

По обе стороны волейбольной сетки резко скрипели кеды, а дюжина глаз напряженно следила за оранжевым пупырчатым дутышем, что летал зигзагом по всей площадке.

Я подпрыгивал на месте блокирующего, сумев забить всего один быстрый низкий мяч, да и то после хорошей доводки с приема – и правильной подачи от Кузи.

Тамара Борисовна сама металась в азартном судействе. Свисток – и ползала взвывает хором возмущения. Другая половина одобрительно ропщет.

– Аут! – гаркнул Паштет, подсигивая на скамье.

– Да никакой ни аут! – взвился певучий голос Алёны.

– Не было аута, – увесисто заявила физручка, и коротко свистнула. – Родина! Замена. Афанасьева!

Уставшая Ирка поплелась с площадки, отдуваясь, а Томка, свеженькая и прыгучая, выбежала, едва касаясь гудящих досок пола новенькими импортными кроссовками – папа достал.

«Обул всех, – бурно радовалась зеленоглазая, – даже бабушку!»

– Счет: четырнадцать – четырнадцать!

Свисток – и команды снова закружились, затопали, заскакали… Не помогла замена – перед самым звонком Сёма влепил нам мяч.

– Счет: шестнадцать – четырнадцать! Игра окончена, марш в раздевалку!

– Да Тамара Борисовна-а!

– Марш, я сказала! – Воздев палец, физручка как будто призвала к молчанию буйных выпускников, и до всех донесся захлебывающийся звонок. – Слышали? На следующем уроке доиграете… Акчурина, лови!

Яся, смирно сидевшая на груде матов в школьной форме, ловко поймала отскочивший мяч, и сунула его между перекладин шведской стенки. Аут.

Проигравшие уныло поплелись к выходу, а победившие весело их подбадривали. Хотя довольны были все – сыграли, так сыграли, в полную силу, выложились. А горчинка поражения обнулится мигом – большая перемена!

Яся уже убежала в столовку, занимать на девчонок. Следом шумно умчался Пашка, побив армейскую норму – переоделся за сорок секунд…

* * *

Школьная столовая не баловала изысками, зато всё – натуральное. Впрочем, нынешнее поколение абсолютно не ценит подобное преимущество бытия. Да и с чем тут сравнивать?

«Ничего… – криво усмехнулся я, жонглируя подносом. – Как отведают «Докторской» из сои и мелко протертой требухи, сразу поймут, чего лишились! Да поздно будет…»

Списав негатив на упадок сил, я встряхнулся. Есть надежда, что всё нормализуется, и пищепром СССР не деградирует до эрзац-продуктов. «Пипл»-то, ладно, пускай «хавает», что дают, а вот советский народ – весь наш трудовой нар-род! – будем кормить только качественной органикой, без «химозы» и «пальмы». И пусть поколение next вырастет здоровым и крепким, чтобы сплошь – добры молодцы да красны девицы, а не бледная немочь «зуммеров» с «миллениалами»…

Насмешив себя, а заодно подняв настроение, я энергично умолол суп с фрикадельками, да пюре с битками, и откинулся на фанерную спинку «столовского» стула, благодушествуя и попивая компот. Два компота. Одного стакана мне мало – организм растет!

Здоровым и крепким.

Громыхнув стулом, напротив уселся Резник, тоже сытый и довольный.

– Дюха! – Он нетерпеливо заерзал. – Тебя в воскресенье не было, а к нам в клуб Пухначева заходила. Помнишь такую? Из двести восемьдесят седьмой?

– А-а… – затянул я, припоминая. – Марина Пухначева? Восьмой класс?

– Она самая! – ухмыльнулся Сёма. – Только уже в девятый перешла. Летит время… В общем, Марина тоже хочет в экспедицию, и сегодня притащит целый взвод! Где-то, в полчетвертого. Будешь?

– А как же! – хмыкнул я. – Плох тот командир, что не любит пополнения! Буду.

И допил компот.

Тот же день, позже

Ленинград, проспект Газа

Марина за лето вытянулась и «округлилась» в нужных местах, а вот характер ее не изменился ничуть – та же спокойная, святая уверенность в своей правоте. Надо будет – на костер пойдет, но не отступится, не предаст.

Пока я проводил экскурсию для Пухначёвой и ее пяти долговязых «гвардейцев», то и насмотрелся, и выводы нужные сделал. Марина упряма, но не капризна – будет делать, что прикажут, – но лучше ей самой рулить своим «взводом». Под моим верховным главнокомандованием…

– Хорошо тут у вас! – вздохнула гостья, присаживаясь за длинный «монастырский» стол, и оглядывая общую комнату. – Не казённо! Как-то… не знаю… как у «Тимура и его команды»!

Я сидел напротив, чувствуя себя немного патриархом юного племени, и улыбался, как Дед Мороз на утреннике. Кузя неслышно подошла сзади, привалилась к моей спине, и сказала со смешной торжественностью:

– Наш Дюша гораздо тимуристей!

Все засмеялись, и хозяева, и гости, утончая стену понятного отчуждения. Я покосился на девичью ладонь, уютно пристроившуюся у меня на плече, и проговорил, как бы подводя черту:

– Если разобраться по-хорошему, наша майская поисковая экспедиция была пробной. И мне очень приятно, что всем нам удалось пройти проверку на дружбу, верность и стойкость… Вы уж простите мой пафос.

– И никакой не пафос! – решительно заявила Яся. – Всё правильно. Мы тогда будто на самой войне побывали, только что не на передовой, а в тылу…

– Ой, а помните, как та бомба рванула? – радостно воскликнула Ира. – У меня целый день в ухе звенело!

– Говорил же – заткни! – пробурчал Паштет. – Так нет же…

– Да ладно…

– Так это опасно? – На стол навалился дюжий парниша с кудрями цвета соломы и холодноватыми голубыми глазами.

– Опасно, – хладнокровно подтвердил я, – если не соблюдать элементарных правил. А они почти те же самые, что на фронте. Не ступать на незнакомую, непроверенную тропу. Не касаться ВОПов… взрывоопасных предметов. Ничего, что они ржавые – дотронешься, и рванут. Первым идет сапер...

Краем глаза я заметил растущее беспокойство Томы – она стояла у стеллажа, рядом с Ясей. Та ей что-то нашептала, зеленоглазая неуверенно потопталась, а затем решительно двинулась в обход. Минута – и ее ладонь легла на другое мое плечо. Боком я почувствовал приятное касание теплого стройного бедра.

– Мальчишки всё про опасности, да про ВОПы, – взволнованно заговорила Тамара, – только это неправильно! Самое страшное – это кости! Нет, мы не боялись мертвых, ведь это наши павшие. Просто было безумно жаль их, сгинувших и забытых! А ведь они были совсем молодые, им бы жить, да жить. Учиться… Работать… Играть свадьбы и справлять новоселья… А вместо этого – гибель! Десятки лет их мочил дождь, накрывал снег, оплетал дёрн… Они, как в той песне, стали травой, землей! И вот пришли мы. – Девушка, не замечая своего движения, сильно сжала мое плечо. – Похоронили героев. А у троих даже родню нашли! И уже… – Она неопределенно повела кистью, подыскивая нужное слово. – Как-то легче стало, что ли… Да, они погибли, но не сгинули! И не забыты. И это самое главное в «раскопках по войне»!

– Браво, – без насмешки сказал Резник, – в самую точку.

– Согласна! – Марина тряхнула косичками. – Я ведь и сюда не сразу пришла. Сначала к вам в школу заглянула… А как увидела музей, так сразу и… м-м… ну…

– Прониклась! – расплылся в улыбке кудрявый богатырь.

– Да! Именно так! – коротко рассмеялась Пухначёва, и оживилась: – О! Мы же не просто так знакомиться явились, а с тортиком!

Паштет крякнул от удовольствия, и потер руки:

– Ха-арошая традиция складывается, товарищи!

Смех разошелся широким разливом веселья, охватывая и своих, и пришлых. Незримая стенка из настороженности рушилась, бесшумно осыпаясь тающими осколками.

А у меня, восседавшего между ангелом и бесом – нет-нет, между двумя ангелицами! – руки чесались приобнять обеих. Но я сдержался.

– Всё, – миролюбиво объявила Кузя, – иду ставить самовар!

– А я все чашки тогда соберу! – воскликнула Тома. – И стаканы!

Стоило «телохранительницам» покинуть объект, как мою щеку щекотнула прядь волос фройляйн Гессау-Эберлейн, а в ухо влился тревожный шепот:

– Дюш, а ты придешь… к нам?

– А как же! – смягчился я. – Вместе и пойдем.

– Ага!

Даже не видя улыбки Мелкой, я почувствовал ее нездешнее сияние – и устыдился своей всеядности.

Тот же день, позже

Москва, Смоленская площадь

В громадном, державном здании МИД Громыко чувствовал себя спокойно и уверенно – всё тут было знакомым, привычным, обыденным. А вот будущее пугало.

Оттуда, из туманного далёка, неуютно сквозило, навевало тревоги и опасения…

Нашагавшись по кабинету, министр застыл у окна. Ссутулившись, глядел за стекло, но мало что видел. Мысли настырные, мысли неприятные всё чаще бередили мозг.

А всё он, таинственный «Объект-14». Его безжалостные откровения лишили покоя многих посвященных. Они-то наивно полагали, что впереди у них долгие годы нерушимой стабильности и относительного благополучия! Вот и не спешили, откладывали решение сложных проблем на «потом». А времени нет!

Как тогда, в Октябре – «Промедление смерти подобно!»

Да, старая гвардия еще держится, кряхтит, но стоит. Вопрос: надолго ли хватит запаса прочности? Ответ отрицательный…

И не задержались ли они в роли коллегиального кормчего? А преемников-то и нету… Кому передать великую страну, сверхдержаву, созданную трудом нескольких поколений, трудом героическим, без малейшего преувеличения?

Оглянешься на «сплоченные ряды» – и холодок по спине…

Кузнецов, «мудрый Вас-Вас», зашел без стука.

– Андрей Андреич, звали?

– Да, Василий Васильевич, – чуть вздрогнул Громыко. – Заходи, садись…

В его речи пробились белорусские нотки.

– Лучше уж я постою, – бегло улыбнулся Кузнецов, – насиделся.

Кивая, «Мистер Нет» выпрямил плечи и сложил руки за спиной.

– Может, мне и не по чину рассуждать на кадровые темы, – глухо заговорил он, – зато возраст позволяет думать о смене…

– Понимаю, – усмехнулся Вас-Вас. – Сам, бывало, ёжусь. Если позволите…

– Для того и зван!

– По моему скромному мнению, нам здорово подгадил Никита. Как только партийные чинуши стали неподсудны, сразу потянуло душком загнивания. Сталину можно отказать в мягкости, но не в справедливости. Да и в людях он ошибался редко. Жаль, очень жаль, что убили Кирова! Глядишь, и воспитал бы Иосиф Виссарионович достойного преемника, и не сажали бы мы кукурузу в тундре! Но… Что было, то и стало.

– Вот как раз о преемниках я и хотел поговорить! – оживился Громыко. – Просто понять хочу, на кого вообще можно рассчитывать, кого вперед и выше двигать, а кого осаживать впору. Вот, Генеральный прочит Горбачева в ЦК!

– А-а, этот… – Кузнецов сделал небрежный жест. – Из Ставропольского обкома? Наслышан… – криво усмехнулся он. – Хлебосольный товарищ. Любит щедро угощать московских гостей – за колхозный счет! А с виду – само обаяние.

– У этого человека, – проворчал Андрей Андреевич, – приятная улыбка, но железные зубы. С Горбачевым тот самый случай, когда плюсы и минусы, приемлемые для одного уровня, совершенно недопустимы на другом. Считаю, что уровень «около министра» или начальника отдела ЦК – его потолок.

– Э-хе-хе… – вздохнул «мудрый Вас-Вас». – Уровень Николая Кровавого был не выше полковника в отдаленном гарнизоне…

– Вот этого я и боюсь, – помрачнел Громыко.

– У этого Горбачева… как его… Михаила Семеновича…

– Сергеевича, вроде.

– Да, точно. У этого Михаила Сергеевича лишь одна сильная сторона – способность к коммуникации, да такая, что сам себя заговорит! Только на одной болтовне не выехать. Необходимо выродить свой собственный… креатив, как на Западе выражаются, а его-то и нет! Да, можно согласиться насчет способности заговаривать самого себя. Но при этом – неизвестно, насколько Горбачёв способен слышать и понимать за пределами собственных представлений о собеседнике. Есть-таки ощущение, что коммуникабельность Михаила Сергеевича, в целом, исчерпывается его обширным внутренним диалогом с воображаемым оппонентом, вместо реального. Только внутренним диалогом, «вывернутым наружу» на «общее выслушивание», так сказать!

Он может загипнотизировать собеседников, привыкших дремать под традиционное словоблудие, но пасует сам перед аудиторией иного типа. А вот «свой креатив выдать», думаю, не получится – так и сдаст всё «в зоне ответственности»! И не врагу даже, а просто активному, целеустремленному и минимально настырному оппоненту. А в итоге – Михаил Сергеевич на любом посту к такому оппоненту просто подстроится! Да еще и с облегчением, позабыв-позабросив собственные интересы – и высшие, и, так сказать, «шкурные».

Согласно кивая, министр прошел к окну, и вернулся. Встал, уперев руки в столешницу, и набычился.

– А Бакланов? – спросил он, глядя исподлобья. – Или Поляничко?

– Бакланов… – затянул Кузнецов, потирая щеку. – Хм… Это руководитель, безусловно знающий перспективы, умеющий их реально оценивать, но… не стратег, не боец. А вот Поляничко… Мне он кажется достаточно адекватным и достаточно сильным, в разных смыслах. Считаю, что, как минимум, Поляничко может занять пост главы… э-э… «пожарной команды» и успешно этой командой руководить, периодически оказываясь и на переднем крае, и под ударом. В случае положительных результатов в кризисном управлении, Виктор Петрович, на мой взгляд, вполне может сделать карьеру уже в условиях нормализации… К-хм… Андрей Андреевич, вы уж извините, но я всё сильнее убеждаюсь в том, что Советскому Союзу в целом предстоит, насколько понимаю, период преобразований, сравнимый по значению и сложности, и вообще сопоставимый, в некотором смысле, с американской Реконструкцией Юга, а в каких-то моментах – опять же, извините за грубую аналогию – с преобразованиями в послевоенной Японии… Но, естественно, безо всяких намеков на «оккупацию»! Хотя, на мой взгляд, сотрудничество стоило бы расширить – естественно, не теряя при этом голову и собственное достоинство, и, понятное дело, принимая собственные стратегические решения.

– Жестко! – с невольным уважением вымолвил Громыко. – Благодарю за откровенность, Василий Васильевич.

– Вырвалось, Андрей Андреевич! – нервно хохотнул Кузнецов.

Тот же день, позже

Ленинград, улица Звездная

Квартира сияла. Чистотой, блеском, светом. Я уж не знаю, сколько времени потратили Мелкая и Софи, чтобы добиться столь «глянцевого» результата.

А виновница торжества еще и новое платье себе «подарила» – синее, с серебряной вышивкой слева на груди, оно изящно облегало девичью – да, девичью фигуру. И витал, витал в воздухе легкий и нежный аромат «Анаис Анаис».

– Я же сказала, чтобы никаких подарков! – ворчала Софи, с удовольствием душась.

– Если бы я послушался, – мои губы дрогнули в улыбке, – мне было бы неловко…

– А мне? – вырвалось у Ёлгиной, и она смешалась. – Андрей, прости, я…

Неловкую паузу заполнила Тома – умничка щелкнула тугой клавишей громоздкого, тяжелого магнитофона, и бобины закрутились, выплескивая переливы нот.

– Tu sais… – задушевно выдохнул Джо Дассен. – Je n'ai jamais été aussi heureux que ce matin-là…

Я молча обнял Софи за всё еще тонкую талию, и повел в медленном круженьи. Врачиня опустила ресницы и положила ладони мне на плечи. Она как будто старалась держаться на «пионерской дистанции», но у нее это плохо получалось. Я легонько прижал Софи, и она даже вздохнула облегченно.

– Послушай, – мой голос был слышен только партнерше. – Я всё понимаю, ты девушка самостоятельная, и тебе неприятно чувствовать какую-то зависимость от меня.

– Я… – слабо отозвалась Ёлгина.

Мне стоило чуть сильнее притиснуть ее, и она смолкла.

– Представь себе, те девять тысяч и мне портят настроение! И я не хочу, чтобы деньги лежали между нами. Не хочу, чтобы у тебя проскакивали всякие глупые мысли о долге, и о том, как его вернуть…

Софи удушливо покраснела.

– Ладно. – Я сделал вид, что капитулирую. – Давай поступим так: найдешь чемодан с деньгами – отдашь мне!

Девушка смешливо фыркнула, отворачивая голову, словно что-то любопытное углядела за балконной дверью.

– Ты… Ты по-настоящему нашел клад? – пробормотала она.

– Да! – с силой сказал я. – Именно! Вполне, знаешь, мог пройти мимо, и тогда маленькое сокровище нашел бы кто-то другой. Да и не в этом же дело! Это не мои деньги, они как бы ничьи!

– А как ты нашел клад? – перебила меня Софи.

– Ну… Я мог бы тебе наврать про темные, мрачные подвалы и старинные сундучки, но всё было куда прозаичней. Чердак старого дома на Петроградке засыпали свежим керамзитом, и во двор вынесли всю рухлядь – ящики какие-то, рассохшуюся бочку, кипы пожелтевших газет… И полуразвалившийся буфет. Малышня покрутилась вокруг, попрыгала на вывалившейся полке, та треснула пополам… Мальчиши убежали, а я, смотрю, ящички маленькие, для специй, наверное. Ну, и решил глянуть. Мало ли… А буфет здоровенный! Я на ту самую полку встал, чтобы дотянуться, а она – тресь! – и напополам! И посыпались золотые червонцы с профилем царя-батюшки… Полка внутри пустая была, и всю щель монетами набили. Я их в портфель… Вот и все поиски сокровищ, роман об этом точно не напишешь, и никакой попугай не станет орать: «Пиастры! Пиастры!» – Я неловко пожал одним плечом. – Если откровенно, то мне даже приятно, что потратил то золото с толком – на вас с Томой. Ну, вот ты сама подумай, куда б я его дел? Домой бы понес? Мама с папой сразу бы потребовали, чтобы сдал клад, и получил свои двадцать пять процентов. А я же жадный! Чего это вдруг отдавать? Пиастры… Тьфу, червонцы! Я их продал. Ну да, это уголовно наказуемое деяние, но я же не весь клад сразу отнес, а частями… Врать не буду – и страшно было, и противно. Но даже за этот страх вы мне всё выплатили с процентами!

– Да чем же? – изумилась Софи.

– Теплом! Уютом! Покоем! Я тут у вас отдыхаю…

– Ладно, чудо! – рассмеялась «новорожденная».

– Всё поняла? – с нарочитой строгостью сказал я.

– Ага! – кивнула она.

– Больше не будешь думать, как бы должок вернуть?

– Не-а! – Блондинистые волосы мотнулись, задевая мое лицо пушистыми кончиками.

Резко щелкнула клавиша, останавливая музыку, и звонкий голос Томы колыхнул надуманные видения:

– К столу! Будем торт есть. И толстеть!

– Будем! – радостно воскликнула Софи.

Вечер того же дня

Ленинград, улица 1-я Красноармейская

«Чемпион», смыв остатки пены с лица, утерся вафельным полотенцем. Колыхнул флаконом «Шипра», щедро плеснул на ладонь и обжег щеки.

«Надо же, не выпил, – криво усмехнулся Федор Дмитриевич. – Неужто меру узнал?»

Он сосчитал дни, и лишь головой покачал. Две недели подряд – ни капли! Рекорд, однако. Ну, на то и «Чемпион»…

Агент насупился.

Он не отвергал свой давнишний порыв. Не ругал себя, не насмехался зря – вот, мол, наскреб по сусекам души и налет совести, и шелуху стыда! Молча согласился с тем, что способен причинять добро.

«А негативы-то остались… А я не перековался!» – Федор Дмитриевич сжал губы.

Сознание двоилось. Его и к свету тянуло, и в привычный сумрак. Выбрать «светлый путь»? И что потом?

Сделать вид, будто ничего не было? Забыть, что предавал, что шпионил? Может, жениться еще, и на работу устроиться?

Ага, в фотоателье – юных балбесов щелкать, доросших до паспорта, или важных мадонн с младенцами…

«Всю жизнь мечтал! – кисло улыбнулся он. – Нет уж, милый… Выбрал стёжку-дорожку Эфиальта? Вот и держись ее! Забудет он… Ты-то, может, и забудешь, так тебе напомнят! Свои или чужие, не важно…»

«Чемпион» надел новую рубашку, застегнул маленькие тугие пуговки. Оглядел себя в зеркале, и накинул куртку.

Фотографии где?

Фотографии лежали в кармане.

Он вытащил их, держа, как три карты. Три валета.

Шурик Смирнов. Андрей Соколов. Денис Марьянович.

Федор Дмитриевич неприязненно оглядел отроческие лики, и аккуратно сунул их обратно в карман. Время еще есть.

Если поторопиться, можно успеть – черкнуть помадой полоску в условном месте «Vlad». Сигнал «снимут» сегодня же, и вся цэрэушная «станция» возрадуется…

Фыркнув, «Чемпион» шагнул за порог, и закрыл дверь на четыре оборота.

Глава 3.

Пятница, 27 октября. День

Москва, Кремль

На «комсомольский парад», взбудораживший Красную площадь, я просто не успел, но не очень-то и расстроился.

Тысячи студентов, молодых рабочих, парней и девушек с вишневыми капельками значков ВЛКСМ на груди прошли мимо трибуны Мавзолея, простодушно и чистосердечно празднуя. А я лишь вчера, за минуту до полуночи, помахал родителям из окна вагона, и «Красная стрела» увезла меня – под музыку Глиэра…

Моими соседями по купе оказались двое солидных партработников и смутно знакомый артист. Втроем они тихо бубнили чуть ли не до рассвета, плеская водочку из хрустального графинчика. Утром попутчики маялись всеми абстинентными радостями, а вот я выспался.

Оделся, умылся, причесался и – здравствуй, Москва!

* * *

Столица принарядилась и даже помолодела – везде полоскали флаги, а над улицами танцевали с ветром кумачевые растяжки: «Комсомол – верный помощник и боевой резерв партии!»

Циничность, приобретенная за годы «прекрасного далёка», не опала с меня, как листва с дрожащей осинки, но как будто съежилась и закуклилась, не мешая вышагивать под бравурные марши, не застя красно-золотые отсветы.

В кремлевском Дворце съездов я и вовсе влился в большой, дружный коллектив молодых и дерзких. Меня окружили тысячи людей, гордых, красивых, съехавшихся со всей огромной страны. Понятия единства и братства были для них – для нас! – естественны, как дыхание, как сердечный стук. И мы шагали в ногу – бойцы одного великого отряда, того самого, что насмерть воевал белых генералов, бил фашистов, строил Братскую ГЭС и прорывался в космос…

Вслух я всего этого ни за что не сказал бы, стесняясь патетики, но под необъятными сводами КДС высокое чудилось уместным. Оглядываешь бесконечные ряды, вслушиваешься в оживленный гул – и чувствуешь счастливые жимы внутри. А за сценой, за трибуной белеет бюст Ленина, отливая розовым на фоне алого стяга, и горят две даты: «1918» и «1978». С днем рождения, комсомол!

Я снисходительно хлопал юным пионерам, что маршировали в проходах – дедушек в президиуме умиляли звонкие детские голоса. Встряхивая пышными бантами, печатали шаг барабанщицы в желтом и горнисты в красном.

Это было красиво, это захватывало, как «Пионерская зорька» по утрам – ни малейшего сбоя, ни единой фальшивой ноты, зато какой напор, ликующий и благой!

Речей я не слушал, вместе со всеми хлопая «дорогому Леониду Ильичу», а думая о своем. У меня впереди еще целых три дня – надо обязательно встретиться с Канторовичем, с Гельфандом, с Сундуковым…

Доказательство Великой теоремы Ферма, в принципе, готово – вчерне. Но спешить нельзя, ни в коем случае. Лучше семь раз – да хоть семьдесят семь! – проверить каждую буквочку, каждую цифирку. Если я допущу хоть тень ошибки, Израэль Моисеевич убьет меня морально…

Если честно, то мне даже льстило знакомство с этим великим человеком. Гельфанд хитроумен, и я порой негодую на него, забывая о том, что он – настоящий гений. Колмогоров рассказывал, как встретил «Изю с Одессы»…

Юный Израэль окончил тогда девятый класс – и отправился покорять Москву. Разумеется, в МГУ с ним даже разговаривать не стали – куда ж в студенты мехмата без аттестата зрелости?

Но и домой возвращаться было стыдно. Доучиваться? Терять год драгоценного времени? А смысл?

Гельфанд покрутился, осмотрелся – и устроился гардеробщиком в Ленинскую библиотеку, поближе к сокровищам математической мысли. Там-то его и застал молодой еще Колмогоров – за чтением монографии по высшей математике.

«Мальчик, – съехидничал Андрей Николаевич, – зачем ты держишь эту книгу? Ведь ты же не понимаешь в ней ни строчки!»

«Я извиняюсь, товарищ профессор, – с достоинством парировал Изя, – но вы не правы!»

«Не прав? – завелся будущий академик. – Тогда вот тебе три задачки – попробуй решить хотя бы одну до моего возвращения! У тебя есть два часа!»

В читалке Колмогоров задержался дольше, чем планировал, а когда вернулся за пальто, протянул номерок другому гардеробщику, совсем забыв про Изю. Но тот сам напомнил о себе, робко окликнув:

«Товарищ профессор! Я их решил…»

Колмогоров недоверчиво хмурился, проглядывая исчерканные листки, но вскоре его брови изумленно поползли вверх – щуплый отрок действительно справился с задачами, а третью, самую сложную, решил невиданным ранее и весьма изящным способом.

«Тебе кто-то помог?» – зоркие глаза математика глянули с подозрительным прищуром, словно в амбразуру.

«Я извиняюсь, – был вежливый ответ, – но я решил всё сам!»

«Сам?! Тогда вот тебе еще три задачки. Если решишь хотя бы две из них, возьму к себе на мехмат в аспирантуру. У тебя на всё про всё четыре дня!»

На пятые сутки Колмогоров появился в гардеробной Ленинки – у того самого сектора, что обслуживался Изей Гельфандом, и выпалил, едва сдерживая нетерпение:

«Ну, и как дела?»

«Мне кажется, я их решил…» – мальчик протянул вырванные из тетради листы, исписанные мелким почерком.

Профессор долго проверял, скользя взглядом по строчкам, по формулам, а затем негромко сказал:

«Извините меня, пожалуйста, за то, что сомневался в авторстве тех первых задач. Ни в этой библиотеке, ни за ее пределами никто не мог подсказать вам решение нынешней третьей задачи: до сегодняшнего дня математики считали ее неразрешимой! Одевайтесь, я познакомлю вас с ректором МГУ…»

Вот так Изя Гельфанд стал аспирантом, не будучи студентом, и даже не доучившись в десятом классе. Сам Колмогоров, мировая величина, вспоминал: «Было такое чувство, что я общаюсь с высшим разумом…»

Мне ли негодовать на замашки Израэля Моисеевича?

Суббота, 28 октября. Утро

Москва, Ленинские горы

Гельфанд, пожилой и щуплый, со своей непременной усмешкой математического демона, весьма живо отреагировал на мое появление.

– Рад, ра-ад! – пропел он, обеими сухонькими лапками тряся мою руку. – Вы, Андрей, весь этот год заполнили приятной новизной, а уж до чего меня взбодрила гипотеза Гельфанда-Соколова, словами не передать, только уравнениями, хе-хе! Спешу отчитаться, коллега… Вашу работу, где вы формулируете, что последняя теорема Ферма является следствием гипотезы Таниямы, и доказываете это положение, я проверил и буквально сегодня отправил в «Доклады Академии Наук». С чем вас и поздравляю!

– Спасибо… – мой голос слегка осип.

Одно дело – идти к успеху, и совсем иное – ощутить, что долгий, мучительный процесс дал первый весомый результат.

– Пожалуйста! – в улыбочке Израэля Моисеевича снова блеснула хищная акулья составляющая. – Андрей, знакомиться с вашей работой было сплошным удовольствием – очень красивая упрощенность! И я, признаться, испытываю предвкушение… Вы готовы представить доказательство Великой теоремы Ферма?

– Да, – вытолкнул я, и облизал пересохшие губы. – Доделаю, проверю и перепроверю – и вышлю. Возможно, сразу после «ноябрьских».

– Отлично! – Гельфанд хлопнул в ладоши, и энергично их потер, словно согреваясь. – Признаюсь, Леонид Витальевич показывал мне ваши письма. И самое первое, с описанием метода внутренних точек… Ох, Андрей… – он задумчиво покачал головой. – Я буквально объедался вашей математикой! По сути, вы описали первый эффективный полиномиальный алгоритм, основанный на непрерывной трактовке задачи линейного программирования… А это высота! Большая высота! А во втором письме, на пятьдесят страниц, вы развернули целую программу поиска эффективности и перечислили группы возможных полиномиальных алгоритмов. Третье письмо было самым подробным – на семидесяти страницах! Развитие оптимизации в конусе центрального пути… – со вкусом вымолвил Гельфанд. – Кстати, мои поздравления! Вы получили высокую оценку даже от нематематиков – работы по алгоритмам засекретили! А что касается Великой теоремы… – На меня уставился хитрый глаз. – Ищете славы, Андрей? Вы ее таки найдете!

Воскресенье, 29 октября. День

Московская область, Внуково

Прямо от шоссе к госдаче вела асфальтированная дорога, упираясь в ворота. Обе створки были раскрыты – охрана с обслугой ждала приезда министра.

Черный «ЗиЛ» прошелестел, въезжая во двор, и замер, как будто породистый выученный конь – осеннее негреющее солнце гуляло по черному лаку, словно по атласной коже вороного.

Гость, невысокий седой человек из тех, кого числят в небрежной строке «…и др. официальные лица», выбрался первым, застегивая пиджак, и тонко улыбнулся:

– Ваш лимузин, Андрей Андреевич, отражает ваш характер – все окна закрыты, и даже занавески задернуты.

Громыко, покидая салон, кисло поморщился:

– Тут вокруг дачи народных артистов… Ильинского, Орловой и так далее. Оч-чень уж любопытная публика! И, как выражалась моя бабушка, «сплетнявая». М-м… Как мне обращаться к вам?

– Зовите меня Густав, – коротко улыбнулся гость.

Министр вытянул руку к госдаче:

– Прошу.

Шагнув за порог, он хотел было пройти в кабинет, но, помешкав, расположился в довольно скромной гостиной, обставленной мебелью с бирочками «Управделами ЦК КПСС».

– У меня всегда были два противника – время и невежество людей, которых поднимали к вершине власти обстоятельства, – суховато проговорил хозяин. – А вы, Густав, из тех, кто много видел и много знает, но надежно хранит информацию в себе. Как сейф.

Гость скупо улыбнулся.

– Я, Андрей Андреевич, не одну и не две расписки о неразглашении подмахнул. Вот и берегу секреты…

Громыко шутливо поднял руки, и указал на кресло.

– Присаживайтесь… – Он сел напротив, и вздохнул: – Нет, Густав, выпытывать у вас совсекретные сведения я не стану, у самого ими голова набита. Меня интересуют ваши наблюдения, ваши суждения… Скажу больше: на вас мне указал «мудрый Вас-Вас».

– О-о! – усмехнулся Густав. – Отличная рекомендация.

– Ну, можно и так сказать… – протянул хозяин дачи. – И… Знаете, мне бы хотелось, чтобы наш с вами разговор был построен по типу «кухонной беседы», чем увлекается диссидентствующая интеллигенция. Мне нужна откровенность и прямота!

– Хорошо! – решительно кивнул гость. – Я вам очень обязан уже тем одним, что посвятили в некоторые аспекты… м-м… «послезнания». Об эмоциях, которые я испытал, умолчу. Главное – «Объект-14» помог мне убедиться, что многие мои выводы оказались верными – это приятно, это бодрит… Так что бы вы хотели услышать?

Министр иностранных дел задумчиво потер щеку.

– После того, как Дауд-хан расправился с «Хальком», – заговорил он, – напряженность в Афганистане не спадает, а растет, что, естественно, нервирует Иран. Шахские генералы противодействуют «пешаварской семерке», да и мы сотрудничаем с Тегераном, хоть и не афишируем этого. Сейчас в Иране сильная турбулентность, и… Знаете, я не удивлюсь, если мы пойдем даже на ограниченное советско-американское партнерство по Ирану или, как минимум, сохраним дружественный нейтралитет со Штатами. Но – на официальном уровне! – Громыко сделал раздраженный жест. – Что это я – вокруг да около! Большим плюсом для СССР стали бы шиитские восстания в Саудовской Аравии и Катаре. На ваш взгляд, это реалистично?

– Читывал, читывал… – бегло усмехнулся Густав. – В письмах «предиктора» всё расписано сжато и ёмко. Исламизм… Исламская революция… На данный момент восстания шиитов практически нереальны, Андрей Андреевич. Причин две. Так называемый «политический ислам», как значимое умонастроение мусульманских сообществ, еще не развит. По сути, он станет плодом будущей исламской культурной революции, отформатированным на новом уровне политическими и военно-политическими играми с радикальными исламскими движениями. Я не ставлю задачу избежать подобного развития событий, а просто констатирую факт грядущего противостояния, о котором сейчас, в настоящем, похоже, никто не догадывается…

– Боюсь, что «Объект-14» не слишком надеется на нас, – проворчал Андрей Андреевич, – иначе не обращался бы напрямую к шахской охранке! И теперь на Западе тоже могут задуматься, как бы им использовать новую растущую силу… Хотя бы на южных рубежах СССР! Ну, да ладно, посмотрим… А палестинцы?

Гость покачал седой головой.

– Палестинские, ливанские и прочие светские организации исламского мира при всем их политическом радикализме и склонности к вооруженной борьбе – не создают на сегодня нужную для заявленного восстания модель социального поведения. Конкретно мешают недостаток внутренней организации и значительная идейная разобщенность внутри шиитских общин в Саудовской Аравии и Катаре – это как следствие малой активности каждой отдельной махалли, во всех исламских движениях играющей роль первичного оргядра.

– Понятно… – вздохнул министр, расслабленно откидываясь на мягкую спинку и переплетая нервные пальцы. – Жаль, жаль… Хотя… Если честно, для меня куда интереснее рассматривать возможное вовлечение СССР в действия США против исламской революции! Пускай американцы идут на траты и жертвы, а мы постоим в сторонке, дожидаясь итогов противостояния…

– Согласен, – энергично кивнул Густав. – Неучастие и выжидание в нужное время и в нужном месте могут стать самой эффективной политикой. Вообще говоря, окно возможностей для США и условного Запада в целом обеспечивает лично Андропов с «соратниками» и «перспективными товарищами» – эти определения я беру в кавычки оттого, что в полном смысле соратников у Юрия Владимировича, пожалуй, и нет…

– Ага! – каркнул Громыко, оживляясь. – Это обвинение – или указание на ошибку?

– Скорее, второе. Похоже, исходная причина грубейшей политической ошибки со стороны Андропова – да и не его одного! – в банальной переоценке неангажированности и независимости социально-политических наук. Они были поняты практически так же, как естественные, причем отношение к последним осталось в КПСС неизменным со времен позитивизма. Не вычитывали у нас своевременно, как следовало бы, работы того же Имре Лакатоса и его последователей-постпозитивистов, касавшиеся философии науки и практического функционирования науки. Не изучали труды Людвига Витгенштейна... Да что там, даже Лосев, фактически, самый серьезный оппонент Витгенштейна, оставался неизученным – на фоне классиков марксизма-ленинизма-то... Только, Андрей Андреевич, поймите меня правильно! С одной стороны я критикую председателя КГБ, но, с другой стороны понимаю, что действует-то он в правильном направлении! А ошибка… Что ж, не ошибается только тот, кто ничего не делает! М-м… Насколько представляю себе, Андропов, ощущая критическую недостаточность советского обществоведения и критическую ограниченность советского взгляда на историю, использует все возможности для получения и освоения «взгляда со стороны» – пусть ангажированного антикоммунизмом и антисоветизмом, зато избавленного от идеологических шор «научно-выверенного» взгляда на советское общество. Отсюда максимум возможных контактов с западным ученым сообществом по всем возможным направлениям общественно-политических исследований.

– А история проекта Джермена Гвишиани? – заинтересованно, словно прицельно сощурился Громыко.

– Это лишь один из немалого числа каналов взаимодействия, – твердо ответил Густав, упрямо наклоняя лобастую голову. – Но при этом готовность Андропова мириться с фрондой активной части интеллигенции, совершенно лишена мерил и ориентиров… – Он смущенно заерзал, взглядывая исподлобья на своего визави. – Видите ли, Андрей Андреевич… Ввиду длительного господства в идеологической сфере, так сказать, «коллективного суслова», мы вообще остались без оценочных критериев. Грубо говоря, вполне безобидные для страны течения могли пресекаться на уровне блокирования карьер их представителей и даже снижения их статуса, а складывающиеся именно сейчас сообщества будущих «демонтажников» СССР, полностью усвоивших западное миропонимание, не находят должной оценки у аппарата ЦК – и сохраняют полную свободу рук, общения и деятельности!

– Вероятно, это происходит потому, – парировал министр, – что их некем заменить? Помнится, еще товарищ Сталин… да и Молотов… консультировались у академика Варги в его Институте мирового хозяйства и мировой политики.

– Совершенно верно, Андрей Андреевич! – Густав даже обрадовался. – По сути, вся история «независимых» аналитических «официально оформленных контор» в СССР началась именно с «персонального» института Варги!

– Вот как? – бровь у Громыко задралась, собирая морщинки на высоком лбу. – Этого я не знал!

– Да, – кивнул гость, – ИМХМП был «слит» с Институтом Экономики АН СССР на волне борьбы с космополитизмом за «немарксистский подход», но воссоздан в пятидесятых как ИМЭМО. А собственную «контору» аналогичного направления Андропов начал собирать еще лет пятнадцать назад, когда, по словам Федора Бурлацкого, будущий главный редактор «Известий» Толкунов, на тот момент первый зам Юрия Владимировича в Отделе ЦК по связям с коммунистическими и рабочими партиями социалистических стран, предложил ему, Бурлацкому, сформировать специально под Андропова «группу консультантов». Сам Федор Михайлович называл ее «корпусом аристократов духа». Вокруг Андропова собралась весьма пестрая компания. От Мераба Мамардашвили и Георгия Шахназарова до Александра Бовина и Георгия Арбатова. Став председателем КГБ, Андропов полностью сохранил круг привлеченных консультантов, постепенно расширяя их формальные возможности в рамках своих полномочий и на основе… хм… «партийного» принципа – «моя номенклатура, как хочу – так с ними и работаю; что хочу, то и позволяю – ведь в интересах работы же?»

– Возможно, сейчас, когда Брежнев «нарезал» ему удел из госкомитетов и НПО, – медленно проговорил министр иностранных дел, – Андропов сумеет проделать и «работу над ошибкой»?

– Вполне вероятно, – согласился Густав. – Что характерно, Андропов в реализации своего «конструктива», насколько можно оценивать, всегда предпочитал не пересекаться напрямую с министерской системой, действуя на внутреннем поле через госкомитеты, например, через Госкомитет по внешнеэкономическим связям.

Громыко рассеянно покивал, и неожиданно остро глянул на собеседника:

– Спасибо за консультацию, Густав. Я вас понял… и хочу, чтобы и вы поняли: мне самому необходима «независимая» аналитическая контора с «группой консультантов». И было бы очень неплохо, если первым из них станете вы.

– Я согласен, – спокойно ответил гость, и пожал протянутую руку хозяина.

Понедельник, 6 ноября. Утро

Ленинград, Измайловский проспект

Небо за окнами прояснилось с вечера, обещая солнечную погоду, хотя ветерок поддувал холодный. Деревья зябко качали голыми ветвями, а я улыбался предзимью – от горячей батареи восходил ток приятного тепла. А еще грела меня невинная радость школьника – каникулы!

Родители ушли на работу, и я встал. Встал, никуда не торопясь, манкируя зарядкой – так, размялся чуток, отжался раз десять, чисто для разогреву.

Требовательно зазвонил телефон, и я лениво прошествовал в прихожку.

«Паштет, наверное, натура неугомонная…» – притекла праздная мысль.

– Алло?

– Это квартира Соколовых? – ухо ласкал энергичный девичий голос с легчайшим прибалтийским акцентом.

– Да.

– А могу я услышать Андрея Соколова?

– Это я.

– О, очень приятно! – обрадовалась трубка. – Здравствуйте, Андрей! Меня зовут Светлана Павловна, я работаю в газете «Комсомольская правда». И мне поручили взять у вас интервью. Не возражаете?

– Да нет… – промямлил я, соображая. – А…

– Тогда давайте встретимся и поговорим! В любое свободное время, но лучше в ближайшие два-три дня, поскольку я не ленинградка. Наша встреча не займет более получаса. Думаю, мне этого хватит, чтобы написать обзорную статью о вас и о ваших инициативах!

Я даже поежился от удовольствия. Интервью для моих планов – это просто находка! Хватайся за шанс, Дюха, и пользуйся!

– В принципе… – затянул я, набивая себе цену. – А вы уже в Ленинграде?

– Да, Андрей! – интимно выдохнула трубка.

– Тогда… Давайте пересечемся во второй половине дня.

– А где?

– М-м… Можно на Театральной площади… Напротив театра оперы и балета имени Кирова есть скверик, с памятником Римскому-Корсакову… Может быть, там?

– О, замечательно, Андрей! Лет пять назад я была в Кировском, давали «Евгения Онегина», и я помню тот сквер! В три часа ровно… устроит?

– Вполне.

– Всё, тогда до встречи, Андрей! На мне будет красная куртка, и моя сумочка того же цвета… Ах, мы узнаем друг друга! До свиданья и… Очень на вас надеюсь!

– До свиданья… – отпустил я, но провод донес лишь короткие гудки. – Надеется она…

Ворчание мое, впрочем, было напускным – девичий звонок меня даже взволновал. Молодоват голос-то…

– Ага, – буркнул я. – И приятноват…

Тот же день, позже

Ленинград, Театральная площадь

После обеда потеплело, и солнечный ноябрьский день выглядел весенним. Вот-вот завеет ветер с юга, касаясь голых деревьев, и словно побуждая почки набухать клейкой зеленью…

Я вышел к скверу за добрую четверть часа до означенного времени, и был приятно удивлен – эффектная девушка в темно-алой короткой куртке уже сидела на скамье, спиной к консерватории, и увлеченно рылась в сумочке цвета пионерского галстука.

– Здравствуйте, Светлана Павловна! – храбро сказал я, подойдя, хотя на отчество журналистка не тянула. Вероятно, минул год, как она окончила журфак.

Одета девушка была со вкусом, не вызывающе, но сексуально – вырез на юбке подпускал взгляд к стройному бедру, а черные ажурные колготки фигурно облегали длинные ножки.

Корреспондентка подняла голову, и ослепительно улыбнулась, блеснув ровными влажными зубами.

– О, здравствуйте, Андрей! – воскликнула она. – Присаживайтесь поближе! Я очень рада, что вы пришли, и… Знаете, что? Я, конечно, Павловна, но давай лучше на «ты»? Мы же вместе будем работать над важным делом… Ты не возражаешь?

Ее ладонь легла мне на руку, привлекая внимание к аккуратному маникюру, а девичье лицо реяло совсем близко – умелый макияж с тенями и подтушевками различался четко, и витал свежий аромат духов.

– Нисколько, Светлана! – бодро ответил я, вполне физически ощущая, как женское естество будит темные и жаркие позывы.

– Вот и славно, Андрей, – сладко улыбнулась журналистка, непринужденно закидывая ногу на ногу. – Знаешь… А давай сделаем так, чтобы не я задавала тебе вопросы, которые наверняка покажутся глупыми. Лучше ты сам расскажи, чем занимаешься – так, чтобы привлечь внимание миллионов читателей! Ты же умный, – заворковала она, – и наверняка сможешь это сделать…

Забавно… Я был полностью сосредоточен на том, что ухоженная ладонь Светланы легла мне на колено – платонически, разумеется, легла, чисто по-приятельски… И в то же время внутри нарастала тревожность.

А где извечный блокнот газетчицы, ручка или карандаш? Где громоздкий диктофон? Светлана… Она что, ничего вообще не собирается записывать? Как-то это нетипично для ее профессии…

– Я вас таким и представляла себе, – защебетала девушка, взмахивая ресницами. – Мужественным! Умным и неравнодушным… О-о! – она мигом достала из сумочки пару сложенных листков белой бумаги и шариковую ручку. – Автограф! Ну, пожалуйста!

В последнюю минуту, когда мои пальцы уже сжимали граненое стило, я расписался иначе, чем всегда – вывел что-то похожее на «Сок…», и крутанул размашистую завитушку.

А Светлана уже протягивала мне конверт. Совершенно машинально я взял его, а он «случайно» раскрылся…

Шелестящие доллары, кружась, как осенние листья, опали на асфальт. И лишь теперь до меня стал доходить весь ужас происходящего. С искаженным лицом я огляделся, словно не разумея, как вообще тут оказался.

Бородатый мужчина, сидевший напротив, с небрежной улыбкой еще раз щелкнул роскошным «Кодаком». Слабо сверкнула вспышка из окна машины, припаркованной рядом.

«Ах, дурак… – оцепенел я. – Это называется вовсе не «интервью», а «вербовочная ситуация»…»

«Журналистки» уже и след простыл, она свою роль исполнила блестяще – заманила и обдурила. Место «Светланы» уверенно занял мужчина лет тридцати с лишним, рыжий, сухощавый, с жесткими прокуренными усами и холодным взглядом.

– Здравствуй, Андрей Соколов, – будничным голосом сказал он, вытягивая ноги в джинсах и распуская «молнию» на заношенной кожаной курточке. – Хорошая погода сегодня, не правда ли?

Слепящая ярость ударила мне в голову – прежде всего, на себя, дебилоида.

– Грубо работаете, ребята, – выдавил я.

– Зато эффективно! – хохотнул рыжий, щеря желтые зубы.

– Акцент чувствуется, – в моем тоне звучало непритворное равнодушие, я весь как будто заледенел, замертвел.

– А, это неважно, – отмахнулся визави. – Как говорят американские империалисты: «Время – деньги». Итак, мой юный друг… Ты пять минут назад расписался в получении денег за оказанные шпионские услуги правительству США. Вот, полюбуйся. – Он продемонстрировал мне неяркий, но четкий снимок «Поляроида», где растерянный Дюша ловил «опадающие» доллары.

Я тяжко вздохнул, бешено соображая, как быть и что делать.

– Не понимаю… – мне удалось изобразить скулеж. – Ничего не понимаю! Я будто во сне… Кошмарном! Кафка наяву… Какой шпионаж?! Что, вообще, происходит? ЦРУ… Господи! Я-то здесь причем?!

Резидент, склонив голову к плечу, снисходительно наблюдал за мной.

– Неплохо сыграно, – одобрил он. – Непрофессионально, но искренне! Прямо за душу берет. Объясню в двух словах, чтобы зря не мучился. Когда ты передавал сотруднице ЦРУ материалы по наркомафии, она смогла разглядеть лишь твое ухо. Однако форма ушной раковины индивидуальна, как отпечатки пальцев. Недавно удалось… э-э… раздобыть твое фото, сличить и… Бинго!

Я вздохнул еще тяжелее, странно успокаиваясь.

– А вы убеждены, что цэрэушница видела именно меня? – с нарочитой агрессивностью спросил я.

– Убежден, – обронил рыжий, хотя во взгляде его я уловил тень неуверенности. – Андрей! – жестко заговорил он, злясь на себя за секундную слабость. – Я хочу, чтобы ты понял – детские игры кончились, всё очень и очень по-взрослому! Разумеется, ты можешь пойти в КГБ и сделать чистосердечное признание. А что дальше? Подумай! Ведь все тогда узнают, что комсомолец Соколов не только передал «цэрэушникам» совсекретные данные насчет картелей колумбийских наркобаронов, но и предал коммунистов в Афганистане! Попросту сдал их диктатору Дауду! – Он поцокал языком, изображая укор. – Думаю, это особенно гнетуще подействует на восточных немцев, болгар и… и вообще на всех, небезразличных к коммунистическим идеям. Кстати, вон тот дядя напротив и еще один, во-он в той «Хонде» с дипломатическими номерами, снимают нас, запечатлевая на фото и видео, как ты общаешься с американским резидентом! – Рыжий расплылся в торжествующей ухмылке. – Позвольте представиться – Фред Вудрофф! Ну, что? Готов с повинной явиться в «Большой дом»? Хочется надеяться, что ты понимаешь, как твой визит скажется и на тебе, и на твоей семье, и на друзьях-товарищах!

«Надо же… – подумал я устало. – Главное, сама вербовка еще и не начиналась, а «объект разработки» уже в безвыходной ситуации…»

Вудрофф полез во внутренний карман куртки, и достал блокнот. Щелкнул ручкой и протянул мне.

– Пиши! – велел он.

– Что? – тупо спросил я.

– Очередное предсказание, – усмехнулся американец, и словно переключился на «доброго полицейского», заговорив с участием: – Да не расстраивайся ты так! Я бы вообще радовался на твоем месте. Вон, в Управлении по борьбе с наркотиками очень серьезно отнеслись к твоей писанине. И ты уже помог американскому народу! Представь только, сколько тонн кокаина минует разных Джонов и Кэти! И твои услуги будут оплачены очень… я подчеркиваю… очень щедро!

– Ты не на моем месте, – выцедил я. – И ничего я писать не собираюсь! У тебя в кармане наверняка крутится диктофон… Хотите, чтобы я с вами сотрудничал? О`кей! Я согласен. Тогда запоминай, или запиши – вот ручка! Восемнадцатого ноября в Гайане, в поселке Джонстаун, случится массовый суицид. Девятьсот тринадцать американцев, членов «Храма народов», включая двести семьдесят детей, совершат «революционный акт самоубийства» – выпьют виноградный напиток с цианидом по приказу Джима Джонса, основателя секты. А отдаст он свой приказ потому, что за день до того его люди убьют конгрессмена Лео Райана, вылетевшего в Гайану, чтобы расследовать, всё ли ладно с «Храмом народов»…

– Большое спасибо, – серьезно сказал Вудрофф. – Я немедленно передам эту информацию… кому положено. Мы тебе позвоним. Только давай сразу условимся о местах встречи!

– Ладно, – вытолкнул я непослушным языком.

– Тогда и ты запоминай, – усмехнулся резидент. – Место номер один – «Галёра», как здесь выражаются, нижний этаж. Место номер два – Летний сад. Место номер три – Московский вокзал. Когда позвоним, просто назовем номер условного места. Да, и пусть действует временной лаг – плюс день, плюс час. Понятно? Если мы при звонке говорим: встреча сегодня в два, то на самом деле встречаемся завтра в три.

– Всё?

– Всё! – Вудрофф раскинул руки по спинке скамьи, подставляя лицо негреющему солнцу.

Я поднялся и зашагал прочь, не оглядываясь. Мои ноги ступали, как заведенные, будто сами по себе. В голове звенела пустота, а в душе калился холод.

«Это конец», – подумал я.

Глава 4.

Четверг, 9 ноября. Ближе к вечеру

Ленинград, проспект Огородникова

Шестьдесят первая годовщина Великого Октября минула для меня, как в тумане… Нет, как в дыму – даже, мерещилось, попахивало угаром. Наверное, чад от сожженных мостов нанесло…

Внешне я был подчеркнуто спокоен, а навалившаяся депрессия притворялась легкой меланхолией – мама, и та ничего не заметила… Вот только угнетала не обычная подавленность, что порой минусует настроение – я чувствовал себя полностью раздавленным.

Даже страх – омерзительно-слизкий, изматывающий страх – покинул меня, вытек из моей трясущейся, желеобразной тушки. И черное могильное отчаяние не задержалось – душа как будто опустела. Одно лишь усталое равнодушие закисало липкой мутью…

А подчас, как будто опамятовавшись, тягостно спохватясь, я впадал в болезненную суету, судорожно перебирая, как четки, всю цепочку давешних событий, прокручивая в сознании весь тот «ужастик» у Театральной площади – и сникал, понимая, что круг замкнут. Исхода нет.

Так отошли «ноябрьские». А в последний день каникул я проснулся, неожиданно ловя обрывки хорошего, влекущего сна – из тех, что тают на заре, оставляя по себе невесомое ощущение сбывшейся мечты, умильно-алогичной, но волнующей.

Нет, улыбка пока не выгибалась, уминая ямочки на моих щеках, а в зеркале по-прежнему маячило отражение мрачное и встрепанное, но хоть не пришлось брезгливо морщиться, глядя на безвольно распущенный рот – губы твердо сжимались, с холодной решимостью последнего шага…

«Юморим?» – кисло усмехнулся я.

Сегодня мне удалось с аппетитом позавтракать, а не бездумно глотать, что мама наложит в тарелку. Правда, сделать тот самый шаг я всё еще не был готов – и впрягся в математический воз. Потащил его по ухабам модуляров, по колеям эллиптических кривых над полем рациональных чисел…

* * *

Часам к трем я высвободился. Остывая от математического жара, пообедал наскоро, доев вчерашний фасолевый суп, и отправился «погулять». Подышать зябкой сыростью, подумать…

Уже вышедшего из парадного, меня передернуло – на голову я натянул ту самую лыжную шапочку, что запомнилась Синтии Фолк. Вот что мне стоило натянуть трикотажное изделие получше – и спрятать эти дурацкие уши?!

Шпион палится на мелочах. Да… Спалился уже…

Нахохлившись, я медленно брел вдоль проспекта. Выпавший снег подтаял, урывочно белея наметами и черня асфальт талой влагой. Формальное тепло – как в холодильнике – не грело, но и ветер не задувал. Лишь изредка взвеет стыдливо, словно не удержав порыва, и стихает, таясь в переулках и путаясь в голых ветвях.

Ленинград посмурнел. В полуденную пору, бывало, хмарь расходилась и небо весело голубело в прорехах клубистых туч, а нынче облачность угрюмо сплотилась, наливаясь свинцовой тяжестью, провисла, цепляя шпили и купола.

Я поежился. Сунул руки в карманы, да и побрел себе дальше.

«Они меня не завербовали, просто раскрыли, – волоклись пасмурные мысли. – Все эти доллары с подписями – ерунда, стандартный набор крючков для мелкой рыбешки, а я – улов крупный, рано меня подсекать… ЦРУ никогда и ни при каких обстоятельствах не поделится компроматом на лопоухого Дюшу, да еще с чекистами! Так что… Перед нашими я чист. Ну да, сболтнул про «Храм народов»… И что теперь? Всё равно же надо было подкинуть эту инфу американцам, пусть спасают своих… А КГБ ничего не узнает! Разве рыжий Вудрофф уступит свою добычу?»

Мои ноги незаметно вынесли меня к райкому. В его окнах кое-где горел свет – шестой час уже. Я оттягивал встречу с Чернобуркой, как тот трусоватый гражданин, что мается с больным зубом, но визит к стоматологу переносит на завтра, на послезавтра… «На потом».

Урча мотором, рядом со мной притормозила машина. Я обмер, но нет, это была не бежевая «Хонда», памятная мне, а блекло-синий «Москвич». Над его кургузым багажником колыхалась «удочка» длинной штыревой антенны, а за рулем сидел Минцев.

– Привет, Андрей. – Он с интересом глянул на меня. С интересом энтомолога, высмотревшего редкого мотылька. – Ты, случайно, не к Светлане?

– К ней, – признался я чистосердечно.

– Лучше составь компанию мне, – Георгий Викторович похлопал по сиденью справа. – Свете вредно волноваться… Да я и званием выше! – Он невесело усмехнулся.

Я, как робот, обошел малолитражку и плюхнулся на переднее сиденье. Боязни, тревоги, надежды – всё смешалось в моей бедной голове.

«Минцев знает?! – носились вспугнутые мысли. – Откуда? Оттуда…»

– Меня вербовали «цэрэушники», – ляпнул я, холодея, словно в прорубь окунулся.

– Когда? – хлестнул резкий голос Минцева.

«А он даже не удивился!» – мелькнуло у меня.

– Шестого! – выпалил я, торопясь избавиться от всей той мерзкой накипи, что осела внутри. – Утром позвонила девушка, представилась корреспонденткой из «Комсомолки», наговорила комплиментов… Мы договорились встретиться с ней в скверике у Театральной площади. У меня и мысли не возникло, что это подстава! Обрадовался даже… Думаю, вот здорово – все прочитают про наш клуб, о «раскопках по войне»… Ну, а о чем еще писать «Комсомольской правде»? – Я излагал давешние события отстраненно, как бы вчуже, уже не совсем веря, что подобное случилось со мной, и с каждым отпущенным словом, чувствовал растущее облегчение, схожее с накатом приятной опустошенности. – А эта… Она назвалась Светланой Павловной, хотя в ее речи чувствовался прибалтийский выговор. Я еще, помню, насторожился: как же она собралась интервью брать? Ни блокнота у нее, ни диктофона… А эта… сначала автограф у меня взяла, потом конверт подсунула, а из него доллары сыпятся! Я… Не люблю этот глагол, но тогда я просто обалдел! Сижу, как дурак, глазами хлопаю… Девица уже умотала, а на ее место подсаживается этот рыжий… Фред Вудрофф.

Минцев слегка напрягся, а взгляд его прицельно сощурился:

– Он сам так представился?

– Ну да! Я, говорит, резидент, да хвастливо так, а ты только что расписался в платежке… за шпионаж в пользу США! И показывает мне фото с «Поляроида»… Но тогда я еще не боялся. Растерянность была, это да, но как-то, знаете… Собрался, что ли. Выкручусь, думаю – и сразу к Светлане Витальевне! У меня тогда в голове одна мысль засела, одна причина такого жгучего интереса к моей персоне – математика!

– Математика? – вздернул брови Минцев. – А причем тут математика?

Он откинулся на спинку сиденья, непонимающе буравя меня зрачками.

– Да притом! – Я деланно разгорячился, словно пробуясь на роль непонятого вундеркинда. – Просто… Ну, нечаянно сделал открытие! С июня мой метод используют в Госплане, а в сентябре заинтересовалось Минобороны. Конкретно ничего не скажу, я подписку давал, а мои работы засекретили. Ну, там… Космос, в основном…

– Серьезная тема, – мой визави смотрел с понятным недоверием.

– Еще какая! – с готовностью подхватил я. – Ну вот… Слушаю этого Фреда, а сам думаю, откуда он про мои алгоритмы узнал? Так этот чертов резидент ни слова, ни полслова про математику! Несет какую-то ерунду, «брэд оф сивый кэбыл», как мой одноклассник выражается… Если этому рыжему верить, то я, оказывается, уже им передавал какие-то секретные данные! По наркокартелям, по каким-то гангстерам… Черте что… А сотрудница этого Фреда меня якобы видела. Лица, главное, не видела, одно ухо запомнила! А они потом меня сфотали, сличили… Бинго! Это Вудрофф так выразился…

Минцев явно оживился – в его глазах вспыхнули хищные огонечки.

– Та-ак… – затянул он, оскалясь. – Так-так-так… Значит, они тебя опознали по… этой… ушной раковине?

– Это они так считают! – с силой сказал я. – Кажется, мне удалось немного смутить Фреда… «Да с чего вы взяли, говорю, да это ваша сотрудница ошиблась! Кто вам, там, и чего передавал, не знаю, но этого кого-то она упустила, а меня углядела! Только причем тут я?!» А Фред, по-моему, разозлился. Грозить стал… И знаете, чем? «Мы, говорит, в курсе, что это из-за тебя расстреляли афганских коммунистов из «Халька»! Или из «Хилька»? Не помню уже… Ну, сами подумайте, как с этой чушью идти к Че… э-э… к Светлане Витальевне?

– В этой чуши присутствует система, Андрей… – медленно проговорил Георгий Викторович, изгибая шею в манере штабс-капитана Овечкина. – А дальше?

– А всё… – уныло вздохнул я. – И… Да, я сказал, что согласен с ними сотрудничать… А что мне было делать?! Я тогда по-настоящему испугался, понимаете? Один, как… как перст, а их там… Трое или четверо!

Минцев рассеянно кивнул. Уставясь куда-то вдаль, он пальцами выстукивал нехитрую дробь по оплетке руля.

– Очень хорошо, что ты сам решил рассказать о вербовке. – Я уловил его взгляд, цепкий, но не колючий. – Должен признаться… М-м… – Он заторопился, путаясь в стеснении и раздражении одновременно: – Понимаешь, после той непонятной истории в Марокко… мы опасались ее продолжения здесь, в Ленинграде. Короче говоря, ваш домашний телефон и рабочий телефон твоего отца прослушивались. И вот, пригодилось! Наша сотрудница записала твой разговор со «Светланой Павловной»… Позвонила в редакцию «Комсомолки», и убедилась, что такая там не работает, и никакого интервью не планировалось. Настоящее имя «Светланы» – Инга Паулиня, она из Риги. В театральный поступить не удалось, и теперь наша рижаночка талантливо охмуряет интуристов за наличную валюту… Вошла, так сказать, в образ Сони Мармеладовой. Вот что, Андрей… Ты, главное, не бойся! Мы своих не бросаем. Мне нужно будет всё обсудить с товарищами, – он многозначительно ткнул пальцем вверх, – и выработать какой-то план действий. Я сам позвоню – и вот тогда соберемся, всё обсудим, прикинем варианты. И будь начеку! А мы тебя подстрахуем…

Тот же день, ранее

Москва, Кремль

Заседание Политбюро не прошло, а пролетело, отняв не больше часа времени. Все разошлись, грохоча стульями и переговариваясь, будто школьники с урока.

Открытые форточки напустили свежего воздуха в огромный кабинет, а затем вокруг длинного стола расселись те, кого связывало не только высокое положение, но и доверие той же пробы.

Брежнев вернулся на свое место и закурил – впервые за все утро, чему сам дивился.

– Через неделю прилетает… эфиоп… – проворчал он, благодушествуя. – М-м… Товарищ Менгисту? Или товарищ Мириам? Ладно, разберемся… Я пока так и не понял окончательно, стоит ли нам поддерживать Аддис-Абебу? И, как говорится, в пору новых веяний – что мы с этого будем иметь?

– Одно могу сказать точно, Леонид Ильич, – уверенно молвил Огарков, – наша «бездомная» 8-я Оперативная Эскадра наконец-то причалена на островах Дахлак; ударными темпами строится ВМБ. Так. Подарили эритрейцам старые «морские охотники» вместо тех катеров НФОЭ, что потопили наши морпехи из 55-й дивизии – и мир, дружба, жвачка… Так. А вот нашему флоту приходится, пожалуй, впервые в послевоенной истории, не противостоять «вхолодную» американцам, а вести регулярные боевые операции на море, вроде проводки конвоев, боевого траления сложных, современных мин, обстрела береговых баз, а опереться там мы можем лишь на кубинцев. Так. И это при том, что Красное море и Баб-эль-Мандебский пролив – зона жизненно-важных стратегических интересов и США, и Европы. Так что… – маршал развел руками.

Устинов, хоть и любил поспорить с начальником Генштаба, лишь хмуро покивал, соглашаясь.

– Понятно… – заворчал генсек, перекладывая бумаги в папке. – С этим разобрались… Угу… Андрей Андреевич! Помнится, вы как-то выразились в том смысле, что «путь в Израиль лежит через Египет»…

Громыко осторожно кивнул.

– Как говорится, с точки зрения банальной эрудиции, – усмехнулся Брежнев, – всё логично. Но даже в Политбюро по отношению к Израилю работает мощная политическая инерция. Возможно ли ее вообще переломить? Ведь фактически речь идет о смене обкатанной стратегии поддержки «прогрессивных сил» в арабском мире. Я прав?

– Безусловно, – вытолкнул министр иностранных дел, прямя спину. – Инерция как у тяжелого паровоза, причем на «легком» пути – чуть дернет, и улетит под насыпь… Но зреет, как мне кажется, двойной перелом! Во-первых, пусть и нехороший, но все же араб – Анвар Садат – идет на соглашение с Израилем, да еще и под патронажем США. Можете себе представить реакцию по всему Ближнему Востоку… А сколько мы с этими «прогрессивными арабами» возились? Во-вторых, зреет исламская революция в Иране, не стихают внутренние войны в Йемене Северном и Южном, во многом затеянные «истинным коммунистом», а саудиты пытаются синхронно начать военную кампанию против Йеменов – да, против обоих сразу! «Разрыв шаблона» налицо. – Он тонко улыбнулся. – Услыхал такое выражение от знакомого психолога… И ведь недаром наши военные и ЦК настолько разошлись во мнениях относительно того, кого поддерживать, кто прогрессивный в такой ситуации, а кто реакционный! Учтя эти критические обстоятельства, да с использованием товарища Примакова в качестве челночного дипломата, можно начинать ломать инерцию.

Молчавший до этого Андропов подал голос:

– Еще один момент – Евгений Максимович сейчас и сам нуждается в защите, как от МИДовских бюрократов, так и от товарища Пономарева.

Леонид Ильич понимающе ухмыльнулся, а Андрей Андреевич внимательно посмотрел на председателя КГБ, но не нахмурился, не скривился кисло, а согласно кивнул.

– Та-ак… – бодро затянул Брежнев, перебирая бумаги. – Хочу еще один вопросец прояснить… А, вот. Альдо Моро! То, что покушение сорвалось, это, как я понимаю, ко всеобщему благу. А что дальше? Чего нам ждать и к чему готовиться?

– Могу предположить лишь явные следствия, – оживился «Мистер Нет». – Моро исходит из необходимости социального компромисса и продвигает идею участия коммунистов в правительстве. При Энрико Берлингуэре компартия Италии готова к самым серьезным шагам по созданию левой коалиции. И войти в правительство ИКП способна, и может сохранить влияние, даже если Берлингуэра сменят, но, боюсь, закончится этот «коммунистический тур во власть» аналогично французскому провалу. Намедни даже Михаил Андреевич костерил французов! Там как… «Старая гвардия» во главе с Марше, хоть и перешла к теории и практике «еврокоммунизма», тем не менее, после спада активности «молодых экстремистов 1968 года», сильно отставала от настроений «своих» избирателей, и… такое впечатление, что вообще не улавливала суть и направление процессов в деятельной части социума! В итоге ФКП упустила избирателя, меньшая часть которого радикализовалась, вплоть до поддержки террора – прямо на глазах у коммунистов, в прошлом году выросла «Аксьон Директ» – и расцвела пышным цветом! А другая часть, напротив, браталась с социалистами. – Он развел руками в досадливом жесте. – Обычная картина конкурирующих процессов в относительно герметичной среде – в социальном плане герметичной… Тут, понимаете… Основная проблема в том, что коммунисты в таких полубуржуазных правительствах не имеют доступа к финансам… К-хм! – смущенно кашлянул Громыко. – Простите, увлекся. Вернемся, так сказать, к нашим итальянским баранам… – Сидящие за столом заулыбались. – В принципе, для СССР живой Альдо Моро ценнее, поскольку дает шанс на сохранение нормальных связей с ИКП, а уж если мы постараемся, и нормализуем отношения, в том числе, с Ватиканом, то позиция СССР на треке «разрядки и разоружения в Европе» станет принципиально сильнее. С другой стороны, надо учитывать усиливающийся испуг США перед ростом влияния коммунистов в ключевых странах НАТО на ее южном фланге – это может вызвать к жизни какие-то резкие движения из-за океана. Иными словами, необходимо продолжать работать с Америкой как непосредственно, так и на «европейском поле», используя их же собственный круг идей и понятий против очевидно выраженных конъюнктурных тенденций.

– Спасибо, – добродушно проворчал Леонид Ильич, демонстративно захлопывая папку. – Не всё понял, но суть вроде ясна. Ну что, товарищи? Заседание объявляю закрытым!

Пятница, 10 ноября. День

Москва, площадь Дзержинского

Как обычно по пятницам, Андропов собирался отъехать «в лес», но звонок Минцева помешал задумке. Оставалось только назначить время этому азартному торопыге, «умному диверсанту», а заодно вызвать остальных – сюда, в гости к «Железному Феликсу».

Юрий Владимирович слегка раздвинул шторы, выглядывая на площадь. Позеленел памятник… Ничего, патина облагораживает.

Он поднял глаза к небу. Хмурые тучи копились понемногу, но пока не застили вышнюю синеву. Погода летная… Минцев с Блеером уже должны быть в Пулкове. Даже малость несобранный Иванов явится вовремя…

Андропов нервно потер руки.

Если они действительно вышли на «Сенатора», то впору распивать шампанское! Председатель КГБ медленно покачал головой. Нет…

Он не верил в совпадения, но тут явно сошлись преувеличенное ожидание и преуменьшенная ошибка. Поторопились в команде Вудроффа, погнались «за ухом»! А впрочем…

Юрий Владимирович хмыкнул, пожимая плечами. По крайней мере, теперь они точно знают, кем и чем американцы считают «Объект-14». Насмотрелись дешевой голливудщины… «Источник»… Хм…

Ю Вэ тихонько рассмеялся, чуя, как в нем самом разворачивается лихой азарт. Клацнула дверь, и на пороге застыл верный Василь, надежный, как автомат Калашникова.

– О! – Андропов оживленно хлопнул в ладоши. – Организуй чайку, ладно? На четверых!

* * *

Блеер с Ивановым, будучи в генеральских званиях, первыми шагнули в кабинет. Следом юркнул Минцев.

– Здравия желаю, товарищ председатель Комитета государственной безопасности СССР! – браво, по-уставному отчеканил хозяин «Большого дома».

Видать, чувствовал он себя зажато.

– Ах, Владлен Николаевич! – тонко улыбнулся Ю Вэ. – Берите пример вот с этой парочки – никакого почтения! Присаживайтесь, почаевничаем…

Неуклюже мостясь у небольшого столика, Блеер и в самом деле оттаял – суровое лицо его изредка сглаживалось улыбкой, а движениям вернулась былая точность.

– Для зачина – пару слов, – Андропов отхлебнул из чашки, и отставил ее. – Горячеват… М-м… Я вышел на Устинова, тот дал команду… В общем, в министерстве подтвердили – да, Андрей Соколов привлечен к разработке многоразовой транспортной космической системы «Буран». Очень, говорят, перспективный молодой человек! Вот так… – Он перевел взгляд. – Боря… э-э… Борис Семенович хочет что-то добавить?

– Хочет, Юрий Владимирович, – заворчал Иванов, поправляя очки. – Только не добавить, а спросить. Владлен Николаевич, если я правильно понял, ваши люди наблюдали вербовку Соколова?

– Так точно, – энергично кивнул Блеер, – капитан Тихонов и курсант Привалов, на «Жигулях». Честно говоря, мы не ожидали вербовки, а там наши «друзья» развернули целую операцию прикрытия! Две машины от консульства США, лихо оторвавшись от «наружки», припарковались у сквера, а еще с двух, уже без дипломатических номеров, велось наблюдение за подходами. Тихонов – опытный офицер, и вовремя заметил одного из наблюдателей, поэтому расположился так, чтобы не вызывать подозрений. Но, – генерал виновато развел руками, – слышимость была отвратительной даже через направленные микрофоны. Кстати, «лжекорреспондентка» как раз и «выявила» вторую машину наблюдения – оттуда ей передали «гонорар», сунули через окно... К-хм… Несмотря на помехи, удалось записать обрывки фраз, подтверждающих рассказ Соколова. Вудрофф действительно представился ему, действительно упоминал наркокартели и коммунистов из «Халька». Правда, слов Соколова о согласии сотрудничать записать не удалось, но судя по довольной ро… довольному лицу Вудроффа, сказаны они были.

Медленно кивая, Андропов пригубил чай и потянулся за конфетой.

– Жора, вы разговаривали с Соколовым. Ваше мнение о нем?

Минцев пожал плечами, крутя в пальцах сушку.

– Я Андрея и раньше встречал, Юрий Владимирович, – заговорил он, словно в раздумье. – Настоящий, такой, лидер, комсомольский вожак! А тогда… Подавленный был… Но страхи свои сдерживал, не распускался.

– Вы верите ему? – спросил председатель КГБ напрямик.

Подполковник не отвел глаз.

– Да, – твердо сказал он, и повел рукой в сторону Иванова. – Вон, Борис Семеныч меня знает, как облупленного! Я оч-чень недоверчивый! Бывает, что и самому себе не верю… Видели, должно быть, этих китайских рыбок? Инь-янь? Наглядная философия: любой добрый свет содержит в себе частичку тьмы, частичку зла, а во тьме прячется благо! Так и здесь. Моя подозрительная натура требует признать хотя бы один процент за то, что Соколов – скрытый «Сенатор». Да! И все же я верю ему. Понимаете… – Минцев повел шеей, словно галстук ему жал. – Любой шпион думает прежде всего о том, чтобы стать незаметным. Верно ведь? Но Андрей чуть ли самый яркий представитель молодежи Ленинграда! Мало того, что он талантливый математик, так еще и комсорг школы, и очень деятельный, скажу я вам. Вон какую волну поднял его поисковый отряд! Соколов, по сути, стал застрельщиком целого военно-патриотического движения! Еще не всесоюзного, но все к тому идет. Светлана не даст соврать – клубы поисковиков, вроде ленинградского, организуются в Смоленске, в Брянске, Мурманске, Калининграде, в Крыму где-то! – Он взял эффектную паузу. – И этот «молчел» – шпион? Этакий разносторонний шпион, который привлекает к себе всеобщее внимание? Не верю!

– То «верю», то «не верю»… – добродушно заворчал Иванов, и махнул рукой встрепенувшемуся Минцеву: – Да понял я тебя, понял… У меня, в принципе, схожее ощущение.

Блеер заерзал.

– Юрий Владимирович… – несмело обратился он.

– Да-да.

– Мы, пока в Москву летели, сошлись во мнении с Георгием, – голос Владлена Николаевича окреп. – У нас появился уникальный шанс затеять с американцами тайную игру… Понимаю, что Соколов еще несовершеннолетний, но не думаю, что он откажется!

– Вспомнит о пионерах-героях, и согласится! – фыркнул Минцев, хрустя сушкой.

– Сыграем, а чего ж, – хмыкнул Иванов, переглядываясь с хозяином кабинета. – Если американцы уверены, что вышли на этот свой «Источник», то пусть и продолжают так думать! А мы им в этом поможем, подскажем, хе-хе…

– Ну да, – кивнул Андропов. – Перспективы открываются многообещающие… М-да… – Он блеснул очками в тонкой золоченой оправе. – Владлен Николаевич, озаботьтесь тогда безопасностью Соколова!

– Прикрепил двоих, – кивнул Блеер.

– И, давайте не будем исключать, что этот «молчел» сам нас играет!

– Нет-нет! – затряс головой генерал. – Карточку на этого молодого человека уже завели в 10-м отделе. Позже подведем к нему доверенных лиц… Или завербуем кого-либо из его близкого окружения. Начнут больше интересоваться его воззрениями, другой жизнью, касаться темы возможных контактов с иностранцами… В общем, «подсветят» Соколова.

– Отлично… – Юрий Владимирович отпил остывший чай, и облизал губы. – Ну что… Набрасываем план операции, товарищи. Назовем ее… «Волхв»! Звучит?

– Годится! – оценил Жора, и расплылся в самой хулиганской из своих улыбок.

Глава 5.

Понедельник, 13 ноября. День

Ленинград, Измайловский проспект

Пять уроков и классный час «в нагрузку» утомили меня, но и ослабили то нервическое напряжение, что дрожало внутри весь выходной, да и сегодня вибрировало с самого утра.

Ушла обреченность, истаяла, как первый снег; проклюнулась надежда – на «зловещий Кей-Джи-Би». (Вообще-то, если «Комитет государственной безопасности» перевести на английский, и сократить, выйдет «Эс-Эс-Си», но, наверное, «Кей-Джи-Би» звучит страшнее…)

А на кого еще мне надеяться? В ком искать опору? Да и мои отношения с чекистами, кроме странности, несут в себе элемент доверия.

Ведь Чернобурка, в бытность свою «завучем», знала, что я догадываюсь, кто она и откуда. Но ведь помалкивал, и даже в паре с нею «промывал мозги» Мэри Ирвин…

А «Светик», небось, всё своему Минцеву выкладывала… Или докладывала, раз уж званием не вышла?

«Шутим?», как она говаривает? Мои губы повело вкривь.

Юный организм борется со стрессом, негатив обращая в позитив… Пусть.

Как тут не морщись, а мое нынешнее состояние куда лучше давешнего. Вспоминать стыдно – нутро трясется, мысли в голове мечутся… Студень. Потеря себя.

Мрачно сжав губы, я прошаркал к окну. Тут же, злясь на собственную унылость, выпрямился, расправил плечи, с вызовом глянул за стекло, где ветер играл с редкими снежинками.

«Если бы не Инга…»

Ну, и что бы они со мною сделали, эти «цэрэушники»? Снимок с моим ухом предъявили? А я бы пальцем у виска покрутил, да и послал бы всех этих грозных хитрозадых дядей!

Но Вудрофф сработал профессионально – напустил на меня девицу. Я и разложился…

«Да причем тут «облико морале»? – передернуло меня. – Отвлекся… Утратил бдительность… И попался!»

Резкий телефонный звонок просверлил мозг.

– Я возьму! – крикнула мама, торопливо шлепая тапками. Клацнула трубка. – Алё-о?

Обожаю это ее продленное выдыхание, родное и нежное…

– Да-а… Дюша, тебя!

Уняв испуг, я резво прошествовал в прихожку. Мама, в кокетливом передничке поверх модного брючного костюма из Марокко, сунула мне трубку. Отзеркалив мамину улыбку, я вытолкнул короткое:

– Слушаю.

– Минцев говорит. – Шутливо, словно подбадривая меня, Георгий Викторович скопировал Лёлика: – Усё у порядке! В райком сможешь подойти?

– Смогу! – с готовностью ответил я. – А когда?

– Вечерком, после пяти… М-м… Нет, давай, лучше в четыре, а то поздно будет.

– Ладно! Ага…

– Ну, всё, – удовлетворенно отозвались на том конце провода, за щелчком посылая короткие гудки.

Я осторожно положил трубку, памятуя, что «родина слышит, родина знает…»

– Куда тебя опять, Дюш? – выглянула мама из кухни. – В клуб?

– Бери выше, – ответил я с шутливой заносчивостью. – В райком!

– Растешь!

– Ага… Скоро в потолок упрусь.

Забавно… Вроде бы, милая болтовня, а весь закисший в сознании негатив отлип, потерялся в закоулках души.

Я глянул в зеркало – лицо спокойное, в глазах тает тревога – и, неожиданно для самого себя, залихватски подмигнул отражению.

Тот же день, позже

Ленинград, проспект Огородникова

Ровно в четыре пополудни я постучался в тесный кабинет Чернобурки, и вошел.

– Здрасьте!

Светлана Витальевна была на месте – сидела за большим, фундаментальным письменным столом и масляно улыбалась. Рядом, как паяц у трона королевы, примостился Минцев.

Волна робости и тоскливых предчувствий снова окатила мое нутро, но Георгий Викторович энергично заскреб ногами, выбираясь из кресла для посетителей, встал и пожал мне руку.

– Садись, Андрей! – сказал он, распуская обаяние, а сам устроился на уголке стола, и шлепнул себя по колену: – Ну, что? Мы тут с товарищами посовещались, и кое-какой планчик выработали…

Чернобурка неодобрительно покачала головой.

– Андрей, не слушай его! Жора скор в решениях и малость легкомыслен. «Планчик!» – передразнила она. – Утвержден план оперативной работы, но тут всё зависит от тебя, Андрей, согласишься ли ты участвовать в том, что Жора зовет «игрой»…

– Как в кино про шпионов? – натужно улыбнулся я. – Буду гнать «дезу» вероятному противнику?

– Ну, где-то так, – покрутил пальцами Минцев. – Для начала надо понять, чего они хотят от тебя, после чего и будем решать. Кстати… А Вудрофф упоминал о том, где и как вам встречаться?

– Что?.. А, ну да! – я непритворно смутился. – Вот ведь… Забыл совсем! Он назвал три места – Гостиный двор, Летний сад и Московский вокзал – по номерам. Сказал, позвоним если, то просто назовем номер и скажем, когда встретимся. Только время надо будет сдвигать вперед – на день и на час.

– Умно, – оценила Чернобурка, и придвинула к себе тонкую картонную папку. – Так ты согласен, Андрей? – знакомая тягучая настойчивость щекотнула ухо.

– Согласен! – мой голос не подвел меня, прозвучав ясно и твердо.

– Ну, тогда… – Светлана раскрыла папку, и легонько шлепнула ладонью по пустым белым листам бумаги, загодя проштемпелеванным фиолетовыми печатями. – Андрей, в тебе никто не сомневается, но, хоть ты и наш, мы должны оформить на тебя ДОУ – дело оперативного учета. Сюда будут подшиваться все рапорты, материалы… Кстати, твой псевдоним – «Волхв». А Жору, – она переложила руку на крепкую пятерню Минцева, упершуюся в столешницу, – назначили твоим куратором.

Чувствуя, как накатывает странный релакс, я слабо улыбнулся:

– Согласен.

Среда, 15 ноября. Утро

Москва, Старая площадь

Брежнев вызвал его к себе, на пятый этаж здания ЦК, куда, мягко говоря, доступ был ограничен – требовалась особая отметка в пропуске, чтобы «предъявитель сего» стал вхож в самые высокие кабинеты страны.

Андропов отворил тяжелую дверь с латунной цифрой «6» на филенке, и вошел в обширную залу, где даже стародавний массивный стол терялся, как мелочь.

При Сталине кабинет выглядел строже – обшитый темными дубовыми панелями, он не отвлекал от важных дел, подавляя пустяковые мыслишки. Хрущев, естественно, выступил против вкуса вождя, и «осветлил» помещение – теперь оно было отделано ореховым деревом.

– Здравствуй, Юра, – глуховато проворчал генсек, подходя. – Надоело, знаешь, документы читывать. Дай, думаю, вживую послушаю, хе-хе…

– Здравствуйте, Леонид Ильич, – наклонил голову Ю Вэ. – А что именно вас интересует? – Он подпустил чуточку лести в улыбку. – Как мои госкомитеты соревнуются с министерствами в перетягивании бюджетного каната?

Брежнев мелко рассмеялся.

– Да… Да… Жалуются на тебя министры, Юр! Тянут-потянут, вытянуть не могут! Ну, да ладно, о них потом… Меня интересует «Объект-14». – На обрюзгшем лице Генерального проступила значительность.

– Работаем, Леонид Ильич, – браво ответил Андропов.

– Юр… – в голосе его визави не слышалась угроза, лишь предупреждение.

Юрий Владимирович скис.

– Успех есть, – дернул он губами в натужной улыбке, – но, если можно так выразиться, от противного. Сейчас мы точно знаем, к какому выводу о «Ленинградском феномене» пришли американцы.

– Ну-ка, ну-ка… – заинтересовался Брежнев.

– На той стороне уверены, – приободрился председатель КГБ, – что «Объект» – никто иной, как сбежавший подопытный, мозг которого искусственно развивали в секретных лабораториях Военно-медицинской академии.

– Серьезно? – разочарованно протянул генсек.

– Да, Леонид Ильич, – Андропов неловко развел руками. – Это точная информация.

– Америка-анцы… – брюзгливо поморщился Брежнев. – И это всё, до чего они додумались?

– У них, как и у нас, сложилось мнение, что «Объект» – подросток, шестнадцати-семнадцати лет… Обычный юнец, скорее всего, школьник, и семья у него есть. Но пока неясно, ни им, ни нам, действует ли он самостоятельно или, что более вероятно, является лишь связным, а истинный организатор находится в тени. Скажем, отец. Это, можно сказать, факты. Остальное… пока это или домыслы, или недоказанные версии.

Ю Вэ замялся, и Леонид Ильич сощурился.

– Что-то еще, Юра?

– Даже не знаю… – медленно проговорил Андропов, поправляя очки. – Возможно, я ошибаюсь, но все же и чутья не лишен… В общем, не так давно мне позвонили. Помолчали в трубку, и отключились. Времени было совсем мало, чтобы определить номер. Удалось лишь узнать, что звонили из Ленинграда. И я почему-то думаю, что звонил он. «Объект».

– А вот это уже интересно, – Брежнев неторопливо, сложив руки за спиной, прошел к окну. – Вот что, Юра… Если так… Пускай ты даже не идентифицируешь его, но хоть словом перемолвишься. Ты вот что… Если вдруг состоится разговор, ты как-нибудь постарайся объяснить этому «связному», или кто он там, что несанкционированное занятие политикой, тем более – специальной деятельностью, да еще «в подробностях» – а он их целую кучу в письмах продемонстрировал! – вообще, весьма не приветствуется. Безотносительно к благим намерениям фигуранта! И уж, тем более, к механизмам, которые он использовал для… – Генсек сделал глубокий вдох, и отрезал: – Для совершенно инфантильного вмешательства в дела абсолютно вне личной компетенции и ответственного контроля! Я ясно выразился?

– Да, Леонид Ильич, – Андропов чувствовал себя неуютно. Возможно, именно поэтому и заюлил: – По правде говоря, я ранее… то ли из пристрастия к оперативным играм, то ли из-за нелюбви к жестким шагам с необратимыми последствиями, но способен был бы принять во внимание всякие, там, особые обстоятельства – и… скажем, не отправлять подростка в следственный изолятор… Тем более я был бы достаточно мягок в отношении ни в чем не повинных родных и близких «Объекта»! Но на текущий момент ситуация резко изменилась. – Поглядывая на согласно кивавшего Брежнева, он внутренне успокоился, и в голосе его окрепла уверенность. – Пока речь шла о явлении, направленном исключительно на защиту интересов СССР, идентификация «Объекта-14» не грозила трагедиями. Тем более, можно было достоверно утверждать, что информированность автора писем не связана с серьезными внутренними утечками или деятельностью противника. Но после разгрома заговорщиков из «Халька» – после прояснения сути этого разгрома! – подозрения заставляют меня работать с «Объектом-14» существенно жестче…

– Вот! – генсек вскинул мосластый палец. – Вот именно поэтому я и тереблю тебя, Юра! Задержать фигуранта просто необходимо! Задержать, а затем объяснить ему три важных обстоятельства! Во-первых, с «Хальком» он не прав в принципе. Это – «свои», пусть даже не вполне верно оценивающие политический момент и общую международную ситуацию. Гибель нескольких человек, преданных делу социализма и дружественно настроенных в отношении СССР – абсолютно непозволительна! Во-вторых, подобные действия впредь не допустимы вообще – любые сведения для лиц из-за рубежа, а тем более иностранных спецслужб, могут исходить исключительно от компетентных представителей СССР – они же каждый шаг рассчитывают в общении с оппонентом! А этот… Юра… – брежневский голос стих, но в нем лязгнули холодные металлические нотки: – Любыми способами, прямо или как-нибудь еще, но донеси до него эти… правила, требования, заповеди! И, в конце-то концов, пусть наш прыткий «Объект» сам выбирает между двумя вариантами своего грешного жития! – Он погрозил пальцем, чеканно формулируя: – Или вариант «А»: будет жить под контролем специалистов, врачей и педагогов, в закрытом учреждении на территории ЗАТО, или вариант «Б» – будет находиться под контролем, но в условиях добровольных самоограничений. То есть, мы предоставим «Объекту» относительную свободу, он даже сможет ездить по стране, а жить, работать и учиться – вне системы профильных ЗАТО. При этом, что неизбежно, ему надо будет соблюдать ряд несложных правил: сообщать о любых своих перемещениях по стране заранее; при случайных контактах с иностранцами или при каких-либо изменениях собственного состояния – составлять точный отчет; своевременно проходить назначенные обследования, в том числе специфические виды осмотров, например, у психологов, и не пытаться от них уклониться. – На губах Генерального заплясала демоническая улыбочка: – Ну, а если ему придет в голову нарушить режим, то дождется автоматического перехода к варианту «А»!

Тот же день, позже

Ленинград, проспект Газа

У входа в клуб Пашка вывесил наш вымпел с журавлем, и слабый ветер колыхал его – чудилось, что вышитая птица с усилием взмахивает крыльями, пытаясь взлететь.

Пальцами я коснулся вымпельной бахромы, и тут же отдернул руку – звонкие хиханьки да хаханьки за дверями живо набирали силу. Створка распахнулась, выпуская Ясю и Тому.

– Ах, что-то Дюша совсем забыл о нас… – пригорюнилась зеленоглазка, забывая скрыть лукавую улыбочку.

– Не замечает совсем, – грустно поддакнула Ясмина, покачивая головой, и лишь искорки веселинок можно было уловить в глубине ее глаз.

– Не любит, не поцелует… – горестно вздохнула Тамара в накате озорства, и тут же воспротивилась моему порыву: – Э, э! Да я так, просто, сказала! Не в клубе же…

Она церемонно поправила шапочку, подруга хихикнула, и вот уже обе заливаются по-детски необузданным смехом – без причины, да и зачем юным, здоровым, хорошеньким девчонкам искать повод для радости?

– Ви, товарищ Акчурина, нэправильно понимаете политику нашей партии, – проговорил я медленно и глуховато, будя великую тень, и по-приятельски обнял Ясю. – Говорят, с первого декабря начнется чемпионат СССР по шахматам?

– Говорят, – кивнула девушка, не пытаясь высвободиться.

– А я? – возмутилась Тома. – А меня?

Я и ее приобнял. И лишь теперь Ясмина убрала мою руку с талии.

– А еще говорят… – сказала она улыбчиво, подышала в рукавичку, грея пальцы, и подставила ладонь падавшей снежинке. – …Что четвертого декабря у меня день рожденья! Дюх, я тебе потом адрес напишу, а то заблудишься… Томка у нас была уже, а ты еще нет.

– И как впечатления? – я дружески пихнул подругу.

– О-о! – закатила Яся глазки. – Двухкомнатная! Отдельная! И ванная только наша, ничья больше!

За спиной послышалось ойканье – это Ирка спускалась по скользким ступеням, а Паштет ее спасал…

Удивительно, но сейчас, в эти тающие минуты покоя, когда вокруг вились незримые токи любви и дружбы, меня не тяготила недобрая память о цэрэушниках и чекистах, об игре и контригре. И даже намеченная мною «акция» не пугала.

Мы шли к метро, девчонки щебетали, а я украдкой высматривал наружное наблюдение. Понимал прекрасно, что виртуозов из «семерки» не засечь, и все равно тщился.

Пока юная кровь не взыграла, приправленная гормонами, и не загасила нудные очажки тревоги.

– Жаль, что так далеко, аж в Тбилиси, – болтала Ясмина, – а то бы съездила! Посмотреть вблизи, почувствовать, поболеть…

– А ты за кого? – спросила Тома, хотя битвы гроссмейстеров ее не интересовали совершенно.

– А я еще не решила! Полугаевский силен, и в хорошей форме. Но и Цешковский неплох… Не говоря уже про Таля!

– А Геллер? – вставил я.

– Ну, этот вообще… Тем более, он уже выходил как-то в чемпионы СССР. Посмотрим! Интересно же следить не за явным фаворитом, а как раз за тем, кто вроде бы слаб, кто не увешан медалями. Болеешь за него, переживаешь, и вдруг – па-пам-м! – этот аутсайдер обходит всех!

По дороге нам встретилась румяная тетка в распахнутом тулупе. Она топталась в валенках, бойко торгуя мороженым. Говорят, когда Черчилль увидал москвичей, с удовольствием лакомившихся эскимо в мороз, до него дошло, что советский народ непобедим.

Я разорился на три брикетика пломбира, и мы дружно лопали мерзлую сласть, шагая в ногу. Куснешь быстренько, чтобы зубы не ломило – язык немеет от холода, но пупырышки уже заливает восхитительной жижицей… Тускло блестит фольга обертки… Чуть заметный пар изо рта тает, как пломбир…

Тома всё кудахтала над Ясей, уберегая подружку от простуды – и пряча под видом трогательной заботы низкое коварство. Однако Ясмина отмела посягательства на половинку ее порции, твердо заявив: «Фигушки!»

Пришлось делиться мне…

Со станции «Кировский завод» мы доехали до «Техноложки», а там одноклассницы пересели, чтобы вместе отправиться в Купчино по таинственным девичьим делам. Я им старательно помахал, чувствуя растущее беспокойство, вперемежку с облегчением – не надо провожать Тому, можно сразу ехать до конечной. Мое дело – там…

Оттого и градус смятения рос.

Вернувшись на перрон, я сел в первый же поезд – и тут же вышел, выскользнул в смыкающиеся двери. Если кто и присматривал за Дюшей Соколовым, то этот кто-то сейчас едет в брошенном мною вагоне! Или это легкий рецидив паранойи?

Пропустив следующий состав, я дождался, пока по стенам туннеля снова пробежит свет прожекторов, и на станцию с воем ворвутся зелено-голубые вагоны. Моя очередь.

Народу хватало, и все до конечной, до «Гражданского проспекта». Что ж, тем легче затеряться…

На «Площади Восстания» случился человечий прилив, и надо было уступать место. Ничего, ноги молодые, постоишь…

…Я вышел на перрон «Академки». Вчерашний сеанс брейнсёрфинга оставил в ситечке памяти случайное знание метростроевца. И сейчас я им воспользуюсь – в моей потрепанной сумке, что обтягивала куртку ремнем через плечо, не только учебники, но и трубка монтера.

Первый звонок… Первый контакт. Никаким «послезнанием» я делиться не собирался. Просто Вудрофф неслабо растревожил меня. Этот «Хальк»…

Я-то одно держал в уме – чтобы не было войны! А меня, выходит, чуть ли не в изменники записали… Или это рыжий резидент так «додумал»? Вот и позондируем товарища Андропова…

Толпа пассажиров хлынула к эскалаторам, а я с независимым видом толкнул дверь в крошечное, пустое помещение величиной с тамбур. Вторая дверь, обитая жестью, не поддалась – на запоре.

– Наши руки не для скуки… – пропел я шепотом, вытаскивая из кармана спецключ. Поработал вчера напильником на уроке труда…

Замок поддался сразу. Из-за двери дохнуло сыростью.

Я щелкнул выключателем, но на балках потолка загорелась всего одна неоновая трубка, да и та постоянно мигала. Пахло влажной штукатуркой и прелой бумагой; регулярным прибоем грохотали поезда, пуская по бетону мелкую трясцу.

Когда-то здесь располагалась аппаратная СЦБ – Сигнализация, Централизация, Блокировка. Потом ее перенесли, а телефонные провода остались…

Но сначала я отворил еще одну дверь, низкую и толстую, больше похожую на люк. Ржавый засов поддался моим усилиям, тихонько взвизгнули приваренные навесы…

Запасный выход таился в глубокой нише, а дальше тускло поблескивали рельсы.

«Пути отхода!» – наметил я улыбку.

Всё, причин откладывать звонок больше нет.

«Звони, давай!»

Пара «крокодильчиков» закусила медные жилки. В трубке зашуршало…

Я кое-как пристроил коробку с самодельной схемой, изменявшей голос. Повезло мне несказанно – на свалке возле гостиницы «Прибалтийская», на Кораблестроителей, нашел битый «Панасоник» (строили гостиницу шведы, и в горах мусора рядом со стройплощадкой можно было чёрта найти со ступой).

Радиоприемник выглядел так, будто ополоумевший хозяин колотил по нему молотком или попросту выбросил с десятого этажа, да об асфальт. Но нужные микросхемы я выдрал-таки, спаял…

«Звони! Кому сказал?» – мой внутренний голос был неумолим.

Я набрал номер – диск тихонечко жужжал, поблескивая дырочками в оргстекле… Щелчок. Еще один. Длинно загудело…

Мне даже холодно стало – ожидал долгую очередь гудков, а спокойный, четкий голос Андропова сразу толкнулся в уши:

– Алло?

– Здравствуйте, Юрий Владимирович… – начав говорить, я унял волнение – оно улеглось, будто по команде. – Не знаю, как вы назвали меня в литерном деле, а я отрекомендовался в самом первом письме Квинтом Лицинием Спектатором…

– Могу сказать, – живо, с неожиданной радостью и, как мне показалось, с явным облегчением, отозвался председатель КГБ. – Дело названо «Сенатор»!

– Ух, ты… Какой почет! – ухмыльнулся я, немножко нервно. – Кстати, если вы записываете наш разговор, то учтите – это не мой голос. Но не будем тратить время, его немного. У вас есть ко мне вопросы?

– Да! – выпалил Андропов. – Объясните, зачем вы сдали «Хальк»?

– Затем, что иначе было бы хуже, – с чувством ответил я. – Гораздо хуже! В апреле они затеяли бы так называемую Саурскую революцию, затем передрались бы за власть, увлеклись бы расстрелами неугодных, а под новый, тыща девятьсот восьмидесятый год, СССР ввел бы в Афганистан «ограниченный контингент войск»… И выпало бы нам десять лет войны! Кровавой… Жестокой… И никому не нужной, кроме, разве что, американцев. Вот уж кто радовался «русскому Вьетнаму»! Бжезинский, наверное, краковяк сплясал, когда затрясло южную «дугу нестабильности»! А что чувствовать нам? Кто ответит за миллиарды полновесных рублей, без толку растраченных «за речкой на юге»? За пятнадцать тысяч русских парней, убитых или зверски, люто замученных, но исполнивших «интернациональный долг»? И, смотрите, как вышло – в восемьдесят девятом наши полки с развернутыми знаменами вывели из Афгана, а год спустя СССР развалился. И нет ли тут прямой связи? Не надорвались ли мы?

Помолчав долгую секунду, председатель КГБ выговорил с запинкой:

– Так вы… оттуда?

– Откуда? – буркнул я, поглядывая на часы.

– Из будущего?

– Да какая разница, Юрий Владимирович! Просто я не хочу снова пережить распад сверхдержавы, развал, разруху, разложение!

– Тогда почему вы помогаете не только нам, но и штатовцам? – неожиданно жестко спросил Андропов.

– Да потому и помогаю! – озлился я, – Не уверен, что нашим партии и правительству удастся спасти СССР! А уж, чтобы мир во всем мире… На это способны только Советский Союз и Америка!

– Но информировать зарубежные спецслужбы… – сбавил тон Ю Вэ.

– Вы о чем? – спросил я нетерпеливо. Секундная стрелка повела круженье пятой минуты.

– О покушении на Альдо Моро!

– А-а… Там вот какая цепочка – и отнюдь не случайностей! Смерть Альдо Моро не переживет его друг, папа римский Павел VI. На смену придет малоизвестный кардинал из Венеции, но не он входил в планы глобальной тусовки – через месяц его отравят, а освободившуюся вакансию займет Кароль Войтыла, станет «польским папой» – и операция «Полония» завершится победой Бжезинского!

– Вон оно что… – донесла трубка. – А…

– Всё, Юрий Владимирович, конец связи! – заторопился я. – Иначе ваши опера не оставят мне времени на отход…

– Минуточку! – воскликнул Андропов. – Секундочку! Вы должны нас понять! – он заговорил быстро и взволнованно: – Вот вы только представьте себе, что вам вшили сверхсовременную ядерную бомбу, а нам неизвестно, когда она ахнет – и снесет половину Ленинграда или Москвы! В курсе ли вы сами, что носите в себе «спецзаряд»? Дистанционный ли у него взрыватель или вам заодно и детонатор вживили? Ничего этого мы не знаем! И что нам делать? Что думать? Да, очень даже может быть, что никакой угрозы вообще нет, но мы же должны в этом убедиться! Должны, понимаете? Потому что следствием нашей ошибки окажется катастрофа!

Я выдохнул и, тяня руку за «крокодильчиком», резко парировал:

– С точки зрения моей сверхзадачи и, конкретно, личной цели – спасти СССР… то, что меня задержат и переведут на закрытый режим, будет означать полный провал миссии! И вот тогда вы – мы все! – точно дождемся катастрофы. Всё! Конец связи!

Я сдернул «крокодильчики», на ходу обмотал провода вокруг трубки, и поспешно сунул ее, вместе с voice changer, в сумку. Прислушался –дверь в туннель дрожала, перекрывая вой и грохот проходившего поезда.

Состав проследовал, я выскользнул под темные своды и метнулся к машзалу эскалаторов – оттуда наверх вел широкий ход, чтобы спускать крупногабаритное оборудование. А я поднимусь…

Под солнцем мне удалось немного успокоиться. Первый сеанс связи состоялся… Будем считать – успешно.

Выдохнув, чувствуя неприятную слабину в коленях, я энергично зашагал к автобусной остановке. Растворюсь в местном населении, как лист в опаде…

Понедельник, 20 ноября. Утро

Москва, Фрунзенская набережная

Вудрофф так и не позвонил, а я извелся в тягостном ожидании. С раннего утра субботы и вовсе места себе не находил – восемнадцатое же! Лишь в воскресенье, во «Времени», после долгой трансляции прибытия и убытия Менгисту Хайле Мириама, показали короткое видео – пара вертолетов кружит над дощатыми домиками Джонстауна, а бравые морпехи рассаживают по автобусам паству «Народного храма»…

Сработали на «троечку» – самого Джонса, возомнившего себя то ли пророком, то ли мессией, захватили, но вот конгрессмена Райана не уберегли, его-таки застрелили в соседней деревушке Порт-Кайтума. Человек шестьдесят из секты, самые упертые, успели глотнуть яду, зато остальные, взрослые и дети, уцелели – восемьсот с лишним душ.

Значит, все-таки, сработало? А телефон молчит…

Или на «станции» ЦРУ догадались о прослушке?

Родителей не было дома, ушли в гости к друзьям, и я метался один по комнате, совершая эволюции на кухню и обратно.

Звонок прошил мою центральную нервную. Облизывая сухие губы, я поднял трубку.

– Здравствуйте, Андрей! – радостно загремел Канторович. – Извините, ради бога, что поздно звоню, но я опять проявил инициативу! Вашими работами очень заинтересовались в Минобороны…

– Так уже ж… – пролепетал я, обессиленно клонясь к стене.

– А теперь, вот, СПРН! – похохатывал математик. – Я уже договорился, перелет из Пулкова в Шереметьево и обратно вам оплатят, разовый пропуск выдадут! А директору школы я позвоню завтра с утра! Вы уж извините, что вот так, сосватал без вас… Просто я подумал: раз вам удалось однажды существенно увеличить вычислительную мощность метода, так, может, еще раз что-нибудь найдете?

– Поищем, Леонид Витальевич! – взбодрился я, сваливая с себя груз тревог. – Хоть проветрюсь…

* * *

До визита к воякам время еще было, и я покинул метро на станции «Дзержинская». Осмотрев площадь, косясь на огромное и молчаливое желтое здание, что глыбилось напротив, я споро зашагал к «Книжному миру».

Увы, в букинистический отдел уже выстроилась очередь – студентов, витавших во облацех, вальяжных мужчин и худосочных женщин. Вздохнув, я пристроился за девицей в обвисшем свитере грубой вязки – часто моргая за толстыми линзами очков, она теребила то мочку уха, то нижнюю губу, то медальон из янтаря, болтавшийся на шнурке.

Две величественные продавщицы в глухих черных платьях, полностью осознавая высоту своего положения, вынесли стопку книг – очередные, тесня прилавок, заволновались, алчно присматриваясь к бумажным сокровищам.

Из-за стекла низенькой витрины на меня глядела старинная книга, бесстыдно раскрытая на первых страницах. «Юности честное зерцало» отдавалась за пятьдесят рэ.

И вот грянул долгожданный звонок! Книгоноши в черном снисходительно уступили литературный плацдарм, и пальцы первого в очереди, сухонького старичка с бородкой а ля Миколай Вторый, закогтили альманах «В мире приключений». Грузная дама с мужицкими повадками, стоявшая за ним, хищно выхватила сборник поэзии. Чубатому студенту достались чьи-то мемуары в скучной серой обложке.

Поняв, что культурным ценностям меня не дождаться, я со вздохом отступил и, негреющим солнцем палимый, побрел к метро. Доеду до «Фрунзенской»…

* * *

Погоды стояли ясные и не шибко холодные – мелкие лужицы, с утра белевшие хрусткими перепонками, ближе к обеду подтаяли, колыша в мутной воде льдистые осколки. Улицы очистились от снега, заезженного колесами, лишь кое-где асфальт чернел влажными полосами. Сугробы еще держались за бурые газоны, но тоже оплывали, напитывали мерзлую почву.

Зябкий ветерок взвеивал порой, донося непокойный запах талой влаги и словно предвещая: скоро, скоро нанесу черные, отяжелевшие тучи! Дохну синей стужей – и закружит, завертит метель, вдоль да поперек московских улиц! А пока радуйтесь нечаянному теплу, жмурьтесь под лучами. Предзимье коротко…

Выйдя к вольно расплывшемуся ансамблю Минобороны, я остановился, глазами измеряя эпичный размах и архитектурную выправку.

Да-а, наше МО – это вам не дурацкая карусель Пентагона! Монументальные здания, слившиеся в сталинском ампире, сочетались просто и ясно, без тесноты, державно вставая над Москвою-рекой.

Правда, и потеряться внутри министерства можно легко. Выручала воинская дисциплина и порядок, хотя и сбой был – меня поначалу направили к генерал-майору Ненашеву, как бы моему «заказчику». Михаил Иванович возглавлял 5-е управление Главного управления вооружения войск ПВО.

Очень серьезный мужик – он держал под контролем разработку и средств ПРО, и противокосмической обороны, и системы предупреждения о ракетном нападении, той самой СПРН, о которой проболтался Канторович.

А ведь текущий год был полон «горячих» тем… Наши недавно, буквально на днях испытали нейтронную бомбу; только-только закончили внедрять носимые командные пункты комплекса оповещения высшего руководства СССР «Крокус» – те самые «ядерные чемоданчики».

Обучал Брежнева пользоваться ими лично генеральный конструктор Репин. Он потом будет вспоминать, как Леонид Ильич вызвал его и полтора часа расспрашивал о достоверности оценок ракетной обстановки, да о разных сигналах предупреждения, и почему это некоторые из них требуют повышенного внимания, а иные – действий с возможно необратимыми последствиями.

По итогам встречи Репин вывел, что слухи о «впадающем в маразм» Брежневе – ложь. Последняя его встреча с генсеком придется на восьмидесятый год – и на тот раз Леонид Ильич проявит живой интерес и полную ясность ума.

Об этом «воспоминании о будущем» я думал, шагая коридорами Минобороны – товарищ генерал-майор вежливо послал меня к Льву Николаевичу Королеву, профессору МГУ и головастому спецу, за которым числится и матобеспечение для стратегической ПВО Москвы, которая «Система А», и, вообще, разработка многопроцессорных вычислительных комплексов, как у нас именуют суперкомпьютеры.

Путешествовать на Ленинские горы не пришлось, Лев Николаевич встретил меня именно там, куда отфутболил Михаил Иванович – в левом крыле Минобороны.

– Простите великодушно… Андрей, да? – Королев закружил вокруг меня, так что полы его белого халата, небрежно накинутого на строгий костюм, вились и вздувались, словно под встречным ветром. – Леонид Витальевич, как я понял, и вас мобилизовал, и меня! Ну, такой он человек, болеет за всё разом. А с вашей работой я ознакомился, оч-чень интересно, очень!

– Старался изо всех сил, – я скромно потупился. – А к чему, собственно, эти силы прикладывать?

– Пойдемте, Андрей! – повлек меня Лев Николаевич. – Кабинетом тут я не обзавелся, конечно, но пользуюсь рабочей комнатой. Слу-ушайте… Обед скоро! Вы не против подкрепиться, Андрей?

– Никак нет! – отрапортовал я по-строевому.

– Ат-тлично! – обрадовался профессор, акая. – Тогда я вас увезу в мою любимую столовку… Вы не против, надеюсь?

– Нисколько!

Мы зашагали по бесконечной ковровой дорожке. Вернее, Королев то забегал вперед, то возвращался, и растолковывал, чего от меня ждут.

– Допуск у вас есть, и ат-тлично! – тараторил он. – Ваша математика, Андрей, понадобится для системы предупреждения о ракетном нападении. Понимаете, сейчас как раз поставили оч-чень сложную задачу перед СПРН, задачу качественного изменения. Тут легко разглядеть связь с американскими «Першингами»… Однако не стоит забывать и о китайских стратегических вооружениях – ракеты «Дунфэн»… Какие-никакие, но они есть! Впрочем, дело даже не в этом. Буквально до последнего года наша СПРН была секторальной и ориентированной больше на Европу. А вот теперь речь ведут уже о ее развитии в глобальную космическую систему, чтобы СПРН могла обнаружить запуск ракет в любой точке земного шара… Заходите, Андрей!

Я переступил порог узкой и длинной комнаты. Вдоль обеих стен выстроились шкафы, полки которых гнулись от пухлых папок, а рулоны чертежей пылились наверху этакой бумажной поленицей.

– Спутники «Око» будут засекать факелы ракетных двигателей, а загоризонтные РЛС «Днестр» и «Днепр» замкнут радиолокационное поле, – продолжал Лев Николаевич, стремительно скидывая халат, и хватая потертый, но все еще очень солидный кожаный портфель о двух медных замочках. – Вся информация со станций и спутников собирается и анализируется в Главном центре предупреждения о ракетном нападении под Солнечногорском… Пойдемте!

Мы с Королевым резво покинули Минобороны и сели в старую белую «Волгу» с серебристой фигуркой оленя на капоте.

– Э-э… На чем я остановился? – Лев Николаевич привычно завел мотор, погонял его, и тронулся.

– На сборе и анализе информации.

– Да-да-да! – подхватил водитель, выворачивая баранку. Говорил он со мной, но в поле зрения держал дорогу. – В чем там основная сложность с точки зрения математики? Расчет траекторий множественных целей, то есть разделяющихся боеголовок, а также селекция настоящих и ложных целей, и всё это в условиях ограниченности вычислительных мощностей…

Мы выехали на Метростроевскую, подаваясь к центру.

– Конкретнее! – махнул кистью Королев. – Вычисляем-то мы на многопроцессорных системах, однако архитектура параллельных вычислений такова, что простое наращивание числа процессоров приводит к сильно нелинейному росту производительности системы. Грубо говоря, один процессор и мощность имеет одного процессора, а вот у двух процессоров мощность равняется одной целой восьми десятых проца, у трех процессоров – мощность двух целых трех десятых процессора. Видите, как…

Миновав Кремль, описав полукруг на площади Дзержинского, «Волга» выкатилась на Кировскую, и вскоре юркнула в переулок.

– Андрей! А как вы относитесь к пирогу с маком?

– С маком, – уточнил я, – или со следами мака?

– Слой в два пальца толщиной! – заверил меня Королев.

– Тогда – положительно!

– Значит, зайдем в кулинарию… – профессор направил стопы в заведение на углу, переполненное сдобными запахами. – Я всегда, когда бываю здесь, беру половину пирога… Больше в меня не влезает! Но с вашей помощью, Андрей, мы осилим и целый!

Расплатившись, Королев пригласил меня в столовую напротив – чистенькую и заставленную не дешевыми штампованными столиками, а добротной мебелью из темного дерева. Стулья, и те походили на кресла эпохи Тюдоров.

Вобрав здешние запахи, я разбудил дремавший аппетит. Юный организм трепетал в голодных спазмах, и мне стоило немалых усилий не заставлять тарелками весь поднос.

Профессор выбрал пюре с поджаристыми биточками и солеными огурчиками, а я получил из рук поварихи тарелку с пышной котлетой, возлегшей на «крупнокалиберных» макаронах – к ним я всегда питал особую нежность. Обычные «перья» меня тоже устраивали, но «тубетти ригати» влекли неодолимо.

– Подливки? – добродушно обронила тетя с черпачком.

– Ага! – выдохнул я.

Моя рука сперва потянулась к вишневому киселю, что манил, дрожа светло-малиновой густотой, но тут я вспомнил про пирог, и разглядел слона – огромный самовар на столике в углу.

– Чай! М-м… Два чая.

– С вас сорок две копейки.

Я бережно отнес обед на столик у окна, усевшись напротив профессора. Тот был глух и нем, пока не доел, а вот затем, любовно нарезав пирог, заговорил, как будто и не прерывал повествование:

– Таким образом, говоря простым языком, задача заключается в создании самой быстрой возможной – с учетом имеющихся технологий – машины. Что у нас есть из плюсов? – Королев сложил ладони и глянул на меня в упор. – Архитектура советских суперЭВМ изначально затачивалась под решение дифференциальных уравнений, ибо делалась для расчета траекторий. Так повелось еще от академика Лебедева, идеолога-разработчика наших первых многопроцессорных ЭВМ… Андрей, вы за чаем? Налейте и мне стаканчик… Для начала, хе-хе…

Шипя и морщась, я еле донес граненые сосуды. Донышки стукнули о столешницу, а я сел, дуя на обожженные пальцы.

– Спасибо, – рассеянно молвил Лев Николаевич. – Но! Столкнувшись со сложностью совмещения целочисленного и вещественного АЛУ… э-э… арифметически-логических устройств… Лебедев просто выкинул целочисленную часть, как менее важную для диффуров, решив, что «при необходимости эмулируем через АЛУ». Целочисленная же математика нужна для управления адресами в ОЗУ! А чем сложнее устройство, тем больше таких манипуляций, тем сильнее падает производительность из-за низкоэффективных эмуляций! То есть, на большой машине надо постоянно обращаться к памяти, и, в отсутствии целочисленного АЛУ, мы ведем для этого специальные вычисления. И получается так, что даже в самом лучшем случае чтение требовало трех тактов, сложение в среднем – одиннадцать, умножение – восемнадцать, деление в среднем занимало вообще пятьдесят тактов!

Я слушал, кивал, где надо, а сам упивался вкуснейшим пирогом – тесто идеальное, да и маковый слой реально толст. Для меня этот вкус чуть ли не родной, он тянется из детства – с украинских каникул, с бабушкиных «коржей з маком»…

Королев замер и неожиданно тепло улыбнулся.

– У меня есть ученик, Сева Бурцев, оч-чень умный мальчик! Он сейчас работает – творит! – в Институте точной механики и вычислительной техники. Так Сева всегда защищал Лебедева… О, кстати! – оживился он. – А вы в курсе, Андрей… Ваша же фамилия – Соколов? Так вместе с Севой работает Андрей Соколов! Да-а! Получил докторскую степень без защиты! Ну, это вам еще предстоит, коллега, хе-хе… Ну, что? Помогло мое многоглаголание? Уразумели, к чему приложить силы?

– Уразумел… – пробормотал я, допил чай и задумался.

«Понятно… Нужно понизить временную сложность при реализации на допотопном «железе», к тому же с тупиковой ветки развития... При том, что размер задачи для входа алгоритма здесь совсем немаленький будет. Ну, тупо в лоб: надо искать способы понизить емкостную сложность! Проверить, все ли входные, выходные и промежуточные данные так важны. Хотя... Нет, это уже проверяли, точно проверяли, не дураки, далеко нет... Здесь можно не рыть. Значит, от меня ждут, что я понижу вычислительную сложность. Найду алгоритм, который на данном языке программирования минимизирует среднее число тактов, потребных на операцию… Снизить число переходов до остановки… В идеале, нужно искать субполимиальный алгоритм. Это в общем виде. А в частностях...»

И я поднял взгляд на Королева, пристально следившего за мной.

– Задача в общем виде понятна, Лев Николаевич… Но потребуется много мелких деталей. Сколько тактов на данной архитектуре требуют те или иные операции – в среднем и максимально. Поддерживается ли процессором целочисленные вычисления или эмулируются, и если эмулируются, то как именно. Объем памяти, ее организация, частота обращения... Ну и, собственно, примеры решаемых задач вместе со всеми входными, промежуточными и выходными данными.

– Обеспечим, Андрей! – торжественно провозгласил профессор. – Еще по чайку? М-м?

Вечер того же дня

Ленинград, Измайловский проспект

Устал… Измаялся…

Всего-то десятый час вечера, а меня клонит в сон. Папа смотрит телевизор, мама перемывает посуду, напевая что-то из Эдиты Пьехи… Тишь да гладь.

И толстым, толстым слоем шоколада блаженная мысль: «Завтра не в школу!»

Леонид Витальевич выговорил мне выходной у Тыблока.

Во вторник… И не вставать! Маленькое счастье школьника.

Телефон выдал короткую и как будто негромкую трель, словно извиняясь за поздний звонок.

В душе у меня ничего не екнуло даже, не сжалось, трепеща.

Я зашаркал в прихожую, и приложил холодную пластмассу к уху.

– Алё?

– Здравствуй, Андрей, – голос Вудроффа звучал деловито, даже немного официально, а меня будто подморозило.

– Я вас слушаю, – мой голос был суше песка в пустыне Сахара.

– Ты не против встретиться, поговорить?

– Где?

– Условное место номер два. Наша сотрудница будет держать в руках книгу в красной обложке. М-м… Завтра, в четырнадцать ноль-ноль.

– Хорошо, – ответил я, и аккуратно, бережно положил трубку на клацнувшие рычажки.

Глава 6.

Среда, 22 ноября. День

Ленинград, Летний сад

Не различимое толком солнце еле светило сквозь сизую, обморочно зависшую хмарь. Тучи сомлели. Вялые мутные клубы стыдливо затягивали светлые облачные прогалы.

Никакого снега. Никаких осадков. Только изредка витали обессилевшие белые мокрые хлопья.

Слипшиеся снежинки щекотно таяли на лице, свивали в воздухе зыбкое кружево, а за его мимолетными узорами гнетуще и скорбно мрели деревья. Загнанные за кованые решетки Летнего сада, они тянули к небу узловатые сучья, взыскуя тепла и света.

Мои губы дрогнули, кривясь. Город давил на меня – черной водой Мойки, бледно-желтыми стенами домов, безлюдными аллеями парка, – словно располагая к меланхолическому унынью, но я был резок и зол. Тут и без того не знаешь, куда от проблем деться, так еще эти янки будут триггерить!

Продрогшие голые ветви сплелись надо мной, шаткой прорисью ложась на серый холст вышины, и я, угодив в сумрак, незаметно осмотрелся. Извилины, разогнанные капелькой адреналина, работали на форсаже – четко анализировали, мигом просчитывали, слаженно тасовали варианты…

«Хотел ощутить, каково быть Штирлицем? – уколола ехидная мысль. – На тебе! Ощущай… Агент «Волхв»!»

А Летнему саду безразлична была людская суета – парк берёг тихое очарование и дремотный покой. Не журчат фонтаны, рассыпая сверканье брызг, не шелестит спадающим шёлком листва. Еще бы не слышать слитный гул автомобилей, вовсе хорошо было бы…

Статуи укрылись дощатыми щитами, лебеди с Карпиевого пруда зимовали в ленинградском зверинце, а само озерцо окаймили белесые забереги, натягивая тонкий ледок на темное мутное зеркало вод.

Я шагал по Главной аллее, гадая, где засели чекисты – осторожненько засели, смирненько, лишь бы не спугнуть робких цэрэушников… Занятие мое, конечно, бесполезное – надо быть Зорким Соколом, чтобы углядеть парней из «семерки», но это всё же лучше, чем отчаянно, малодушно рефлексировать.

Неожиданно в скудной зимней черно-белой гамме ярко заалел «вещественный пароль», зовущий, как фонарик в ночи. Я еле совладал с собой, чтобы не ускорить шаг.

Держа в руке книгу, обернутую красной суперобложкой, со стороны Школьной аллеи вышла молодая хрупкая женщина в пухлой серой куртке и черных джинсах. Расшитая по олимпийским мотивам лыжная шапочка обжимала ее длинные, прямые волосы, не склонные виться, а редкие пряди обрамляли скуластенькое лицо с остреньким подбородком. Раскосые глаза смотрели на меня испытующе и с живым блеском.

Вспомнив, как бегал за нею, вызывая на контакт, я чуть было не ухмыльнулся в манере «гы».

– Здравствуй, Андрей, – тонкие женские губы изломились в легкой улыбке – она показалась мне не фальшивой, по лукавой американской привычке, а искренней. – Меня зовут Синтия Фолк… Или просто Синти. Я вице-консул, но… м-м… не только, и… Фред поручил мне встретиться с тобой. А… давай не стоять? – вырвалось у нее. – Не нужно привлекать внимание. Вроде бы мне удалось оторваться, но…

Я сделал жест, поведя рукой:

– Прогуляемся, Синти?

Вице-консул кивнула, отзываясь мимолетной усмешкой, и сунула книгу в сумочку, тоже серую, под цвет своей модной куртки-дутыша.

– А чего тебе бояться? – покосился я на спутницу. – В крайнем случае, вышлют из страны. Да и то… С чего бы?

– Сама не знаю! – пожаловалась Фолк. – Просто сидит внутри страх, и не проходит…

Наверное, мы казались странной парочкой, хотя задумчивый встречный – седой крупный мужчина в рыжей дубленке, не удостоил нас даже косым взглядом. А во мне именно теперь, когда рандеву состоялось и закручивало свой неясный сюжет, установилось зыбкое равновесие.