Читать онлайн Украденная жена. Одержимый дракон бесплатно
Пролог
— Тише, птенчик. Тише…
Голос прозвучал так близко, что я почувствовала, как горячее дыхание касается мочки уха.
— Твой муж отдаст мне то, что мне нужно. И я отпущу тебя живой.
Сталь коснулась кожи. Не давила. Ласкала. Острая, безжалостная нежность, от которой воздух застрял в горле, а мир сузился до болезненной полоски на шее.
Вокруг не было ни дворца, ни стражи, ни людей. Только мы.
Я — на коленях в грязи. Он — тень, сливающаяся с ночью.
Черная перчатка, сжимающая рукоять, казалась продолжением клинка. А за прорезями серебристой маски не было глаз. Там плескалась тьма. Густая. Живая.
— Отпусти… — шепот сорвался с губ, ставших чужими.
Лезвие легло на нижнюю губу, запечатывая мольбу. Вкус железа смешался с солью слез.
Перчатка придавила плечо. Твердая. Неумолимая. Накрахмаленное кружево на бальном платье хрустнуло, сминаясь под пальцами. Он держал меня не как заложницу. Как собственность.
— Мы подождем твоего мужа, — голос прозвучал низко, с той самой бархатистой усмешкой, от которой по коже бегут мурашки, а внутри закипает предательский жар. — Я получу свое. А ты… вернешься домой.
Ужас не катился волной. Он застывал в венах вязкой смолой.
Вдох — металл врезается глубже. Выдох — озноб пробирает до кости. Я стояла на коленях в ледяной жиже со связанными впереди руками. Ладонь к ладони, пульс к пульсу.
Платье цвета весеннего неба, еще час назад сверкавшее под хрусталем дворцовых люстр, теперь впитывало грязь старой дороги.
«О, боги…» — губы шевельнулись, не издавая звука. «Если вы есть…»
Молитва оборвалась. Язык онемел. В висках билась одна мысль, острая, как осколок стекла: сейчас всё решится. Сейчас я узнаю, сколько стою.
Я подняла лицо к небу, ища там хоть тень чуда.
Два желтых глаза фонарей на карете прорезали темноту дороги. Земля под коленями загудела от топота лошадей. Колеса зачавкали по грязи. Брызги ударили в щеку, но я не моргнула.
“Спасибо вам, боги! Я спасена!”, - по моим щекам заструились горячие слезы благодарности судьбе.
Карета замерла. Лошади зафыркали. Черная лакированная дверца, покрытая брызгами весенней грязи, распахнулась.
Из кареты вышел мой муж. Лорд Ройстер Хелвери. Высокий, безупречный, темноволосый, с бледным красивым лицом. Я жадно ловила глазами каждую черточку его лица, каждый шаг, каждое движение. Он спасет меня! Боги! Я дождалась!
От нервов тут же заколотило в висках. Дыхание сбилось, заставляя судорожно глотать прохладный воздух, пропитанный отравленным запахом похитителя.
— Отпусти её, — голос мужа прозвучал твердо. Четко, требовательно, без дрожи.
Я вздохнула, предчувствуя спасение. Замерзшее тело уже предвкушало тепло кареты. А перепуганное сердце хотело прижаться к мужу, замереть в его руках и просто молчать. Потому что слов не осталось.
Завтра я ему все расскажу. И про то, как вышла на балкончик во время бала, почувствовав, что духота в зале стала обморочно-невыносимой. И про руку, которая зажала мне рот. Про вкус кожаной перчатки, который судьба обменяла на мой крик: “Помогите!”. Про тихий, красивый, бархатный и зловещий голос, который выдохнул мне на ухо: “Мадам, разрешите пригласить вас на один танец. Только танцевать мы будем не на балу!”. Расскажу про неверие, про страх, который проснулся, когда я поняла, что все серьезно. Про холод лезвия у горла. Но есть вещь, о которой я не стану рассказывать. Никогда и никому. Даже под страхом смерти…
Похититель усмехнулся. Я почувствовала, как дрогнула его грудь у моей спины.
— Мне нужен Ключ Мистериума. Если не отдашь — заберешь её тело, — в голосе не было угрозы. Только факт. Спокойный. Твердый факт, как рука, которая удерживала меня на месте.
Я не знала, о чем идет речь. Что это за “ключ мистериума”...
Лезвие снова приласкало меня холодом. Но теперь поцелуй его был не нежным, скользящим. А страстным, резким.
От этой резкости у меня перехватило дыхание. Я прикрыла глаза, на секунду разучившись дышать. Сердце забилось еще быстрее, когда холодный поцелуй стали стал чуточку глубже.
По моей шее что-то потекло. Прямо на грудь. Горячее, неприятное.
“Отдай ему все, что он просит!”, - мысленно умоляла я, глядя на мужа, который смотрел на нас. Позади нас ветер с грохотом потрепал черный плащ похитителя.
Мой любимый муж поправил манжет камзола, выдохнул и на мгновенье закрыл глаза.
Потом посмотрел на меня.
Меня поразил его взгляд. В нем не было страха за мою жизнь, не было любви. Только холодное разочарование. Будто я опоздала на ужин. Или случайно уронила бокал посреди бального зала.
“Тише, не паникуй. Он специально это делает…”, - ловила я себя на краю отчаяния.
— Я знаю, что ключ мистериума у тебя. С собой. Давай сюда его, — черная перчатка потянулась к нему.
Ладонь раскрылась. Ждала, когда в нее положат что-то. Но пока что в ней было пусто.
— Считаю до трех. Раз… Два…
Глава 1
О боже! Это самые ужасные слова, которые я слышала. Моя шея напряглась, а вместе с ней и челюсть. Я зажмурилась. «Отдай ему всё!» — задыхалась я мыслью.
Сердце замерло. Время сгустилось.
«Почему он не отдает? Почему нож все еще у моего горла?» — запаниковала я.
Я открыла глаза и увидела, как пальцы мужа сжались в кулак. Как его челюсть дрогнула. Ветер растрепал его красивые волосы, но в глазах его сверкнули две льдинки. Два мертвых осколка, в которых не осталось ничего человеческого.
— Нет.
Голос Ройстера прозвучал ровно. Абсолютно.
— На такую цену я не согласен.
На секунду он остановил взгляд на мне.
Секунда.
Вторая. Смысл слов, словно капля яда, растекался по разуму, отравляя его. «Он не согласен!» — взорвалось внутри, оглушая меня ужасом и паникой.
— Она умрет, — напомнил похититель.
И в его тоне… Боги, в его тоне не было ни капли сожаления. Только сталь, только смерть, только спокойствие.
— Если бы речь шла о деньгах, я бы еще подумал, — Ройстер вздохнул. — Что угодно. Но не ключ.
«Что это значит?!» — проскулило внутри. Я стиснула зубы, стараясь не поддаваться панике. Но она вырывалась из меня. Я задышала глубоко, судорожно, словно пытаясь схватить ртом как можно больше воздуха перед смертью.
— Мне твои деньги не нужны, — отрезал незнакомец. В его голосе прозвучало опасное разочарование. — Мне нужен ключ.
— Нет! Ты его не получишь! Ройстер гордо вскинул подбородок.
Тут случилось то, чего я не ожидала!
Муж медленно развернулся.
Плащ взметнулся, а ветер подхватил его, словно крылья. Он направился к карете.
Я почувствовала, как сердце замедлилось.
Удар.
Сапоги ступили на подножку.
Еще удар.
Дверца закрылась.
И еще один удар.
Колеса тронулись, увязнув в жирной грязи, а потом скрылась в темноте.
Я не верила. Я не верила своим глазам, своим ушам. Но верила своему сердцу. Своей боли. Своему страху.
«Боже мой… Он… Оставил меня. В грязи. С ножом у горла! Он… он обрек меня на смерть! Ради какой-то вещи! Какого-то ключа!» — задохнулось в голове осознание случившегося.
Карета скрылась. Вместе с ней — годы клятв, тёплые вечера, иллюзия безопасности. Я ждала, что закричу. Но из горла вырвался только сухой, ломающийся выдох. Будто внутри щёлкнул невидимый замок. Дверь захлопнулась.
Та, что верила в спасение, осталась в грязи.
Я не закричала. Не заплакала. Просто перестала дышать на несколько секунд, чувствуя, как внутри что-то трескается. Тихо. Беззвучно. Как фарфоровая чашка, которую сжали слишком сильно.
Лезвие у горла немного отдалилось от моей покрытой мурашками кожи. Словно давая мне глоток воздуха перед тем, как его не станет.
Глава 2
Я чувствовала липкую теплоту на шее. Там, где сталь прижалась слишком сильно, кожа нарушилась. Кровь медленно ползла вниз, к ключице, оставляя на ткани платья темное, растущее пятно.
— Что ж, птенчик, — шепот коснулся уха. Сейчас он почему-то показался мне теплым. Может, просто мой мир рухнул, остыл, утонул в грязи. И я судорожно ищу у мира хоть капельку тепла. Пусть даже в голосе моего убийцы.
Он убрал кинжал. Я ожидала удара. Ожидала, что он добьет свидетеля, чтобы не оставлять следов. Вместо этого послышался шорох ткани.
Черная перчатка исчезла. Его голая рука — бледная, с длинными пальцами, испещренными шрамами — появилась перед моими глазами. В пальцах он сжимал белый льняной платок. Чистый. Слишком чистый для этой ночи.
Он прижал ткань к моей шее. Нежно. Почти бережно.
Я замерла. Боль от пореза пульсировала в такт сердцу, но прикосновение было мягким. Он не вытирал грязь. Он собирал кровь. Каждое движение было точным, будто он сохранял не улику, а дар.
— Зачем? — прошептала я, не в силах понять эту игру.
Он не ответил. Платок пропитался алым почти мгновенно. Он отстранил ткань, осмотрел её при свете фонарей кареты, которые всё еще освещали дорогу. Удовлетворенно кивнул, словно проверил качество товара.
Моя рука дрогнула, пытаясь прикрыть шею, но он был быстрее. Платок исчез в складках его черного камзола. Прямо у сердца.
— Вставай… — прошептал он.
Голос обвил ухо горячим шёпотом, смешавшись с дыханием, пахнущим дождём, дымом и чем-то древним, пряным. Вся спина покрылась мурашками, а я встала.
Все внутри, казалось, умерло заранее. Холодный ветер выдул все тепло. Предательство мужа покрыло сердце колючей проволокой. Я бы все отдала… Все! Ради него я бы ничего не пожалела!
Я смотрела на маску убийцы. Плечи расправились сами собой. Нет, я не стану жалкой. Не стану умолять. Не стану рыдать и цепляться за его одежду. Я встречу смерть, как леди должна встречать гостей.
Хотя никакая я не леди. И леди быть не помышляла никогда, расставляя товар по полочкам в гипермаркете. Но это было три года назад. В мире, в который я уже, видимо, не вернусь никогда.
Перчатка легла на мою щеку. Я ждала. Ждала предательского удара ножа.
Я должна была отшатнуться. Но тело предало меня первым: дыхание сбилось, кожа под перчаткой стала нестерпимо чуткой, а где лезвие касалось шеи — пульс бился не в такт страху. Дыхание сбилось, кожа под перчаткой горела, мышцы внизу живота предательски сжались, словно откликаясь на его близость.
Словно ждал не смерти, а чего-то другого. И это пугало больше ножа. И эта тихая, позорная готовность подчиниться пугала меня больше, чем холодная сталь. Словно мы с ним связаны. Чем-то странным. Опьяняющим. Пугающим. Болезненным, но крепким. Словно родство, которого никогда не было. И это было жутко.
Его большой палец скользнул по моей скуле, стирая грязь и слёзы одним движением. Нежно. Слишком нежно для руки, что держала сталь. Я замерла. Не от страха. От того, что на секунду забыла, как дышать.
А потом — кинжал взмыл.
“Все!” — пронеслось в моей голове обреченное.
Он же опустил его, заставляя меня закрыть глаза и упасть на колени.
Глава 3. Дракон
Я чувствовал, как ткань намокает. Теплая, густая жидкость впитывалась в лен, оставляя на белом фоне багровый узор.
Её кровь.
Она думала, что я проявил милость. Пусть думает. Милость — это оружие, которое бьет позже.
Я смотрел на её шею. Там, под кружевом, остался тонкий порез. Маленькая дверь, которую я только что приоткрыл. Платок исчез в нагрудном кармане, прямо над сердцем. Ткань холодила кожу, но кровь внутри неё словно горела. Я чувствовал эту связь. Тонкую, невидимую нить, которая теперь тянулась от меня к ней.
И именно из-за этой нити лезвие дрогнуло.
Нож должен был войти в её шею.
Это было просто. Чисто. Как вдох и выдох.
Мгновение — и жизнь гаснет. Никакой драмы. Только холодная сталь и горячая кровь. Я делал это сотни раз. Я — чудовище. Без сердца, без сомнений, без колебаний. Я не чувствую ничего.
Но сейчас… тьма меня побери, что со мной происходит?
Я смотрел на неё, стоящую на коленях в грязи, и понимал, что я больше не убийца. Я — хищник, который забыл, как убивать, потому что вместо привычного холода и равнодушия я чувствовал дикое желание. Оно нарастало с каждой секундой, с каждым мгновеньем, пока она стояла на коленях. С каждым ударом моего сердца. Дикое. Непреодолимое.
Кровь под кожей кипела, как расплавленное стекло. Печать рода грызла кости, требуя выхода, которого не будет. Ещё год — и я начну кашлять пеплом. Как отец. Как все мы.
Дракониды, которые задыхаются своей природой. Некоторые из нас, в которых кровь дракона необычайно сильна, начинают мучиться от невозможности оборота. Когда кровь бурлит, когда кости трещат, когда под кожей шевелится чешуя, не имея возможности проступить, сдерживаемая магией.
Это приступы. Припадки. Боль, которая накатывает внезапно и не отпускает по нескольку часов.
“Ключ Мистериума мне не для трона. Для неба. Твой муж хочет корону. Я хочу крылья. Нам не по пути!”, - пронеслось в голове.
И самое страшное, что в тот момент я представлял, как муж обнимает ее, снимает камзол, укутывает ее и несет в карету, я готов был встать черной тенью за его спиной и одним ударом лишить его жизни. Чтобы он больше не смел прикасаться к ней. Чтобы эта жгучая ревность не поднималась волной из моей груди.
Её запах ударил мне в нос, когда ветер трепал её волосы. Запах женщины. Соленый вкус слез, страх, который пахнет мускусом, и что-то сладкое, цветочное, идущее изнутри. Этот аромат ударил в голову сильнее любого вина. Я чувствовал себя опьянённым. И даже закрыл глаза, чтобы дать этому запаху наполнить меня.
Моя рука, сжимающая рукоять, дрогнула. Не от слабости. От напряжения. Я должен был сохранять трезвость рассудка, но ее запах был ядом. Мне физически хотелось ее съесть. Или хотя бы просто сжать зубами ее кожу, чтобы почувствовать ее вкус, почувствовать, что она моя.
Внутри меня поднялась волна жара. Тяжёлая, липкая, неумолимая. Кровь отхлынула от головы, пульсируя ниже пояса. Ткань брюк стала предательски тесной, словно кожа, которую вот-вот разорвет натянутая мышца.
“Что ж ты творишь со мной?”, - пронеслось у меня в голове, когда я смотрел на ее макушку, на россыпь алмазных заколок, на выбившиеся из прически пряди.
“Зачем ты такая?”
Я снова втянул ее запах, стоя за её спиной, и мое тело реагировало на её уязвимость так, будто она была не заложницей, а подарком, развернутым специально для меня.
«Убей её», — хрипел разум. «Она — свидетель».
Глава 4. Дракон
Но мое тело кричало другое. «Сорви с нее платье, дёрни это проклятое кружево. Оно ей больше не нужно, когда рядом ты… Вырви шпильки из ее волос, брось их в грязь, под ноги… И насладись ею…»
Я прижал лезвие к её коже. Я хотел почувствовать, как её жизнь уходит.
Вместо этого я почувствовал, как её пульс бьётся под моей рукой. Частый. Испуганный. Живой.
И этот ритм чудовищно совпал с моим.
Боги, как же сильно я захотел её прямо сейчас. Не просто обладать телом. Я хотел согнуть её пополам, заставить выть от страха и удовольствия одновременно. Я хотел, чтобы она смотрела на меня этими глазами, полными слёз, но видела только меня. Чувствовала только меня. Каждое моё движение, каждый мой выдох на своей шее. Пусть угадывает, что в нём. Нежность или ярость. Пусть будет наказана за то, что посмела свести меня с ума.
Меня затрясло. От желания. От злости на себя. На свою слабость.
Когда я был в последний раз так близок к срыву? Никогда. Я контролировал всё. Свои удары. Свои мысли. Свои инстинкты.
А сейчас я стоял в грязи, с ножом у горла невинной женщины, и единственное, о чём я мог думать — это как будет выглядеть её шея без кружева. Как будет выглядеть её кожа под моими пальцами. Как она будет выглядеть подо мной. Без одежды. Без ткани. Без преград.
«До чего же она хороша», — эта мысль обожгла сознание. Эта мысль, словно остриё ножа, скользила по моей душе.
Не лицом. Лицо было в грязи.
Её покорностью и бунт, её страх и гордость. Это вызывало во мне тёмный, извращённый восторг. Она доверила мне свою жизнь. И моё тело ответило на это доверие самым примитивным способом.
Я сглотнул. Во рту было сухо, словно я наглотался пыли.
Мне хотелось вонзить зубы в её плечо. Хотелось прижать её к себе так сильно, чтобы сломать рёбра. Хотелось, чтобы она поняла: смерть была бы милостью по сравнению с тем, что я могу с ней сделать. Что я хочу с ней сделать прямо сейчас.
И этот голод пугал меня.
Если я не уберу нож сейчас, я не смогу остановиться. Я не убью её. Я сделаю хуже. Себе.
«Ты теряешь контроль. Ты становишься зверем».
Да. Я становился зверем. И зверь хотел свою добычу.
— Что ж, птенчик, — мой голос прозвучал так хрипло, словно моим голосом говорило порождение тьмы.
Я заставил себя отвести лезвие. Это стоило мне невероятных усилий. Каждая мышца ныла, требуя продолжения, требуя власти. Иначе она ускользнет. Исчезнет.
Но я отступил. На дюйм.
Не потому что я добрый.
А потому что мёртвая женщина не сможет смотреть на меня. Мёртвая женщина не сможет чувствовать мои руки.
Я коснулся её щеки. Кожа была горячей. Слишком горячей. Слёзы текли по её щекам, но она их уже не замечала. “А я бы осушил их… О, как бы я их осушил… Ты бы быстро забыла, что значит плакать…” — пронеслась в голове мысль.
Моя перчатка скользнула вниз, к шее, туда, где билась жилка. Я почувствовал, как она дрожит под моим пальцем. Эта дрожь прошла через мою руку прямо в пах.
“Ждёт. Ждёт удара…” — пронеслась мысль, а я наслаждался прикосновением.
«Проклятье. Проклятье. Проклятье».
Я должен был уйти. Оставить её здесь.
Но я не мог. Я уже решил. Ключ Мистериума подождёт. Эта женщина — нет.
Кинжал взмыл в воздухе. Она зажмурилась, ожидая конца.
А я, проклиная свою похоть, свою внезапную, разрушительную тягу, опустил клинок.
Пусть боги судят меня. Пусть демоны смеются.
Резко дёрнув кинжал на себя, я увидел, как она судорожно выдохнула.
Глава 5
Лезвие не вошло в плоть.
Хотя я ждала боли. Последней вспышки боли перед вечным забвением.
Оно скользнуло вниз, вгрызлось в грубую пеньку, стягивающую запястья, и рвануло. Волокна лопнули с сухим треском. Руки упали мне на колени — тяжелые, онемевшие, в багровых бороздах от веревок.
Свобода.
Горькая, ненужная, запоздалая.
Я смотрела на клинок с какой-то унизительной, животной ревностью, граничащей со злостью.
Почему он не вонзил его мне в грудь? Почему не подарил тишину? Не щелкнул выключателем, навсегда обесточивая боль, страх и этот липкий позор, который жег лицо жарче открытого пламени?
Но нож уже исчез.
Растворился в черном рукаве, будто его никогда не существовало.
Похититель возвышался надо мной. Серебристая маска скрывала всё, кроме хриплого, неравномерного дыхания, которое смешивалось с моим в сыром воздухе. Никаких объяснений. Ни тени сожаления. Только напряженная тишина, густая, как деготь.
— Зачем? — выдохнула я.
Голос сорвался. Получился сухой и ломкий звук.
Ответ не прозвучал. Лишь скрип кожи о кожу, когда он резко развернулся. Тяжелые шаги по взбитой колесами жиже. Тень кареты, притаившаяся в черных силуэтах старых вязов, шевельнулась. Дверца хлопнула. Экипаж, глотая ночь, растворился в чаще.
Осталась только я. И грязь. И ветер.
Я попыталась подняться. Тяжелое платье, еще час назад сверкавшее под хрусталем, прилипло к икрам, словно вторая кожа, пропитанная ледяной влагой. Я отлепляла ткань пальцами, и каждый сантиметр давался с усилием, будто сдирала с себя чужую жизнь.
Вспомнился зал. Хрустальные люстры, звон фарфора, тяжелый бархат портьер. У кого-то были такие вкусные земляничные духи, что мне самой захотелось. Вот я и вычисляла, чьи же они, чтобы спросить про аромат.
Кто-то ехал на балы ради сплетен и выгодных знакомств, а я… Я просто любила слушать музыку. Здесь, в этом мире, не существовало спасительных наушников, не было потока звуков, который можно включить по щелчку и отгородиться от всех живых. Музыка была живой. Она витала в воздухе, касалась ключиц, заставляла замирать сердце и на мгновение верить, что всё будет хорошо.
Холодный порыв ветра ударил в лицо, выдувая из меня остатки уютных воспоминаний.
Резкий, пронзительный, пахнущий прелой листвой и дымом. Словно среди весны дохнуло осенью.
Я вернулась в реальность и заставила себя сделать шаг. Потом ещё. Туфли, расшитые жемчугом и украшенные бантами с бриллиантовыми пряжками в виде птичек, безнадежно утопали в жиже. Каблуки давно сломались, но я не остановилась.
— Как он мог… — шептала я, и ветер тут же подхватывал слова, разрывая их на клочки. — После всего… После клятв, после тех вечеров, когда он держал меня за руку у камина… Он просто развернулся. Бросил меня здесь. На растерзание. На смерть!
Глава 6
Зубы выбивали дробь.
Дыхание превратилось в рваные, обжигающие горло выдохи.
Боль не уходила.
Она менялась.
Тяжелая, вязкая, она оседала в груди, выжигая всё, что было хрупким.
Любовь. Доверие. Веру в то, что брак — это укрытие, а не сделка. Мир выдувал это из меня, как пыль с порога. И вдувал взамен что-то другое. Холодное. Острое. Готовое к удару.
Три года назад мне казалось, что я попала в сказку.
Проснулась в чужом теле, в теле молодой жены лорда, окруженной шелками и покорными взглядами.
Но эта сказка была красивой снаружи и гнилой изнутри. За кружевами прятались шипы стилетов. В роскошных блюдах таился яд. За улыбкой — интрига. За дружелюбием — жажда поводов для сплетен и скандалов.
Здесь никому нельзя доверять.
А когда король скончался, не оставив после себя ни наследника, ни завещания, ни последней воли, декорации рухнули окончательно.
Роды с драконьей кровью, веками игравшие в придворные игры, быстро сняли маски любезности. Началась война. Без правил, без чести. Только выгода, азарт и кровь на мраморных полах. Я была не женой. Я была фигурой на доске. Разменной монетой. И сегодня муж сделал свой ход.
Я брела, пока дорога не превратилась в тропу, а тропа не вывела к знакомому повороту. Я знала эту колею. Сто раз проезжала здесь в закрытой карете, глядя в окно на мелькающие дубы и думая о пустяках. Теперь я шла пешком. Грязь забиралась под подол, холодила кожу, холодила мысли.
Через полчаса передо мной выросли кованые ворота поместья Хелвери. Фонари у входа горели тускло, словно боялись случайно осветить позор хозяйки дома.
Я не позвонила в колокольчик. Я обрушила кулак на дубовую дверь. Глухой, тяжелый удар. Ещё один. Дерево стонало под моими костями.
Дверь открылась. Старый дворецкий, безупречный, седой, с горделиво-вежливым лицом, замер на пороге. Его глаза расширились. Рот приоткрылся, но ни звука не вырвалось.
Я шагнула внутрь. Подошвы оставили на идеально отполированном паркете темные, расплывчатые пятна. Прямо как наш брак. Чистый, выверенный фасад, под которым гнило предательство.
— Где Ройстер? — спросила я. Голос был ровным. Слишком ровным.
— Мадам… — дворецкий попятился, протягивая руки, будто пытаясь остановить невидимый поток грязи. Он посмотрел на то, как капает с моего подола прямо на пол. Потом на мои туфли, напоминающие две мокрые тряпки.
— Мадам, умоляю… Ванна, платье, чай…
Я не позволила ему взять меня за руку и проводить в комнату. Мокрая ткань юбки шлёпнула по полу.
— Где. Мой. Муж.
— Он наверху. В кабинете… — старик сглотнул, глядя на мои ноги, на размазанную грязь, на платье, которое когда-то стоило целое состояние, а теперь висело на мне тряпкой. — Мадам, умоляю, позвольте хотя бы… Вам бы… отдохнуть и переодеться…
— Зачем? — я сделала шаг к лестнице. Белые мраморные ступени, холодные и безупречные, приняли мои следы. Каждый отпечаток был громким. Каждый — обвинением.
Глава 7. Дракон
Тепло под кожей начало собираться в тугие, болезненные узлы, словно кто-то раскаленной проволокой стягивал мои мышцы изнутри.
Я стоял у кареты, еще не до конца отпустив запах ее страха и сладкого, обманчивого желания. Но стоило мне коснуться дверной ручки, как внутри что-то щелкнуло.
Не метафорически. Буквально. Словно треснула ледяная корка на поверхности спящего вулкана.
Кожа на предплечьях вздыбилась. Не мурашками. Чешуей под кожей. Темной, жесткой, жаждущей воздуха.
Она рвалась наружу, царапая плоть изнутри, требуя простора, которого не было. Я стиснул зубы до скрежета.
Оборот был заперт.
Древняя печать предков стояла стеной между мной и тем, чем я должен был стать по праву крови. Давление росло. Кости ныли, смещаясь в суставах, пытаясь перестроиться, но наталкивались на невидимый засов. Боль ударила в основание черепа, разлилась по позвоночнику раскаленной лавой.
Я рванул дверцу экипажа, рухнул на жесткое кожаное сиденье, захлопнул створку, отрезая себя от мира.
— Трогай, — хрипло бросил кучеру. Тот лишь кивнул, не смея обернуться.
Колеса сорвались с места. Тряска только усугубляла агонию. Каждое колебание подвески отзывалось в ребрах глухим, влажным хрустом.
Я прижал ладонь к груди, пытаясь удержать жар внутри, но пальцы уже деревенели, костяшки белели, ногти темнели, готовясь стать когтями.
Дыхание рвалось короткими, рваными глотками. Воздух кареты казался слишком тонким, слишком пресным. Мне нужен был огонь. Мне нужен был простор.
Мне нужна была она.
Почему она? Мысль пронзила разум, острая, как стилет. Ее запах. Ее кровь на том платке. Она стала катализатором. Ее присутствие будило то, что спало в моих венах годами.
И это сводило меня с ума быстрее, чем любой приступ.
Стены экипажа будто растворились.
Дубовый стол, тяжелые канделябры, запах жареного мяса и воска навалились на меня с такой силой, что я вжался в сиденье, закрывая глаза. Мне десять. Столовая. Отец сидит во главе, смеется над чем-то, что сказал дворецкий. И в этот момент смех обрывается. Лицо идет пятнами. Бледность, как мел, накрывает его скулы. Он хватается за край скатерти.
— Папа, что с тобой? — мой детский голос прозвучал тонко, испуганно.
Глава 8. Дракон
Он не ответил сразу.
Грудь вздымалась, пытаясь вдохнуть воздух, который не проходил сквозь горло. Потом начался кашель. Не человеческий. Рвущий, утробный, выворачивающий наизнанку. Служанка метнулась к буфету, дрожащими руками выхватила белый льняной платок, поднесла к его отцу.
Он откашлялся в ткань. И я увидел. Не мокроту. Серую, мелкую, горячую пыль. Пепел. Он сыпался на безупречный лен, оставляя грязные ожоги.
— Мы слишком сильны, — давился словами отец. Пепел осыпался на платок. — В нас слишком много драконьей крови. И иногда сила рвется наружу. Но ключ Мистериума не дает ей вырваться.
— Поэтому ты уходишь в черную комнату? Да? — спросил я, чувствуя, как слезы щиплют глаза.
— Да, — сипло произнес отец.
Ему тяжело дышать.
Руку свело, словно он держал в руке раскаленное яблоко. От напряжения пальцы побелели. Вены на шее и висках вздулись, черные змеи под кожей, готовые лопнуть.
— Помогите… — шепнул он.
Дворецкий и два лакея подхватили его под руки. Он шел, волоча ноги, оставляя на паркете капли пота и пепла. Столовая опустела мгновенно. Слуги бежали, опустив глаза. Я остался один за столом.
И тогда я услышал.
Стены дома, казалось, сжались. Из-под пола, из-за тяжелых дубовых дверей подвала пополз звук.
Не крик. Вой. Скрежет.
Нечто, что принадлежало не человеку и не зверю, а чему-то третьему, разорванному между двумя мирами.
Я зажал уши ладонями, но звук бил изнутри, по черепу, по зубам. По щекам текли горячие струи. Я не плакал.
Я просто смотрел в пустоту, зная: через час всё закончится. Отец вернется. Изможденный, седой, с пустыми глазами.
И скажет те слова, что я запомнил на всю жизнь, впитав их в кости вместе с запахом гари: «Я надеюсь, сынок, что тебя это не коснется. Я молю всех богов».
Карета влетела в резкий поворот. Меня швырнуло в угол. Ребро хрустнуло по-настоящему. Я выгнулся, упираясь лбом в деревянную перегородку.
Боль была осязаемой, живой. Она грызла позвоночник, выжигала легкие. Чешуя проступала на шее, царапая ворот камзола.
Я сорвал его, бросил на пол. Кожа горела. Дышать было нечем.
Я стиснул кулаки. Ногти впились в ладони, пробивая кожу. Кровь текла по запястьям, горячая, густая. Я заставил себя дышать. Вдох. Выдох. Медленно. Через боль. Через треск перестраивающихся костей. Боги были глухи.
Приступ начал спадать. Не ушел. Сжался, затаился в грудине, оставив после себя тяжелое, свинцовое похмелье.
Я опустил лоб на прохладное стекло кареты. За окном мелькали деревья, сливаясь в единую темную полосу. Руки больше не дрожали. Чешуя медленно уходила под кожу, оставляя красные, саднящие полосы.
Я закрыл глаза. Внутри все еще пульсировало эхо ее имени. Тайзира.
Пусть отец молился. Пусть боги отворачивались. Я не искал исцеления. Я искал источник. И знал: если печать когда-нибудь лопнет, если дракон вырвется на волю, первым, кого я увижу в дыму и пепле, будет она. Не как жертву. Как причину. Как единственное, что удерживает зверя в узде и одновременно рвет эти узы.
Я провел пальцем по запястью, вытирая кровь. Боль отступала. Оставалась только тяга. Темная, ненасытная, единственная правда в этом прогнившем мире.
Глава 9
Дверь кабинета была тяжелой, из темного дуба, с ручкой в виде львиной головы. Холодный металл обжег ладонь. Я не постучала.
Не хватило сил на условности, да и желания тоже. Просто надавила плечом, и створка бесшумно подалась внутрь.
В лицо ударило теплом.
Сухим, насыщенным запахом старой бумаги, воска и дорогого табака. Здесь не пахло грязью. Здесь не пахло смертью. Это было чужое пространство, безопасное настолько, что казалось оскорблением.
Ройстер стоял у камина, спиной ко мне. Он успел снять камзол, остался в белой рубашке, рукава которой были аккуратно закатаны до локтей. Услышав скрип петель, он обернулся.
Его лицо изменилось. Не сразу. Сначала мелькнуло удивление — легкая тень в глазах, словно он увидел призрак. Потом — расчет. Он оценивал меня: грязь на платье, сломанные каблуки и даже кровь на шее.
— Что? — мой голос прозвучал хрипло, будто горло натерли песком. — Не ожидал увидеть снова?
В воздухе повисла тишина.
Только часы на каминной полке отбивали секунды. Тик. Так. Тик. Так. Как отсчет времени, которое у меня украли.
Ройстер резко оттолкнулся от камина. Он шагнул на ковер, сокращая расстояние между нами.
— Думал, что валяюсь на дороге мертвым телом? — я сделала шаг навстречу, и на светлом ворсе остался темный след. — Или что? Уже подыскивал тех, кто займется моими достойными похоронами? Может, выбирал эпитафию? «Здесь покоится жена, стоившая меньше куска металла»?
— Прекрати, Тайзира! — его голос щелкнул, как хлыст. Резко. Отрезая мои слова на полуслове.
— Не прекращу! — выдохнула я, и слезы наконец прорвали плотину, смешиваясь с грязью на щеках. — Ты оставил меня ему! Ты развернулся и ушел!
Он оказался слишком близко.
Внезапно.
Его руки легли мне на плечи. Не чтобы обнять.
Чтобы удержать. Чтобы зафиксировать. Его пальцы были горячими, сухими. Мои — ледяными и липкими.
— Ты что ему пообещала? — он встряхнул меня. Не сильно, но достаточно, чтобы зубы стукнули. В его глазах читалась не забота. Паника. Холодная, расчетливая паника. — Быстро признавайся! Почему он отпустил тебя?
— Ничего! — я оттолкнула его.
Ладони скользнули по чистой ткани его рубашки, оставляя мутные разводы.
— Я ничего ему не обещала!
Глава 10
— Так не бывает, чтобы «ничего»! — муж повысил голос, и эхо ударилось о книжные шкафы. — Убийцы не отпускают добычу просто так! Что ты сделала? Что ты сказала?
— Он просто отпустил меня! — крикнула я, и голос сорвался. — Видимо, он все-таки благороднее тебя!
Ройстер замер. Его руки опустились. Он посмотрел на грязные следы на своей рубашке, потом снова на меня. В его взгляде что-то надломилось, уступая место усталости.
— В принципе, я рассматривал и такой вариант, — тихо произнес он. Голос снова стал ровным, тем самым голосом лорда Хелвери, которым он отдавал распоряжения.
Мне хотелось ударить его. Не кулаком. Чем-то тяжелым. Подсвечником. Книгой. Чтобы он почувствовал хоть часть той боли, что разрывала мне грудь. Чтобы вернуть его в реальность, где его жену чуть не убили потому, что он отказался отдать какую-то вещичку!
— Иди ко мне, — послышался его голос. Уже ласковый. Мягкий. — Все хорошо. Ты дома. Все хорошо. Просто подумай, что это был плохой сон. Завтра тебе это самой покажется глупостью.
— Плохой сон? — я сделала шаг назад, спотыкаясь о собственную мокрую тяжелую юбку. — В котором муж предал меня?
Я вырвалась из его объятий, когда он попытался притянуть меня обратно. Ткань его рубашки хрустнула в моих пальцах.
— Я не предавал тебя! — рявкнул он, и в этом крике прорвалась настоящая злость. — И вообще. Прекрати истерить! Я с тобой как с нормальным человеком разговариваю, а ты ведешь себя как раненая птица, которая клюет руку спасителя!
— Что? — я не верила своим ушам. Воздух в кабинете стал слишком густым, им было трудно дышать. — Что ты сказал? Прекрати истерить?
Ройстер провел рукой по лицу. Жест вышел нервным, сбивающим. Он словно пытался стереть с кожи мои слова.
— Ах, я понимаю. Ты многое пережила. Ладно, беру свои слова обратно, — он выдохнул, и плечи его опустились. — Сядь… Присядь…
Он легонько, но настойчиво подтолкнул меня к креслу у камина. Я села. Кожа кресла была прохладной и приятной после липкой грязи. Внутри колотился гнев, тяжелый, как свинец.
Ройстер присел на корточки передо мной.
Достал из кармана белый платок. Начал осторожно вытирать мои руки. Ткань сразу стала черной. Он не брезговал. Движения были механическими, точными.
— Послушай меня, Тайа, — прошептал он, не поднимая глаз. — То, о чем говорил похититель — это не просто вещь. Это — самое важное, что есть у нас. Ключ Мистериума…
Он замолчал, подбирая слова. Огонь в камине трещал, отбрасывая на его лицо пляшущие тени.
— Так, давай с самого начала. Когда-то давно драконы оставили оборотным один правящий род. Королевский. Они сделали это ради безопасности страны. Ты представляешь, сколько живут драконы? И сколько у них может быть детей за всю жизнь? Тем более, что многие из них были… темпераментны. Меняли женщин, как перчатки…
Он поднял взгляд. В его зрачках отражались языки пламени.
— А теперь представь, что половина бальной залы — это дракониды. Необоротные драконы. Их так называют. Драконья кровь сейчас течет в жилах почти каждого аристократа. Ты представляешь, что случится, если они все обернутся драконами? Что если над Даркхеймом будут кружить целые стаи? Они же перебьют друг друга, разрушат все. Камни будут плавиться от их дыхания, люди будут гибнуть целыми улицами, городами.
Я слушала его внимательно. Но внутри все еще сжималось от обиды и боли.
Глава 11
— Королевский род был мудр и всё это предотвратил. Был собран Совет Мистериума. При помощи особой магии он перекрывал побочным веткам обороты. Как только рождался побочный ребенок от дракона, ему тут же перекрывали оборот. И в будущем он не мог оборачиваться. Он жил почти как обычный человек. Не так долго, как драконы, конечно, но дольше простых смертных. И так делали с каждым бастардом. И этот запрет передавался по наследству. От отца к сыну. Чтобы никто не претендовал на власть. Не посмел посеять смуту и разрушения.
Он положил платок на колено. Его ладонь накрыла мою. Теплая. Тяжелая.
— Мой предок — тоже драконид. Он возглавлял совет. Был Мастером-Хранителем. Он был первым хранителем Ключа Мистериума. С его помощью можно было вернуть оборот любому дракониду. И он станет настоящим драконом. — Для чего? — спросила я, замирая.
— Это было дважды в истории. Один раз принц-дракон погиб. И пришлось взять бастарда и вернуть ему право оборота. Он стал следующим королем. Второй раз это случилось во время великой Драконьей Смуты. Когда король не оставил наследника. И снова пришлось искать бастарда, достойного короны. И снова ему вернули право оборота, чтобы он занял престол. Вот что такое Ключ Мистериума.
Я молчала. Слова укладывались в голове, как кирпичи в стену. Высокую. Неприступную.
— Это бесценная вещь, — произнес муж, глядя мне в глаза. — Многие мои предки отдали свою жизнь, чтобы он не достался врагам. И я бы отдал свою жизнь, чтобы сберечь его. Да, моя жизнь тоже ничего не стоит, если речь идет о жизнях тысяч людей.
Ройстер опустил голову. Его волосы коснулись моих колен.
— Поэтому, выбирая между жизнью любимой жены и миром, который держится на нашем роде, я выбрал мир. Точно такой же выбор я сделал бы, если бы речь шла о моей жизни. — Он закрыл глаза. — Пойми, Тайа, есть вещи намного дороже жизни.
Я почувствовала странное противоречие внутри. Логика холодила разум, как ледяная вода. Вроде бы он всё сказал. И цель у него была благородная. Да, я понимала важность этой вещи. Кто-то из родовитых семей захотел заполучить оборотного дракона. Только он способен занять престол. В мире, где король мертв, а трон пуст, это значит власть. Абсолютную власть.
Но с другой стороны… Мне все равно было горько. Эта горечь оседала на языке вкусом желчи. Он выбрал мир. А я выбрала бы его. Даже если бы этот мир сгорел.
— Почему ты не рассказывал мне это раньше? — выдохнула я. Голос дрогнул. — Почему я узнаю все это после… после того, как увидела твою уезжающую карету?
— Я не хотел, чтобы ты переживала. Это — тяжелое бремя, которое я предпочел бы нести в одиночестве. Зачем перекладывать его на твои плечи?
Он встал. Подошел к столу, налил воды из графина. Протянул мне стакан.
Я взяла его. Холодное стекло обожгло пальцы.
Теперь, кажется, я понимаю, почему все так любезны с нами. Почему нашей дружбы ищут. Почему к нам, как к гостям, всегда столько внимания на балах и вечерах. Почему герцогини улыбаются мне, а их глаза оценивают стоимость моего ожерелья.
Мы не были просто лордом и леди. Мы были хранителями конца света. И сегодня мой муж доказал, что готов пожертвовать мной, чтобы этот конец не наступил.
Я сделала глоток. Вода была безвкусной.
— Спасибо, — сказала я. — За объяснение.
Ройстер кивнул, словно принял благодарность за услугу. Он не видел пропасти, которая раскрылась между нами на этом светлом ковре. Он думал, что все в порядке. Что мы вернемся к ужину, к разговорам, к нормальной жизни.
Но я смотрела на свои руки. Чистые теперь. Оттертые его платком.
Они дрожали. Не от страха. От холода, который проник внутрь и не собирался уходить.
— А где он? Он хранится в нашем доме? — спросила я.
— Давай не будем об этом, — заметил Ройстер. — Запечатанный. Он хранится в надежном месте. В семейном хранилище, которое могут открыть кровью с родовой магией только я и ты.
— Потому что я — твоя жена? — спросила я.
— Да. Потому что мы связаны клятвами и магией. Родовая магия у нас общая. И если со мной что-то случится, то ты займешь мое место.
Глава 12
Ройстер хлопнул в ладоши — сухо, отрывисто. Звук прозвучал как выстрел в тишине кабинета.
— Гордон! — позвал он, и в его голосе снова зазвучали нотки заботливого мужа, которыми он только что пытался укрыть меня, как одеялом.
Дверь приоткрылась почти мгновенно. Дворецкий возник на пороге, словно все это время терпеливо ожидал за дверью.
Его лицо было непроницаемым, но глаза метнулись ко мне, оценивая степень ущерба. Грязь на платье, кровь на шее, пустота во взгляде.
— Проследи, чтобы госпожу проводили в покои, — Ройстер сделал шаг ко мне, поправляя воротник моего платья, будто я была куклой, которую нужно привести в порядок перед выставкой. — Проконтролируй. Ванна, сухая одежда. И чтобы никто не беспокоил до утра.
Меня взяли под руки. Бережно, словно раненую. Две горничные, возникшие невесть откуда, мягко, но настойчиво повели меня к выходу. Я не сопротивлялась. Ноги были ватными, а внутри все еще гудело от разговора с мужем. От его слов о выборе между мной и миром.
Я уже переступила порог, когда ветер из приоткрытой двери донес до меня обрывок фразы. Ройстер говорил тихо, почти шепотом, но в тишине особняка каждый звук становился объемным.
— ...Кажется, я начинаю догадываться, кто это был.
Я замерла. Горничные потянули меня дальше, но я уперлась. Я тоже хочу знать, кто это был!
Я прислушалась.
Имя прозвучало слишком тихо, словно Ройстер выдохнул его прямо в ухо дворецкому. Неразборчиво. Но реакция Гордона сказала больше любых слов.
— Да вы что? — дворецкий дернулся, будто его ударили током. Его безупречная маска треснула. В глазах плескался неподдельный ужас. — Да быть такого не может! Это же… Очень страшный человек! Я о нем знаю немного. Однажды я разговаривал с его садовником. Мы случайно пересеклись. Так вот, единственное, что я о нем знаю, это то, что он любит паучьи лилии. У него целая оранжерея. И никто не смеет прикасаться к его цветам. Я бы… О, бедная госпожа! Ей чудом удалось выжить…
— Гордон. Усиль охрану поместья. Выпусти мракорсов. Пусть они защищают периметр. Что-то мне неспокойно, — выдохнул Ройстер, растирая переносицу.
Дверь кабинета закрылась, отрезая продолжение разговора. Но семена сомнения уже упали в почву. Кто этот «страшный человек»? Почему Ройстер не назвал его вслух? И почему Гордон смотрел на меня так, будто я уже была мертвецом, который просто забыл лечь в могилу и все еще смущает живых своим присутствием?
Я услышала вой на улице. Этот жуткий, инфернальный звук, к которому я долго привыкала, и который означал безопасность.
“Людей можно подкупить. Их — нет!” — повторял Ройстер.
Я вспомнила, как дворецкий в первый раз подошел к барельефу в холле. Древний, страшный, занавешенный тяжелым гобеленом с вытканными драконами, он производил впечатление, словно это не просто украшение стены, а запертая дверь в другой мир.
Я помню, как рука Гордона в черной перчатке нащупала потайной диск. Этот сиплый, древний звук камня, трущегося о камень после веков неподвижности. Потом — звон. Не колокольчика, а низкий, вибрирующий гул, который не слышали ушами — его чувствовали костями. Этот звук оповещал всех в доме: на улицу лучше не выходить никому, кроме хозяев. Их сумрачные твари под названием “мракорсы” точно не тронут своих. А вот слуг могут принять за чужака. И разорвать.
Меня привели в спальню. Огромную роскошную комнату с балдахином, который казался слишком тяжелым для этой ночи.
— Позвольте, мадам, — одна из служанок начала расстегивать крючки на платье. Ткань, пропитанная грязью, кровью и сыростью, отходила от кожи с неприятным чмокающим звуком.
Я стояла неподвижно, глядя в зеркало. Оттуда на меня смотрела бледная женщина с темными кругами под глазами. На шее, там, где было лезвие, кожа побагровела.
С меня стали бережно снимать украшения.
Глава 13
— Ой, — служанка замерла, держа в руках снятое платье. Она поворошила складки, потом посмотрела на мое ухо. — А где ваша вторая серёжка? Потерялась?
Я машинально коснулась мочки. Пальцы нащупали пустоту. Кожа была липкой от засохшей крови, но серьги не было.
— Ах, как жаль, — прошептала девушка, бережно, с благоговением и завистью снимая оставшуюся дорогую серёжку. Тяжёлый топаз, длинный, тонкий в золотой оправе, блеснул в свете свечей. — Парная же. Теперь одна останется сиротой.
Она положила одинокую серёжку в шкатулку на туалетном столике. Щелкнула крышка.
— Ничего страшного, — выдохнула я. Голос звучал чужим. — Это всего лишь камень.
Всего лишь камень. Потерянный в грязи, когда я стояла на коленях перед смертью. И правда? Разве о серёжке нужно переживать? Разве стоит такая мелочь внимания?
Меня искупали в ванной. Вода стала мутной, смывая грязь дороги, но не ощущение липкого холода, который засел под кожей. Потом заботливо переодели в мягкую ночную рубашку из тонкого льна. Принесли тёплое молоко с мёдом.
— Выпейте, мадам. Для сна, — служанка поставила стакан на тумбочку.
Я выпила. Теплота разлилась по желудку, но не достигла сердца. Там был холод.
Когда они ушли, я осталась одна в тишине. Но недолго.
Минут через десять открылась дверь. Вошёл Ройстер. Он уже переоделся в домашний халат, волосы были влажными после умывания. Он выглядел спокойным. Будто сегодня не торговал моей жизнью.
Он сел на край кровати. Матрас прогнулся под его весом. Его рука легла мне на лоб — проверял температуру.
— Спи, Тайа, — он наклонился и поцеловал меня в висок. Его губы были сухими и тёплыми. — Постарайся не думать об этом. Поверь, скоро это покажется тебе обычным сном.
— Сном? — переспросила я, но он уже вставал.
— Доброй ночи.
Дверь закрылась. Щёлкнул замок. Мягкий щелчок в тишине прошептал мне «спокойной ночи», а я посмотрела на ключ, который торчал в замочной скважине.
Раньше такое бывало редко, чтобы весь дом переходил на режим полной готовности к нападению. Но в последнее время это стало обыденным. Родовая магия защищала. И если я раньше наивно думала, что нас, меня, его. То сейчас понимала, что защита нужна была не нам. А тому, что хранится в подземном хранилище.
Я легла, укрылась одеялом. Молоко сделало своё дело — веки стали тяжёлыми. Сознание поплыло, утягивая меня в чёрную воду сна. Там не было ни балов, ни ножей. Только тишина.
Я проснулась от холода.
Он пробирался сквозь одеяло, сквозь бельё, сквозь кожу. Костенели пальцы ног. Сводило скулы.
Я попыталась свернуться калачиком, подтянула колени к подбородку, закуталась в ткань сильнее. Бесполезно. В комнате ощущалось ледяное дыхание улицы.
Я резко села, сбрасывая одеяло. Воздух в спальне был неподвижным, тяжёлым, но откуда-то тянуло сквозняком.
Глава 14
Я перевела взгляд на окно.
Створка была распахнута настежь.
Тяжелые бархатные портьеры колыхались, будто невидимые пальцы гладили ткань. За окном была ночь. Густая, непроглядная. Луна скрылась за тучами.
«Горничные забыли», — пронеслась первая мысль.
«Нет», — возразила вторая. Они бы не рискнули. Ночь холодная. Ройстер бы их убил.
Я встала. Босые ноги коснулись холодного паркета. Меня трясло. Не от температуры. От предчувствия.
Я подошла к подоконнику. Камень был ледяным. На нем лежал крошечный предмет, тускло поблескивающий в лунном свете.
Серьга.
Та самая. С топазом. Та, что потерялась в грязи на дороге, в миле отсюда.
Я протянула руку. Пальцы дрогнули, прежде чем коснуться металла. Он был холодным, как лед.
Я сжала сережку в ладони. Металл впился в кожу.
Быстро, почти бегом, я метнулась к туалетному столику. Рука сорвала крышку шкатулки. Внутри, на бархатной подкладке, лежала вторая сережка. Та, что сняла служанка.
Я высыпала обе на ладонь.
Они были одинаковыми. Парными. Тяжелыми. Реальными.
Я смотрела на свои руки, и холод внутри меня кристаллизовался, превращаясь в осознание, острое, как лезвие.
Служанка сняла сережку с моего уха здесь, в комнате. Она положила ее в шкатулку.
Вторая осталась в грязи, на месте похищения. Или в карете похитителя. Я уже не помню.
Как она оказалась на моем подоконнике?
Кто прошел через охрану поместья?
Я подошла к окну, видя, как под фонарями снуют жуткие тени. Они были длинными, гибкими, черными, напоминающими борзых, размером с теленка. Они не избегали света, а лишь мелькали в нем.
Их было много. Кажется, двенадцать. Раньше было больше. Двух убили заклинанием при нападении на дом. Но это было лет сто тому назад. Или двести. Я просто краем уха слышала. Атаковал мощный маг. Но остальные растерзали его. Да так, что даже следов не осталось.
И тут я увидела, как в свете фонаря стоит фигура в черном и смотрит на мои окна. Мракорсы не трогали его.
Почему-то…
Глава 15
И тут тень подняла руку и поманила меня жестом в черной перчатке, а потом скользнула по груди вниз.
Что это значит?
Я моргнула, а он… он исчез. Под фонарем никого не было.
Металл впился в ладонь так сильно, что оставил багровый след на коже. Я смотрела на сережки, и холод, который пробрался в комнату сквозь открытое окно, теперь сковывал мои внутренности.
Он был здесь.
Мысль ударила меня.
Он точно был здесь. И мне это не чудится!
Не снаружи.
Нет.
Не внизу, под окном, где рычали мракорсы. Он был здесь. В моей комнате. Пока я спала. Пока я была беззащитна.
Меня затрясло.
Мелко, противно. Зубы начали стучать, и я укусила себя за губу, чтобы остановить эту предательскую дрожь.
В голове пульсировала одна мысль, громче любого крика: если он смог пройти через мракорсов, если он смог коснуться моего подоконника… что мешает ему пройти дальше?
Я обернулась. Темнота спальни сгустилась в углах, будто живая. Балдахин над кроватью казался теперь не укрытием, а опасностью. Тишина давила на уши. В ней мерещилось дыхание. Чужое. Тяжелое.
— Кто здесь? — мой голос сорвался на шепот.
Ответом было лишь колыхание портьер.
Но я знала.
Я чувствовала кожей, как взгляд скользит по моей спине. Липкий, оценивающий. Тот же взгляд, что смотрел на меня сквозь черные прорези серебрянной маски. Там, на дороге.
Паника ударила в голову горячей волной. Я не могла остаться здесь. Ни секунды. Стены поместья, которые всегда казались крепостью, вдруг превратились в картонную коробку.
Мракорсы не тронули его. Значит, защита не работает. Значит, он может войти в любую минуту. Или уже… здесь…
Господи, я же не знаю, какой магией он обладает!
Мне нужен Ройстер!
Я не помнила, как натянула поверх ночной рубашки тяжелый бархатный халат. Пальцы не слушались, путаясь в завязках. Босые ноги коснулись пола, и паркет обжег ледяным уколом. Я выскочила в коридор.
Свет светильников здесь был тусклым, масляным. Он идеально подчеркивал золотые вензеля на обоях. И казалось, что они светятся, как сокровищница.
Но сейчас мне было не до роскоши. Тени вытягивались вдоль стен, искажая знакомые очертания ваз и статуй. Каждый скрип паркета звучал как выстрел. Мне казалось, что из темноты вот-вот выйдет фигура в черном. Что он ждет этого момента. Что он хочет, чтобы я бежала. Чтобы я загнанная, испуганная прижалась к мужу в поисках защиты?
Я бежала, прижимая к груди сжатый кулак с сережками. Сердце колотилось в горле, мешая дышать.
Дверь в кабинет мужа была в конце коридора. Под ней пробивалась узкая полоска света. Он не спал.
Я не стала стучать. Врезалась плечом в тяжелое дерево, распахивая створку.
Ройстер стоял у стола, склонившись над какими-то старинными книгами. Он что-то резко спрятал в ящик стола, молниеносно закрывая на ключ.
Интересно, что там?
Глава 16
На муже был тот же домашний халат, что и час назад, но выглядел он так, будто не ложился вовсе. Свечи догорали, оплывший воск залил подсвечники.
Он поднял голову. В его глазах не было сна. Только холодная настороженность и усталость разочарования. Словно у него что-то не получалось.
— Тайа? — он выпрямился. Голос был ровным, но в воздухе повисло напряжение. — Что случилось? Почему ты не спишь?
Я не могла говорить. Грудь ходила ходуном. Я сделала шаг вперед, и мои следы остались примятостями на темном пушистом ковре.
— Он… — выдохнула я, и голос предательски дрогнул. — Он был у меня.
Ройстер замер. Его лицо окаменело, превращаясь в ту же непроницаемую маску, что была у похитителя. Только вместо серебра — живая кожа.
— Кто? — спросил он тихо. Слишком тихо.
Я посмотрела на книгу, которая лежала на столе раскрытой. «Пробуждение дракона ключом», — прочитала я.
Отследив мой взгляд, Ройстер тут же закрыл книгу, словно то, что в ней было написано, меня не касалось.
— Тот человек. С дороги. — Я разжала кулак. Сережки упали на стол, звякнув о столешницу. Звук был слишком громким в тишине кабинета. — Моя сережка. Та, что потерялась в грязи. Она была на моем подоконнике.
Ройстер смотрел на украшение. Потом медленно поднял взгляд на меня. В его глазах плеснуло что-то темное. Странное.
— Ты уверена? — он обошел стол и подошел ко мне. Его руки легли мне на плечи. Твердо. Сжимая, будто пытаясь удержать меня от падения. — Может, тебе приснилось? Я понимаю, что ты многое пережила. Иногда такое бывает… Тебе начинает казаться…
— Я не сошла с ума! — я вырвалась из его хватки. Страх придавал мне силы. — Я видела его! Внизу. Под окном. Мракорсы… Ройстер, они не тронули его! Они ходили рядом, а он стоял! Они его не видят! Так, словно он здесь хозяин!
Последние слова повисли в воздухе, как приговор.
Лицо мужа изменилось. Маска спокойствия треснула. Он отступил на шаг, глядя на меня так, будто видел впервые. Или будто увидел то, чего надеялся не увидеть никогда.
— Они не тронули его, — повторил он медленно. Не вопрос. Констатация факта.
— Да! Не тронули! И я не могу понять… почему? — я обхватила себя руками, пытаясь согреться. — Ройстер, кто он? Ты шепнул его имя Гордону. Ты знаешь его.
Муж отвернулся. Подошел к камину, где тлели угли. Бросил туда щепотку порошка из флакона, стоящего на полке. Огонь вспыхнул зеленым пламенем, освещая его профиль резкими, жесткими тенями.
— Дорогая Тайа, — вздохнул муж. — Быть такого не может, чтобы мракорсы не тронули кого-то. Понимаешь? Этой защите дома уже почти шестьсот лет! И она ни разу не давала сбой!
— А если он… он родственник? — прошептала я.
Глава 17
— Еще чего не хватало! — рассмеялся Ройстер. — Милая, есть только два человека, которых не трогают мракорсы. Это ты и я.
Он дал мне шанс осознать эти слова.
— Так что то, что ты видела, — это просто… Ах, ты просто устала, — улыбнулся Ройстер, гладя мои плечи.
Он промолчал.
— А знаешь, что мы, наверное, сделаем? — улыбнулся Ройстер. — Завтра ты уедешь. Тайно. В свое поместье. Никто не будет знать, где ты. Кроме меня. Я всем скажу, что тебе нездоровится… Там хорошо. Там свежий воздух. Тем более, что поместье находится вдали от людей. Сомневаюсь, что кто-то будет искать тебя там. А я…
Ройстер выдохнул, гладя мои плечи.
— Постараюсь уладить все в кратчайшие сроки. Думаю, что я смогу решить вопрос. Как только я решу его, я напишу тебе. И ты вернешься сюда…
— А если он придет ко мне? Туда? — прошептала я.
— Послушай, — голос Ройстера выдавал усталые нотки раздражения. — Сомневаюсь, что он охотится на тебя. Подумай сама. Он уже пробовал тебя похитить. Он понял, что я не настроен торговаться. Так что он просто оставит тебя в покое. Его ведь интересует ключ? Так что там ты будешь в полной безопасности.
Может, он и прав… Может, эта акция устрашения была нацелена на то, чтобы я бегала в панике по дому? И действовала на нервы? Может, если я уеду и спрячусь, будет лучше?
Я вспомнила уютное поместье, которое часто использовалось как летняя резиденция. Уютная терраса, красивые балкончики, маленькие спаленки, как шкатулочки.
И мне вдруг дико захотелось туда. Там я чувствовала себя в безопасности. Вдали от мира, сплетен и интриг.
— Пожалуй, да, — прошептала я, признавая его правоту. Я снова почувствовала, что там меня ждут. Не люди. Нет. Стены. Они словно лечат меня. Словно успокаивают меня. Потому что это мое поместье.
— Вот умница, — прошептал Ройстер, целуя меня в лоб. — Завтра ты уедешь. Тебя повезут не как обычно. А по другой дороге. И карету прикроем магией, чтобы не отследили. Я отдам распоряжения. А пока, если тебе страшно, можешь поспать у меня. Я не буду тебе мешать. Тем более, что я не планирую ложиться спать до утра…
Я была рада, что не останусь одна. Здесь, в покоях главы семьи, я чувствовала себя в большей безопасности. Здесь была дополнительная магия, которая была призвана защищать сердце дома.
Я направилась в спальню мужа, а потом обернулась на Ройстера, слыша скрип ящика стола.
Но на секунду, когда свет свечи моргнул, мне показалось, что силуэт изменился. Плечи стали шире. Поза — увереннее. И в руке, опущенной вдоль тела, блеснуло что-то серебряное.
Глава 18
Воздух вокруг поместья Хелвери был густым, словно настоянным на древней магии, которая должна была отпугивать незваных гостей.
Для обычных смертных эти стены были неприступной крепостью. Для меня — лишь декорацией, отделяющей меня от цели.
Я стоял в саду, сливаясь с черными силуэтами старых вязов.
Моя рука скользнула по тому месту, где был внутренний карман. Там, прямо над сердцем, лежал льняной платок. Ткань уже высохла, но память о тепле ее крови сохранялась. Это был не просто трофей. Это был пропуск.
Из темноты выдвинулись они.
Мракорсы. Твари, сотканные из сумерек и злобы Забвения.
Их глаза горели тусклым серебристым светом, похожим на отражение луны в стоячей воде. Длинные гибкие тела текли по земле без звука, оставляя лишь рябь на траве. Обычно они рвут глотки тем, кто ступает на эту землю без разрешения хозяина.
Один из этих монстров подошел ближе. Его пасть приоткрылась, обнажая ряды игл вместо зубов. Он вдохнул воздух. Я не шелохнулся. Я не стал прятать запах. Наоборот, я мысленно потянулся к платку в кармане, позволяя аромату ее крови смешаться с моим собственным запахом.
Я просто надел ее ауру, как плащ.
Зверь замер. Его серебристые зрачки сузились. Он не рычал. Не скалился. В его пустом взгляде мелькнуло недоверие. А потом он узнал запах. Он сделал шаг назад, склонив голову, словно признавая во мне право хозяина. Следом за ним отступили остальные. Тени растворились в кустах, оставив путь свободным.
«Глупые твари, — подумал я, чувствуя, как по губам скользит усмешка. — Вы чувствуете не меня. Вы чувствуете ее».
Эта мысль должна была вызвать отвращение. Я привык полагаться только на свою силу, на сталь и магию. Но сейчас я зависел от капли крови, оставленной на ткани вчера вечером. От женщины, которую должен был убить.
Я поднял взгляд на окно спальни. Свет внутри был приглушенным, словно кто-то накрыл лампу плотной тканью. Она спала. Я знал это с уверенностью, от которой внутри разливается тяжелое, вязкое тепло.
Подняться на второй этаж не составило труда. Магия рода Хелвери пыталась ощупать меня невидимыми щупальцами, но натыкалась на знак из чужой жизненной силы. Ее силы. Я был невидимкой, закутанным в ее ауру. Я просто усилил ее запах магией. И теперь я мог спокойно проникнуть в ее дом.
Рама поддалась бесшумно. Петли, смазанные маслом много лет назад, даже не скрипнули. Они пискнули, как мыши. Я почти бесшумно ступил на ковер.
В комнате пахло ею. Не духами, которые она носила днем — тяжелыми, ягодными, для публики.
Здесь, в тишине ночи, от нее исходил запах сна. Теплый, хлебный, с нотками молока и той самой соли, что я чувствовал на коже вчера. Этот аромат ударил в голову сильнее вина. Он требовал. Требовал приблизиться. Вдохнуть глубже. Запомнить.
Я подошел к кровати. Балдахин скрывал ее лицо, но я видел ритм дыхания. Ткань одеяла поднималась и опускалась. Живая. Теплая. Моя.
Я замер.
Откуда это слово? «Моя».
Я сжал рукоять стилета в кармане. Лезвие было холодным, привычным продолжением ладони. Здравый смысл, тот самый голос, что спасал мне жизнь в сотнях переделок, шептал четко и требовательно: «Убей. Сейчас. Пока она спит. Она — свидетель. Она — слабость. Она путает карты. Ты постоянно думаешь о ней! А это — повод допустить ошибку. Роковую».
Я смотрел на прядь волос, выбившуюся из-под подушки. Темная, мягкая, лежащая на белоснежной наволочке как контрастное пятно туши. Если я сейчас проведу ножом… Это займет секунду. Тишина вернется. Мир станет простым и понятным: есть цель, есть препятствия, есть устранение.
Но мое тело не слушалось разума. Мышцы напряглись не для удара, а для сдерживания. Я хотел не прекращать ее дыхание. Я страстно хотел быть причиной этого дыхания.
И это было необъяснимо.
Глава 19
Я склонился ниже. Маска скрывала мое лицо, но ничто не могло скрыть жара, который исходил от меня. Я дышал в унисон с ней. Вдох — она спит. Выдох — я здесь. Это было извращенное подобие присутствия, опаснее любого прикосновения. Я вторгался в ее сон, становился частью ее кошмара, который она даже не осознает.
Рука сама собой нырнула в карман. Пальцы нащупали холодный металл. Сережка. Та, что выпала из ее уха, когда веревки врезались в кожу. Я подобрал ее с пола кареты. Она лежала у меня в кармане всю дорогу, впиваясь в бедро, напоминая о том, что я ушел ни с чем.
Или не ни с чем?
Соблазн коснуться ее лица был физически болезненным. Кожа зудела там, где должна была встретиться с ее кожей. Я представил, как провожу пальцем по ее скуле. Она вздрогнет во сне. Может, проснется. Увидит меня. И закричит.
Этот крик… Я мог бы заглушить его поцелуем. Или лезвием.
«Нет», — отрезал я внутри себя.
Если я коснусь ее сейчас, я не смогу остановиться. Я не зверь, чтобы наброситься на добычу в темноте. Я охотник, который наслаждается процессом. Я хотел, чтобы она знала. Чтобы страх стал не просто реакцией на боль, а осознанием моей близости.
Я убрал руку. Воздух между нами остался нетронутым, заряженным статикой.
Вместо прикосновения я сделал другое. Разжал ладонь над подоконником. Сережка упала на камень с тихим, почти невесомым стуком. Топаз блеснул в лунном свете, словно глаз, подмигивающий из темноты.
Это не было извинением. Извинения пишут те, кто чувствует вину. Я не чувствовал вины. Я чувствовал право. Это было меткой. Как волк оставляет запах на границе территории. «Я был здесь. Я мог взять. Но я позволил тебе проснуться».
Я развернулся к окну. Уходить не хотелось. Тело требовало остаться, раствориться в тени угла и ждать утра. Но это было бы уже не наблюдение. Это стало бы преследование в самом жалком смысле. А я разве похож на нищего влюбленного поэта, который часами караулит красавицу под ее окнами в надежде на крохи взаимности?
Нет. Я должен контролировать ситуацию.
Но перед тем как шагнуть в ночь, я остановился. Инстинкт, острый, как лезвие бритвы, подсказал: она проснется. Скоро.
Я остался стоять под окном, в слепом пятне для стражи, но на виду для того, кто выглянет наружу.
Прошло время. Минуты тянулись, как смола. Ветер усилился, трепля полы моего плаща. И вот — движение внутри. Тень метнулась к окну. Стекло дрогнуло от прикосновения ладони изнутри.
Рама открылась.
Она выглянула. Волосы разметались по ветру, спутанные, живые. Лицо бледное, с темными кругами под глазами, но в них горел огонь. Не слезы. Ужас, смешанный с решимостью.
Она увидела меня.
Я не стал прятаться. Не стал растворяться в тени.
Я позволил ей рассмотреть силуэт, маску, руку, лежащую на рукояти кинжала. Я хотел, чтобы она запомнила этот образ. Чтобы он преследовал ее днем, когда рядом будет ее безупречный муж. Тот, который променял ее сегодня.
Ветер подул сильнее, заставляя ее прищуриться. Она вцепилась пальцами в подоконник, костяшки побелели. Она дрожала. Я чувствовал этот страх даже с расстояния в несколько метров. Он был вкусным. Сладким.
Я медленно поднял руку. Не для угрозы. Жест был плавным, почти ласковым. Я провел перчаткой по воздуху, очерчивая контур ее лица, не касаясь кожи. И поманил ее. А потом моя рука скользнула по моему телу.
Она замерла. Дыхание сбилось. Я видел, как расширились ее зрачки, поглощая свет фонарей.
В этот момент между нами натянулась невидимая нить. Тонкая, как волос, и прочная, как цепь. Она поняла. Не умом, а кожей. Поняла, что стены не защищают. Поняла, что муж не всесилен. И поняла главное: она жива только потому, что я так решил.
Я едва заметно кивнул. Уголок моих губ под маской дрогнул в подобии улыбки.
Жизнь — это мой тебе подарок. Береги его. И не трать на того, что этого не заслуживает.
Глава 20
Утро ворвалось в комнату слишком ярким, слишком настойчивым светом. Оно не спрашивало, готова ли я видеть новый день. Оно просто разлилось по полу, выхватывая из полумрака суетливые фигуры горничных.
Шуршание ткани, тихий стук деревянных сундуков, приглушенные голоса. Мои вещи упаковывали с хирургической точностью.
Платья, сложенные в стопки, шляпки в коробках. Словно я еду не в загородный дом, а в гости. Здесь не было моего любимого лазурного. Только темный бархат, плотный шелк, ткани, в которых можно спрятаться.
— Ваш отъезд сразу после завтрака, мадам, — голос дворецкого Гордона прозвучал за спиной. Безупречный, ровный, лишенный эмоций.
Я кивнула, не оборачиваясь. Смотреть на него было тошно. Он знал. Они все знали. В этом доме тайны не жили дольше часа. Но почему-то меня всегда держали в стороне от этих тайн. И меня это дико раздражало! Почему я, как наивная жена, которая узнает об измене мужа последней, узнаю все только в тот момент, когда уже бессмысленно что-то скрывать? Почему не раньше?
Когда я спустилась в столовую, запах жареного мяса и свежего кофе ударил в нос, вызывая тошноту. Ройстер уже сидел за столом. Он не читал, не ел. Просто сидел, сжимая в пальцах серебряный нож для масла.
Его правая рука была обмотана белым бинтом. Свежим. Чистым.
Я замерла на пороге, цепляясь взглядом за эту белую повязку.
— Что-то случилось? — голос прозвучал тише, чем я планировала.
Ройстер поднял голову. Под глазами залегли тени, будто он не спал вовсе. Но улыбка, скользнувшая по его губам, была привычной, ледяной маской.
— Да так, кое-что не вышло, — он небрежно махнул забинтованной рукой. — Мелочи. Ты готова к отъезду?
— Да, — я кивнула, опускаясь на стул напротив.
Между нами лежала пропасть шириной в одну ночь.
Я смотрела на него и пыталась найти в чертах лица того человека, которому клялась в верности три года назад. Где-то в глубине, под слоем льда и предательства, теплилось слабое тепло. Словно уголек прежней любви. Но сверху его накрыла тяжелая, удушающая тень. Я помнила его спину. Помнила, как он садился в карету, оставляя меня умирать.
Он положил нож. Металл звякнул о фарфор. Я невольно вздрогнула от этого звука.
— Думаю, в течение месяца будет известно, куда дует ветер, и страсти улягутся, — произнес он, наливая вино в свой бокал. Утром. Он пил вино утром. Мне эта привычка совсем не нравилась. Я предпочитала чай.
— Как только появится новый король, все вернется на круги своя. Совет Мистериума соберется. Порядок будет восстановлен.
Я перевела взгляд в окно. За стеклом бушевала весна. Солнце заливало сад золотом, птицы щебетали так беззаботно, словно в мире не существовало ножей, крови и теней, умеющих ходить сквозь стены. Какой же жуткий контраст между днем и ночью.
— По поводу вчерашнего, — Ройстер прервал мои мысли. Его голос стал жестче. — Я уверен, что тебе это приснилось. Я все проверил. Мракорсы не пропустят чужих. Защита рода безупречна. Так что это был просто сон. Просто нервы.
Он говорил так убедительно, что я почти готова была поверить. Почти. Если бы не холод в ладони, в которой я сжимала вторую сережку. Если бы не запах, который остался в моей спальне. Запах дождя и древней пряности, который не мог присниться.
Дверь открылась. Гордон внес поднос с горячими блюдами, но его глаза скользнули по мне с немой вопросительной ноткой.
— Карета готова, милорд, — доложил он, ставя тарелки. — Мы уже нанесли руны невидимости. Следы колес будут исчезать сами собой. Отследить маршрут невозможно.
Ройстер кивнул, довольный. Он встал, обошел стол и подошел ко мне. Его руки легли мне на плечи. Тяжелые. Собственнические.
— Тайа, — он наклонился, его губы коснулись моей макушки. — Береги себя. Я люблю тебя. Ты же знаешь. Все, что я делаю, — ради нас.
Я сидела неподвижно. Его тепло не согревало. Оно жгло. Я хотела отстраниться, хотела кричать, хотела снова спросить про бинт на его руке. Но слова застряли в горле, словно проглоченное стекло.
Глава 21
Я молча встала. Не ответила на его признания. Не посмотрела в глаза. Просто вышла из столовой, чувствуя спиной его тяжелый, оценивающий взгляд.
На крыльце воздух был свежим, напоенным запахом почек и оттаивающей земли. Карета стояла черным монолитом. На темном лаке дверей светились бледно-голубые знаки. Древние символы защиты. Они пульсировали слабым светом, словно живые глаза, следящие за мной.
Мои сундуки уже погрузили. Кучер в ливрее с гербом Хелвери придержал дверцу.
— В путь, мадам?
Я кивнула и села внутрь.
Кожа сидений была холодной.
Карета тронулась, и мы выехали за ворота поместья, которое вдруг стало казаться не домом, а клеткой.
Дорога была долгой. Мир за окном менялся. Лес сменил поля, поля сменили холмы. Под мирный стук колес меня укачало. Я закрыла глаза и провалилась в дремоту.
И именно во сне, на грани яви, реальность начала размываться. Солнце, светившее в окно кареты, шептало: «Тебе показалось». Природа, оживающая на глазах, убеждала: «Ночных кошмаров не бывает». Ну не могут такие ужасы твориться в таком красивом, залитом светом мире. Тени не ходят сами по себе. Убийцы не возвращают утерянные серьги. А мракорсы не пропустят чужаков.
Но тело помнило.
Оно не врало.
Кожа на шее ныла там, где прошел клинок. Мышцы сводило от воспоминания о том, как были связаны руки. Желудок сжимался, как в тот момент, когда муж отвернулся и направился к карете.
И...
Я невольно положила ладонь на низ живота. Ткань платья была тонкой. Под ней пульсировало тепло.
Мне стало стыдно. Жгуче, невыносимо стыдно. Я оглянулась, хотя в карете была одна.
Никто не видел. Но я чувствовала себя виноватой.
В этом даже самой себе было страшно признаться. Но никогда еще я не позволяла себе желать другого мужчину, кроме мужа. Конечно, в последние несколько месяцев наша супружеская жизнь почти сошла на нет.
«Как ты можешь думать об этом, когда в мире такое творится?» — раздраженно замечал Ройстер всякий раз, когда я робко касалась его руки ночью. — «У меня, например, голова совсем другим занята! Мы должны пережить это. В мои обязанности входит защита семьи. Долг перед короной! Так что... давай потом... Попозже...»
Потом. Всегда потом.
А потом пришел Он. Тот, кто держал нож у горла. Тот, чье дыхание обжигало ухо. И мое тело, предательское и голодное, отозвалось не только страхом.
«Ненормальная», — подумала я, резко одёрнув руку. “Почему мое тело отзывается на его прикосновения?” — мысль пронзила меня острее лезвия.
Ройстер три года просил «потерпеть», пока решает государственные вопросы. Его прикосновения были вежливыми, отстранёнными, как рукопожатие. А здесь… Здесь сталь у горла и жар дыхания смешивались в одно густое, удушающее томление. Кожа до сих пор помнила давление его пальцев.
Я прикусила костяшку, пока не почувствовала вкус железа. Хватит думать. Смотреть в окно. Считать столбы.
Боги, я схожу с ума. Или наконец перестаю притворяться, что мне все равно, кто видит во мне женщину.
Я прикусила согнутый палец, чувствуя, как по щекам разливается румянец. Это было извращенно. Это было неправильно. Но когда муж оставляет тебя умирать, а убийца дарит жизнь... границы добра и зла размываются, как акварель под дождем.
Карета замедлила ход.
Я прильнула к окну.
Глава 22
Поместье показалось из-за поворота дороги, и мир словно расцвел ярче. Белые колонны главного дома, увитые плющом, широкая лестница, ухоженные дорожки. Какое же оно красивое. Особенно весной. Здесь, в провинции, время текло иначе, медленнее, тягучее.
Слуг было немного. Несколько горничных в строгих платьях, старый дворецкий, садовник и конюх. Они поддерживали поместье в жилом состоянии, не давая ему зачахнуть за зиму, хотя хозяева появлялись здесь редко.
— Госпожа приехала! — послышались радостные голоса.
Для них это было событие!
Я выскочила из кареты, едва ступени коснулись земли. Воздух здесь был другим. Чистым. Спокойным. Я глубоко вдохнула и почувствовала, как узел страха в груди ослабевает.
Как же был прав Ройстер. Я словно черпала силу здесь. Стены этого дома дышали безопасностью. А вот Ройстер это место не любил. Говорил, что здесь магия «спит». Отсюда вечно не с первого раза отправлялись важные письма. Сюда письма тоже доходили не так быстро, как в столице. Словно пространство сопротивлялось суете большого мира.
— Ваши покои готовы, мадам! — произнесла служанка, низкая полная женщина с добрым лицом. Она кланялась, не скрывая улыбки. Словно скучала по церемониям и этикету.
На мгновенье я подумала, что слугам здесь скучно. И поэтому они набросились на меня со всей заботой.
Я вошла в холл. Знакомый запах лаванды и старого дерева обнял меня. Я шла вслед за служанкой по коридору, слушая стук своих каблуков. Это был мой уголок. Место, где я могла быть собой.
Мы подошли к двери моей спальни. Служанка толкнула створку.
— Вот ваши покои. Мы здесь сделали небольшой ремонт. Заменили обои на северной стене, а то она стала сыреть… И…
Она осеклась.
Я шагнула внутрь и замерла.
Окно было открыто настежь. Тяжелые шторы бились на ветру, словно крылья пойманной птицы.
На подоконнике, на белом камне, лежал цветок.
Он был не похож на те, что росли в нашем саду. Длинные тонкие лепестки, изогнутые, как лапы хищника. Ярко-красные, почти черные в центре. Тычинки вытянулись вперед, дрожа на сквозняке.
— Это что? — спросила я. Голос предательски дрогнул.
Служанка побледнела, заглядывая в комнату.
— Не знаю, мадам... Я закрывала окно час назад. Наверное, ветер открыл! Надо будет сказать Ричарду, чтобы починил рамы...
— Вряд ли это ветер, — прошептала я, боясь даже приблизиться. — Разве ветер оставляет цветы?
Я сделала шаг вперед. Пол под ногами казался зыбким.
— Это... это — паучья лилия, — прошептала служанка. Она посмотрела на сад, на зеленую, безопасную зелень за окном. — И у нас в саду такие точно не растут... Я даже не знаю, где они растут поблизости. Говорят, они цветут только в оранжереях очень богатых домов…
Я протянула руку. Пальцы зависли над красным лепестком.
Он не был сорван. Он был срезан. Аккуратно.
И от него пахло. Не пыльцой. Не землей.
Дождем. Дымом. И древней пряностью.
Моя рука дрогнула и опустилась.
Он был здесь.
Здесь. В моем убежище. В комнате, куда не ступала нога чужака годами.
Ройстер ошибся. Мракорсы не были защитой. Стены не были крепостью.
Игра не закончилась. Она только началась. «У него целая оранжерея паучьих лилий!» — пронеслось в голове воспоминание.
— Закрой окно, — тихо сказала я, не оборачиваясь к служанке. — И сожги этот цветок. Немедленно.
— Но, мадам...
— Я сказала, сожги! — я повысила голос, и служанка испуганно отшатнулась.
Глава 23. Дракон
Влажный воздух оранжереи давил на лёгкие, как мокрое полотно.
Я стоял посреди рядов паучьих лилий, и их алые лепестки, изогнутые, словно хищные лапы, казались мне теперь бледными подделками. Я провёл пальцем по шершавому стеблю.
Сок выступил на коже, тёмный, горький.
Я люблю цветы, но не люблю людей. Мне нравилась эта хрупкая нежность каждого цветка. Но особую слабость я питаю именно к паучьим лилиям.
Обычно оранжереи поручают слугам. Хозяевам остаётся лишь любоваться тем, что сотворили чужие руки, и вдыхать аромат, заказанный по сезону. Но я находил удовольствие в самом процессе. В грязи под ногтями. В запахе луковиц. Я занимался ими сам. Только сам.
Я люблю цветы. Людей — нет. Люди лгут, предают, торгуют жизнями ради кусков металла. Цветы честны. Они увядают, когда приходит время.
Воспоминание накрыло меня внезапно, словно волна, сбившая с ног. Влажный воздух оранжереи растворился, уступив место сухому зною прошлого.
Мне было двенадцать. Я забрёл в дальнее крыло сада, туда, где старые теплицы готовили к сносу. Увидел садовника. Старик копался в земле, выкидывая что-то в корзину для мусора.
— Это что за цветок такой странный? — спросил я, приседая на корточки. Голос ещё не ломался, звонкий, детский.
Садовник вздрогнул, выпрямился, вытирая пот со лба тыльной стороной ладони.
— Это… паучья лилия, — вздохнул он, глядя на меня с опаской. — Я убираю её из оранжереи. Считается, что это цветок мёртвых. И ей не место среди живых.
— Почему не место? — я смотрел на красный цветок, поразивший моё воображение. Он выглядел как застывшее пламя, как рана на теле земли.
— Ну… Так принято, — заметил садовник, отряхивая землю с перчаток. — Я не знаю, как среди других луковиц затесалась одна такая… Но её лучше пересадить. Подальше от дома.
— Так ты не сказал, почему плохая примета! — настаивал я. Мне нравилось её упрямство. Она росла там, где другие боялись.
— Потому что этот цветок проклят. Листья и цветы у него никогда не встречаются, — заметил садовник, и в его голосе прозвучала суеверная дрожь. — Боги это сделали в наказание.
— За что боги могли наказать бедный цветок? — я протянул руку, коснулся тычинок. Они были холодными.
— Говорят, что одна девушка очень понравилась божеству. Но она не ответила взаимностью. И он проклял её за это. И она превратилась в этот цветок, — закончил садовник, берясь за лопату. — Теперь она цветёт без листьев. Вечно одна. Вечно жаждет того, кого не может коснуться.
— Ну ведь это проблемы божества, — заметил я, пожимая плечами. Внутри что-то ёкнуло. Странное родство с этим растением. — Если девушка не отвечает взаимностью, разве можно её неволить? Разве любовь — это цепь?
— С тех пор считается, что этот цветок накликает проклятье на место, где он растёт, — садовник вытер пот со лба, его глаза бегали. — Уйдёт беда, если уйдёт цветок.
— Наш род и так проклят, — усмехнулся я.
Тогда я ещё не знал, насколько глубоко сидит это проклятие в костях. Не знал, что однажды буду кашлять пеплом.
— И бедный цветок здесь ни при чём. Так что верните его на место. Пусть растёт.
— Господин Амарил! Господин Амарил! — голос горничной прорезал воздух, возвращая в реальность. — Вам пора на прогулку! Ваша матушка вас ждёт!
— Отстань. Я занят важными делами! — крикнул я тогда. И добавил тихо, самому себе: — Здесь намного интереснее, чем на прогулке.
— Я не могу так поступить, — произнёс садовник, упрямо сжимая лопату. — Я верю в богов, поэтому… я не стану за ним ухаживать! Я не хочу навлекать на себя беду!
Глава 24. Дракон
Я смотрел на бедную лилию. Она склонилась на тонком стебле, словно уставшая женщина. В ней было больше жизни, чем в пёстрых охапках других цветов. Она показалась мне особенной.
— Тогда посадите мне её в горшок, — сказал я тихо. — Я сам буду за ней ухаживать. Я не боюсь проклятий. Я уже живу с проклятьем.
— Как прикажете, господин, — вздохнул садовник, понимая, что спорить бесполезно.
Я вышел из оранжереи, понимая, что только что взял на себя ответственность за бедный цветок. И ничего не знаю про цветы. Но я знал, что значит быть отверженным. Быть тем, кто цветёт в темноте, пока другие наслаждаются солнцем.
Воспоминания растворились перед глазами, как дымка. Перед глазами была полная оранжерея паучьих лилий. Красные, цвета крови, они расплывались перед глазами.
Воспоминание растворилось перед глазами, как дымка. Перед глазами снова была полная оранжерея паучьих лилий. Красные, цвета крови, они расплывались, сливаясь в единое багровое море.
Но сейчас они не утешали.
Боль ударила под рёбра. Тупая, рвущая. Драконья кровь вскипела, реагируя на пустоту. Её не было рядом. Тайзиры. Её запаха не было в этом пропитанном торфом и конденсатом воздухе. Я сделал вдох. Воздух был мёртвым. Холодным.
Кости ныли, смещаясь в суставах с сухим, почти неслышным хрустом. Печать предков вставала стеной. А то, что жило под ней, билось, требуя выхода.
Чешуя шевельнулась на предплечьях, царапая плоть изнутри. Я стиснул зубы. Вкус железа и старой пыли заполнил рот. Я кашлянул. Слюна была чистой. Пока что. Но я чувствовал, как пепел копится в лёгких, ожидая своего часа.
“Или пепел. Или пламя!”, - вспоминал я голос отца.
Раньше я управлял болью. Я знал её ритм. Но сейчас ритм сбился. Потому что её не было.
Я опустился на колено, хватая ртом влажный, бесполезный воздух. Ладони впились в грунт. Ногти сломались. Кожа на шее горела. Вены вздулись, чёрные змеи под тонкой тканью рубашки. Отец кашлял так же. Я помнил белый платок, становящийся грязным.
Я понял это ясно, когда очередной спазм вывернул лёгкие наизнанку.
Пока она была рядом, печать держалась.
Её присутствие. Её страх, её тепло, тот странный, пьянящий коктейль из соли, дождя и женского тепла. Моё тело запомнило её как противоядие. Как единственный якорь в шторме, который разрывал меня изнутри.
Я поднял голову. Сквозь запотевшее стекло оранжереи пробивался серый, безразличный свет. Лилии колыхались, пустые и красивые. Они цвели без листьев. Вечно одни. Вечно жаждут того, кого не могут коснуться.
«Если я сейчас ее не увижу и не коснусь, я сойду с ума… », — пронеслось в голове.
Паучьи лилии остались за спиной. Красные пятна в сумраке. Они знали мой секрет. Они знали, что я такой же, как они. Проклятый.
Но скоро это изменится.
«Жди, птенчик, — прошептал я, и голос прозвучал хрипло, но ровно. — Я иду за тобой. И в этот раз я не уйду. Листья и цветы встретятся. Я обещаю».
Глава 25
Я велела перенести мои вещи в комнату на западном крыле. Она показалась мне безопасней.
Она выходила окнами не на лесную опушку, а во внутренний двор, обрамлённый глухой каменной стеной.
Служанка, чьё имя я так и не запомнила, замерла с охапкой постельного белья на руках. В её глазах метнулось недоумение, смешанное с тихой настороженностью, но она лишь низко склонила голову.
Приказ был отдан.
И я добавила, чётко выговаривая каждое слово: заколотить ставни.
Каждое окно.
Досками, коваными гвоздями, да чем угодно!
Пусть свет едва сочится сквозь щели. Пусть будет душно. Мне нужна была преграда. Физическая, грубая, не зависящая от родовой магии, которая в этом поместье спала, задыхаясь под толщей старых балок.
Да! Родовая магия! Я никогда еще не пробовала ее активировать. К тому же старые слуги уверяли, что она есть. Собственно, как и у каждого поместья, построенного в эпоху второй смуты.
Но до настоящего момента она была не нужна. А вот сейчас я понимала, что должна научиться ею пользоваться. Где-то же должны остаться записи? Не так ли?
Стук молотка по дереву пополз по коридорам тяжёлым, размеренным эхом.
Я стояла посреди новой спальни, наблюдая, как слуга вгоняет в рассохшуюся раму длинный железный гвоздь.
Пыль от векового лака оседала на ресницах, щекотала ноздри.
Воздух густел, пахнущий сосновой смолой, сухой известкой и сыростью подпола.