Читать онлайн Пленница (не) для зверя бесплатно

Пролог. Долг, который сжигает мосты

Я всегда знала, что за красивой жизнью отца скрываются тайны.

Знала, но предпочитала не замечать. Закрывала глаза на дорогие подарки, на туманные объяснения, на телефонные звонки, от которых он резко бледнел и выходил из комнаты. Я думала, что имею право на спокойную жизнь. На учебу. На мечты.

Как же глупо ошибалась.

В тот вечер все было обычно. Я сидела в своей комнате, листая конспекты, когда внизу хлопнула дверь. Громче, чем обычно. Тяжелее.

А потом – голоса. Не просто разговор – крик.

Я спустилась на цыпочках, прижимаясь к стене. В гостиной стоял отец, бледный как полотно, а напротив него – двое. Один высокий, с холодными глазами, второй – тенью за его спиной.

– У тебя было три месяца, – голос высокого резал без ножа. – Рейн не прощает долгов.

Отец что-то лепетал про сроки, про несчастный случай, про то, что вернет всё до копейки. Но они не слушали. Тот, второй, достал из кармана фотографию и бросил на стол.

Я не видела, что там. Но увидела, как отец схватился за сердце.

– У него есть дочь, – сказал высокий. – Красивая. Молодая. Думаю, Виктор Рейн найдет ей применение.

Дальше я не слышала. В ушах зашумело, сердце пропустило удар, а потом забилось где-то в горле.

Виктор Рейн.

Я слышала это имя. Его шептали с ужасом. Его произносили со смесью страха и восхищения. Самый молодой миллиардер в городе. Самый опасный. Самый безжалостный. Человек, у которого нет сердца – только холодный расчет и стальные принципы.

Говорят, у него даже нет женщин. Потому что он не способен любить. Потому что он – машина для зарабатывания денег и уничтожения врагов.

И теперь этот монстр хочет меня.

Я не помню, как ушли те двое. Помню только, как сползла по стене на пол, обхватив колени дрожащими руками. Отец нашел меня через час. Он сидел рядом, гладил по голове и плакал.

Впервые в жизни я видела, как плачет мой отец.

– Прости, – шептал он. – Прости меня, дочка. Я не хотел. Я никогда не хотел, чтобы ты пострадала.

Я смотрела на него и понимала: если я не соглашусь – его убьют. Маму, сестру, меня – всех убьют. Рейн не прощает. Рейн забирает.

Утром я оделась в самое строгое платье, собрала волосы в гладкий пучок и села в такси.

Я ехала в его офис, сжимая в руках тонкую папку с документами. Внутри – моя свобода, расписанная по пунктам. Долг отца. Срок. Условия.

Я не знала, что меня ждет за дверями его кабинета. Знала только одно: обратной дороги нет.

Когда лифт поднялся на последний этаж, когда створки разъехались, открывая вид на холл из стекла и металла, я сделала глубокий вдох.

– Лариса Ветрова? – секретарша смотрела на меня с любопытством. – Проходите. Виктор Андреевич ждет.

Я перешагнула порог.

И мосты за моей спиной вспыхнули огнем.

Глава 1. Мой новый хозяин

Я стою на пороге, и первое, что ощущаю – как здесь стерильно. Стекло, хром, черный мрамор. Ни одной лишней вещи, ни одной случайной детали. Даже воздух будто процежен через фильтр – без запаха, без жизни.

И посреди всего этого – ОН.

Виктор Рейн сидит в огромном кресле за столом из черного дерева. Даже не сидит – восседает. Как император на троне. Как хищник, который давно насытился, но все равно следит за каждым движением потенциальной жертвы.

Он не поднимает головы, когда я вхожу. Читает какие-то бумаги, водит ручкой по строчкам, и этот скрип единственный звук в тишине.

Я застыла у двери, не зная, что делать. Подойти? Заговорить? Ждать?

Секретарша тихо прикрыла дверь за моей спиной, и щелчок замка отозвался где-то в позвоночнике. Ловушка захлопнулась.

– Садитесь.

Голос низкий, спокойный, без эмоций. Он все еще не смотрит на меня, но я уже чувствую – меня оценили, просканировали, взвесили.

Я делаю три шага к креслу напротив него. Сажусь на самый край, выпрямив спину. Платье кажется вдруг слишком тонким, слишком открытым. Под его невидимым взглядом кожа покрывается мурашками.

– Документы привезли?

Я молча кладу папку на край стола. Он тянется к ней, не глядя, и наши пальцы почти соприкасаются.

Почти.

Я отдергиваю руку быстрее, чем от раскаленного железа.

И тут он поднимает глаза.

Я думала, что готова. Я читала статьи, видела его фото в журналах, смотрела интервью. Думала, знаю, чего ожидать.

Я не знала НИЧЕГО.

Вблизи это не просто мужчина. Это стихия. Лед и пламя одновременно. Черные волосы, безупречный костюм, хищная линия скул. Но главное – глаза. Светло-серые, почти прозрачные, они смотрят на меня так, будто я уже не человек. Будто вещь. Будто пункт в контракте, который нужно проверить на брак.

Он изучает меня долго. Слишком долго. Скользит взглядом по лицу, по шее, по вырезу платья, по рукам, которые я сжимаю в замок на коленях.

– Раздевайтесь.

Воздух кончился в легких.

– Что? – выдыхаю я, думая, что ослышалась.

– Я должен убедиться в качестве товара, – он откидывается в кресле, и на губах появляется тень усмешки. – Вы же товар, Лариса. Разве отец не объяснил?

Кровь приливает к щекам. Закипает где-то в груди, поднимается к горлу горячей волной.

– Я не товар.

– Ошибаетесь.

Он встает. Медленно, плавно, как хищник, который решил, что засиделся в засаде. Обходит стол, останавливается в двух шагах от меня. Теперь я чувствую не только холод – я чувствую опасность. Физическую, настоящую. От него пахнет дорогим парфюмом, мужским телом и чем-то темным, что названия не имеет.

– Ваш отец должен мне три миллиона, – говорит он тихо, почти ласково. – Процентов, штрафов, пени. Три миллиона долларов, Лариса. У него нет ни цента. У него есть только вы.

Я поднимаю подбородок. Смотрю ему в глаза, хотя каждая клетка кричит: «Отведи взгляд, спрячься, беги!»

– Я здесь не для того, чтобы меня…

– Осматривали? – перебивает он. – Оценивали? Трахали? – последнее слово он произносит с нажимом, и мне кажется, пол уходит из-под ног. – Вы здесь, потому что я так захотел. И вы будете делать то, что я скажу. Когда я скажу. Как я скажу.

Он наклоняется ближе. Я чувствую его дыхание на своей щеке.

– А если не нравится – дверь открыта. Идите. Но завтра ваш отец будет плавать в заливе с бетонными ногами. Выбор за вами.

Я сглатываю. В горле пересохло, в висках стучит, пальцы дрожат, и я сжимаю их еще сильнее, чтобы он не заметил.

Он прав. Выбора нет.

Медленно, глядя ему в глаза, я поднимаю руки. Тянусь к молнии на спине.

– Не здесь.

Я замираю.

– Сегодня вы поедете ко мне домой. Там будет время и место. А сейчас… – он возвращается за стол, садится, берет ручку. – Сейчас подпишем бумаги. Чтобы потом никаких иллюзий.

Передо мной ложится контракт. Несколько страниц, скрепленных степлером. Мелкий шрифт, юридические термины, печати.

– Читайте, – разрешает он. – Хотя смысла нет. Условия простые: вы живете в моем доме один год. Выполняете все мои требования. Никаких контактов с внешним миром без моего разрешения. Взамен долг вашего отца считается погашенным.

– Все требования? – мой голос звучит хрипло.

– Все.

Я смотрю на контракт. На его красивые длинные пальцы, сжимающие ручку. На безупречный профиль, который даже не смотрит в мою сторону.

– А если я откажусь после первого… требования?

Он улыбается. Впервые по-настоящему. И от этой улыбки хочется бежать без оглядки.

– Не откажетесь, Лариса. Потому что я умею убеждать.

Я беру ручку. Ставлю подпись внизу каждой страницы. Последний лист – размашистая закорючка, которая перечеркивает мою прежнюю жизнь.

– Умница, – в его голосе звучит насмешка. – Машина ждет внизу. Вас отвезут в ваш новый дом.

Я встаю. Ноги не слушаются, но я заставляю себя идти ровно. У двери оборачиваюсь.

– Можно вопрос?

– Можно.

– Почему я? Красивых девушек в городе много. Почему именно я?

Он снова поднимает на меня глаза. И в них мелькает что-то, чего я не могу прочесть. Интерес? Опасность? Предвкушение?

– Узнаете. Если захочу рассказать.

Я выхожу в коридор, и стеклянные двери лифта разъезжаются передо мной, как пасть чудовища.

Мой новый хозяин ждет.

Глава 2. Дом, где не согреться

Черный забор, высоченные кованые ворота, длинная аллея, обсаженная туями – строгими, колючими, идеально ровными. Они тянутся к небу, как стражи, и чем дальше мы едем, тем темнее становится вокруг.

Особняк вырастает из темноты внезапно. Огромный, трехэтажный, из серого камня и стекла. Ни одного лишнего огня, ни одного теплого пятна. Только холодный свет фонарей вдоль дорожек и темные провалы окон.

– Приехали, – водитель даже не оборачивается.

Я выхожу из машины, и ночной воздух обжигает легкие. Поздняя осень, почти зима. Ветер гонит по асфальту сухие листья, они шуршат под ногами, как шепот за спиной.

Дверь открывается до того, как я подхожу.

На пороге стоит женщина лет пятидесяти, сухая, подтянутая, с гладко зачесанными седыми волосами. Одета в строгое черное платье, фартук идеально выглажен. Лицо без возраста и без эмоций.

– Лариса Ветрова? Я – Вера Степановна, экономка. Следуйте за мной.

Она разворачивается и уходит вглубь дома, даже не проверив, иду ли я. Очевидно, ей все равно.

Внутри еще холоднее, чем снаружи.

Холл огромный, двухсветный, с мраморным полом, в котором отражаются редкие светильники. Лестница на второй этаж – широкая, парадная, но какая-то мертвая. Ни цветов, ни картин, ни единой вещи, которая говорила бы о том, что здесь живут люди.

– Ваша комната на третьем этаже, – Вера Степановна идет вперед, не сбавляя шага. – Завтра в восемь завтрак. Опоздания не приветствуются. Гостям вход воспрещен. Личные вещи передавать запрещено. Вопросы?

– Есть.

Она останавливается на первой площадке, оборачивается. В глазах – лед.

– Слушаю.

– Где сам хозяин?

– У Виктора Андреевича отдельное крыло на втором этаже. Вам туда вход воспрещен, если только он сам не пригласит. – Она делает паузу, и в ее голосе появляются металлические нотки. – Настоятельно рекомендую не нарушать это правило. Предыдущая горничная, которая зашла без стука, до сих пор ищет новую работу. В другом городе. Без рекомендаций.

Я проглатываю комок в горле.

Третий этаж встречает меня длинным коридором с несколькими дверями. Вера Степановна открывает одну из них, пропускает меня вперед.

– Располагайтесь. Ужин в семь, если пожелаете спуститься. Если нет – можете заказать еду в комнату по внутреннему телефону. Номер ноль.

Она уходит, и я остаюсь одна.

Комната оказывается… ничего. Большая, светлая, с огромным окном во всю стену. Кровать с белоснежным бельем, шкаф-купе, письменный стол, кресло. Своя ванная – вижу приоткрытую дверь. Всё чисто, стерильно, безлико.

Как номер в хорошей гостинице.

Я подхожу к окну. Внизу раскинулся сад – ухоженный, красивый, но такой же мертвый, как всё здесь. Подсветка кустарников, дорожки, фонтан. И забор. Высокий, непреодолимый.

Мой новый дом.

Моя новая тюрьма.

Я не спускаюсь к ужину.

Не потому, что не хочу есть – желудок давно свернулся в голодный комок. Просто не могу заставить себя выйти в этот холодный коридор, спуститься по этой мертвой лестнице и сесть за пустой стол в одиночестве.

Заказываю по телефону чай и бутерброды. Приносит их молодая девушка, почти ровесница, в такой же строгой форме, как у экономки. Она молча ставит поднос на стол и исчезает, даже не взглянув на меня.

Я ем, глядя в окно. В темноте сад кажется еще более зловещим. Где-то там, за забором, осталась моя жизнь. Университет. Подруги. Мама, которая, наверное, сейчас плачет в подушку. Младшая сестра, которая не понимает, почему я уехала и не звоню.

Телефон мне оставили. Он лежит на тумбочке, заряженный, рабочий. Но я знаю – каждый мой звонок прослушивают. Каждое сообщение читают. Свобода, которую дали, – иллюзия.

Я ложусь в кровать, но сон не идет.

Часы показывают половину первого, когда я слышу шаги.

Они тяжелые, уверенные. Кто-то поднимается по лестнице на третий этаж. Идет по коридору.

Останавливается у моей двери.

Сердце пропускает удар, потом разгоняется до бешеного ритма. Я задерживаю дыхание, вглядываясь в темноту. Дверная ручка не двигается. Шаги замирают.

Минута. Две. Пять.

Тишина.

Я уже думаю, что мне показалось, что это просто игра воображения, когда с той стороны раздается голос. Тихий, низкий, от которого по позвоночнику бегут мурашки.

– Спишь?

Я молчу. Не знаю, зачем. Просто не могу выдавить ни звука.

Пауза. А потом:

– Правильно. Завтра трудный день.

Шаги удаляются. Стихают на лестнице. Исчезают.

Я лежу, глядя в потолок, и понимаю, что он знал. Знал, что я не сплю. Знал, что я слышу. Знал – и все равно пришел. Посреди ночи. Стоять под моей дверью.

Что это было? Контроль? Угроза? Или что-то другое?

Я зарываюсь лицом в подушку, но запах его парфюма, кажется, все еще витает в воздухе. Тот самый, из кабинета. Холодный, дорогой, опасный.

С этой мыслью я проваливаюсь в сон.

Утром меня будит стук в дверь.

– Вставайте, – голос Веры Степановны не терпит возражений. – Через час завтрак. Хозяин ждет вас в столовой.

Хозяин.

Я сажусь на кровати, и первая мысль, которая приходит в голову: «А что, если я не пойду?»

Но я иду.

Чищу зубы, натягиваю единственное более-менее приличное платье, которое взяла с собой – темно-синее, закрытое, до колен. Волосы собираю в тугой пучок, чтобы выглядеть строже. Старше. Не такой уязвимой.

В зеркале на меня смотрит бледная девушка с темными кругами под глазами и испуганным взглядом.

– Держись, – шепчу я своему отражению. – Ты сильная. Ты справишься.

Выхожу в коридор.

На лестнице встречаю ту самую молоденькую горничную. Она несет стопку свежего белья и при виде меня опускает глаза, ускоряя шаг.

– Постой, – окликаю я.

Она замирает, но не поднимает головы.

– Как тебя зовут?

Молчание. Девушка переминается с ноги на ногу.

– Аля, – выдавливает она наконец. – Мне нельзя разговаривать.

– Кто запретил?

Она бросает быстрый взгляд куда-то в сторону второго этажа и беззвучно шевелит губами. Я читаю по ним: «Он».

И уходит, почти бегом, прижимая к себе белье.

Я смотрю ей вслед и чувствую, как внутри закипает злость. Что он делает с людьми? Почему они все трясутся как осиновые листья?

Столовая находится на первом этаже, сразу за холлом. Огромная комната с длинным столом, рассчитанным человек на двадцать. И за этим столом, во главе, сидит ОН.

Виктор Рейн в светлой рубашке с закатанными рукавами пьет кофе и читает деловую газету. Вид у него расслабленный, почти домашний. Если не знать, кто он – обычный успешный мужчина за утренним ритуалом.

Я замираю в дверях.

Он поднимает глаза. Смотрит долго, изучающе. Потом кивает на стул справа от себя.

– Садись. Не люблю, когда опаздывают.

– Я не опаздывала, – голос звучит ровно, хотя внутри все дрожит. – У меня еще две минуты.

Бровь медленно ползет вверх.

– Считаешь?

– Считаю.

Пауза. Он смотрит на меня так, будто я совершила что-то невероятное. Потом уголок губ чуть дергается.

– Садись, Лариса. Завтрак стынет.

Я сажусь. Передо мной тарелка с идеальной яичницей, тосты, свежевыжатый сок. Все красиво, дорого, но аппетита нет ни капли.

– Ешь.

– Не хочу.

– Я сказал – ешь.

Я поднимаю на него глаза. Встречаю этот ледяной взгляд и чувствую, как внутри закипает тот самый знакомый протест. Тот, из-за которого я в школе спорила с учителями, а в универе – с деканом.

– А если я не голодна?

Он откладывает газету. Медленно, аккуратно складывает ее. Отпивает кофе. И только потом смотрит на меня в упор.

– В моем доме, Лариса, есть правила. Завтрак в восемь. Обед в два. Ужин в семь. Ты будешь есть, потому что мне не нужна проблема в виде истощенной девицы, которая грохнется в обморок посреди дня. Ты будешь спать, потому что мне нужна свежая и отдохнувшая. Ты будешь делать то, что я говорю, потому что это единственное условие нашей сделки. Вопросы?

Я сжимаю вилку так, что костяшки белеют.

– А если я не хочу играть по твоим правилам?

Он наклоняет голову, и в глазах мелькает что-то опасное. Веселье? Интерес? Предвкушение?

– Попробуй, – тихо говорит он. – Мне давно не было так скучно, как с тобой интересно.

Я беру вилку и начинаю есть. Просто чтобы не доставлять ему удовольствия видеть мою злость.

Но внутри уже разгорается пламя.

Он хочет покорности? Он получит войну.

Тихую. Холодную. Невидимую.

Но войну.

Глава 3. Первое правило его игры

Три дня я живу по его правилам.

Подъем в семь. Завтрак в восемь. Обед в два. Ужин в семь. В промежутках – тишина, одиночество и стены, которые давят со всех сторон.

За эти дни я изучила каждый сантиметр своей комнаты. Пересчитала все книги в шкафу – их ровно сорок семь, все классика, все в идеальных переплетах, будто их купили для декора, а не для чтения. Выучила узор на обоях. Научилась отличать голоса прислуги: тяжелая поступь Веры Степановны, легкие шаги Али, быстрая походка поварихи, которую я ни разу не видела.

Виктора я вижу только за едой.

Он сидит во главе стола, читает газеты, отвечает на звонки, иногда бросает в мою сторону короткие взгляды. Мы почти не разговариваем. Я отвечаю односложно, он не настаивает. Эта тишина хуже любых допросов.

На четвертый день я решаю, что с меня хватит.

Завтрак проходит как обычно. Я ковыряю вилкой омлет, Виктор пьет кофе и читает финансовые новости. За окном серое утро, моросит дождь, и от этого весь дом кажется еще более мрачным.

– Можно вопрос? – нарушаю я тишину.

Он поднимает глаза поверх газеты.

– Можно.

– Что мне здесь делать? Целыми днями?

Он откладывает газету. Складывает руки на столе. Смотрит с легким интересом, как на подопытную мышь, которая вдруг заговорила.

– Отдыхать. Читать. Смотреть телевизор. В саду погулять, если хочешь.

– Я хочу учиться.

Пауза. Он медленно наклоняет голову, и в глазах мелькает что-то похожее на удивление.

– Учиться?

– У меня университет. Сессия через месяц. Если я пропущу, меня отчислят.

Он молчит так долго, что я начинаю нервничать. Пальцы под столом сжимаются в кулаки, но я заставляю себя сидеть ровно и смотреть ему в глаза.

– Интересно, – произносит он наконец. – Обычно в твоем положении думают о другом.

– А ты часто бывал в моем положении?

Уголок его губ дергается. Усмешка? Злость? Я не могу понять.

– Дерзкая, – констатирует он. – Это хорошо. С тобой не скучно.

– Так что насчет университета?

Он встает. Поправляет манжеты рубашки, подходит к окну. Стоит ко мне спиной, и я вижу, как напряжены его плечи.

– Нет.

– Что?

– Ты не пойдешь в университет. Ты не будешь никуда выходить без моего сопровождения. Ты не будешь пользоваться телефоном и интернетом без моего разрешения. Это первое правило моей игры, Лариса. Ты – моя. Полностью. Без остатка.

Я встаю. Сама не замечаю, как. Ноги несут меня к нему, и я останавливаюсь в двух шагах, глядя в его широкую спину.

– Ты не можешь запереть меня здесь на год. Это незаконно.

Он оборачивается. Медленно. Плавно. Как хищник, который решил, что жертва созрела.

– Незаконно? – в его голосе звучит насмешка. – Милая девочка. Я – закон. В этом городе, в этом доме, в твоей жизни. Хочешь проверить?

Я сглатываю. Но отступать поздно.

– Я подписала контракт. Там не сказано, что я должна гнить в четырех стенах.

– Там сказано: «выполнять все требования». Это мое требование.

– Это не требование. Это тюрьма.

Он делает шаг ко мне. Один. Второй. Теперь мы стоим так близко, что я чувствую запах его парфюма – тот самый, холодный, с нотками табака и чего-то древесного. Слишком близко. Слишком опасно.

– Хочешь знать, что такое настоящая тюрьма? – тихо спрашивает он. – Я покажу. Прямо сейчас.

Он берет меня за руку. Его пальцы холодные, сильные, и от этого прикосновения по коже бегут мурашки. Я пытаюсь вырваться – бесполезно. Он тянет меня к выходу из столовой, через холл, к двери черного хода.

– Что ты делаешь? – голос срывается.

– Выполняю твою просьбу. Хочешь посмотреть на тюрьму? Посмотришь.

Мы выходим во двор. Моросит холодный дождь, ветер бросает в лицо колкие капли. Он тащит меня через сад, мимо фонтана, к забору. Тому самому, высокому, с колючей проволокой поверху.

– Видишь? – он останавливается, но руку не отпускает. – Это забор. За ним – город. Люди. Магазины. Университеты. Свобода.

– Я знаю, что такое забор, – выдыхаю я, пытаясь выровнять дыхание.

– А это, – он кивает куда-то в сторону, и я вижу небольшую постройку у самого забора, которую раньше не замечала, – это будка охраны. Там сидят люди с автоматами. Круглосуточно.

Я смотрю на будку. Из окна действительно виден силуэт, и даже сквозь пелену дождя я различаю блеск оружия.

– Если ты попытаешься сбежать, – продолжает он, и голос его становится тише, но от этого еще страшнее, – они имеют право стрелять. Без предупреждения. И знаешь что?

Я мотаю головой. Не могу выдавить ни звука.

– Я им даже выговор не сделаю. Потому что ты – моя собственность. Моя инвестиция. И я не люблю, когда мои инвестиции пытаются от меня уйти.

Дождь заливает глаза. Или это слезы? Я уже не разбираю.

– Отпусти, – шепчу я.

Он смотрит на меня долго. Очень долго. В его серых глазах – ни капли жалости. Только холодное любопытство.

– Попроси.

– Что?

– Попроси меня отпустить твою руку. Вежливо. Как положено.

Горло сжимает спазм. Гордость вопит: «Не смей!». Инстинкт самосохранения шепчет: «Сделай это, дура, он же психопат!»

Я молчу.

Дождь усиливается. Мы стоим под ним вдвоем, и я чувствую, как платье намокает, прилипает к телу, как волосы превращаются в мокрые сосульки. Он не двигается. Ждет.

– Пожалуйста, – выдавливаю я наконец. – Отпусти.

Он разжимает пальцы.

Я делаю шаг назад. Потом еще один. Потом разворачиваюсь и бегу в дом, не разбирая дороги. Влетаю в холл, мокрая, дрожащая, и прямо перед лестницей сталкиваюсь с Верой Степановной.

Она смотрит на меня без тени эмоций.

– Горячая ванна и чай с лимоном, – говорит она буднично. – Простудитесь – хозяин будет недоволен.

Я бегу наверх, захлопываю дверь своей комнаты и сползаю по ней на пол.

Слезы текут сами собой. От страха. От унижения. От бессилия.

Он сломал меня за пять минут.

Вечером я не спускаюсь к ужину.

Вера Степановна стучит два раза. На третий просто открывает дверь и ставит поднос на стол.

– Хозяин велел передать, – говорит она, не глядя на меня. – Завтра вы поедете в университет.

Я замираю.

– Что?

– Завтра в восемь вас отвезут на лекции. Водитель привезет вас обратно к двум. Обед будет ждать.

Она уходит, а я смотрю на поднос и не верю своим ушам.

Он сдался? Передумал? Или это новая игра?

Я подхожу к окну. Дождь кончился, сад блестит в свете фонарей. Где-то там, у забора, стоит будка с автоматчиками. Где-то там, в своем крыле, сидит он – человек, который сегодня уничтожил меня, а вечером прислал ужин и подарок.

Я не понимаю его.

И это пугает сильнее, чем автоматы.

Глава 4. Я не буду паинькой

Утром я выхожу из дома с высоко поднятой головой.

На мне тот самый темно-синий сарафан, который я носила ещё в прошлой жизни. Волосы распущены – специально. Пусть видит, что я не сломлена. Пусть все видят.

Чёрный автомобиль уже ждёт у крыльца. Тот самый водитель, что привёз меня сюда в первый день. Молчаливый, с каменным лицом. Он открывает передо мной дверь и даже не смотрит в мою сторону.

Я сажусь на заднее сиденье и только тогда позволяю себе выдохнуть.

За стеклом проплывает сад, ворота, длинная аллея с туями. Свобода. Пусть на несколько часов, пусть под присмотром, но свобода.

Всю дорогу я смотрю в окно и не могу насмотреться. Обычный город, обычные люди, обычная жизнь. Кофейни, открывающиеся ставни, студенты с чашками навынос, мамаши с колясками. Я смотрю на них и чувствую, как к горлу подступает комок.

Я тоже так жила. Всего неделю назад.

– Приехали, – водитель тормозит у главного корпуса.

Я выхожу. Осенний воздух пахнет листвой, выхлопными газами и свободой. Голова кружится, но я заставляю себя идти ровно.

В холле университета привычная суета. Кто-то бежит на лекции, кто-то пьёт кофе из автомата, кто-то целуется в углу. Живые. Настоящие.

И среди них – ОН.

Максим стоит у расписания, лениво листая телефон. Высокий, светловолосый, в дорогом пальто. Тот самый Максим, с которым мы встречались полгода. Тот самый, который бросил меня одной фразой в сообщении: «Прости, так будет лучше».

Он поднимает голову. Видит меня.

И улыбается.

– Лара? Ты где пропала? Я звонил.

Я замираю. В голове проносится всё: наши вечера, его обещания, та дурацкая смска. И этот его тон – будто ничего не случилось. Будто это я виновата, что пропала.