Читать онлайн Варвар. Его невинный трофей бесплатно

Глава 1

Я вернулась домой в половине одиннадцатого вечера, полностью вымотанная. Двенадцатичасовая смена в больнице выжала все соки — три операции подряд, бесконечные обходы, крики пациентов в послеоперационной, запах крови и хлорки, который въелся в кожу даже через три пары перчаток. Последнюю операцию — аппендэктомию у ребенка — мы едва довели до конца. Перитонит, осложнения, кровотечение. Хирург орал на медсестер, я подавала инструменты дрожащими руками, молясь, чтобы мальчик выжил.

Выжил. Пока.

Обычный четверг для студентки-практикантки пятого курса Первого медицинского. Обычный ад.

Ноги гудели так, что я с трудом поднялась по лестнице на четвертый этаж — лифт в нашей хрущевке не работал уже полгода. Жильцы скидывались на ремонт, но денег вечно не хватало. Как и на все остальное.

Я достала ключи из кармана потертой куртки — единственной теплой вещи, которая у меня была. Зарплату за практику еще не выдали, стипендия смешная, мама... мама все спускала на дозу.

Ключ провернулся в замке со знакомым скрипом. Я толкнула дверь и замерла на пороге.

Квартира была разгромлена.

Перевернутый столик в прихожей валялся на боку, одна ножка отломана. Ваза — та самая, что мне подарила бабушка перед смертью, единственная память о ней — лежала осколками. Керамика, расписанная вручную, теперь просто мусор. Зеркало на стене треснуто паутиной трещин. Куртки сорваны с вешалки, валяются на полу. Обувь раскидана.

Из гостиной доносились мужские голоса — низкие, спокойные, пугающе спокойные. И еще что-то. Пронзительные женские крики.

Мама.

Сердце бешено заколотилось, выбивая дробь где-то в горле. Адреналин ударил в кровь, разгоняя усталость за секунду. Руки задрожали. Ноги подкосились, но я заставила себя двигаться.

Я бросилась в гостиную, не думая, не осторожничая.

Картина, которую я увидела, выбила весь воздух из легких.

Мать сидела на полу у дивана, прижавшись спиной к стене. Ноги подобраны, руки обхватили колени, она раскачивалась вперед-назад, как маятник. Лицо опухшее, покрытое красными пятнами — плакала давно, много, истерично. Глаза безумные, красные, зрачки расширены. Накурена или уколота — не важно. Халат грязный, в пятнах непонятного происхождения, один рукав порван. Волосы — когда-то красивые, густые, русые — теперь седые, сальные, растрепанные, торчат в разные стороны. На руках, на венах сгибов локтей — свежие следы. Синяки, проколы, кровоподтеки, воспаленные шишки от неудачных попаданий.

Она опять кололась. Снова. Опять.

Сколько раз я говорила ей? Умоляла? Кричала? Плакала? Таскала из притонов? Вызывала скорую, когда у нее была передозировка?

Бесполезно. Все бесполезно.

Над ней стояли четверо мужчин.

Один — в дорогом черном костюме, тройке, белоснежной рубашке, галстуке, начищенных до блеска туфлях. Выглядел лет на тридцать, не больше. Лицо спокойное, даже красивое — острые скулы, ровный нос, аккуратная борода, коротко стриженные темные волосы с проседью на висках. Дорогие часы на запястье, перстень на пальце. Но глаза... глаза холодные. Карие, почти черные, без единой эмоции. Смотрел на мать с брезгливостью, как на таракана.

Трое остальных — явно охрана. Массивные громилы в кожаных куртках, черных джинсах, тяжелых ботинках с железными носами.

Один — особенно крупный, под два метра ростом, килограммов сто двадцать чистого мяса. Бритая голова, шрам через всю щеку от уха до подбородка, кривой, толстый, как гусеница. Руки как лопаты. Стоял, скрестив эти руки на груди, и смотрел на мать без выражения.

Второй — чуть помельче, но шире, как шкаф. Короткая стрижка, квадратная челюсть, сломанный нос. Руки покрыты татуировками — надписи, символы, какие-то знаки. На костяшках шрамы — боец, значит.

Третий — моложе остальных, лет двадцати пяти-семи. Худощавый, жилистый, нервный. Постоянно переминался с ноги на ногу, крутил в руках телефон. Глаза бегали по комнате, по мне, обратно. Неопытный, что ли?

— Мама!

Я упала на колени рядом с ней, схватила за плечи. Она была холодная, дрожала мелкой дрожью.

Все четверо обернулись на меня разом. Оценивающе. Медленно.

— Это кто такая? — спросил один из громил, тот, что с татуировками. Голос хриплый, акцент кавказский, сильный. — Соседка?

Мужчина в костюме присел на корточки рядом со мной. Я услышала запах дорогого парфюма, табака, кожи. Вблизи я разглядела его лучше — острые скулы, тонкие губы, маленький шрам над бровью. Красивый, если бы не этот мертвый взгляд.

— Ольга Викторовна Романова, — произнес он медленно, спокойно, будто читал досье. — Двадцать три года. Студентка пятого курса Первого Московского медицинского университета имени Сеченова. Средний балл четыре и восемь. — Он перечислял, не моргая. — Живете вдвоем с матерью, Мариной Сергеевной Романовой. Отец, Виктор Романов, умер восемь лет назад. Авария, пьяный за рулем. Родственников нет. Нет парня. Нет друзей, кроме однокурсницы Екатерины Соколовой. Девственница.

Последнее слово прозвучало как пощечина. Кровь ударила в лицо. Я почувствовала, как горят щеки.

— Откуда вы...

— Я все знаю о тех, кто должен моему боссу. — Он выпрямился, достал из кармана белоснежный платок, вытер руки, будто прикосновение ко мне его запачкало. — Меня зовут... впрочем, неважно. Называй меня Шакал. Так все зовут. Твоя мать задолжала очень, очень крупную сумму.

Я посмотрела на мать. Она раскачивалась, обхватив колени, бормотала что-то невнятное. Я разобрала только: «...простите... не хотела... простите...»

— Сколько? — Голос прозвучал тише, чем я хотела. Я сглотнула, повторила громче: — Сколько она задолжала?

— Пять миллионов рублей.

Мир качнулся. Я схватилась за край дивана, чтобы не упасть. Пять миллионов. Я бы копила всю жизнь, до старости, и не собрала бы такую сумму. Даже десятую часть.

— Это... это невозможно. У нас нет таких денег. Вы ошибаетесь...

— Не ошибаюсь. — Шакал скрестил руки на груди. — Три миллиона — долг за героин. Поставки шли полгода. Твоя мамаша брала в кредит. Обещала платить. Не платила. Два миллиона — проценты за просрочку. Пятьдесят процентов в месяц. Шесть месяцев. Считай сама.

Я не могла считать. В голове шумело. Три миллиона за героин? Полгода? Она кололась так много?

— Мы давали отсрочки, — продолжил Шакал, глядя на меня. — Терпели. Мой босс не любит убивать должников. Плохо для бизнеса. Мертвецы не платят. Но твоя мать... она превысила все лимиты.

Мать закричала:

— Я отдам! Клянусь! Дайте еще месяц! Я достану денег! Продам квартиру! Найду работу! Что угодно!

— Откуда? — Шакал посмотрел на нее с такой брезгливостью, будто она была тараканом. — Ты наркоманка. Сорок пять лет. Без работы десять лет. Без образования. С гнилыми венами и гнилыми мозгами. Кто тебя возьмет? Квартира? — Он усмехнулся. — Эта хрущоба стоит полтора миллиона, в лучшем случае. Где остальное?

Мать зарыдала в голос, закрыла лицо руками.

Шакал развернулся ко мне:

— Но дело не только в деньгах. Это было бы слишком просто. Твоя мать совершила предательство.

Он шагнул ближе. Я попыталась отодвинуться, но упёрлась спиной в диван.

— Она слила информацию о нашей сделке в полицию. Думала, что если мы сядем — долг автоматически спишется. Из-за нее трое моих людей сейчас сидят в СИЗО. Ждут суда. Двадцать лет им светит. Двадцать лет, Ольга.

Я медленно повернула голову к матери.

— Мама... скажи, что это неправда...

Она не ответила. Не подняла глаза. Ответ был в этом молчании.

— Мама!

— Я... я не хотела... — Она всхлипывала, вытирала слезы грязными руками. — Они... в полиции... обещали... что закроют долг... что помогут... я думала...

— Ты думала? — Голос у меня сорвался. — Ты вообще хоть раз в жизни думала? О ком-то, кроме себя?

— Оля... доченька... прости...

— Просчиталась твоя мамаша, — перебил Шакал. — Наши люди в полиции выяснили, кто слил. Быстро. И вот мы здесь.

Он достал из кармана дорогой смартфон, покрутил в руках.

— Долг должен быть оплачен. Это закон нашего мира. Деньгами его не оплатить — их нет и не будет. Кровью? — Он посмотрел на мать. — Можно было бы убить ее. Но это слишком просто. И бесполезно. Мертвая наркоманка никому не нужна.

Пауза. Тяжелая, давящая, как плита на грудь.

— Остается один вариант.

Он посмотрел на меня. Долго. Оценивающе.

— Ты. Ты станешь платой за предательство твоей матери.

Слова повисли в воздухе. Я не сразу поняла. Потом до меня дошло.

— Что?

— Ты станешь собственностью моего босса. Он решит, что с тобой делать.

Мать взвыла. Истерично, пронзительно, как раненое животное:

— Нет! Не трогайте ее! Возьмите меня! Я пойду! Я сделаю что угодно!

Шакал рассмеялся. Коротко, зло, без радости:

— Тебя? Наркоманку сорока пяти лет с гнилыми венами и беззубым ртом? Кому ты нужна? Даже бомжи не возьмут бесплатно.

Он повернулся ко мне:

— А вот дочь — совсем другое дело. Молодая, красивая, здоровая, чистая. Девственница. Образованная. Она подойдет. Она стоит пяти миллионов. Может быть.

Мать бросилась к нему на коленях, схватила за ноги:

— Умоляю! Не забирайте ее! Она все, что у меня есть! Единственное!

— Надо было думать раньше, — холодно бросил Шакал.

Один из охранников — массивный, с бритой головой и шрамом — оттолкнул ее ногой. Не сильно, но достаточно. Мать упала на бок, ударилась головой о ножку журнального столика. Хрустнуло. Кровь потекла из рассеченной брови.

— Мама! — Я кинулась к ней.

— Оля... доченька... прости... прости меня... — Она цеплялась за меня мокрыми, холодными руками. — Я не хотела... я думала... я просто думала...

— Ты никогда не думала! — Я оттолкнула ее. Встала. Посмотрела на Шакала: — Что... что он сделает со мной?

— Не знаю. Это решать ему, не мне. — Шакал пожал плечами. — Может, оставит служанкой. Может, одной из жен сделает. Может, продаст дальше. Как решит. Ты теперь вещь, Ольга. Товар. Собственность.

— Хватит сцен, — бросил он охранникам. — Покажите девку боссу. Пусть Варвар сам решит, стоит ли она того, чтобы везти.

Меня схватили за руки. Рывком подняли на ноги. Я попыталась вырваться — бесполезно. Руки как железные тиски.

— Отпустите меня!

Меня поволокли в центр гостиной, поставили лицом к окну — там свет фонаря с улицы, ярче. Охранник сзади держал за плечи. Больно. Пальцы впивались в кожу через свитер.

Мать кричала, пыталась встать, падала снова, ползла за мной:

— Не трогайте ее! Оля! Оля, прости!

Шакал набрал номер на телефоне. Видеозвонок. Я слышала гудки. Один. Два.

Ответили.

— Шакал. — Голос из динамика низкий, хриплый, властный. С сильным акцентом. Чеченский? Дагестанский?

— Варвар. — Шакал говорил уважительно, почти подобострастно. — Я у той наркоманки, что слила нас ментам. Дочь у нее одна. Двадцать три года, студентка медицинского, девственница, чистая. Хочешь посмотреть?

Пауза. Длинная. Я слышала дыхание из динамика. Медленное. Тяжелое.

— Показывай.

Шакал развернул телефон камерой ко мне.

Я не видела экран, но чувствовала взгляд оттуда. Тяжелый. Пронзительный. Оценивающий. Как будто он видел меня насквозь.

— Лицо ближе, — приказал голос.

Шакал шагнул вперед, приблизил камеру. Я инстинктивно отвернулась.

— Смотри в камеру, — холодно бросил Шакал.

Охранник сжал плечи еще больнее. Я поморщилась от боли, сжала зубы, подняла глаза.

На экране я увидела лицо.

Мужчина. Лет тридцати пяти, может чуть старше. Шрамы — много шрамов. Один — через левый глаз, от брови до щеки, толстый, белый, старый. Еще один — на лбу, диагональю. Третий — на скуле, короткий. Нос сломанный, неровный. Короткие темные волосы, черная щетина на подбородке. Но самое страшное — глаза. Черные. Пустые. Мертвые. Холодные, как лед зимой. Без эмоций. Без человечности.

Он смотрел на меня, как на вещь. На товар на рынке.

— Красивая, — констатировал он. Голос ровный, без интонаций. — Покажи ее. Всю.

Шакал отступил, снял меня камерой с головы до ног, медленно.

— Раздень ее, — сказал голос из телефона. Буднично. Приказ. Как «принеси воды» или «открой дверь».

Мир остановился.

— Что?! — Я дернулась. — Нет!

Мать завопила:

— Не смейте! Не трогайте мою дочь! Я убью вас!

Она попыталась встать, но охранник — тот, что моложе — толкнул ее обратно на пол. Она упала, ударилась боком о диван.

Охранник сзади скрутил мне руки за спину. Больно, очень больно, я вскрикнула. Второй — тот, что с татуировками — подошел спереди, схватил за край свитера.

— Не трогайте меня! Не смейте!

Я дергалась, вырывалась, но что я могла против двух мужчин? Ничего.

Рывок. Свитер задрался, поехал вверх. Я извивалась, кричала. Они стянули его через голову. Холодный воздух ударил по коже, я вздрогнула. Осталась в джинсах и простом белом хлопковом бюстгальтере. Самом дешевом, который нашла в магазине. Старом, растянутом.

Мать рыдала:

— Оля! Прости меня! Господи, прости меня! Оля!

— Дальше, — голос из телефона все такой же ровный, холодный.

— Нет... мамочка... помоги мне... пожалуйста...

Никто не помог.

Руки на застежке моих джинсов. Расстегнули пуговицу. Молнию. Я пыталась дернуться, но меня держали крепко. Стянули джинсы вниз, вместе с кроссовками. Я чуть не упала, охранник удержал.

Я стояла в белье. В старом, дешевом, белом белье. Дрожала — от холода, от страха, от стыда.

Мать билась в истерике на полу, царапала ногтями ковер, оставляя следы:

— Верните ее! Возьмите меня! Я сделаю что угодно! Убейте меня, но верните ее!

— Заткни ее, — бросил Шакал одному из охранников.

Молодой охранник подошел к матери, зажал ей рот рукой. Она извивалась, пыталась укусить, но он был сильнее. Держал крепко.

Шакал медленно обводил меня камерой. Спереди. Сзади. Сбоку. Приближая, отдаляя. Как на осмотре. Как на аукционе.

Из телефона — молчание. Долгое. Тяжелое. Я слышала только свое дыхание, частое, прерывистое, и приглушенные всхлипы матери.

Потом:

— Сочная, — констатировал голос. — Бедра широкие. Грудь маленькая, но нормально. Ноги длинные. Кожа чистая. Не наркоманка, не то что мать.

Он говорил обо мне как о скотине на базаре. Оценивал.

— Везти? — спросил Шакал, отводя камеру.

Еще пауза. Я слышала, как из динамика донеслось дыхание. Медленное. Потом:

— Да. Привози суку. Она, конечно, не стоит таких денег, пять лямов это дохуя, но выебать за долги матери можно. Мать оставь. Пусть живет с тем, что сделала.

Связь оборвалась. Гудки.

Шакал убрал телефон, кивнул охранникам:

— Одеть. Забираем. Быстро.

Мне швырнули свитер и джинсы на пол рядом. Я опустилась на колени, подобрала их трясущимися руками, натянула. Пальцы не слушались. Я не могла попасть руками в рукава свитера, он перевернулся, я надела задом наперед, плевать. Джинсы застегнула кое-как, пуговица не застегивалась, оставила так.

Охранник отпустил мать. Она тут же, рыдая, бросилась ко мне на коленях, обхватила за ноги:

— Оля! Не уходи! Не оставляй меня одну! Я умру без тебя!

Цеплялась, как утопающая за соломинку.

— Мама... — Голос сорвался. Я посмотрела на нее.

Когда-то эта женщина была красивой, сильной, умной. Работала бухгалтером, гордилась работой, носила деловые костюмы, ходила на каблуках. Читала мне сказки на ночь. Учила со мной уроки. Водила в школу за ручку. Мы пекли вместе печенье на Новый год. Она гордилась моими пятерками, вешала грамоты на стену.

Потом умер отец. Авария. Пьяный за рулем влетел в его машину на полной скорости. Папа умер мгновенно.

Мама не справилась. Сломалась. Начала пить. Потом кто-то предложил ей «расслабиться по-настоящему». Наркотики. Сначала легкие. Потом героин. Все покатилось под откос с ужасающей скоростью.

Я пыталась помочь. Терпела. Прощала. Таскала ее из наркопритонов, когда она не приходила домой по три дня. Вызывала скорую, когда у нее была передозировка — дважды. Отпаивала, когда была ломка, держала, когда ее рвало и трясло. Лечила абсцессы на руках, когда она кололась грязными иглами. Оплачивала мелкие долги дилерам из своей стипендии.

Я верила, что она остановится. Одумается. Вернется.

Не вернулась.

Влезла в такой долг, что продала меня. Свою дочь. За героин.

— Прости меня... прости... — Мать целовала мои руки, мокрые от ее слез. — Я не хотела... я просто думала... если они сядут... долг спишется... я думала...

— Ты всегда думала только о себе, — сказала я.

Голос прозвучал холодно, чужо. Я сама испугалась этого голоса.

Я оттолкнула ее. Мать упала на пол, ударилась плечом.

— Оля... доченька... не оставляй меня...

Я развернулась к Шакалу. Выпрямилась. Подняла подбородок:

— Пошли.

Охранники подхватили меня под руки. Кто-то принес мой старый рюкзак из комнаты — видимо, собрали самое необходимое.

Меня повели к выходу. Я шла, не оглядываясь.

За спиной мать кричала:

— Оля! Вернись! Не оставляй меня! Я умру без тебя! Оля!

Я не обернулась.

Наверное, всему есть предел. И дочерней любви тоже.

У подъезда стоял черный джип с тонированными стеклами. Дорогой, импортный, сверкающий под фонарем. Мотор работал, из выхлопной трубы шел пар в холодном воздухе.

Меня затолкнули на заднее сиденье. Кожаный салон, запах нового автомобиля, тонировка настолько темная, что снаружи не видно ничего. Я оказалась зажата между двумя охранниками — тем, что с шрамом, и тем, что с татуировками. Их массивные тела не оставляли места. Я чувствовала их тепло, запах пота и табака.

Шакал сел впереди, на пассажирское сиденье. Молодой охранник — за руль.

— Поехали, — коротко бросил Шакал.

Машина плавно тронулась. Я обернулась, посмотрела в заднее стекло.

В окне нашей квартиры на четвертом этаже горел свет. Я видела силуэт — мать стояла у окна, смотрела вниз. Наверное, плакала.

Джип свернул за угол. Дом исчез из вида.

Я больше никогда его не увижу.

Я развернулась, уставилась в пол. Руки на коленях. Сжала кулаки. Онемела внутри. Не злость. Не страх. Не отчаяние. Пустота. Ледяная, мертвая пустота.

Мать продала меня. За героин. За дозу. За свою слабость и эгоизм.

Я не заплакала. Слезы кончились давно. Еще тогда, когда впервые нашла ее с иглой в вене.

Москва плыла за окнами. Серая, дождливая, равнодушная. Фонари, дома, машины, люди. Чужой мир, в котором меня больше нет.

Мы ехали долго. Может, час, может, больше. Выехали за МКАД. Свернули на проселочную дорогу. Асфальт сменился грунтовкой, машина затряслась на кочках. Лес по обе стороны — темный, густой, безлюдный. Фонарей нет. Только фары джипа выхватывают узкую полосу дороги впереди.

Потом — высокий забор, метра три, с колючей проволокой сверху. Ворота. Охранник с автоматом проверил документы у Шакала, кивнул, нажал кнопку. Ворота медленно открылись.

Особняк.

Огромный, трехэтажный, с белыми колоннами у входа, с широкими окнами, с балконами. Вокруг — ухоженный газон, даже в ноябре зеленый. Фонтан посередине, не работает — зима близко. Дорогие машины припаркованы у входа — мерседесы, бмв, лексусы.

Клетка. Золотая, красивая, но клетка.

Джип остановился прямо у входа, на круглой площадке перед лестницей, ведущей к дверям.

— Выходи, — приказал Шакал, не оборачиваясь.

Я вышла. Ноги подкашивались, я схватилась за дверцу машины. Холодный ветер ударил в лицо, я вздрогнула. Ночь. Мороз. Звезд не видно — облака.

Дверь особняка открылась. Оттуда полился свет — яркий, теплый.

Он вышел.

Варвар.

Высокий — намного выше 190, почти два метра. Массивный, широкие плечи, мощная грудь, руки толщиной с мою ногу. Чистые мышцы под черной футболкой с короткими рукавами — даже в холод. Спортивные штаны, кроссовки. Татуировки на руках — надписи арабской вязью, волк на предплечье, что-то еще.

Шрамы на лице — те же, что видела на экране, но вживую страшнее. Глубокие, белые, старые. Через глаз, на лбу, на щеке. Нос кривой, сломанный не один раз. Губы тонкие, сжаты в линию.

Глаза. Черные, мертвые, без дна. Смотрели на меня без эмоций. Хищник смотрит на добычу.

Страшный. Настолько страшный, что хотелось бежать, куда угодно, только не стоять под этим взглядом.

Он спускался по ступенькам медленно, не торопясь. Уверенный. Властный. Каждое движение говорило: я хозяин здесь.

Остановился в двух метрах от меня. Смотрел. Молча. Долго. Изучал.

Я подняла подбородок. Встретила его взгляд. Не отвела глаза. Не покажу страх. Не дам ему удовлетворения.

Что-то мелькнуло в его взгляде. Удивление? Интерес? Или мне показалось?

Наконец он заговорил:

— Оля значит.

Голос низкий, хриплый, с сильным акцентом. Властный. Привык отдавать приказы, не просить.

— Твоя мать продала тебя за дозу героина. Теперь ты моя собственность. Понимаешь?

— Понимаю.

Голос прозвучал тверже, чем я ожидала. Я сама удивилась.

— Пять лямов это прилично, так что сосать придется долго, — сказал он спокойно, без эмоций. Констатация факта.

— Делайте что хотите.

Варвар прищурился:

— Не плачешь. Не умоляешь. Не падаешь на колени. Странно.

— Слезы ничего не изменят.

— Умная. — Он обошел меня кругом, медленно, изучая со всех сторон. Я чувствовала его взгляд на спине, на ногах, на волосах. — Или просто в шоке. Страх придет позже. Когда поймешь, где ты и что тебя ждет.

Он остановился передо мной, шагнул ближе. Очень близко. Я чувствовала тепло его тела, запах — мужской пот, табак, что-то еще.

— Я Алихан Эльдарханов. — Он поднял руку. Я не дернулась. — Называй меня Алихан. Или хозяин. Как хочешь.

Провел пальцами по моей щеке. Грубо, с мозолями, но не больно. Я стояла неподвижно.

— Красивая. Чистая. Не то что твоя наркоманка-мать. — Убрал руку. — Не пытайся сбежать. Это бесполезно и глупо. Кругом лес на двадцать километров. Охрана везде. Собаки. Волки. Замерзнешь раньше, чем выберешься. За попытку побега — наказание. Жестокое. Понятно?

— Понятно.

— Хорошо.

Он повернулся к Шакалу:

— Отведите в ее комнату. Третий этаж, дальний коридор. Покормите. Утром приведете ко мне.

Обернулся ко мне напоследок:

— Добро пожаловать в твой новый дом, Ольга. Здесь ты проведешь остаток жизни. Ну или пока не надоешь.

Развернулся, пошел обратно в особняк. Широкой, уверенной походкой.

Меня подхватили под руки, повели за ним.

Я переступила порог особняка.

Тепло ударило в лицо. Яркий свет. Запах дорогих духов, полированного дерева, чего-то вкусного с кухни.

Дверь закрылась за моей спиной. Щелчок замка.

Ловушка захлопнулась.

Глава 2

Меня провели через огромный холл с мраморным полом, хрустальной люстрой размером с мою комнату и широкой лестницей, ведущей на второй этаж. Всюду дорого, роскошно, безвкусно — позолота, лепнина, огромные картины в тяжёлых рамах. Деньги кричали отовсюду.

Охранник — тот самый молодой, что был в квартире — вёл меня по коридору третьего этажа. Шакал остался внизу, о чём-то говорил по телефону.

Коридор длинный, с множеством дверей. Ковровая дорожка глушила шаги. Бра на стенах давали приглушённый свет.

Мы остановились у двери в самом конце. Охранник достал ключ, открыл, щёлкнул выключателем.

— Заходи.

Я переступила порог.

Комната оказалась... обычной. Не роскошной, не страшной. Просто комната. Двуспальная кровать с белым бельём, шкаф, тумбочка, стол у окна, стул. Маленькая дверь — видимо, ванная. Окно с решёткой — я сразу заметила.

Клетка. Просто обставленная получше.

Охранник бросил мой рюкзак на кровать.

— Еду принесут через полчаса. Утром в восемь приведут к Алихану. — Он развернулся к выходу.

— Подождите.

Он обернулся. Посмотрел вопросительно.

— Как... как мне вас называть?

— Тимур. — Он пожал плечами. — Но тебе лучше вообще ни с кем не разговаривать. Особенно с жёнами хозяина.

— Жёнами?

— У Алихана три жены. Зарема — старшая, ей тридцать восемь. Марьям — средняя, двадцать девять. Луиза — младшая, двадцать четыре. — Он говорил монотонно, как заученное. — Они тебя возненавидят. Сразу. Не попадайся им на глаза.

— Почему?

Тимур усмехнулся:

— Потому что ты молодая, красивая и Алихан забрал тебя сам. Он последние два года ни на одну женщину не смотрел. А тут — привёз. Они решат, что ты особенная.

— Я не...

— Плевать. — Он отмахнулся. — Они так решат. И будут делать твою жизнь адом. Так что молчи, не высовывайся и делай, что велят. Проживёшь дольше.

Он вышел. Замок щёлкнул снаружи.

Я осталась одна.

Подошла к окну. Решётка — прутья толстые, сварены намертво. За окном — темнота, лес, тишина. Фонари у забора далеко, огоньки как звёзды.

Я опустилась на кровать. Обхватила колени руками. Не плакала. Слёз не было.

Онемение. Пустота.

Мать продала меня. Я в клетке. Завтра встреча с этим... Варваром. Алиханом. Монстром с мёртвыми глазами.

Что он сделает со мной?

Страх подкрался медленно, холодно. Я задрожала. Сжала кулаки, впилась ногтями в ладони. Боль. Нужна боль, чтобы не сойти с ума.

Через полчаса дверь открылась. Девушка лет двадцати, в простом сером платье и платке на голове, внесла поднос. Поставила на стол молча, не глядя на меня, и вышла.

На подносе — тарелка плова, лаваш, чай в пиале, сахар.

Я не хотела есть. Но желудок скрутило — я ничего не ела с утра, больше двенадцати часов назад. Я подошла к столу, села, взяла ложку.

Плов был вкусным. Горячим, с мясом, морковью, специями. Я ела медленно, механически. Потом выпила чай — сладкий, крепкий, обжигающий.

Тарелка пустая. Я уставилась в неё.

Что дальше?

Не знаю.

Я встала, подошла к рюкзаку. Расстегнула. Внутри — моя сменная одежда, нижнее бельё, зубная щётка, косметичка с расчёской и резинками для волос, телефон.

Телефон!

Я выхватила его. Экран мёртвый — разряжен. Зарядки нет.

Конечно нет. Кому я позвоню? Полиции? Скажу что? «Меня украли за долги матери»? Они пришлют участкового, который получит взятку и уйдёт. Или не пришлют вовсе — мать наверняка чёрная для них после слива.

Подругам? У меня одна подруга — Катя. Она студентка, как я. Что она сделает?

Никто мне не поможет.

Я бросила телефон на кровать. Разделась, оставила нижнее бельё. Зашла в ванную.

Маленькая, но чистая. Душевая кабина, раковина, унитаз, зеркало. Полотенца, мыло, шампунь — всё есть.

Я встала под душ. Горячая вода обожгла кожу. Я не убавляла температуру. Пусть жжёт. Пусть напоминает, что я жива.

Я стояла под струями, пока вода не стала чуть тёплой. Потом вышла, вытерлась. Посмотрела в зеркало.

Бледное лицо. Тёмные круги под глазами. Мокрые волосы. Губы сжаты. Я не узнала себя.

Кто я теперь?

Собственность. Вещь. Трофей.

Я вернулась в комнату. Легла на кровать, накрылась одеялом. Выключила свет.

Темнота. Тишина. Только тиканье часов на тумбочке.

Я закрыла глаза.

Не спала.

Утро пришло слишком быстро.

Я не спала почти всю ночь. Проваливалась в короткие, тяжёлые дрёмы, полные кошмаров — мать с иглой в вене, мёртвые глаза Алихана, руки, которые сжимают горло.

В семь утра дверь открылась. Та же девушка в сером платье и платке внесла поднос с завтраком — каша, сыр, хлеб, чай. Поставила молча, вышла.

Я встала. Умылась. Оделась в те же джинсы и свитер — других вещей нет. Расчесала волосы, собрала в хвост. Позавтракала. Механически, не чувствуя вкуса.

В восемь ровно дверь снова открылась.

Тимур.

— Пошли. Хозяин ждёт.

Я встала. Выпрямилась. Подняла подбородок. Не покажу страх.

Мы спустились на второй этаж. Тимур постучал в массивную дверь из тёмного дерева.

— Войдите, — донёсся голос изнутри. Низкий, хриплый. Его голос.

Тимур открыл дверь, кивнул мне. Я вошла.

Кабинет.

Огромный. Книжные шкафы вдоль стен, тяжёлый дубовый стол, кожаное кресло, диван, камин. Окна во всю стену, вид на лес. Запах дорогого табака, кожи, дерева.

Алихан сидел за столом. На нём — белая рубашка с закатанными рукавами, татуировки на предплечьях хорошо видны. Волосы влажные — только из душа. Щетина аккуратно подстрижена. Шрамы на лице всё такие же уродливые при дневном свете.

Он смотрел на меня. Молча.

Дверь за спиной закрылась. Я осталась наедине с ним.

— Подойди ближе, — приказал он.

Я подошла к столу. Остановилась в метре.

— Ближе.

Ещё шаг.

Он откинулся в кресле, скрестил руки на груди. Изучал меня взглядом хищника.

— Как спалось?

Вопрос прозвучал обыденно, почти вежливо. Но в его тоне не было ни капли участия.

— Нормально, — соврала я.

— Врёшь. — Он усмехнулся, криво, одним уголком рта. — Под глазами синяки. Не спала. Боялась?

Я промолчала.

— Боялась, — констатировал он. — Это нормально. Страх — здоровая реакция. Показывает, что ты понимаешь ситуацию.

Он встал. Обошёл стол. Остановился передо мной — слишком близко. Я задрала голову — он намного выше, больше, массивнее.

— Послушай внимательно, Оля. Сейчас я объясню правила. Один раз. Повторять не буду. Понятно?

— Понятно.

— Первое. — Он поднял палец. — Ты — моя собственность. Я купил тебя за долг твоей матери. Пять миллионов рублей. Ты будешь работать на меня, пока не отработаешь эту сумму.

— Работать? — Я нахмурилась. — Как?

— По-разному. — Он пожал плечами. — Ты медик. Пятый курс. Знаешь анатомию, умеешь обрабатывать раны, знаешь базовую хирургию. Мои люди иногда получают ранения. Ты будешь их лечить. Без вопросов, без докладов в полицию.

Я сжала кулаки.

— Я не буду помогать преступникам.

Он рассмеялся. Коротко, зло.

— Будешь. Или я поеду к твоей матери и перережу ей горло. Медленно. Чтобы она мучилась. — Он наклонился ближе, его лицо в сантиметрах от моего. — Ты же не хочешь, чтобы мамочка умерла в луже собственной крови?

Ненависть вспыхнула во мне, горячая, жгучая.

— Вы... монстр.

— Да. — Он выпрямился. — И чем быстрее ты это примешь, тем легче тебе будет. Второе правило: ты не покидаешь территорию особняка без моего разрешения. Попытка побега карается. Жестоко. В первый раз — сломаю пальцы. Во второй — руку. В третий — убью. Всё просто.

Я молчала. В горле застрял комок.

— Третье правило: ты подчиняешься мне. Во всём. Я говорю — ты делаешь. Без споров, без отговорок. Я скажу встать на колени — встанешь. Я скажу целовать мои ботинки — будешь целовать. Понятно?

— Нет. — Слово вырвалось само. — Я не буду вашей рабыней.

Его глаза сузились. Опасно.

— Ты уже моя рабыня, Оля. Просто ещё не приняла это.

Он шагнул ближе. Я попятилась — спиной упёрлась в книжный шкаф.

— Четвёртое правило, — его голос стал тише, опаснее. — Мои жёны. У меня три жены. Зарема, Марьям, Луиза. Ты будешь подчиняться им тоже. Они скажут мыть полы — будешь мыть. Скажут готовить — будешь готовить. Они хозяйки этого дома. Ты — вещь, которую я привёз. Поняла разницу?

— Поняла, — процедила я сквозь зубы.

— Хорошо. — Он протянул руку, взял меня за подбородок. Пальцы жёсткие, сильные, впиваются в кожу. Я дёрнулась, но он держал крепко. Заставил смотреть в глаза. — Пятое правило, самое важное. Я могу делать с тобой всё, что захочу. Когда захочу. Где захочу. Ты не имеешь права отказать. Ты моя. Твоё тело — моё. Понятно?

Страх ударил в грудь, холодный, парализующий.

— Вы... вы не посмеете...

— Посмею. — Он отпустил мой подбородок, отступил. — Но не сегодня. Пока ты мне не интересна. Напуганная девственница, которая дрожит как кролик, — не моё. Я люблю, когда женщина смотрит мне в глаза. Когда в ней есть огонь. — Он усмехнулся. — У тебя есть огонь, Оля. Я видел вчера. Ты не плакала, не умоляла. Держалась. Мне это нравится.

Я сглотнула. Не знала, что ответить.

— Но если ты нарушишь правила, — его голос стал жёстче, — я сломаю тебя. Быстро. И мне будет плевать на твой огонь. Ты станешь пустой куклой. Понятно?

— Понятно.

— Хорошо. — Он вернулся за стол, сел. — Сегодня тебя отведут к жёнам. Зарема решит, что с тобой делать. Слушайся её. Она главная в женской половине дома.

Он взял со стола бумагу, начал читать. Я поняла — разговор окончен.

— Могу я... могу я задать вопрос? — Голос дрожал, но я заставила себя говорить.

Он поднял глаза. Удивлённо.

— Говори.

— Сколько времени... сколько мне нужно отработать долг?

Он задумался. Пауза затянулась.

— Пять миллионов. Работа медиком в моей организации — скажем, пятьдесят тысяч в месяц. Считай сама.

Я быстро посчитала в уме. Сердце ухнуло вниз.

— Сто месяцев. Больше восьми лет.

— Умная. — Он кивнул. — Да. Восемь лет и четыре месяца, если точно. Но это если ты будешь работать только медиком. Я могу найти тебе другое применение. Тогда срок сократится.

— Какое применение?

Он посмотрел на меня долго, оценивающе. Усмехнулся:

— Рано говорить. Может, ты мне понравишься. Может, нет. Время покажет.

Он снова опустил взгляд на бумагу.

— Иди. Тимур отведёт тебя.

Я повернулась к двери. Рука на ручке. Остановилась.

— Алихан.

— Что? — Он не поднял головы.

— Я ненавижу вас.

Тишина. Долгая.

Потом он рассмеялся. Тихо, коротко.

— Хорошо. Ненавидь. Мне плевать. Главное — подчиняйся.

Я вышла. Дверь за мной закрылась.

Тимур стоял в коридоре. Посмотрел на меня внимательно.

— Живая?

— Живая, — буркнула я.

— Считай, повезло. Алихан в хорошем настроении. Обычно он более... прямолинейный.

— Прямолинейный?

— Ломает сразу. Физически. — Тимур пожал плечами. — Тебе дал время. Это хороший знак. Значит, ты ему правда интересна.

— Не хочу быть ему интересной.

— Не твой выбор. — Он кивнул. — Пошли. Отведу к жёнам.

Мы спустились на первый этаж. Повернули в другое крыло особняка. Женская половина.

Тимур остановился у двери, постучал.

— Войдите! — Женский голос, звонкий, властный.

Тимур открыл дверь, кивнул мне. Я вошла.

Гостиная.

Большая, светлая, с диванами, коврами, низким столиком посередине. На диванах сидели три женщины.

Первая — старшая, лет под сорок. Красивая, с восточными чертами лица, тёмными глазами, длинными чёрными волосами, собранными в узел. На ней дорогое платье, золотые украшения. Она сидела прямо, величественно, как королева.

Вторая — помладше, лет тридцати. Тоже красивая, но мягче, полнее. Платок на голове, длинное платье до пола, золотые серьги. Она вышивала что-то на пяльцах, не подняла глаз на меня.

Третья — молодая, лет двадцати четырёх-пяти. Светлая кожа, рыжие волосы — редкость для этих мест. Зелёные глаза, яркая помада. На ней джинсы, топ, она листала журнал.

Все три подняли на меня взгляды. Оценивающие. Холодные.

— Это она? — Старшая женщина встала. Подошла ко мне медленно, изучая. — Новая игрушка Алихана?

Я молчала.

— Зовут тебя как? — Она остановилась передо мной.

— Оля.

— Оля, — повторила она, растягивая. — Русская. Славянка. Интересно. — Она обошла меня кругом. — Я — Зарема. Первая жена Алихана. Мать его двух сыновей. Хозяйка этого дома.

Она вернулась передо мной. Посмотрела в глаза.

— Ты здесь никто. Вещь. Алихан может выкинуть тебя в любой момент. Или отдать кому-то из своих людей. Или продать. Или убить. Запомни это.

— Запомнила, — процедила я.

— Дерзкая. — Зарема усмехнулась. — Посмотрим, как долго продержится эта дерзость.

Она повернулась к остальным.

— Марьям, Луиза, познакомьтесь. Это Оля. Она будет жить здесь. Алихан велел мне найти ей применение.

Марьям — та, что вышивала — подняла глаза. Посмотрела на меня спокойно, без эмоций. Кивнула молча.

Луиза — рыжая — швырнула журнал на стол. Встала, подошла ко мне. Обошла, как Зарема.

— Симпатичная, — констатировала она. — Молодая. Алихан давно не приводил таких молодых.

— Алихан вообще давно никого не приводил, — холодно заметила Зарема. — Последние два года он даже на нас не смотрит. А тут... — Она посмотрела на меня. — Ты особенная, что ли?

— Нет. Я просто... плата за долг матери.

— Долг. — Зарема хмыкнула. — Да, я слышала. Мать-наркоманка продала дочь. Классика.

Слова резанули. Я сжала кулаки.

— Не смей говорить о моей матери.

Зарема шагнула ко мне. Резко, быстро. Влепила пощёчину.

Хлёсткую, звонкую, больную.

Я отшатнулась, схватилась за пылающую щёку.

— Ты мне не указываешь, — холодно сказала Зарема. — Ты здесь ниже собак. Я буду говорить что хочу. И ты будешь молчать. Поняла?

Я молчала. Ненависть клокотала внутри, но я промолчала.

— Поняла? — повторила Зарема громче.

— Да.

— Да, Зарема-ханум, — поправила она.

Я сглотнула унижение.

— Да, Зарема-ханум.

— Хорошо. — Она развернулась к Марьям и Луизе. — Она будет помогать по дому. Готовить, убирать, стирать. Также Алихан сказал, что она медик. Будет лечить раненых, если понадобится.

Марьям кивнула молча.

Луиза усмехнулась:

— Прислуга значит. Удобно.

— Очень, — согласилась Зарема. Посмотрела на меня. — Марьям покажет тебе кухню. Сегодня приготовишь ужин на всех. Алихан, мы трое, охрана — двадцать человек. Справишься?

Двадцать человек? Я никогда не готовила на столько людей.

— Справлюсь, — соврала я.

— Посмотрим. — Зарема вернулась на диван, села. — Можешь идти. Марьям, проводи её.

Марьям встала, кивнула мне. Я пошла за ней.

У двери я обернулась. Зарема смотрела на меня. Холодно, оценивающе.

— Добро пожаловать в ад, Оля, — сказала она тихо.

Дверь закрылась.

Марьям вела меня молча по коридорам. Мы спустились на первый этаж, прошли через холл, свернули в крыло, которое я ещё не видела.

Кухня оказалась огромной. Промышленная, с двумя плитами, большим холодильником, морозильной камерой, длинными столами, множеством шкафов.

Марьям остановилась у стола, обернулась ко мне.

— Умеешь готовить? — Голос спокойный, без злости.

— Немного. Базовые вещи.

Она кивнула.

— Этого хватит. Сегодня сделаем плов, шурпу, самсу, салат. Я покажу, как. Ты запоминай.

— Спасибо, — тихо сказала я.

Марьям посмотрела на меня внимательно.

— Не благодари. Я не добрая. Просто мне всё равно. — Она начала доставать продукты из холодильника. — Зарема тебя возненавидела сразу. Луиза тоже, но она просто скучает, ей всё равно. А я... я устала ненавидеть.

Она положила на стол мясо, морковь, лук, рис.

— Алихан не любит нас. Не любил никогда. Мы нужны ему для статуса, для детей, для дома. Но не для любви. — Она говорила монотонно, без эмоций. — Может, ты ему нужна для того же. Может, для другого. Не знаю. Но советую тебе одно: не влюбляйся в него.

— Что? — Я уставилась на неё. — Я не собираюсь...

— Собираешься или нет — неважно. — Марьям посмотрела на меня. — Я видела, как он на тебя смотрел вчера. Интересуется. Первый раз за годы. Он может быть обаятельным, когда захочет. Может заставить тебя поверить, что ты особенная. Не верь. Он монстр, Оля. Настоящий. И он убьёт тебя, если влюбишься.

Она развернулась к плите.

— А теперь учись готовить плов.

Я молча взяла нож.

Первый день в аду только начался.

Глава 3

ОЛЯ

Кухонный нож скользнул по луковице, и я порезала палец.

Кровь выступила яркой каплей, потом потекла струйкой. Я замерла, уставившись на красное пятно, расползающееся по белой разделочной доске.

Кровь. Моя кровь.

Странно, но я не почувствовала боли. Только холодное онемение, которое заполнило меня с того момента, как дверь особняка захлопнулась за моей спиной.

— Промой и заклей пластырем, — буркнула Марьям, не отрываясь от плиты, где кипела шурпа. — В аптечке под раковиной.

Я сунула палец под струю холодной воды. Вода окрасилась розовым, потом прозрачным. Рана неглубокая, но длинная. Я достала пластырь, неловко заклеила одной рукой.

Вернулась к луку. Продолжила резать. Медленно, аккуратно, чтобы не порезаться снова.

Вот она я. Студентка медицинского. Будущий хирург. Режу лук на кухне у чеченского криминального авторитета. Потому что мать продала меня за героин.

Смешно. До тошноты смешно.

Или страшно. Уже не разобрать.

Меня выворачивало изнутри. Не физически — внутри. Душа корчилась, билась, царапалась, пыталась вырваться из клетки, которой стало моё тело. Но некуда было бежать. Решётки на окнах. Охрана у дверей. Лес на двадцать километров вокруг.

А главное — мать. Его угроза. «Я поеду к твоей матери и перережу ей горло. Медленно. Чтобы она мучилась».

Я ненавидела мать. Всем сердцем, всей душой, каждой клеткой. Но я не могла дать ей умереть. Потому что тогда я стану такой же. Монстром. Как он.

— Морковь теркой, крупно, — бросила Марьям, помешивая мясо в казане.

Я взяла морковь. Начала тереть. Оранжевые стружки сыпались на доску.

Восемь лет. Восемь лет и четыре месяца.

Цифры вертелись в голове, как заезженная пластинка. Сто месяцев. Три тысячи дней. Семьдесят две тысячи часов.

Я буду здесь, пока мне не стукнет тридцать один. Пока не пройдёт моя молодость, моя жизнь, все мои мечты.

Медицинский университет? Забудь. Диплом? Никогда. Карьера хирурга? Смешно.

Вместо операционной — кухня. Вместо скальпеля — нож для лука. Вместо спасения жизней — прислуживание убийцам.

Горло сжалось. Я сглотнула комок, продолжила тереть морковь.

Не плакать. Слёзы — роскошь, которую я не могу себе позволить.

— Ты медленная, — заметила Марьям. — Надо быстрее. Обед должен быть готов к двум. Алихан не любит ждать.

Алихан. Варвар.

Его имя жгло язык, как раскалённое железо.

Я вспомнила его кабинет. Его взгляд — чёрный, мёртвый, пронзающий насквозь. Его слова: «Ты — моя собственность. Я могу делать с тобой всё, что захочу».

Его руку на моём подбородке. Жёсткую, сильную, владеющую.

Мурашки побежали вдоль позвоночника. Холодные, мерзкие, отвратительные.

Я ускорила темп. Морковь закончилась. Марьям кивнула на мешок риса.

— Промой. Пять раз. Вода должна быть прозрачной.

Я взяла огромную кастрюлю, насыпала рис. Включила воду. Промывала, сливала, снова промывала.

Я всегда думала, что свобода — это что-то само собой разумеющееся. Как воздух. Дышишь — и не замечаешь.

А теперь я понимаю: свобода — это роскошь. Привилегия. Которую можно отнять за секунду.

Одна подпись на долговой расписке. Одна доза героина. Один звонок в полицию.

И всё. Ты больше не человек. Ты вещь.

Рис промыт. Вода прозрачная.

— Неси сюда.

Я отнесла кастрюлю к плите. Марьям высыпала рис в казан, где уже кипело мясо с морковью и луком. Пряный запах ударил в нос. Желудок предательски заурчал — я почти ничего не ела с вчерашнего вечера.

— Через час будет готово. — Марьям накрыла казан крышкой, убавила огонь. — Пока займись самсой. Тесто в холодильнике, начинка тоже.

Самса. Я никогда в жизни не лепила самсу.

Но я промолчала. Достала тесто, начинку — фарш с луком, жирный, с запахом специй. Села за стол. Попыталась вспомнить, как это делается — видела пару раз в кафе.

Раскатала тесто. Отрезала квадраты. Положила начинку. Попыталась защипнуть края треугольником.

Получилось криво. Уродливо.

— Ничего, научишься, — буркнула Марьям, глядя через плечо. — Главное — не порви тесто, чтоб начинка не вытекла.

Я слепила ещё одну. Ещё. Ещё.

Руки болели. Пальцы затекли. Спина ныла — я сидела согнувшись уже битый час.

Но я продолжала. Потому что иначе — наказание. Потому что иначе — Зарема. Пощёчина. Или хуже.

Что такое достоинство?

Мне всегда казалось, что это что-то внутреннее. То, что нельзя отнять.

Но я ошибалась.

Достоинство — это иллюзия. Хрупкая, как стекло. Разбивается об одну пощёчину. Об одно слово: «Ты здесь ниже собак».

Об одну ночь в клетке.

Последняя самса. Я выложила их на противень, смазала яйцом, как показала Марьям. Она сунула противень в духовку.

— Теперь салат. Овощи в холодильнике.

Я встала. Ноги затекли. Я прошлась по кухне, разминая.

Время здесь течёт странно. Тягуче. Как мёд. Каждая минута длится вечность.

Я была здесь одну ночь и одно утро. Но мне кажется, прошла целая жизнь.

Достала помидоры, огурцы, зелень. Начала резать. Механически, не думая.

Нож скользил по помидору. Красная мякоть, семена, сок. Похоже на плоть. На кровь.

Сколько людей умерло от рук Алихана?

Десятки? Сотни?

Он говорил об этом так спокойно. Буднично. «Я сломаю тебя. Убью твою мать. Перережу горло».

Как будто говорил о погоде.

Холод разлился по венам. Я стиснула нож.

Я живу под одной крышей с убийцей. С монстром. С человеком, для которого жизнь другого — ничто.

И он владеет мной.

Тошнота подкатила к горлу. Я сглотнула, продолжила резать.

— Ты слишком много думаешь, — тихо сказала Марьям.

Я вздрогнула, обернулась. Она стояла рядом, смотрела на меня спокойно.

— Что?

— Ты думаешь. Много. Я вижу. — Она взяла огурец, начала резать вместе со мной. — Первое время все так делают. Думают, как сбежать. Как выжить. Как сохранить себя.

Она нарезала огурец быстро, ловко, привычно.

— Потом перестают. Потому что думать — больно. Легче просто существовать. День за днём. Не заглядывая вперёд. Не вспоминая прошлое.

— Сколько ты здесь? — спросила я тихо.

— Одиннадцать лет. — Марьям не подняла глаз. — Меня отдали Алихану в восемнадцать. Второй женой. За союз между нашими семьями. Я не хотела. Плакала, умоляла отца. Бесполезно. Меня привезли сюда, в белом платье, с цветами. Свадьба. Первая брачная ночь.

Она замолчала. Я не решилась спросить.

— Я думала, что умру в ту ночь, — продолжила Марьям тихо. — От боли. От страха. От стыда. Но не умерла. Выжила. Потом была вторая ночь. Третья. Потом он потерял интерес. Я родила ему дочь. Он хотел сына. Разочаровался. Больше не приходил.

Огурец нарезан. Она взяла помидор.

— Зарема здесь пятнадцать лет. Луиза — три года. Мы все пришли сюда не по своей воле. Мы все думали, что умрём. Но не умерли. — Она посмотрела на меня. — Ты тоже не умрёшь, Оля. Ты привыкнешь. Смиришься. Забудешь, кем была. Станешь тенью. Как мы.

— Нет. — Слово вырвалось резко, жёстко. — Я не стану тенью.

Марьям усмехнулась грустно:

— Все так говорят. В первый день.

Она отошла к плите, проверила шурпу.

Я стояла, сжимая нож.

Нет.

Я не стану тенью. Я не забуду, кем была.

Я — Ольга Романова. Студентка медицинского. Дочь Виктора Романова, честного инженера, который никогда не брал взяток. Внучка Елены Романовой, учительницы, которая учила детей добру.

Я — человек. Не вещь. Не тень.

И я выживу. Не просто выживу — я вырвусь отсюда. Рано или поздно. Но вырвусь.

Салат готов. Марьям накрыла его плёнкой, убрала в холодильник.

— Плов через полчаса. Самса почти готова. Шурпа тоже. — Она посмотрела на часы. — Успели. Ты молодец.

Впервые за весь день — похвала. Слабая, сухая, но похвала.

— Спасибо, — тихо сказала я.

— Не за что. — Марьям села на табурет, устало потерла лицо. — Иди в свою комнату. Отдохни до обеда. Потом придётся накрывать на стол, прислуживать.

— Прислуживать?

— Алихан обедает в столовой. С охраной. Ты будешь подавать блюда, разливать чай. — Она посмотрела на меня. — Не смотри ему в глаза. Не говори, если не спросят. Делай, что велят. Тихо, быстро, незаметно. Понятно?

Я кивнула.

— Иди.

Я вышла из кухни. Коридор пуст. Тишина давит на уши.

Поднялась на третий этаж. Дошла до своей комнаты — двери уже не заперты. Вошла.

Комната убрана. Постель застелена. На столе — кувшин с водой, стакан. Кто-то убирался, пока я была на кухне.

Я подошла к окну. Посмотрела на лес за решёткой.

Двадцать километров. Зима близко. Снег выпадет через пару недель, максимум.

Если я попытаюсь сбежать — замёрзну. Или собаки догонят. Или охрана застрелит.

А если даже выберусь — что дальше? Полиция? Мать слила их, они не поверят мне. Друзья? У меня одна подруга, студентка, что она сделает?

Никуда мне не сбежать.

Я опустилась на кровать. Легла. Закрыла глаза.

Усталость навалилась разом, тяжёлая, как плита. Я не спала ночь. Я работала на кухне три часа подряд. Я вымоталась.

Но сон не шёл.

Перед глазами — его лицо. Шрамы. Мёртвые глаза.

«Я могу делать с тобой всё, что захочу».

Страх пополз по коже, липкий, мерзкий.

Когда?

Когда он придёт за мной?

Сегодня? Завтра? Через неделю?

Я знала — это неизбежно. Он сказал прямо. Я его собственность. Его трофей. Рано или поздно он возьмёт то, что считает своим.

Желудок скрутило. Я сжалась калачиком, обхватив колени руками.

Я девственница.

Двадцать три года. Я ни разу не была с мужчиной.

Не потому что религиозная. Не потому что боялась. Просто не было времени. Учёба, больница, мать. Некогда было на отношения.

Я думала — когда-нибудь. С тем, кого полюблю. В подходящий момент.

Не так. Только не так.

Не с монстром. Не по принуждению. Не как вещь.

Слёзы жгли глаза. Я зажмурилась сильнее, не давая им пролиться.

Не плакать. Не сейчас.

Стук в дверь. Резкий, громкий.

Я вскочила, вытерла глаза.

— Да?

Дверь открылась. Тимур.

— Обед через десять минут. Спускайся в столовую. Марьям покажет, что делать.

— Хорошо.

Он ушёл. Дверь закрылась.

Я встала. Подошла к зеркалу. Посмотрела на себя.

Бледное лицо. Красные глаза. Сжатые губы.

Кто ты теперь, Оля?

Жертва? Рабыня? Вещь?

Нет.

Я выпрямилась. Подняла подбородок.

Я — выживший.

А выжившие не ломаются. Они адаптируются. Ждут. Учатся.

И когда придёт момент — бьют.

Я вышла из комнаты.

Столовая находилась на первом этаже, напротив кухни. Огромная — длинный стол на двадцать персон, стулья с резными спинками, ковёр, картины на стенах.

Марьям уже была там, расставляла тарелки.

— Помогай, — коротко бросила она.

Я взяла тарелки, начала расставлять. Потом приборы. Салфетки. Стаканы.

Марьям принесла кувшины с водой, соками. Расставила хлеб, лаваш, соусы.

— Плов и шурпу подавать будем вдвоём. Самсу ты. Чай разливать ты. — Она посмотрела на меня строго. — Не дрожи. Не смотри в глаза. Особенно Алихану. Понятно?

— Понятно.

Дверь распахнулась.

Они вошли.

Алихан — впереди. В чёрной футболке, джинсах, ботинках. Татуировки на руках чётко видны. Шрамы на лице. Он шёл уверенно, властно, как хозяин.

За ним — Шакал, в костюме, как всегда. Потом охранники — десять человек, громил в кожаных куртках. Громко, грубо, смеялись над чьей-то шуткой.

Алихан сел во главе стола. Шакал справа от него. Охранники расселись вдоль.

Никто не посмотрел на меня. Я была невидимкой. Мебелью.

— Подавайте, — сказал Алихан негромко.

Марьям кивнула мне. Мы вернулись на кухню, взяли огромные блюда с пловом. Тяжёлые, горячие. Я едва удержала.

Принесли в столовую. Поставили на стол. Мужчины накладывали себе сами, щедро, большими порциями.

Я вернулась за шурпой. Принесла. Поставила.

Потом самса. Я расставляла тарелки перед каждым. Руки дрожали. Я заставила их успокоиться.

Проходя мимо Алихана, я почувствовала его взгляд.

Тяжёлый. Пронзительный.

Я не подняла глаза. Поставила тарелку. Отошла.

— Чай, — бросил он.

Я взяла чайник. Обошла стол, наливая в пиалы. Мужчины говорили между собой — о делах, о ком-то, кто должен, о поставках чего-то. Я не вслушивалась.

Дошла до Алихана. Наклонилась, наливая чай в его пиалу.

Моя рука задрожала. Капля чая пролилась на стол.

Тишина.

Я замерла.

Алихан медленно повернул голову. Посмотрел на каплю. Потом на меня.

— Вытри, — сказал он тихо.

Я схватила салфетку, быстро вытерла стол.

— Прости, — прошептала я.

— Я не просил тебя говорить. — Его голос стал холоднее.

Я замолчала. Закончила разливать чай. Отошла к стене, где стояла Марьям.

Обед продолжился. Мужчины ели, говорили, смеялись.

Я стояла, неподвижно, как статуя. Ноги затекали. Спина болела. Но я не шевелилась.

Так вот как выглядит рабство.

Ты стоишь. Молчишь. Ждёшь приказа.

Ты — тень. Ничто.

Алихан доел. Отодвинул тарелку. Вытер рот салфеткой.

Посмотрел на меня.

— Подойди.

Сердце ухнуло вниз. Я подошла. Остановилась в метре.

— Ближе.

Ещё шаг.

Он смотрел на меня долго. Молча. Изучал.

Потом сказал:

— Ты хорошо готовишь. Плов неплохой. Самса тоже.

Я молчала.

— Скажи спасибо.

— Спасибо, — прошептала я.

— Громче.

— Спасибо.

— Хорошо. — Он откинулся на спинку стула. — Можешь идти.

Я развернулась, быстро вышла из столовой. В коридоре прислонилась к стене, закрыла глаза.

Дрожь прошла по телу. Мелкая, предательская.

Он играет со мной.

Как кот с мышью.

Он мог наказать за пролитый чай. Но не наказал.

Он мог накричать. Но похвалил.

Почему?

Я не знала. И это пугало больше всего.

Потому что неизвестность страшнее боли.

Глава 4

ОЛЯ

Третий день.

Я вернулась с похорон и заперла себя в комнате. Не вышла на ужин. Не вышла на завтрак. Марьям приносила еду — я не трогала. Поднос стоял у двери нетронутым.

Я не хотела есть их еду. Не хотела жить в этом доме. Не хотела быть его собственностью.

Мама умерла. Последняя ниточка, связывающая меня с прошлым, оборвалась. И я поняла — мне больше незачем держаться. Незачем терпеть. Незачем выживать.

Пусть умру от голода. Здесь. В этой комнате. Это будет мой выбор. Единственный выбор, который у меня остался.

Алихан не приходил. Два дня. Молчание. Я думала, ему всё равно. Ошибалась.

Третий день начался с головокружения. Я встала с кровати — ноги подкосились. Ухватилась за стену. Мир качался. В глазах темнело.

Добрела до туалета. Пила воду из-под крана. Холодная, с металлическим привкусом. Желудок сжался, взбунтовался. Меня вырвало водой. Желчью.

Я сползла на пол. Прислонилась спиной к холодной плитке. Дышала тяжело, поверхностно.

Тело требовало еды. Каждая клетка кричала. Желудок скручивало судорогой. Голова раскалывалась. Руки дрожали.

Но я не сдамся. Лучше умру. Лучше умру, чем стану его вещью навсегда.

Вернулась в комнату. Легла на кровать. Свернулась калачиком. Обхватила живот руками. Боль пульсировала волнами.

Как быстро человек ломается. Три дня. Всего три дня без еды. И я уже не думаю о свободе. Не думаю о мести. Думаю только о еде. О горячем супе. О хлебе. О чём угодно съестном.

Слезы текли сами. Я даже не замечала. Слабость заполняла всё. Руки ватные. Ноги не слушаются. Мысли путаются.

Может, я умру сегодня. Может, завтра. Не важно. Главное — это будет мой выбор.

Дверь открылась.

Я не подняла головы. Не было сил. Шаги. Тяжелые. Уверенные. Алихан.

Запах ударил в нос. Мясо. Специи. Свежий хлеб. Дымок от углей.

Желудок свело так, что я застонала. Слюна наполнила рот. Я сглотнула, зажмурилась. Не смотреть. Не поддаваться.

Звук шагов приблизился. Остановился у стола. Шорох пакета. Звон тарелки.

Я открыла глаза. Повернула голову.

Алихан сидел за столом. Спиной ко мне. Раскладывал еду. Шашлык на большом блюде. Лаваш — стопкой. Помидоры, зелень, лук. Бутылка минеральной воды.

Мой взгляд прилип к еде. Я не могла оторваться.

Он развернулся. Сел удобно. Посмотрел на меня. Лицо без эмоций. Холодное. Просчитанное.

Взял шампур. Откусил кусок мяса. Медленно прожевал. Проглотил.

Я смотрела. Каждое движение его челюсти отзывалось болью в моем желудке.

Он взял лаваш. Завернул в него мясо, помидор, зелень. Откусил. Жевал не торопясь.

Запах заполнил комнату. Дразнящий. Сводящий с ума.

Я закрыла глаза. Сжала кулаки. Ногти впились в ладони. Не поддаваться. Не просить. Лучше сдохнуть.

— Голодная? — голос его был спокойным. Почти безразличным.

Я не ответила. Молчала.

— Марьям говорит, ты не ешь третий день. Решила уморить себя голодом?

Молчание.

— Интересный способ самоубийства. Медленный. Болезненный.

Он откусил еще кусок. Запил водой. Звук глотка был громким в тишине комнаты.

— Сколько человек может прожить без еды? Неделю? Две? Ты врач, должна знать.

Я открыла глаза. Посмотрела на него. Ненависть горела, но силы уходили.

— Три недели, — прохрипела я. Голос чужой. Хриплый. — Три недели... и я умру.

Алихан усмехнулся:

— Три недели. Значит, у нас еще восемнадцать дней. Успею научить тебя просить.

Встал. Взял блюдо с шашлыком. Понес к двери.

Паника пронзила меня. Он уходит. Он забирает еду.

— Подожди... — вырвалось само.

Он остановился у двери. Не обернулся.

— Что?

Я молчала. Слова застряли в горле. Гордость и голод воевали. Голод побеждал.

Алихан обернулся. Посмотрел на меня. Ждал.

Я медленно села на кровати. Голова закружилась. Я схватилась за край матраса.

— Я... я хочу есть.

— Знаю.

— Дайте мне... еды. Пожалуйста.

Слово «пожалуйста» обожгло язык. Унизительное. Горькое.

Алихан вернулся к столу. Поставил блюдо обратно. Сел. Взял шампур.

— Подойди сюда.

Я встала. Ноги подкосились. Я схватилась за стену. Пошла медленно. Каждый шаг давался с трудом.

Дошла до стола. Остановилась в метре от него. Протянула руку к еде.

— Стой.

Рука замерла в воздухе.

Алихан смотрел на меня. Изучающе. Холодно.

— На колени.

Я замерла. Не поняла. Или не хотела понять.

— Что?

— Ты слышала. На колени. Попроси правильно.

Кровь ударила в лицо. Унижение жгло больнее голода.

— Я... я не...

— Тогда иди обратно. Умирай от голода. Твой выбор.

Он развернулся к столу. Продолжил есть. Спокойно. Методично.

Я стояла. Дрожала. Слезы текли по щекам.

Три недели. Восемнадцать дней мучений. Или одно мгновение унижения. Что хуже?

Колени подогнулись сами. Я опустилась на холодный пол. Медленно. Каждое движение далось с болью. Села на пятки. Опустила голову.

— Дайте мне еду. Пожалуйста.

Голос дрожал. Слезы капали на пол.

Алихан повернулся. Посмотрел на меня сверху вниз. В глазах мелькнуло что-то. Удовлетворение? Жалость? Не понять.

Взял кусок лаваша. Протянул мне.

Я потянулась взять — он отдернул руку.

— Из моих рук.

Я посмотрела на него. Не верила. Это слишком. Это...

— Открой рот.

Желудок решил за меня. Я открыла рот. Закрыла глаза. Не могла смотреть на него.

Он положил кусок лаваша мне в рот. Я жевала жадно. Проглотила. Хлеб царапнул сухое горло.

Следующий кусок. Мясо. Горячее, сочное. Я жевала, плакала. Унижение и облегчение смешались в одно.

Он кормил меня молча. Кусок за куском. Медленно. Унизительно. Лаваш. Мясо. Помидор. Еще мясо. Зелень.

Я проглатывала все. Не думала. Не чувствовала ничего кроме голода, который наконец утихал.

Когда закончилось, он протянул бутылку с водой. Я пила жадно. Вода текла по подбородку.

Опустила бутылку. Сидела на коленях. Смотрела в пол. Не могла поднять глаза.

Алихан встал. Погладил меня по голове. Как собаку. Ласково. Отвратительно.

— Умница. Видишь, как просто? Попросила — получила.

Прошел к двери. Обернулся:

— Завтра будешь есть нормально. За столом. Как человек. Если запомнишь урок.

Остановился у порога:

— Ты думаешь, я чудовище. Но я еще не начинал. Это была доброта.

Дверь закрылась.

Я осталась на полу. На коленях. В луже своих слез и воды.

Желудок наполнился. Тело ожило. Но что-то внутри сломалось. Окончательно. Бесповоротно.

Я унизилась. Ела из его рук. Как животное.

И самое страшное — я сделала бы это снова. Ради еды. Ради выживания.

Человек ломается не от боли. Ломается от голода. От страха. От бессилия.

Три дня. Всего три дня понадобилось, чтобы я упала на колени перед своим мучителем.

Я поднялась. Добрела до кровати. Легла. Свернулась калачиком.

Плакала долго. Горько. Тихо.

Потому что поняла — я проиграла. Он выиграл.

Голодовка закончилась. Сопротивление закончилось.

Я его. Окончательно. Полностью.

И выхода нет.

Глава 5

ОЛЯ

Марьям разбудила меня в семь утра.

Постучала тихо, открыла дверь, сказала одно слово: «Завтрак». И ушла.

Я встала. Тело ныло после вчерашнего унижения. Колени болели — на них остались красные отметины от холодного пола. Во рту привкус горечи. Желудок, наполненный едой после трёх дней голода, тяжело ворочался.

Я смотрела на себя в зеркало. Бледное лицо. Синяки под глазами. Запавшие щёки. Волосы грязные, спутанные.

Ты выглядишь как труп. Но ты жива. Пока жива.

На кровати лежала новая одежда. Черное платье — длинное, закрытое, с длинными рукавами. Марьям принесла, пока я спала. Чёрные колготки. Домашние тапочки.

Всё подобрано по размеру. Конечно подобрано. Он знал мой размер. Он знал всё.

Я оделась. Платье село идеально. Закрывало всё — от шеи до щиколоток. Скромное. Правильное. Как положено жене в мусульманской семье.

Но я не жена.

Я собственность.

Рабыня.

Умылась холодной водой. Почистила зубы, связала волосы в хвост на затылке.

Взглянула на себя последний раз. Худая, бледная девушка в чёрном платье. Тень. Призрак.

Ты уже не Оля.

Ты — никто.

Дверь открылась. Марьям стояла на пороге. Кивнула: «Идём».

Я пошла за ней.

Мы спустились на первый этаж. Длинный коридор, дорогие ковры, картины в золотых рамах. Марьям остановилась у массивной двери, постучала.

— Войдите, — женский голос. Властный. Холодный.

Марьям открыла дверь, пропустила меня вперёд.

Я вошла.

Столовая. Огромная. Высокие потолки, хрустальная люстра, длинный стол из тёмного дерева. За столом сидели три женщины.

Они обернулись. Три пары глаз уставились на меня. Оценивающе. Холодно.

Я замерла у порога. Сердце бешено колотилось. Руки дрожали. Я сжала их в кулаки, чтобы не выдать страх.

Не показывай слабость.

Никогда не показывай слабость.

— Подойди ближе, — сказала Зарема. Я подошла. Медленно. Каждый шаг давался с трудом.

Остановилась в двух метрах от стола.

— Садись, — приказала Зарема, кивнув на пустой стул в конце стола.

Я прошла, села. Стул твёрдый, неудобный. Я выпрямила спину, положила руки на колени. Не смотрела на них. Смотрела в стол.

— Ты не жена, — продолжила Зарема. — Ты рабыня. Алихан купил тебя за долги матери. Ты ничто. Понимаешь?

— Понимаю.

— Хорошо. Значит, запомни правила. Первое: ты не выходишь из дома без разрешения. Второе: ты не разговариваешь с мужчинами в доме. Третье: ты делаешь то, что тебе говорят. Любой из нас. Алихан, я, Зарема, Марьям, даже прислуга. Все выше тебя. Ясно?

— Ясно.

— Если ослушаешься — накажут. Жестоко. Алихан не любит непослушание.

Я кивнула.

Зарема взяла чайник, налила себе чай. Медленно. Демонстративно. Отпила. Поставила чашку.

— Ты голодна?

— Нет. — Ложь. Я была голодна. Но не показала бы этого.

— Лжёшь. — Зарема усмехнулась. — Марьям рассказала, что ты три дня объявляла голодовку. Думала, Алихан отпустит тебя? Наивная дура.

Луиза хихикнула. Противный, визгливый звук.

— Он накормил тебя из своих рук, — продолжила Зарема. — Как собаку. На коленях. Правда?

Я молчала. Сжимала кулаки под столом так, что ногти впивались в ладони.

— Молчишь. Значит, правда. — Зарема наклонилась вперёд. — Запомни, девочка. Алихан делает с тобой что хочет. Когда хочет. Как хочет. Ты вещь. Игрушка. Он поиграет и выбросит. Как выбросил сотни до тебя.

— Сотни? — вырвалось у меня.

Луиза рассмеялась. Зарема тоже. Даже Марьям улыбнулась еле заметно.

— Ты думаешь, ты особенная? — Луиза заговорила впервые. Голос звонкий, ядовитый. — Ты думаешь, он хочет тебя? Ты одна из сотен шлюх, которых он трахнул и забыл. Ничего особенного.

Слова ударили как пощёчина. Я сглотнула ком в горле.

Не плакать.

Не показывать слабость.

— Алихан любит только меня, — продолжила Зарема. — Я его любимая жена. У меня скоро родится его второй ребёнок. А ты... — она оглядела меня с презрением, — ты — временная игрушка.

— В тебе нет сейчас ребёнка, Зарема, — холодно сказала Луиза. — Не лги.

Зарема покраснела. Сжала губы.

— Будет! Скоро будет! А ты пять лет замужем. Ни одного малыша. — Зарема усмехнулась. — Может, ты бесплодна?

— Заткнись! — взвизгнула Луиза.

— Хватит, — тихо сказала Марьям. Первый раз за весь завтрак. — Не при ней.

Обе замолчали. Марьям посмотрела на меня. В глазах что-то похожее на жалость. Или сочувствие. Потом ушла на кухню. Она сама у них как прислуга.

Мне не нужна твоя жалость.

Мне ничего не нужно от вас.

Марьям внесла еду. Поставила на стол блюда с фруктами, выпечкой, сырами, мёдом. Запах ударил в нос. Желудок скрутило от голода.

Луиза взяла виноград. Зарема отломила кусок лаваша.

Я сидела. Смотрела на еду. Не двигалась.

— Ешь, — сказала Луиза.

Я потянулась к блюду с лавашом.

В этот момент Зарема опрокинула свою чашку с чаем. Горячая жидкость пролилась прямо на мои руки.

Я вскрикнула, отдернула руки. Кожа покраснела мгновенно. Жгло. Больно. Слезы выступили на глазах.

— Ой, прости! — Зарема прикрыла рот рукой. — Я случайно!

Она не извинялась. Она издевалась. Улыбалась. Наслаждалась.

Луиза смотрела равнодушно. Марьям отвела глаза.

Я встала. Руки дрожали. Кожа горела. Я сжала зубы, чтобы не закричать.

— Марьям! — позвала Луиза. — Отведи её. Обработай ожог.

Вторая жена подошла, взяла меня под руку. Я шла за ней. Ноги подкашивались.

За спиной услышала хихиканье Заремы.

— Дура. Думает, она нам ровня.

— Она ничто, — добавила Луиза.

Дверь закрылась.

Я шла по коридору. Руки горели. Слезы текли по щекам. Я не вытирала их. Не было сил.

Марьям молчала. Отвела меня на кухню. Налила холодной воды в миску. Опустила мои руки в воду.

Холод облегчил боль. Я дышала глубоко. Тяжело.

— Терпи, — тихо сказала Марьям. — Будет больно. Но пройдёт.

Она смазала руки какой-то мазью. Забинтовала.

— Зарема... она всегда так? — спросила я хрипло.

Марьям молчала. Потом кивнула.

— Зарема — первая жена. У неё власть. Но Алихан её не любит. Он никого не любит.

Марьям закончила бинтовать руки. Посмотрела на меня.

— Ты не смирилась. Я вижу. В глазах огонь. Но огонь опасен. Он может сжечь тебя саму.

Я не ответила.

Пусть сжигает.

Лучше сгореть, чем превратиться в Марьям.

Марьям ушла. Я осталась одна на кухне. Сидела на стуле. Смотрела на забинтованные руки.

Боль пульсировала. Ровно. Монотонно.

Мне хотелось кричать. Бить. Ломать. Уничтожать. Но я молчала. Сидела. Терпела.

Потому что поняла. Это только начало. Они будут ломать меня. Унижать. Бить. Каждый день. Каждый час.

Зарема — потому что я угроза её власти.

Луиза — потому что я молодая, и Алихан может захотеть меня больше, чем её.

Марьям — потому что сломанные люди ненавидят тех, кто ещё не сломался.

Я одна против всех. В этом доме. В этой клетке. И единственное, что у меня осталось — это ненависть.

Ненависть к матери, что продала меня.

Ненависть к Алихану, что купил меня.

Ненависть к этим женщинам, что ломают меня.

Человек может жить на ненависти. Долго. Пока ненависть не сожрёт его изнутри. Я встала. Посмотрела в окно. За ним — лес. Высокий забор. Охрана. Не сбежать. Не спрятаться. Не умереть даже.

Только терпеть. И ненавидеть. Дверь открылась. Марьям вернулась.

— Алихан велел привести тебя. Сейчас.

Сердце ёкнуло. Я обернулась.

— Зачем?

— Не знаю. Иди.

Я пошла за ней. Руки болели. Сердце колотилось. В голове один вопрос:

Что он сделает со мной сейчас?

Марьям остановилась у двери кабинета на втором этаже. Постучала.

— Войди, — голос Алихана. Низкий. Властный.

Марьям открыла дверь, подтолкнула меня внутрь. Дверь закрылась. Я стояла на пороге.

Алихан сидел за столом. Перед ним бумаги. Он не поднял головы. Красивый в своей ужасающей власти и зверской природе. Как тигр который сейчас занят и не желает тебя сцапать. Пока. Всегда ключевое слово - Пока.

— Подойди.

Я подошла. Остановилась перед столом.

Он поднял глаза. Посмотрел на меня. Взгляд скользнул по забинтованным рукам.

— С руками что?

— Зарема пролила чай. — Голос ровный. Без эмоций.

Алихан прищурился. Откинулся в кресле. Молчал. Долго.

Потом встал. Обошёл стол. Встал передо мной. Поднял мою руку. Посмотрел на бинты.

— Больно?

— Терпимо.

— Врёшь. Уверен болит...

Он отпустил мою руку. Посмотрел в глаза.

— Зарема — стерва. Завидует. Луиза — стерва. Властная. Фарида — сломанная. Бесполезная. — Он перечислял как факты. — Они тебя ненавидят. Все. Будут ломать. Каждый день. Понимаешь?

— Понимаю.

— И что ты будешь делать?

— Терпеть.

Он усмехнулся.

— Терпеть. Правильный ответ. — Шагнул ближе. — Но терпение кончается. Рано или поздно. И тогда человек ломается. Окончательно. Или имеет голос восстать и показать кто здесь главный, но ведь ты на это не способна, овечка?

Он провёл пальцем по моей щеке. Грубо. Но без боли.

— Ты сильная. Сильнее, чем думал. Не разочаруй меня...

Убрал руку. Развернулся к столу.

— Иди. Марьям проводит в твою комнату.

Я не двинулась.

— Почему вы забрали меня?

Он обернулся. Посмотрел на меня. Долго. Оценивающе.

— Потому что мог.

— Это не ответ.

— Это единственный ответ. — Он шагнул ко мне. Вплотную. — Я делаю что хочу. С кем хочу. Когда хочу. Потому что могу. У меня есть власть. Деньги. Сила. Я покупаю людей. Ломаю их. Выбрасываю. Потому что могу.

Он наклонился к моему уху. Прошептал:

— И ты не исключение.

Выпрямился. Посмотрел в глаза.

— Иди.

Я развернулась. Пошла к двери. Рука на ручке.

Его голос остановил меня:

— Оля.

Я обернулась.

— Не сдохни слишком быстро. Это ведь так скучно!

Дверь открылась. Я вышла.

Шла по коридору. Руки болели. Сердце колотилось. Слёзы душили.

Но я не плакала. Не сдалась.

___________

Глава 6

АЛИХАН

Телефон завибрировал в половине четвёртого ночи. Я не спал. Никогда толком не сплю — три-четыре часа максимум, остальное время мозг работает, считает, планирует. Сон — роскошь для слабых. Хищник спит чутко.

Взял трубку. Шакал.

— Варвар. Проблема.

— Говори.

— Арсен. Твой человек на складе в Люблино. Спиздил товар. Партия стволов. Пятьдесят АК, двадцать пистолетов Глок, гранаты, патроны. Десять лямов чистой прибыли.

Я встал, оделся. Джинсы, футболка, кожаная куртка. Пистолет в кобуре под курткой.

— Где он?

— Мы взяли. Держим на старой бойне. Ждём тебя.

— Еду.

Повесил трубку, вышел из комнаты. Коридор тёмный, тихий. Все спят — жёны, охрана, прислуга. Остановился у двери её комнаты. Тихо открыл дверь, посмотрел внутрь.

Оля спит. Свернулась калачиком под одеялом, волосы растрепаны по подушке. Лицо бледное, под глазами тени. Одеяло сползло, обнажив плечо — кожа белая, нежная. Во сне она выглядит совсем девчонкой. Хрупкой. Беззащитной. Губы чуть приоткрыты, дышит ровно, спокойно.

Красивая. Пиздец красивая. Вчера кормил её на коленях, смотрел как она ест из моих рук, как слёзы текут по этому упрямому личику. Сегодня жёны облили кипятком — Марьям рассказала, что девчонка даже не пискнула. Терпела. Молчала. Характер стальной. Мне нравятся сильные. Их интереснее приручать.

Закрыл дверь, спустился вниз. Джип уже ждал, Шакал за рулём.

— Поехали.

Мы выехали со двора. Москва ночная — пустая, холодная, чужая. Фонари мелькают за окном, редкие машины, дороги мокрые от дождя.

— Рассказывай, — сказал я.

— Арсен работал у нас три года. Надёжный был, тихий, исполнительный, никаких косяков. Две недели назад перевели на Люблинский склад. Большая партия оружия пришла из Сербии — пятьдесят автоматов Калашникова, двадцать Глоков, гранаты РГД, патроны ящиками. Он отвечал за хранение.

— И?

— Вчера утром поехали проверить товар — склад пустой. Оружие исчезло, Арсен исчез. Я поднял всех, нашли его через шесть часов. Квартира на окраине, два здоровенных мешка с оружием, билет на самолёт в Стамбул. Через час вылет.

— Успели?

— Успели. Взяли прямо в аэропорту. Мешки при нём. Тупая сука даже не спрятал нормально, думал пронесёт.

Я усмехнулся. Идиоты всегда думают, что умнее. Всегда ошибаются.

— Товар вернули?

— Да. Весь. Ни одного ствола не пропало.

— Где Арсен сейчас?

— На бойне. Связали. Ждут.

Бойня — старый заброшенный мясокомбинат на окраине. Мы купили его пять лет назад. Официально — для сноса. Неофициально — для работы с теми, кто охуел.

Приехали через сорок минут. Ржавые ворота, охрана кивнула, пропустила. Машина заехала внутрь, остановилась у входа. Вышел, Шакал за мной.

Внутри холодно, сыро, воняет плесенью и старой кровью. Бетонный пол, ржавые крюки на потолке, столы для разделки — грязные, в пятнах. Посередине зала — Арсен. Привязан к стулу, руки за спиной, ноги к ножкам стула. Лицо избитое — губа разбита, глаз заплыл, нос сломан. Вокруг него трое моих парней, здоровые ребята, кулаки в крови.

Арсен поднял голову, когда я вошёл. В глазах страх — животный, первобытный. Хорошо. Пусть боится. Страх делает людей честными.

Подошёл, остановился перед ним, смотрел молча. Долго.

— Варвар... я... прости... — голос дрожит. — Я не хотел... я не думал...

— Заткнись.

Он замолчал, дышал тяжело, хрипло. Присел на корточки, посмотрел в глаза.

— Три года ты работал у меня. Исправно. Я платил тебе хорошие деньги, давал работу, крышу, защиту. Ты был своим, доверенным. Понимаешь?

Арсен кивнул судорожно:

— Да... да, Варвар... я понимаю...

— И ты решил меня наебать. Спиздить товар, смыться в Турцию. — Я говорил ровно, спокойно. — Пятьдесят автоматов, двадцать стволов, гранаты. Десять миллионов рублей. Думал, я не найду?

— Я... мне нужны были деньги... семья... долги... я не думал...

— Не думал. — Я выпрямился. — Правильное слово. Ты не думал, потому что ты тупая скотина.

Повернулся к Шакалу:

— У него семья есть?

— Жена, двое детей. Мальчик девять лет, девочка шесть.

— Где они?

— Дома. Квартира на Новокосино. Адрес есть.

Обернулся к Арсену:

— Хочешь, чтобы твои дети остались живы?

Глаза его расширились, побелел весь, заорал:

— Нет! Пожалуйста! Не трогай их! Они ни в чём не виноваты! Убей меня, но не трогай детей!

— Заткнись, — повторил я.

Шагнул ближе, ударил в челюсть. Сильно. Резко. Арсен захлебнулся кровью, плюнул зуб.

— Когда ты решил меня обокрасть, ты подумал о детях? — спросил я тихо. — Ты подумал, что будет с ними, когда я найду тебя?

Молчание.

— Не подумал. Потому что думал только о себе. О деньгах. О побеге. — Я обошёл его кругом. — Эгоизм делает людей тупыми. Они забывают, что за каждый поступок — расплата.

Остановился за его спиной, достал нож. Длинный, острый.

— У тебя два выбора, Арсен. Первый — ты умрёшь быстро. Я перережу тебе горло. Одним движением. Никакой боли, никаких мучений. Но твоя семья умрёт следом. Жена, дети — все. Чтобы другие знали, что предательство стоит дорого.

Он завыл, заплакал. Сопли, слюни, кровь — всё смешалось на лице.

— Пожалуйста... не надо... прошу... я всё верну... я сделаю что угодно...

— Второй выбор, — продолжил я спокойно. — Ты умрёшь медленно. Долго. Больно. Я буду резать тебя по кусочкам — пальцы, уши, нос, язык. Ты будешь кричать, молить о смерти. Но смерть придёт не скоро. Зато твоя семья останется жива. Жена получит компенсацию, дети вырастут, никто их не тронет.

Тишина. Тяжёлая. Давящая.

— Выбирай.

Арсен плакал, всхлипывал, дышал прерывисто. Потом прошептал:

— Второе... выбираю второе... только не трогай семью... пожалуйста...

Я кивнул. Правильный выбор. Отец до конца. Жаль, что ублюдок.

Обошёл его, встал спереди, посмотрел в глаза.

— Запомни. Ты умрёшь за предательство. Но твои дети будут жить, потому что ты выбрал правильно.

Развернулся к парням:

— Начинайте. Медленно. Чтобы до утра хватило. Потом труп сожжёте, пепел в реку.

— Есть, — кивнул один из них.

Я пошёл к выходу. За спиной начались крики. Шакал шёл рядом, спросил:

— Семью правда не трогать?

— Не трогать. Я обещал. Переведи жене миллион. Скажи — страховка от мужа. Пусть тихо живёт.

— Понял.

Мы вышли на улицу. Свежий воздух ударил в лёгкие — холодный, чистый. За спиной вопли Арсена, всё тише, глуше. Ещё один урок преподан. Предательство стоит жизни. Всегда.

Закурил, затянулся глубоко.

— Шакал.

— Да?

— Девчонка. Оля. Как она?

— Терпит. Молчит. Не плачет. Луиза облила кипятком — даже не пискнула. Характер стальной.

— Вижу. — Затянулся снова. — Слишком стальной. Надо приручать. Постепенно.

— Как будешь приручать?

— Посмотрю. Буду брать постепенно. Пока она только боится. Страх — это хорошо, но недостаточно. Надо, чтобы она привыкла. Смирилась. Приняла.

Выбросил сигарету, сел в машину. Домой ехали молча. Москва просыпалась, небо светлело на востоке, первые машины на дорогах. Думал о ней. О девчонке с огнём в глазах.

Она красивая. Очень. Вчера когда раздевал её, когда кормил на коленях — смотрел на её тело. Грудь небольшая, но упругая, красивой формы. Талия тонкая, бёдра округлые. Кожа белая, нежная. Губы полные, чувственные. Глаза огромные — серо-голубые, с золотыми искрами. Когда злится — искры вспыхивают ярче.

Я хочу её. Сильно. Но торопиться не буду. Слишком рано. Она ещё не готова, всё воспринимает как насилие. А мне не нужна жертва, которая лежит и терпит. Мне нужна женщина, которая сама потянется. Сама захочет.

Приручу её. Обязательно приручу. Буду терпеливым. Буду давать и забирать. Пугать и успокаивать. Наказывать и награждать. Так приручают диких животных. Так приручу и её.

Приехали к особняку в шесть утра. Зашёл внутрь, тихо, все ещё спят. Поднялся на третий этаж, открыл дверь её комнаты.

Она проснулась. Резко, испуганно. Села на кровати, смотрит на меня широкими глазами — испуганными, но не покорными. Одеяло съехало, ночная рубашка — та, что дала ей Марьям — белая, тонкая. Сквозь ткань видны очертания груди, соски проступают, от холода или от страха. Волосы растрепаны, щёки порозовели от сна. Пиздец красивая. Я бы эти соски ласкал губами прикусывал самые кончики они у нее маленькие острые...бляяядь аж скулы свело.

— Вставай. Одевайся. Идём.

— Куда?

— Не твоё дело. Одевайся.

Она встала, накинула халат. Руки забинтованные — после ожога от Луизы. Я смотрел как она одевается, как натягивает чёрное платье, как поправляет волосы. Каждое движение грациозное, несмотря на испуг. Она не знает насколько красива. Или знает, но не понимает какую власть это даёт.

— Иди за мной.

Вывел её из комнаты, повёл по коридору, вниз по лестнице. Она шла молча, не спрашивала, только смотрела по сторонам. Запоминает планировку. Умная сучка. Ищет выход. Не найдёт.

Довёл до подвала, открыл дверь, включил свет.

— Входи.

Она замерла на пороге, смотрит вниз — на лестницу, на подвал.

— Входи, — повторил я.

Она вошла. Медленно, осторожно, спустилась по лестнице. Подвал большой, холодный, бетонные стены. В углу — металлический стул с ремнями, стол с инструментами, цепи на стене.

Она остановилась посередине, обернулась ко мне. В глазах страх — настоящий, первый раз вижу такой сильный страх.

— Это моя комната для тех, кто не понимает правила с первого раза, — сказал я спокойно. — Здесь я работаю с теми, кто охуел и забыл кто здесь хозяин.

Обошёл её кругом.

— Видишь стул? — кивнул на железную конструкцию. — К нему привязывают. Руки, ноги, шея. Чтобы не дёргалась. Потом начинается урок.

Она молчала, дышала прерывисто, тяжело. Подошёл к столу, взял плоскогубцы, показал ей.

— Этим вырывают ногти. По одному. Медленно. Сначала на руках, потом на ногах. Боль адская, люди теряют сознание. Но я знаю как вернуть их обратно. — Положил плоскогубцы, взял скальпель. — Этим режут. Кожу, мясо. Не глубоко — чтобы не убить. Просто больно. Очень больно.

Повернулся к ней. Она стоит бледная как смерть, губы дрожат. Но не плачет. Всё ещё не плачет. Упрямая.

— Почему я показываю тебе это? — спросил я тихо. — Потому что хочу, чтобы ты поняла простую вещь. У меня есть правила. Кто их нарушает серьёзно — попадает сюда. Ты ещё не была здесь. Голодовка — это детский сад. Слова против жён — ерунда. Но если ты попытаешься сбежать... если ты попытаешься меня убить... если ты хоть раз серьёзно ослушаешься... — Я взял её за подбородок, заставил смотреть в глаза. — Ты окажешься здесь. На этом стуле. С этими инструментами. И будет очень больно. Понятно?

Она смотрела в мои глаза. Долго. Молча. Потом прошептала:

— Понятно.

Отпустил её.

— Хорошо. Пошли наверх.

Развернулся, пошёл к лестнице. Она шла за мной, слышу — дышит тяжело, руки дрожат. Испугалась. Правильно. Страх — хороший учитель. Но не единственный.

Вывел её из подвала, закрыл дверь, повёл обратно к её комнате. У двери остановился.

— Сегодня будешь завтракать с жёнами. Нормально, как человек. Если кто-то обидит — терпи. Понятно?

— Понятно.

— Иди.

Она вошла в комнату, закрыла дверь. Я стоял в коридоре, слышу — за дверью рыдания. Тихие, задавленные. Плачет. Наконец-то плачет. Хорошо. Страх подействовал.

Пошёл в свою комнату, разделся, лёг на кровать, закрыл глаза. В голове крутится её лицо — бледное, испуганное, но всё ещё упрямое. Её тело в тонкой ночной рубашке — грудь, талия, бёдра. Её губы — полные, розовые. Как бы они чувствовались под моими? Как бы звучали её стоны?

Член встал от одних мыслей. Я провёл рукой по нему, представляя как она подо мной. Как извивается, как стонет, как царапает спину. Как её тело прогибается в дуге. Как её киска сжимается вокруг моего члена.

Ебать. Я хочу её так сильно, что сил нет. Но торопиться нельзя. Слишком рано. Надо подождать. Приручить. Сделать так, чтобы она сама захотела. Тогда будет по-настоящему. Тогда она будет моей. Полностью. А пока быстро вверх-вниз по стволу, натирая головку грубой кожей, сжимая в кулак, представляя ее раскинутые ноги и я между ними долблюсь в нее, а она выгибается и стонет мое имя...Кончил так, что всего сотрясло. Вытер руки, запульнул салфетку в мусорку, пошел помыл и...никакого облегчения, так просто напряжение сбросил.

Уснул. Впервые за сутки. Крепко. Без снов.

Проснулся в два часа дня. Встал, оделся, вышел из комнаты. Зашёл к Шакалу в кабинет.

— Арсен?

— Всё сделано. Труп сожгли, пепел в Москву-реку. Семье деньги переведены. Жена в шоке, но молчит. Дети ничего не знают.

— Хорошо. — Сел напротив. — Следующий вопрос. Надо проверить девчонку. Узнать больше о ней. Что она любит, что читает, чем интересуется. Найди всё что можно.

— Кроме матери у неё никого не было. Мать умерла. Друзей нет — учёба занимала всё время. Парня никогда не было. Одиночка полная.

— Копай глубже. Учёба какая была? Хобби? Книги? Фильмы? Узнай всё.

— Понял.

Вышел из кабинета, спустился на первый этаж. Жёны сидели в гостиной — Зарема, Марьям, Луиза. Оли не было.

— Где девчонка? — спросил я.

— В своей комнате, — ответила Зарема холодно. — После завтрака ушла. Не ела толком. Сидела молча.

— Зарема. Ко мне. Сейчас.

Зарема подняла голову, удивлённо:

— Что?

— Я не повторяю. Встала и пошла за мной.

Она встала, медленно, нехотя. Луиза насторожилась, Марьям замерла с вязанием в руках. Они знали этот тон. Знали что он означает.

Зарема вышла в коридор, я закрыл за ней дверь гостиной. Повернулся к ней.

— Ты обожгла девчонку. Специально. Вчера мне было не до этого...Но сегодня мы будем усваивать урок и получать наказание.

Зарема побледнела, но попыталась улыбнуться:

— Это был несчастный случай... я случайно...

— Не ври мне. — Я шагнул к ней вплотную. — Ты вылила на неё чай специально. Обожгла руки. Ожог второй степени. Она будет неделю мазями лечиться.

— Алихан, я...

— Заткнись. — Я взял её за руку, крепко, до боли. — Ты думала что? Что я не узнаю? Что девчонка промолчит? Или тебе плевать?

— Мне просто... она... она новенькая, я хотела поставить её на место...

— Её место определяю я. Не ты. — Я сжал её запястье сильнее, она вскрикнула. — Она моя собственность. МОЯ. Никто не смеет её трогать без моего разрешения. Никто. Даже ты.

Развернулся, потащил её за собой на второй этаж. В мой кабинет. Открыл дверь, втолкнул внутрь.

— Алихан, пожалуйста... я больше не буду... прости...

Не слушал. Открыл шкаф, достал плётку. Кожаную, тяжёлую. Та что использую для непослушных.

Зарема увидела плётку, попятилась к двери:

— Нет... пожалуйста... не надо...

— Руку. Давай руку.

— Алихан...

— Я не повторяю!

Голос прозвучал как выстрел. Она вздрогнула, протянула руку. Дрожащую. Я взял её за запястье, поднял руку.

— Ты обожгла девчонке руку. Теперь я обожгу твою. Один удар плёткой за каждый день что она будет лечиться. Семь дней — семь ударов.

— Нет! Алихан! Больно же!

— Ей тоже было больно. — Я замахнулся.

Первый удар пришёлся по предплечью. Плётка свистнула, шлёпнулась по коже с мясистым звуком. Зарема взвизгнула, попыталась вырвать руку. Я держал крепко.

— Стой смирно.

Второй удар. Третий. Четвёртый. Она кричала, плакала, молила остановиться. Я не останавливался. Семь ударов, как обещал. Семь красных полос на её белой коже. Некоторые треснули, выступила кровь.

Седьмой удар. Отпустил её руку. Зарема упала на пол, прижала руку к груди, рыдала навзрыд.

— Встань.

Она не двигалась. Я повторил громче:

— Встань!

Она поднялась, шатаясь. Лицо мокрое от слёз, глаза красные.

— Слушай внимательно. — Я положил плётку на стол. — Девчонка моя. Я решаю что с ней делать. Не ты, не Луиза, не Марьям. Я. Если кто-то ещё раз её тронет без моего разрешения — получит вдвое больше. Понятно?

Зарема кивнула, всхлипывая.

— Понятно?

— Да... да, Алихан... понятно...

— Иди лечись. И передай остальным — девчонку не трогать. Это приказ.

Она выбежала из кабинета. Я слышал как она спотыкается на лестнице, как всхлипывает. Хорошо. Пусть все знают. Оля моя. И с рук никому ничего не сойдёт.

Вышел из кабинета, поднялся на третий этаж. Открыл дверь комнаты Оли. Она сидела на кровати, там где я велел. Посмотрела на меня испуганно.

— Я наказал Зарему. Плёткой. Семь ударов по руке — по одному за каждый день что ты будешь лечиться. — Я подошёл к ней. — Больше она тебя не тронет. И другие тоже. Потому что ты моя. И никто не смеет портить мою собственность. Понятно?

Она смотрела на меня широкими глазами. Кивнула молча.

— Если кто-то ещё раз попытается тебя обидеть — сразу говори мне. Не терпи. Говори. Я разберусь.

— Хорошо.

Провёл рукой по её щеке. Она не дёрнулась, не отвернулась. Стоит, терпит. Кожа нежная, тёплая под пальцами. Я провёл пальцами по губам по подбородку, вниз к ключицам. Она вздрогнула, но не отстранилась.

— Ты поняла урок?

— Да.

— Что поняла?

— Что я ваша собственность. Что у меня нет выбора. Что никто не смеет меня трогать кроме вас.

— Правильно. — Убрал руку. — Ты учишься. Это хорошо.

Развернулся к двери.

— Алихан, — её голос остановил меня.

Обернулся.

— Что?

Она смотрела в пол.

— Можно... можно мне книгу? Или что-нибудь почитать? Здесь скучно. Целый день одна. Я схожу с ума.

Я смотрел на неё. Молча. Долго. Просит милости. Покорность или игра?

— Хорошо. Марьям принесёт. Что-нибудь найдёт.

— Спасибо.

Вышел, закрыл дверь. Стоял в коридоре. Думал. Она смирилась. Или хочет, чтобы я так думал. Узнаю. Время покажет. А пока пусть привыкает. К клетке. К цепи. Ко мне.

Пошёл вниз. День продолжался, дела ждали. А она наверху, в своей клетке. Моя. Красивая. Упрямая. Но моя.

Рано или поздно она поймёт — сопротивление бесполезно. Она здесь навсегда. Она моя собственность. Моя женщина. И никуда от меня не денется.

Глава 7

ОЛЯ

Прошло три недели.

Три недели в этой золотой клетке. Двадцать один день существования. Завтраки с жёнами, которые меня ненавидят. Обеды в одиночестве. Ужины под его взглядом. Уроки с Григорием Петровичем. Книги. Окно. Четыре стены.

Я привыкла. Страшно это осознавать, но я привыкла. К режиму. К распорядку. К тому что каждую ночь замок щёлкает, запирая меня здесь.

Я больше не плачу каждый день. Больше не думаю о побеге. Просто существую. День за днём. Как Марьям сказала — поливают, расту. Забывают — вяну.

Человек привыкает ко всему. Даже к аду. Сначала ад пугает. Потом становится привычным. А когда становится привычным — перестаёшь быть человеком. Становишься частью ада.

Сегодня была пятница. Вечер прошёл как обычно. Ужин. Алихан смотрел на меня несколько раз. Долго. Изучающе. Я отводила глаза. Ела молча.

После ужина Марьям проводила меня в комнату. Замок щёлкнул. Я осталась одна.

Разделась, надела ночную рубашку — белую, длинную, та что Марьям дала в первые дни. Легла в кровать. Взяла книгу. Читала.

Часы на стене показывали полночь когда я услышала шаги в коридоре.

Тяжёлые. Медленные. Уверенные.

Его шаги.

Он никогда не приходил так поздно. Обычно запирал и уходил. Но сегодня шаги остановились у моей двери.

Сердце ёкнуло, забилось быстрее. Я села в кровати, прижала книгу к груди.

Щёлкнул замок.

Дверь открылась.

Алихан вошёл. Закрыл дверь за собой. Повернул ключ изнутри.

Я смотрела на него широко распахнутыми глазами. Он был в чёрных брюках и расстёгнутой темно-синей рубашке. Босиком. Волосы слегка растрепаны. В руке бокал с виски.

— Читаешь? — спросил он спокойно, как будто это нормально — приходить в женскую спальню в полночь.

Я кивнула, не в силах выдавить слово.

Он подошёл к кровати. Сел на край. Отпил из бокала. Посмотрел на меня.

— Какая книга?

— Пушкин, — прошептала я. — Евгений Онегин.

— Про любовь?

— Про любовь, которой не было.

Он усмехнулся:

— Подходящее чтение. — Допил виски, поставил бокал на тумбочку. — Отложи книгу.

— Зачем вы здесь? — голос дрожал.

— Как думаешь зачем?

Кровь отхлынула от лица. Я сжала книгу сильнее.

— Нет... пожалуйста... не надо...

— Отложи книгу, Оля.

— Я не хочу... прошу вас...

— Я не спрашиваю хочешь ли. — Он взял книгу из моих рук, положил на тумбочку. — Три недели я ждал. Давал тебе время привыкнуть. Освоиться. Смириться. Время вышло.

Он провёл рукой по моей щеке. Медленно. Я вздрогнула, попыталась отстраниться. Он взял меня за подбородок, заставил смотреть в глаза.

— Не бойся. Я не буду тебя бить. Не буду делать больно. Обещаю.

— Вы... вы обещали... в первый день... сказали что не будете...

— Я сказал что не буду насиловать тебя если ты будешь послушной. — Его большой палец скользнул по моей нижней губе. — Ты была послушной. Хорошей девочкой. Ела. Училась. Слушалась. И теперь я возьму тебя. Не как насильник. Как мужчина берёт свою женщину.

— Я не ваша женщина...

— Ты моя собственность. Я купил тебя. Ты принадлежишь мне. — Он наклонился ближе, его губы почти касались моего уха. — И сегодня я возьму то, что мне принадлежит.

Я попыталась оттолкнуть его, но он поймал мои руки, прижал к кровати над головой. Одной рукой держал оба моих запястья. Вторая скользнула по моей шее, по ключице.

— Не сопротивляйся. Будет легче.

— Отпустите... пожалуйста...

Он не отпустил. Его рука медленно спускалась ниже, по груди поверх тонкой ткани ночной рубашки. Я дёргалась, пыталась вырваться. Бесполезно. Он был гораздо сильнее. Но он не был грубым, его пальцы ласкали, гладили сжимали, вызывая странный трепет внутри моего тела.

— Тихо, — прошептал он. — Не кричи. Никто не придёт. И будет только хуже.

Его рука снова накрыла мою грудь, сжала мягко, растопырив пальцы он потер открытой ладонью сосок и он затвердел, толкнулся в его руку. Я зажмурилась, слёзы потекли по щекам.

Это происходит. Это действительно происходит. Я не могу остановить. Не могу сбежать. Могу только лежать и терпеть.

— Посмотри на меня, — приказал он.

Я открыла глаза. Он смотрел в моё лицо, изучал мою реакцию. Его рука продолжала ласкать грудь — медленно, методично, почти нежно.

— Ты красивая, — сказал он тихо. — Очень красивая. Особенно когда плачешь.

Его губы накрыли мои. Жёстко. Требовательно. Я сжала губы, не отвечая. Он укусил мою нижню губу — не сильно, но чувствительно. Я вскрикнула, и он воспользовался этим, углубил поцелуй.

Я извивалась под ним, но это только ухудшило ситуацию — наши тела прижались ближе. Я почувствовала его твёрдость через ткань брюк, прижатую к моему бедру.

Он оторвался от моих губ, посмотрел в глаза:

— Если будешь сопротивляться — только сделаешь больнее себе. Расслабься. Позволь мне. Я сделаю так чтобы тебе было хорошо.

— Мне не будет хорошо! — выдохнула я сквозь слёзы. — Никогда не будет!

— Посмотрим.

Он отпустил мои руки. Я тут же попыталась оттолкнуть его, но он поймал мои запястья, прижал одной рукой над моей головой.

— Не сопротивляйся, — повторил он жёстче. — Последний раз говорю.

Его свободная рука скользнула под мою ночную рубашку, по бедру, по животу, выше. Я задержала дыхание. Он медленно подтягивал ткань вверх, обнажая моё тело.

— Не надо... — прошептала я. — Прошу вас...

Он не слушал. Стянул рубашку через голову, бросил на пол. Я лежала перед ним обнажённая, пыталась прикрыться руками. Он отвёл мои руки, смотрел на меня.

— Идеальная, — выдохнул он. — пиздец какая же ты идеальная.

Его руки скользнули по моему телу — по груди, по животу, по бёдрам. Медленно. Изучающе. Я дрожала вся, от страха или от холода, не понимала.

— Холодно? — спросил он, заметив дрожь.

Я кивнула, не в силах говорить.

Он накрыл меня своим телом, прижался. Его кожа горячая, мускулы твёрдые. Я почувствовала его повсюду — грудь к груди, живот к животу, бёдра к бёдрам.

— Так теплее?

Я не ответила. Плакала беззвучно, слёзы текли в волосы.

Его губы коснулись моей шеи. Поцеловал. Потом ещё. И ещё. Спускался ниже — по ключице, по груди. Взял сосок в рот, начал сосать, щекоча кончик языком...

Я вскрикнула, выгнулась непроизвольно. Странное ощущение — не боль, но и не удовольствие. Что-то среднее. Что-то пугающее.

— Нравится? — спросил он, подняв голову.

— Нет!

— Лжёшь. — Он усмехнулся, переключился на вторую грудь. — Твоё тело говорит обратное.

Его рука скользнула вниз, между моих ног. Я сжала бёдра, пытаясь помешать. Он разжал их силой, провёл пальцами между нижними губами...

— Мокрая, — констатировал он. — Маленькая девочка уже влажная. Знаешь, что это значит? Что ты хочешь меня.

— Нет... это не... я не хочу...

— Тело не врёт. — Его палец проник внутрь, медленно, осторожно. Фаланга за фалангой, заставляя ловить воздух пересохшим ртом. Мне не верилось, что этот монстр это дикий хищник может быть таким осторожным. Я ждала боли. Засунул палец полностью и пошевелил им.

Я вскрикнула, попыталась сжаться. Больно. Непривычно. Чужое.

— Тесная, — выдохнул он. — Девственница. Хорошо. Мне нравятся быть первым.

Он двигал пальцем внутри меня, медленно, растягивая. Добавил второй. Я кусала губу до крови, пытаясь не кричать.

— Больно? — спросил он.

Я кивнула, не в силах говорить.

— Сейчас пройдёт. Потерпи.

Его большой палец нашёл мой клитор, и начал гладить круговыми движениями. Осторожно, властно, умело. Резко, внезапно, по телу прошла волна... чего-то. Не боли. Чего-то другого.

Я застонала, сама не понимая почему.

— Вот так, — прошептал он довольно. — Чувствуешь?

— Нет... прекратите... не надо...

Но он не прекратил. Продолжал двигать пальцами внутри, продолжал ласкать мой отвердевший бугорок. Волны накатывали всё сильнее, всё чаще. Я извивалась, не понимая что со мной происходит. Тело словно не слушалось разума, жило своей жизнью.

— Хорошая девочка, — прошептал он в моё ухо. — Отпусти контроль. Позволь себе чувствовать. Почувствуй как я ласкаю тебя, как беру тебя пока что пальцами...Покажи как тебе хорошо...Давай, покажи мне, маленькая овечка....

— Ненавижу вас... — выдохнула я сквозь слёзы и странные ощущения.

— Знаю. Но твоё тело меня любит. — Он ускорил движения. И пальцев внутри меня и пальца на клиторе.

Что-то нарастало. Что-то огромное, непонятное, пугающее. Как волна перед цунами. Я пыталась остановить, сжаться, не дать этому случиться.

— Не сопротивляйся, — приказал он. — Кончи для меня.

— Нет...

Но было поздно. Волна накрыла меня с головой. Тело выгнулось дугой, я закричала, вцепилась в его плечи. Всё внутри сжалось, пульсировало, взорвалось белым светом.

Я кончила. От его рук. От прикосновений человека, которого ненавижу.

Предательство. Самое страшное предательство — это когда твоё собственное тело предаёт тебя. Когда разум кричит "нет", а тело шепчет "да". Когда ты ненавидишь, а оргазм разрывает тебя на части.

Я лежала, тяжело дыша, не в силах пошевелиться. Слёзы текли ручьями. Стыд жёг изнутри сильнее любого огня.

— Видишь? — прошептал он, целуя мою шею маленькими нежными поцелуями. — Говорил же. Твоё тело знает чего хочет.

Он вытащил пальцы, расстегнул брюки. Я услышала как они упали на пол. Потом почувствовала его, твёрдого, горячего, прижатого к моему входу.

— Сейчас будет больно, — предупредил он. — Но только в первый раз. Потерпишь?

Я не ответила. Не могла. Лежала как тряпичная кукла, опустошённая оргазмом и стыдом.

Он начал входить. Медленно. Осторожно. Я почувствовала как что-то растягивается, рвётся, пропускает его внутрь.

Боль.

Резкая, жгучая, разрывающая.

Я закричала, попыталась оттолкнуть его. Он прижал меня к кровати, не давая двигаться.

— Тише, тише, — шептал он. — Расслабься и впусти меня...Сейчас станет легче.

Он замер внутри меня, дал мне время привыкнуть. Я дышала прерывисто, всхлипывала. Больно. Так больно. И так унизительно.

— Дыши, — приказал он мягко. — Глубоко. Расслабься.

Я попыталась дышать. Медленно. Глубоко. Боль постепенно отступала, превращалась в тупое распирание.

— Хорошая девочка, — похвалил он, начал двигаться.

Медленно. Осторожно. Выходил почти полностью, входил обратно. Каждое движение отдавалось волной ощущений — не совсем боль, не совсем удовольствие.

Он ускорился. Толчки стали глубже, резче. Я цеплялась за простыни, кусала губы, пыталась не стонать.

— Смотри на меня, — приказал он. - я хочу тебя слышать, отпусти себя, давай покажи как ты меня ненавидишь, выстони эту ненависть на меня...

Я открыла глаза. Он нависал надо мной, мускулы напряжены, взгляд тёмный, хищный. Он смотрел в моё лицо, наслаждался моей реакцией.

— Ты моя, — выдохнул он. — Полностью моя. Понимаешь?

Я не ответила.

Он толкнулся особенно сильно, я вскрикнула.

— Я спросил — понимаешь?

— Да! — закричала я. — Да, понимаю!

— Хорошо.

Он ускорился ещё больше. Кровать скрипела под нами. Его дыхание стало рваным. Я чувствовала как он приближается к краю.

И, к моему ужасу, я тоже.

Снова. То же нарастание. Та же волна. Вначале щекотание, потом мощнее еще мощнее, волнами, выше выше.

— Нет... — прошептала я. — Пожалуйста... не опять...

— Опять, — выдохнул он с тёмным удовольствием. — Да. маленькая опять...сожми меня, давай сдави меня так, чтоб я обкончался в тебя.

Его рука скользнула между нами, нашла клитор, начала тереть. Пощипывая двумя пальцами вверх вниз....вдоль клитора. О боже...боже....

Я сломалась.

Взорвалась.

Кончила второй раз, с криком, с рыданием...

Он толкнулся последний раз, застыл, изливаясь внутри меня. Я почувствовала тепло, странное и чужое.

Мы лежали, тяжело дыша. Он на мне, внутри меня, тяжёлый и горячий. Я под ним, раздавленная, опустошённая, сломанная.

Я кончила. Дважды. От человека, которого ненавижу. Моё тело предало меня. Отдалось врагу. Получило удовольствие от насилия. Что это делает меня? Шлюхой? Предательницей самой себя?

Он вышел из меня, перекатился на бок. Провёл рукой по моему лицу, вытер слёзы.

— Не плачь. Ты вкусная, сладкая девочка и ты так охуенно кончаешь, что хочется тебя сожрать.

Я отвернулась к стене. Свернулась калачиком. Плакала беззвучно.

Он обнял меня сзади, прижал к себе.

— Спи, — прошептал в мои волосы. — Утром будет легче.

Не будет. Никогда не будет легче.

Он уснул. Я слышала его ровное дыхание за спиной. А я лежала с открытыми глазами, смотрела в темноту.

Между ног тупая боль. На бёдрах его сперма и моя кровь. На душе... ничего. Пустота.

Первый раз должен быть особенным. С любимым человеком. По обоюдному желанию. С нежностью, заботой, любовью. У меня первый раз был с человеком, который купил меня как вещь. Который взял меня как собственность. И самое страшное — моё тело ответило. Предало меня. Получило удовольствие.

Я лежала и ненавидела. Его. Себя. Своё тело. Эту жизнь. Этот мир.

Где-то внутри маленький огонёк упрямства, который ещё теплился вчера, погас. Мне было хорошо с моим палачом. Кто я? Шалава? От первого раза не кончают...мне говорили, а я как последняя сука. Боже, как же стыдно.

Глава 8

АЛИХАН

Проснулся в шесть утра. Как всегда. Внутренние часы точнее любого будильника — привычка с детства, когда в горах вставали с первыми петухами. Хищник спит чутко, просыпается мгновенно.

Она спала рядом. Свернулась калачиком, отвернулась к стене. Спина голая, белая, с родинками. Плечи поднимаются и опускаются — дышит ровно. На простыне пятна — кровь и сперма. Доказательство. Метка.