Читать онлайн Преданная жена генерала драконов бесплатно

Глава 1

Самый страшный день в моей жизни начался вполне обычно. Ничто не предвещало принятия нового закона. Ничто не наталкивало меня на мысль, что мой муж выберет деньги, а не меня.

— Вики, видела первую полосу свежего вестника? — Берни заходит в столовую, где я накрываю завтрак.

Он встревожен и удивительно бодр для утра.

На фарфоровой тарелке его ждет любимое сочетание. Вареное яйцо, разрезанное пополам и нафаршированное мясом. Тонкий ломтик поджаренного хлеба с кусочком соленого сыра. Ароматный помидор, посыпанный солью и перцем.

Я встала на час раньше мужа, чтобы сделать завтрак для него и его птицы-побратима Торда.

— Нет, что там еще придумал наш самодур-император? — Я поправляю волосы, одергиваю домашнее платье.

Даже спустя три года брака мне хочется выглядеть для него самой красивой.

Берни закатывает рукава белоснежной рубашки, отглаженной мной с вечера, садится за стол и сразу же пихает в рот половину яйца с верхушкой.

— Приняли закон под названием «Варанская дева», — говорит он с набитым ртом, пока я присаживаюсь на стул напротив.

Последнее слово царапает душу. Напряжение сковывает каждую мышцу.

Я переспрашиваю, надеясь, что мне послышалось:

— Варанская дева?

В горле пересыхает, когда он кивает. Место укуса на голени, которое давно зажило, отзывается болью.

Воспоминания трехлетней давности накатывают волной.

Для моей деревушки на границе вторжение огромных воинов-рантарианцев с их побратимами варанами было полной неожиданностью. Помню, как я бегу через виноградник отца, но понимаю, что не успеваю уйти от огромного мужчины на варане. Помню касание языка варана к щиколотке и жжение.

Как тогда спряталась в детском лазе под одним из кустов — даже не поняла. Нырнула под один куст, второй, а потом увидела знакомую метку на подпорке и открыла лаз.

Кажется, меня спасли инстинкты.

Берни продолжает, закидывая в рот еду:

— Да. Я-то был в курсе, но многие мужчины взяли в жены таких приграничных красоток и не подозревали об этом.

— Я тебе честно все рассказала в первый же день знакомства, Берни, — бормочу пересохшими губами. — Ничего не скрывала…

Это моя боль. Всего один укус того варана — и я лишена возможности иметь детей на десять лет.

Говорят, это из-за особенностей токсинов побратимов рантарианцев. Говорят, их вараны так отмечают девушку, на которую наездник положил глаз на своих территориях и которой он добивается. А в наших землях они использовали эту особенность, просто чтобы ослабить силы империи. Чтобы целые поселения на десять лет забыли о потомстве.

К счастью, атаку противника тогда быстро отразили, но потеряли приграничные земли. В том числе папин виноградник.

— А теперь что они хотят этим законом?

— От Рантара поступило предложение, наш император его принял. — Берни делает паузу, мой взгляд мечется по его лицу, стараясь предугадать, что он скажет. — За развод с каждой варанской девой выплачивают один тарион золота мужу. Деве отдают участок захваченной приграничной территории. Хотя бы год она должна прожить там. Потом она свободна, может вернуться к мужу, если оба того пожелают. Брак тогда восстановят.

На меня словно обрушивается ледяной водопад.

Глава 2

— Это шанс для обоих — так говорится в статье. Обманутые мужья, которые не знали о бездетности, могут обрести наследника в новом браке. — Берни откусывает хрустящий хлебец.

— Ты знал, — хрипло говорю я, меня начинает знобить.

Все три года не было ни дня, чтобы я не думала об опасности десяти бездетных лет. Я переживала, что Берни будет смотреть на сторону, что заведет плодовитую любовницу.

— Конечно! Ты у меня молодец и умничка. Я все знал. Вики, только подумай, это может быть нашим шансом погасить все кредиты. Последуем закону, получим состояние. Купим домик, как мы мечтали — в центре столицы. И загородный — большой, просторный, чтобы потом нарожать там кучу детишек.

Я часто-часто моргаю — то ли от шока, то ли от нервного тика, то ли от подступающих слез.

Мне дали под дых. Так, как я никогда бы не подумала. И тот, от кого не ожидала удара.

Сколько раз за эти годы я просыпалась в холодном поту от кошмара, где я застаю Берни с любовницей, непременно беременной. Сколько раз я думала, что эта опасность будет витать над нами до самого десятилетия нашего брака, пока не закончится действие токсинов.

Как часто я боялась, что Берни просто влюбится в другую, что я ему наскучу, покажусь некрасивой или он просто от меня устанет. Я готова была сражаться за него со всем миром, но только не с ним самим.

— Ты хочешь, чтобы я жила на территории этих варваров год? Одна?

— Слушай, я думал об этом. Я задействую все связи, чтобы тебе отдали виноградник твоего отца. Родная земля, милая. Ну разве я не молодец?

Я потрясенно смотрю в его карие глаза. Они всегда казались мне такими теплыми, родными. Что с ними случилось сейчас? Почему они отливают золотом?

Как же мне больно от его воодушевленного вида, от горящих азартом наживы глаз.

Мне не верится.

Я сплю?

Я отворачиваюсь и тайком щиплю себя за бедро через ткань платья. Больно! Но не так, как делает мне Берни.

— Всего на год, Вики! И все наши проблемы решены.

Я настолько потрясена, что не могу произнести ни слова. В своей голове я воплю, кричу на Берни, обзываю, хватаю за грудки, задаю ему вопросы:

«Как ты можешь променять меня на деньги?

Как ты можешь так поступить со мной?

Тебе все равно, как я буду жить год рядом с рантарианцами?

Тебе безразлично, на что я там буду жить, пока ты шикуешь?»

Но я не произношу ни одного из них. Просто смотрю на деревянную текстуру полированного стола, который мы с такой любовью выбирали, и у меня ощущение полной нереальности происходящего.

Смотрю на дом, который взяли в кредит год назад. Смотрю на вкусную еду, которая лежит на тарелках благодаря тому, что мы оба работали. А потом смотрю на мужа, от которого никогда не ожидала такого предательства.

Уж лучше бы застала на любовнице — тогда у меня было бы оправдание, что сердцу не прикажешь. Что чувства могут захватить каждого.

Но тут я даже оправдать его не могу.

Умом понимаю, что этот поступок не взялся с неба. Не всунут ему в голову чьей-то невидимой рукой. Он просто означает, что я не знала мужчину, за которого вышла замуж.

— Хочешь развестись со мной? — Я поднимаю на него все еще потрясенный взгляд.

В глубине души надеюсь, что сейчас он рассмеется, обнимет меня и скажет, что это был розыгрыш. Очень глупый и тупой, но розыгрыш. И все вернется на круги своя.

— Всего на год, Вики!

Я откидываюсь на спинку стула. Душа орет, сердце обливается кровью, но внешне я не показываю ни одной эмоции. Даже не знаю почему.

Перевожу взгляд на наш портрет на камине. Потом скольжу взглядом по обстановке, запоминая, оставляя в памяти навсегда.

Не знаю для чего. Просто я осознаю, что больше никогда сюда не вернусь.

Глава 3

Мне хочется выйти сейчас же, но я заставляю себя встать и пойти в спальню. Чемодан так плотно всунут между шкафом и стеной, что я дергаю его за ручку несколько раз, прежде чем он выпрыгивает на меня.

Из глаз брызгают слезы. Через пелену перед глазами кладу чемодан на постель, на которой мы спали вместе в обнимку. Открываю молнию, которую последний раз закрывали после поездки к озеру Барро.

Это происходит со мной? Берни правда меняет меня на золото?

— Вики, ты куда? — Краем глаза вижу, что он застывает на пороге спальни. — Я пока просто обсудить. Мы можем еще побыть вместе несколько дней.

Словно после заклинания, я застываю, наклонившись над чемоданом. Медленно поворачиваю к нему голову. Если бы мои суставы и мышцы могли выражать всю глубину моего шока скрипом несмазанного колеса телеги, Берни бы был вынужден зажать уши.

Из груди вырывается нервный смешок.

— Что? — переспрашиваю я.

— Я говорю — не торопись. У нас еще есть неделя в запасе. Давай проведем ее вместе, спланируем, куда потратить деньги.

Куда потратить деньги вместе? Он серьезно?

Я отворачиваюсь к окну, прикрывая рот рукой. Вижу такие знакомые деревья, кусты и цветы. Мой уютный садик, в который я влюбилась с первого взгляда.

Все эти важные для меня вещи теперь кажутся такими незначительными по сравнению с разворачивающейся трагедией.

Впрочем, для Берни это, похоже, комедия.

— Я не прогоняю тебя! — Я слышу, как Берни приближается, и резко поворачиваюсь к нему.

— Стой где стоишь.

А он уже ко мне ручки протягивает. Смотрю на эти длинные пальцы, которые выписывали на моей спине круги после занятия любовью, и сглатываю обиду, но не могу ее проглотить.

Она кипит в горле, жжет невысказанными словами, и меня прорывает.

— Неужели ты думаешь, что я буду спать с тобой на одной кровати после этого?

Лицо Берни вытягивается. Его большие губы приоткрываются в искреннем недоумении. Из-за глаз с опущенными внешними уголками он сейчас напоминает расстроенного щенка, который искренне не осознает, почему его ругает хозяин, когда он сгрыз важный, но такой вкусный документ.

— Вики, ты не поняла. Это не навсегда. Всего на год. И мы будем богаты!

А-а-а, не могу больше молчать!

— Нет, это ты не понимаешь, что делаешь! Всего на год? На чужой земле? Одна? Ты отправляешь меня в ссылку и хочешь, чтобы я послушно ждала ее в твоей постели? Ублажить как следует напоследок не надо, случайно?

— Вики!

— Что «Вики»? Сам ты тут будешь купаться в деньгах и роскоши, а что буду делать я — ты подумал?

— Я эти деньги получу только через год, если ты там все это время пробудешь.

— Ха-ха-ха! Что? Серьезно? — Я смеюсь и не могу остановиться — это нервное. — Ха-ха-ха!

Берни смотрит на меня как на сумасшедшую. А у меня в руках столько энергии, что если я сейчас что-нибудь не начну делать, то стану кидаться в него чем-то тяжелым.

Я распахиваю шкаф, начинаю с невероятной скоростью перекладывать вещи в чемодан.

Берни встает между мной и шкафом, смотрит на меня сверху вниз.

— Оставь истерику! Ты что, год не можешь потерпеть, чтобы мы потом всю жизнь жили безбедно? Чтобы наши дети ни в чем не нуждались? — кричит он на меня.

Я поднимаю подбородок вверх, смотрю ему прямо в глаза с яростью и говорю то, что держала в себе все три года:

— Разве это не задача мужчины, а? Сделать так, чтобы его женщина и дети ни в чем не нуждались? — Я пародирую его голос: — «Вики, у нас пока все равно не будет детей, давай вместе заработаем на дом». И я работала! Ушла из любимой оранжереи в птичник, чтобы получать больше. И что? Тебе этого мало. Нужно продать меня.

— Не продать, — громко отрезает он.

— А предать! — кричу ему в лицо.

— Да где ты видишь предательство? Я с тобой все обсуждаю! Вон, говорят, мужчины молча вызывают стражей и варанских дев прямо из постели забирают, муж двери открывает.

По моему телу проносится волна дрожи.

— Ты мне сейчас угрожаешь? — не верю своим ушам.

— Не выворачивай слова. Я делюсь реальными случаями из жизни. Я же с тобой так не поступаю. И вынес этот вопрос на обсуждение.

Я качаю головой, еще не в силах осмыслить и переварить все происходящее. Чувствую себя тяжело раненным зверем, который на инстинктах понимает одно: ему нужно скрыться и зализать раны, иначе смерть.

— А если я скажу «нет»? Скрутишь меня и отдашь стражам?

Мы смотрим друг другу в глаза, и у обоих взгляд бегает по лицу другого, жадно считывая эмоции.

Я вижу в Берни недоумение, злость и решимость. А вот что видит он? И как он ответит на мой вопрос?

— Всего год, Вики. И дальше безбедная жизнь до конца дней. Роды с лучшей повитухой. Лучшие няни. Лучшие академии для детей. Безоблачное будущее.

Я прикрываю глаза, чувствуя боль. Давит на мою тревогу, на больную тему.

А он продолжает:

— Этот дом будет казаться норой по сравнению с тем, который мы сможем себе позволить. Двадцать комнат. Огромный сад, где ты посадишь свои любимые цветы. Будем путешествовать. Сможем больше никогда не работать. Представляешь? Никогда!

Я качаю головой, не веря своим ушам.

— Ты правда не осознаешь или тебе золото глаза застило? Ты продаешь жену. Я год буду незнамо как жить среди этих варваров-рантарианцев. Неизвестно чем питаться. Неизвестно на чем спать и что делать. Ты это понимаешь?! — Я срываюсь на крик.

И сама не понимаю, зачем ему что-то объясняю. Это финиш. Конец. Дальше мы просто не сможем быть вместе.

Предать меня можно только однажды. Второй раз не позволю.

— Торд будет прилетать тебя проведать.

— Будешь отправлять побратима посмотреть, как я ем землю или как надо мной издеваются? А если обижают, то что ты сделаешь? Нападешь на Рантар?

— Они обещали не обижать варанских дев.

Идиот!

Я качаю головой и шепчу:

— Как ты думаешь, зачем рантарианцам платить столько денег и хорошо относиться к чужестранкам?

— Говорят, что ради торговых отношений они хотят загладить вину за то нападение. Казну императору хорошо пополнили.

Я в шоке смотрю на мужа. Никогда раньше не сомневалась в его умственных способностях, но тут, похоже, деньги выбили из него весь разум.

— А ты не думал, что ради того, чтобы показать лакринийкам, насколько некоторые из их мужчин жалкие? Думаешь, я такая подпоясалась и пошла туда добровольно? Да сотни варанских дев просто уйдут от мужей, которые поведутся на это, вот и все. Не тратя денег, рантарианцы разобьют столько пар. Разве не гениальный план? И он, к сожалению, удается.

Берни расправляет плечи и смотрит на меня так, словно все решил. Ледяная змея плохого предчувствия ползет по позвоночнику. Я отчетливо понимаю, что отсюда нужно уходить, и как можно быстрее.

— Вики, я хотел по-хорошему, видит Великий Аль.

С этими словами он бросает мне в лицо какой-то порошок. Тот попадает в нос, щиплет, и я тут же закрываю нос и рот рукой.

Но поздно — перед глазами уже все плывет.

Глава 4

Сознание возвращается ко мне вместе с тошнотой и болью в висках. Я лежу щекой на чем-то жестком, колком и холодном. Трясусь всем телом из-за большой скорости, с которой движется повозка.

Запах сена и земли, игольчатость сухой травы, которой я засыпана, — все это говорит о том, что меня везут куда-то в телеге, да еще на всех парах.

— Но! Но! — гонит возничий.

Стук копыт резвой лошади по земле бьется в такт с бешеным стуком моего сердца.

Под тяжестью сена, наваленного на меня, непонятно, день сейчас или ночь.

Я пытаюсь пошевелиться, но тело словно забыло, как двигаться, — онемело и колет иголками.

Берни, как ты мог? Что ты со мной сделал? Отравил? Связал? Отправил в телеге?

Обида подкидывает последние воспоминания, которые жгут сильнее раскаленного железа.

Решительный взгляд мужа, белый порошок, летящий в лицо, и его слова «Хотел по-хорошему».

Горькая желчь подкатывает к горлу.

Значит, по-хорошему не получилось, решил по-плохому? Скрутить, продать, как вещь, швырнуть в телегу, как животное.

Он понял по моему взгляду, что добровольно я на эту аферу не пойду. Что я собираю чемодан не для того, чтобы побыстрее воспользоваться новым законом, уехать на чужбину и обогатить мужа. Что я собираю вещи, чтобы уйти от него навсегда.

Если бы хоть кто-то мне сказал, что Берни так поступит со мной, я бы никогда не поверила. Да у меня до сих в голове не укладывается, что я на самом деле сейчас еду в стоге сена, связанная, проданная, преданная.

Боль разливается в груди, сердце ноет. Но сейчас не время раскисать.

Нужно выбираться, пока я не оказалась на землях Рантара. На полоске земли, которая раньше принадлежала Лакринии.

Однако даже просто сесть оказывается сложнее, чем я думала. Сено давит, словно мокрое пуховое одеяло. Связанные за спиной руки скорее мешают, чем помогают, а ноги, затянутые веревкой в щиколотках, делают меня еще менее поворотливой.

— Не дергайся, варанская дева. Все равно ничего уже не изменишь, — слышу я пожилой голос. — Но! Но! Но!

Кляп во рту сдерживает все, что я хочу сказать по поводу этой ситуации. По поводу клейма «варанской девы».

Кажется, мне никогда не отмыться от того случая. Проклятые рантарианцы! Проклятые их побратимы! Проклятый Берни!

Какими же смешными мне сейчас кажутся мои попытки компенсировать свою временную бездетность заботой о муже. Я работала, готовила, убирала, стирала, гладила, делала массаж спины каждый день, хотя ненавидела это дело до дрожи.

И что я получила?

Если бы папа был жив, он бы не дал меня в обиду. Но увы, его не стало через неделю после нападения рантарианцев — он не пережил потери своего виноградника. Врач сказал, что его сердце разбилось, ведь свое дело он любил всей душой. Иногда казалось, даже сильнее, чем меня.

Когда я встретилась с Берни, я подумала, что нашла такого же, как отец, — заботливого и умного мужчину. Совсем небогатого, но зато любящего меня. Того, кто сможет стать мне семьей.

Берни пришел в оранжерею, куда я устроилась после окончания академии, чтобы подобрать питательную добавку для своей птицы-побратима, стремительно теряющей перья. А я как раз специализировалась в агромагическом направлении и быстро подобрала для Торда растительные добавки.

Берни поджидал меня после работы каждый день. Сначала я держалась настороженно, отказывала, сторонилась, потому что была на этом свете одна — заступиться некому. Но потом его настойчивость, милые маленькие подарки и смешные истории сняли с меня всю броню.

Он сделал мне предложение спустя месяц после знакомства. Именно тогда я призналась в том, что одна из варанских дев.

Помню, как была готова ко всему — бросит, обругает, молча уйдет. Но Берни легко принял эту новость. Сказал, что у нас будет больше времени для себя.

Ночами потом говорил, что это даже удобно, а вот я все равно переживала, что он врет. Что так говорит, чтобы меня успокоить. Что сам смотрит на детей, что хочет их и просто ждет.

И я делала все, чтобы ему со мной было хорошо. Была почти идеальной женой. Вот к чему это привело.

Из глубины преданной души поднимается смех. Он набирает обороты в груди, клокочет в горле, заставляя меня содрогаться от хохота. Мне даже кляп не особо мешает потешаться над собственной наивностью.

— Тпру! — слышу я голос возничего.

Повозка останавливается, а я не могу остановиться — продолжаю хохотать через кляп, выдавая странные сдавленные звуки.

Внезапно сено надо мной начинает становиться легче. Пробиваются лучи света, нос будоражит свежий воздух. А я все смеюсь.

— Девочка, что с тобой? — слышу я.

Возничий освобождает меня из плена сена, а я не могу остановиться. Слезы льются из глаз от смеха. Только от смеха. Только от потехи над собой.

Сейчас вылью эту соленую воду из себя и больше ни одной слезинки не пролью из-за Берни.

Я вижу закатное небо, а потом пожилое лицо обеспокоенного возничего.

— Ты… смеешься или плачешь? — Он склоняет голову набок, на его лице потрясение.

Теперь я могу сесть и делаю это с удовольствием, но немного неловко — все-таки связана. Смотрю на него прямо, а мои плечи все еще подрагивают от смеха.

А он вдруг распахивает объятия, прижимает меня к себе и стучит по спине:

— Ну-ну, девочка. Ну-ну.

Я замираю. Точно так же успокаивал меня отец, когда я была маленькой.

И тут у меня прорываются рыдания. Горькие слезы льются по щекам, я ничего не вижу.

Я утыкаюсь в плечо пожилому возничему, в котором глубины души больше, чем у моего мужа.

— Мы почти у виноградника. Уже на территории Рантара, — вдруг говорит он, и я тут же прекращаю рыдать.

Уже? Рантар? Сколько же я проспала?

Бежать. Нужно бежать. Но как?

Я смотрю на возничего и понимаю, что этот момент может быть единственным шансом на побег. И мычу, прося убрать кляп.

— Конечно. Ты, наверное, пить хочешь, — добродушно говорит он, освобождая меня от тряпки во рту.

Я бросаю на нее взгляд. Это новая тряпка из дома. Я сама выбирала рисунок в виде цветущей сливовой ветки. А теперь она оказалась у меня во рту.

Значит, кляп мне сунул Берни. Вот же предатель!

— Спасибо, — пересохшим горлом говорю я.

Возничий достает из-за пояса флягу воды.

— Не развяжете? Рядом же уже совсем. У меня все тело затекло.

Мужчина испытующе смотрит на меня всего секунду, а потом кивает. Достает складной нож, перерезает мне за спиной веревку, что стягивает руки.

Остались только ноги.

Я беру фляжку, делаю несколько жадных глотков — мне понадобится для побега.

— Спасибо! — отдаю флягу обратно и смотрю на возничего. — И за объятия тоже спасибо.

Он с сочувствием смотрит на меня. Вокруг его глаз залегли глубокие морщинки, которые придают ему задумчивый вид.

— Не убивайся так. Раз продал, значит, идиот.

— Согласна, — хриплым от эмоций голосом говорю я.

— А то, что обнял… Ты на дочку мою похожа. Как представлю, что с ней так… — Он раздосадованно качает головой.

Я тяжело вздыхаю и оглядываюсь по сторонам. Холмистая местность, зеленые колосящиеся поля. Большое южное солнце.

Раньше я жила в этих местах, пока землю не завоевали рантарианцы.

— Здесь красиво, — говорю я.

Мне интересно, местный он или нет.

— Да. А когда урожай поспеет, еще и аромат в воздухе какой стоит — м-м-м…

Значит, местный. Насколько бдительный?

— Я хотела бы отойти по нужде. — Я морщу нос.

— Потерпи. Чуть-чуть осталось.

— Уже невмоготу.

Он тяжело вздыхает, задумчиво смотрит на меня, а потом машет рукой.

— Все равно уже здесь.

И разрезает мне веревку, стягивающую ноги.

Отлично!

До ближайших кустов около поля с высокими колосьями я добираюсь быстро. Телега от меня на расстоянии шагов пятнадцати, но этого хватит, чтобы бежать.

Старик не сможет меня догнать. Надо только определиться, в каком направлении лучше скрыться.

Похоже, лучше сначала пуститься через поле, а потом уже сориентироваться, в какую сторону граница.

Я приседаю в кустах, скрывая голову от взгляда возничего, и медленно отхожу в сторону, а потом пускаюсь бегом.

Я так просто не сдамся! Чтобы я жила с рантарианцами год? Да никогда!

Глава 5

Золотые колосья хлещут по лицу, и я раздвигаю их руками, чтобы не попадали в глаза. Ноги проваливаются в черноземную, богатую почву, немного сырую, как бывает после обильного дождя.

Пахнет сладковатой травой и магией удобрений, которую я распознаю на подсознательном уровне. Не зря же пять лет училась в академии на агромага.

Быстрее, быстрее, быстрее!

В ушах слышу только шум своего дыхания и шуршание стеблей.

Быстрее, быстрее, быстрее!

Я вижу полосу деревьев, которые обычно высаживают между полями или у дорог, и устремляюсь к ней. Выскакиваю из моря колосьев и словно животом врезаюсь в поручень.

А-а-а! Что это такое?

Меня поднимают над землей, кружат, и, только когда ставят на землю, я осознаю, что именно обвилось вокруг моей талии.

Хвост!

Черный мат брони, состоящий из выпуклых чешуек, на ощупь твердый и упругий. Кольцо вокруг меня настолько тугое, что я не могу отвоевать ни чуточки свободы, как бы ни давила на него.

Я замираю, понимая, что попалась одному из тех, от кого успешно сбежала три года назад, когда приехала навестить отца после окончания академии, — варану.

И будет хорошо, если побратиму, а не дикому, иначе… Иначе мне конец.

Я медленно следую взглядом от хвоста к мощному телу с широко расставленными лапами, а потом и огромной морде на вытянутой шее и вздрагиваю.

Это же просто природная махина для убийства. Шагов пятнадцать в длину, словно состоящая только из одних мышц. В ней заточена такая сила, что я понимаю: пробил мой час. Сопротивление бесполезно.

Он. Невероятно. Огромный.

Варан изворачивается так, что смотрит мне прямо в лицо. И тут его длинный плоский раздвоенный язык устремляется ко мне, скользит по щеке, и я запоздало вздрагиваю.

Великий Аль!

Неожиданно он резко вытягивает шею, словно что-то слышит, а потом поднимает меня над землей и закидывает к себе на спину так, что я седлаю его.

Меня накрывает понимание — он побратим. Не дикий варан.

И я даже не знаю, рада я такой новости или нет, потому что он явно везет меня к своему хозяину.

А это плохо, очень-очень плохо!

Варан пускается вперед, лапы двигаются с невероятной скоростью, рассекая поле золотых колосьев. Я хочу спрыгнуть, но он взмахом хвоста пресекает эту попытку. Тогда я вжимаюсь в его тело, держусь руками изо всех сил, чтобы не слететь, а то буду затоптана этими мощными лапами.

Но когда варан тормозит, я с удивлением вижу телегу и возничего, что спокойно сидит на краю, болтая ногами.

Точно! Если старик рантарианец, то и побратим у него есть. Как же я могла забыть?

А то «не догонит, не догонит»! Он-то, может, и нет. А вот его варан — еще как.

Но что-то очень мощный и молодой у него побратим. Слишком сильный и для возраста пожилого мужчины, и для статуса возничего.

Ведь чем сильнее драконья кровь, тем мощнее побратим у мужчин всех девяти королевств. По крайней мере, в родной Лакринии так.

У Берни, например, был небольшой побратим — птица Торд. Настолько небольшой, что не мог выдержать его как наездника, но зато успешно выполнял все другие поручения, был юркий и быстрый. Ростом он был чуть выше меня, серо-белый, вполне милый и дружелюбный. Мы с ним сразу сдружились, особенно когда я стала его кормить.

Вторую ипостась Берни я видела всего один раз, и то после свадьбы. Небольшой, но очень красивый дракон. Я была покорена его грациозностью.

Однако обращаться в животную ипостась в Лакринии можно лишь в специализированных заповедниках, чтобы размять крылья. Или же во время войны.

Женщины не могли обернуться и не имели побратимов, но я всегда воспринимала это как должное и только сейчас подумала: вот если бы у меня была птица-побратим, она бы не дала меня в обиду.

А теперь что?

Любой может обидеть.

Хвост снова обвивается вокруг моей талии, а потом варан закидывает меня на сено в телеге.

Возничий смотрит на меня, улыбаясь так по-доброму, с пониманием, словно ничего необычного не происходит.

— Ну что, размялась и просушила слезы? Поехали дальше? — спрашивает он.

И мне становится совершенно ясно: мне не сбежать.

Я, как приземлилась на живот на стог сена, так и остаюсь лежать, глядя, как мужчина берется за вожжи.

Мы трогаемся, а я кошусь на варана, исчезающего в золотистых колосьях.

Теперь поля кажутся мне куда подозрительнее и опаснее, чем до этого. И сколько еще этих тварей они скрывают?

Место укуса на ноге чешется. Тогда, при нападении на виноградник, варан тоже был огромный, просто невероятно большой. Надеюсь, я никогда с ним снова не встречусь.

Я оглядываюсь по сторонам, пытаясь узнать местность, в которой прожила много лет. Только по огромному толстому дереву, которое не объять и пятерым, понимаю, что мы совсем близко к винограднику отца.

В груди становится тесно. Родина, отданная врагу, — как же это больно. Места детства, которые не узнать, — как же это расстраивает.

— А где другие виноградники? Раньше тут через один они были.

— Так сухой закон в Рантаре, девочка. Только один виноградник сохранился. Как раз туда тебя и везу.

Берни говорил что-то о том, что задействует все связи, чтобы мне отдали не просто клочок земли на завоеванной врагом территории, а именно виноградник отца. Меня везут именно туда? Или от родного места тоже ничего не осталось?

И знал ли Берни о сухом законе?

Мы поворачиваем за холм, и я знаю, что там раньше зеленели лозы папиной любви. Но вместо этого вижу деревянные раскоряки подпорок и сорняки.

— А вот и твоя земля, — говорит возничий.

А я даже вдох не могу сделать. Я и не думала, что так тяжело видеть место детства в таком состоянии.

Глава 6

Я не была тут три года. Много это или мало? Оказалось, достаточно, чтобы измениться до неузнаваемости.

И эта земля, и я стали другие.

Мы проезжаем мимо поля, ранее зелено-фиолетового от винограда, и я почти не дышу, стараясь найти знакомые следы.

И вижу старое пугало — одно из тех, что мы делали с отцом. Оно завалилось набок, потеряло соломенную шляпу, а рубашка на нем превратилась в лохмотья.

С каким же смехом мы тогда мастерили такие чучела. Каждое из них имело имя и было подписано, у каждого была своя задача, которую мы с отцом торжественно назначали.

Одни отпугивали птиц, вторые — детей из соседней деревни.

Счастливые воспоминания заполняют меня всю, но они идут под руку с болью от потери папы и дома.

Сколько раз я себе говорила отпустить эту ситуацию, поскольку не могу ничего изменить. Сколько раз запрещала себе читать новости из приграничья. Но увидеть земли, по которым еще три с небольшим года назад ходил отец и называл своими, оказалось нелегко. Родной край.

Хочется накостылять этим варварам, отобравшим у меня прошлое. Хочется как следует отплатить этим захватчикам, но что я могу? Даже собственный муж сослал меня, связал и заткнул рот кляпом.

Но раз судьба снова подарила мне шанс быть хозяйкой этой земли, могу ли я остаться здесь навсегда? На чужбине?

Ох, не знаю. Это так сложно.

Муж пусть себе разводится без меня. Видеть его не хочу.

Но что мне останется после этого?

Столица закрыта, но и Рантар — не родина. Я словно оказалась лишняя везде. Нигде не своя.

Я же даже этот закон не прочитала, а надо было бы. Что там говорится в подробностях?

Кажется, Берни упоминал, что получит деньги только спустя год моего пребывания здесь. А я очень не хочу, чтобы ему досталась хотя бы одна монета.

Чтобы этого не произошло, я должна уехать отсюда раньше, чем через год. Но куда, если меня тут же ловит варан? Да и земля родная, бедная, исхудалая — сердце по ней болит.

Показывается наш старый дом. Великий Аль, как же он обветшал!

Что со штукатуркой? Почему она обвалилась и видны кирпичи?

Наш небольшой одноэтажный дом стал напоминать сарай.

А часть крыши где? Сорвало ветром?

Телега еще не остановилась, а я уже спрыгиваю. Иду к дому по заросшей дороге из плоских камней, которые почти все ушли под землю.

Перед входом всегда был разбит ухоженный сад. Сейчас же лишь редкий цветок краснеет среди сорняков.

Я иду по дорожке, огибающей дом, и вижу на земле разбросанные в панике садовые инструменты. Я помню этот день нападения. Помню, что животы наши были пусты и через полчаса планировался обед. Никто тогда не ждал беды.

Ненавистные рантарианцы!

Это папин виноградник. Его земля.

А они выставляют все так, словно дарят мне ее от чистого сердца. На что надеются?

Я иду по тропинке, по которой бегала маленькой тысячи раз. Сорняки цепляют платье, сухие палки царапают ноги, но запах… Ох, этот запах.

Пахнет домом. Моей родиной. Моим счастливым детством.

Нигде мне больше так не пахло.

Это невероятное сочетание запаха именно этого сорта винограда, именно этой земли и именно этой травы, нагретых солнцем.

Я вдыхаю воздух полной грудью, медленно поворачиваюсь по кругу, осматривая знакомо-незнакомые места.

Высохшие лозы петлями обвивают подпорки. Они лишены соков, лишены жизни, задушены сухим законом. Сморщенные иссиня-черные ягоды штучно висят то тут, то там. Земля изрыта кротами.

Даже хорошо, что папа всего этого не видит. Он бы никогда не допустил подобного безобразия.

Кажется, сама земля стонет под моими ногами, прося о помощи.

Я вижу движение вдалеке. Большая черная тень двигается по земле.

Варан.

— Ну что, располагайся, — слышу я голос возничего позади.

— Я теперь под стражей? — спрашиваю, глядя на варана.

— Под охраной. Он не даст тебя в обиду. — Возничий отряхивает одежду, а потом довольно крякает: — Мое дело сделано. В доме тебя ждут документы, там все написано по подъемным и прочему. А я поехал. У меня еще куча дел.

Возничий уходит к телеге и так быстро уезжает, что я не успеваю ничего сказать.

И что мне теперь делать? Здесь же три года никто не жил. Что есть? Где спать?

Нужно осмотреть дом.

Скрип входной двери звучит как стон. Внутри царит такой же хаос, как и снаружи, — пыль, паутина и осколки нашей прежней жизни.

Самая ценная мебель вынесена. Остался только покосившийся стол, стул на трех ножках и кровать без матраса. Все.

Ах да, еще рукомойник, который папа так крепко вделал в стену, что украсть его можно было только с ней.

И даже так в каждом метре я вижу отголосок своей прошлой жизни с отцом. Единственное, что не чем слоя пыли, — это папка на столе.

Ярко-красная, она сразу бросается в глаза. Печати Рантара и Лакринии тут же привлекают внимание, и я открываю ее.

«Закон о реституции земель и восстановлении прав "Варанских Дев"».

Глава 7

Я внимательно читаю каждую строчку, написанную сухим юридическим языком. Некоторые приходится повторять про себя, чтобы понять смысл. Некоторые так и остаются для меня неясными, но общее я улавливаю.

Первое, ради чего два врага идут на это, — временный союз и торговля. И вторым, как мне кажется, прикрывают первое.

Для этого им нужно уменьшить вред за нападение трехлетней давности таким лакринийкам, как я. Их семьям. Их бедненьким мужьям, которые и не знали, что женились на бездетной на десять лет женщине.

Согласно этому закону Рантар мог воспользоваться помощью летучих побратимов Лакринии, а Лакриния — варанами Рантара. Взамен рантарианцы щедро пополняли казну нашего императора, варанским девам отдавали земли, а их мужьям — компенсацию.

Но…

Через развод — это раз.

Второе — земля переходила в собственность варанской девы, если она проживет на ней год, не нарушая пунктов закона 101 и 111.

Третье — бывший муж получал золото, только если варанская дева выполнит второй пункт договора. А именно — проживет год на отведенной территории. Тогда эта земля переходит обратно Лакринии и остается в собственности у девы.

Значит, так император хочет вернуть завоеванные земли? Вот это он молодец, конечно!

Мои губы сами собой кривятся в саркастической улыбке. Какой гениальный и одновременно циничный ход.

Значит, сначала отдал наши земли врагу, позволив тому разорить и унизить нас, а теперь нашел способ вернуть их обратно, не проливая ни капли крови. Правда, кровь все равно лилась — моя и десятков других варанских дев. Мы стали разменной монетой в его большой игре. Нас продавали, чтобы потом выкупить с минимальными издержками.

Я с шумом кладу папку на стол и подхожу к пыльному окну, смотрю на заросший двор.

Значит, все еще сложнее, чем я думала. Берни даже не понял, что его самого использовали как приманку. Золото было условностью, морковкой, которую ему сунули под нос, чтобы он погнал свою жену на чужбину выполнять императорский план.

Уверена, что, как только год пройдет, а Рантар воспользуется летучими войсками Лакринии, он достигнет своих целей и снова нападет на нас. Или еще что похуже.

Ирония судьбы выходила горькой, как полынь. Чтобы вернуть землю отца, мне нужно доказать свою лояльность не Лакринии, а Рантару. Прожить здесь год, не нарушая их законов.

Кстати, а что там в злополучных пунктах 101 и 111?

Я быстро возвращаюсь к столу, лихорадочно листаю страницы. Семьдесят пять, восемьдесят восемь… Ага, вот!

«П. 101. Варанская дева находится на попечении назначенного куратора и следует его приказам.

П. 111. Куратор составляет балльную систему, а варанская дева с помощью нее обустраивается, питается и живет на данной территории».

Я захлопываю папку и смотрю на нее как на змею. Так вот в чем истинная суть. Это не закон. Это — пропуск в рабство, искусно оформленный сухими юридическими формулировками.

«Следует его приказам». Нет, вы посмотрите на них. Чтобы я слушалась того, из-за кого потеряла отца и родной дом? Да ни за что!

Вся моя жизнь, каждый мой шаг на этой земле отныне зависит от воли одного-единственного человека. Любое неповиновение — нарушение закона.

А это значит что? Берни не достанется ни монетки золота. Какая печаль!

Да я даже вредить тут буду. Одно обидно — землю я тогда тоже потеряю.

А пункт 111… «балльная система». Звучит так безобидно, как будто речь идет о детской игре. Но я-то знаю цену таким «играм».

Что-то мне подсказывает, что это система тотального контроля: чтобы получить еду, одежду, самый жалкий гвоздь для починки двери, мне нужно заслужить его «баллы». А как их заслужить? Угадать, чего он хочет? Ублажать его? Унижаться?

Меня разбирает нервный смех. Я представляла себя титаном, готовым сразиться с ветряными мельницами сухого закона и заброшенностью. А оказалась мышью в лабиринте, постоянно забегающей в тупики.

Одного не учли ни император, ни рантарианцы, ни Берни: мне терять нечего. У меня и так ничего нет. Я предана, продана, унижена.

Конечно, у меня есть еще моя жизнь и гордость, есть неприкосновенность тела, но если они и это тронут… Ух…

Я выхожу во двор, оглядывая поля грядущей битвы. Пока что здесь практически ничего, пригодного для жизни. Все сделано для того, чтобы изнеженная девушка положилась на волю судьбы и куратора.

Но не на ту напали.

Будут ли они наблюдать, как я тут голодаю? Привезли ли они варанских дев на верную погибель?

Горло пересыхает, напоминая о том, что я жива и порядком измотана, а еще давно не пила.

Извозчик что-то говорил о подъемных. Где они?

Неожиданно из-за кустов появляется морда варана, и я вздрагиваю. В его зубах что-то белеет.

— Не подходи! — предупреждаю огромное животное и отступаю на шаг назад.

Он машет хвостом, как дружелюбный пес, но меня этим не возьмешь.

Варан опускает голову, разжимает пасть, и я вижу, что он принес мне бумагу, скрученную в трубочку.

Варан продолжает вилять хвостом, а мордой словно показывает на бумагу: «Вот, забирай». Я же не двигаюсь с места.

И только когда он исчезает в зарослях, я подхожу к посланию. Предсказываю — оно точно от куратора!

И когда разворачиваю, то давлюсь воздухом.

Во-первых, я оказываюсь права.

Во-вторых… Да он просто обалдел!

Глава 8

Бумага плотная, с легким отливом перламутра, так и говорит о высоком статусе владельца. Буквы выведены четким, почти печатным почерком, который кажется неестественным для живого человека. Я читаю и перечитываю строки, не веря своим глазам.

«Варанской деве Виктории.

В соответствии с пунктами 101 и 111 Закона о реституции вам назначен куратор. Я — он».

«Я — он», редиска такая! Еще бы написал «ОН», чего уж там.

Ни имени, ни фамилии, ничего.

ОН.

«Настоящим уведомляю о вводе в действие балльной системы.

Ваш начальный капитал: 0 баллов.

Доступ к продовольственному складу, воде, инструментам и материалам открывается по приобретении определенного количества баллов.

Список доступных опций и стоимость в баллах прилагается».

Если бы я могла дышать огнем — спалила бы дотла бумагу уже на этом моменте.

Я переворачиваю лист и читаю:

●

Доступ к колодцу (1 день) — 5 баллов.

●

Продовольственный паек (1 день) — 10 баллов.

●

Один инструмент (лопата, грабли, мотыга) — 15 баллов.

●

Комплект постельного белья — 30 баллов.

●

Матрас — 50 баллов.

●

Чемодан одежды — 200 баллов.

●

Восстановление кровли (материалы и работа) — 500 баллов.

●

Остальное — по запросу.

Список длинный и унизительный. Чтобы просто напиться воды, мне нужно заработать пять баллов. Чем? Ответ ждет меня ниже, под заголовком «Способы заработка баллов».

И здесь у меня перехватывает дыхание от наглости куратора.

●

Расчистка одной сотки виноградника от сорняков — 10 баллов.

●

Обрезка сухих лоз на одной сотке — 5 баллов.

●

Починка забора (за 1 метр) — 10 баллов.

Каторжный труд за гроши!

Чтобы заработать на крышу, нужно поднять весь виноградник, не меньше. А на матрас сколько пахать?

Но последние пункты сводят все воедино, обнажая истинную суть происходящего.

●

Вечерняя беседа с куратором (не менее 1 часа) — 50 баллов.

●

Прогулка в сопровождении куратора — 50 баллов.

●

Принятие пищи в присутствии куратора — 25 баллов.

●

Приготовление пищи по заказу для совместного ужина с куратором — 100 баллов.

●

Разрешение прикоснуться к вашей руке — 50 баллов.

●

Поцелуй — 500 баллов.

●

Остальное — по договоренности.

И в конце бумаги написана странная надпись: «Старого не прощу, нового угощу».

В ушах звенит. Я закрываю глаза и комкаю бумагу в кулаке, готовая швырнуть ее в варана, который, кажется, усмехается своими желтыми глазами, выглядывая из-за кустов.

Так вот оно что. Все эти разговоры о «восстановлении прав» и «заглаживании вины» — просто ширма. Меня не просто ссылают на родину. Меня помещают в золотую клетку и выставляют на торги. И мой новый «хозяин» не прочь приобрести не только мои трудовые навыки, но и саму меня.

Чувствую, под «остальным» спрятаны куда более откровенные пункты, не прописать которые кое у кого хватило ума.

«Старого не прощу, нового угощу», — проносится в голове последняя строчка послания.

Что ж, мой «новый» явно желает угоститься с моего стола.

Яростная волна отвращения подкатывает к горлу. Ни за какие матрасы и крыши я не стану развлекать этого неизвестного мне рантарианца. Пусть хоть умру с голоду в этом доме!

За родной дом, за отца, за память — я ему тут устрою веселую жизнь. Пусть только появится.

Я разжимаю ладонь, с силой разглаживаю смятый лист на столе. Оборачиваюсь, чтобы найти, чем написать ответное послание, но нахожу только золу в печи. Окунаю в нее палец и с яростью ставлю крест на обеих сторонах.

Сворачиваю бумагу в трубочку и, выйдя на крыльцо, бросаю ее в сторону варана.

— Отнеси своему хозяину мой ответ!

Варан медленно подходит, подхватывает послание и растворяется в сумерках. Я остаюсь стоять на пороге, вся дрожа от ярости и унижения. Ночь приближается стремительно, принося с собой пронизывающую сырость. В доме нет ни еды, ни воды, ни света. Только пыль, воспоминания и холодное, жесткое основание кровати.

Я забираюсь на нее, свернувшись калачиком.

Я слышу, как вернулся варан и лег у двери. Мой страж, связной и тюремщик.

Не покидать территорию? Да пусть попробует меня остановить. Что за зверские условия?

Нет, я, конечно, понимаю, что многие девы сказали бы: зачем пахать, я поцелую пару раз и буду жить в роскоши.

Но мне противно от одной мысли, что я что-то сделаю для врага. Ходить с ним и мило беседовать под луной? Как бы не так!

Завтра я пойду на разведку и посмотрю, кто живет рядом и как живет. А еще раздобуду дров для печи, проверю, как мне собрались перекрывать доступ к колодцу и что можно организовать себе по еде.

В конце концов, не в их интересах моя смерть. Хотя, конечно, нет никаких гарантий, что ее никто и не заметит — ни Лакриния, ни Рантар.

Я осталась на всем свете одна, но я не сдамся. Мне нечего терять.

Одиночество, которого я так боюсь, накрывает меня с головой. Но оно лучше, чем компания того, кто выставил такие условия.

Я зажмуриваюсь, пытаясь представить лицо отца. Что бы он сделал? И понимаю: боролся бы. Всегда. До самого конца.

— Хорошо, папа, — шепчу в темноту. — Будем бороться. Но по-своему.

Утром я просыпаюсь от холода и голода, сводящего желудок. Первым делом выглядываю в окно. Варан спит, свернувшись огромным кольцом у крыльца. На ступенях на грубо сколоченном ящике стоит глиняный кувшин и лежит булка хлеба.

Радость мгновенно сменяется настороженностью. Они сдаются так быстро? Или это новая уловка?

Я осторожно открываю дверь. Варан приоткрывает один глаз, но не двигается с места. Я хватаю еду и отскакиваю назад, как воришка.

Хлеб свежий, еще теплый. В кувшине оказывается молоко. Простая, но такая желанная пища. Я уже готова отломить кусок, но замечаю еще один сверток, привязанный к ручке кувшина.

Не бумага, а небольшой отрез дорогой, расшитой серебром ткани. Я разворачиваю его.

На ткани нет ни единого слова — там лежат три сушеные сморщенные виноградины. Иссиня-черные, того самого сорта, который отец называл «душой юга». Те самые, что я видела на погибающих лозах.

И все. Ни объяснений, ни новых условий. Только молчаливое напоминание о том, что было и что могло бы быть.

Я медленно опускаюсь на ступеньку крыльца, не в силах оторвать взгляд от этих трех ягод. Это не жалость. Это ультиматум, куда более изощренный, чем вчерашний. Мне предлагают не просто продать себя за баллы. Мне предлагают искупить вину за гибель дела всей жизни моего отца. Соблазняют не крышей над головой, а возможностью воскресить его мечту.

И самое ужасное, что это работает. Глядя на эти ягоды, я чувствую, как во мне просыпается не только дочь, но и агромаг. Руки сами тянутся к земле, к этим умирающим лозам, с которыми связана каждая клеточка моего существа.

Варан поднимает голову и смотрит на меня. В его взгляде нет насмешки. Есть… ожидание.

Я зажимаю ягоды в кулаке. Они твердые, как камни.

«Хорошо, — думаю я, глядя в желтые глаза побратима. — Ты хочешь играть? Будем играть. Но правила установлю я».

Земля моя? Моя. Все, что мне нужно, — просто выжить здесь самой.

Просто выжить. Легко ли?

Я отламываю кусок хлеба, запиваю глотком молока и иду внутрь, хлопнув дверью. У меня нет баллов, но у меня есть яростное, жгучее желание выжить. Не для Берни. Не для императора. И уж точно не для куратора.

Для себя и для виноградника, который снова должен стать моим.

А еще… Я очень хочу, чтобы Берни не досталось ни монеты.

Вот только как осуществить две такие взаимоисключающие цели?

Глава 9

Раян

Стоя в тени чащи, я смотрю, как мой варан Ян медленно подползает ко мне.

— Отнес? — Побратим кивает.

В голове слышу его ответ: «Злая девица — будущей карги сестрица».

Ян, как всегда, отвечает народными варанскими мудростями.

— А ты что хотел? Ее сюда притащили насильно. Муж оказался козлом, иначе у меня были бы большие проблемы. Да еще ее отец умер сразу после нападения. Конечно, ей нужен тот, на кого она выплеснет всю боль. Я дал ей отличную возможность.

«Правду не нужно защищать. Как моя чешуя, она просто есть. А ложь — как крик птицы: шумно, но бесполезно», — бурчит Ян в моей голове — наша связь работает.

Но я всегда предпочитаю говорить с ним вслух, когда рядом никого нет.

— И что ты хочешь сказать? Чтобы я пришел к ней и сказал: «Дева, мой варан не умеет держать зубы при себе. По закону Рантара я должен взять ответственность за вас на эти десять лет».

«Что варану природой суждено, то и в другом варане отражено».

— Ой, не надо! Не все вараны так себя вели. Это Лакриния раздула количество варанских дев до немыслимых чисел. Вообще-то, это редкость. — Я сажусь на камень, глядя побратиму в морду. — Она правда такая злая?

«Не от солнца пустыни, а от ее взгляда песок трескается», — вздыхает у меня в голове варан.

— Что, теперь будешь думать, каких дев зубами доставать? Три года мне все уши своими пословицами про красоту женских ног прожужжал. И что? Теперь раскаиваешься?

«В азарте теряется мудрец».

Я складываю руки на груди и смотрю на виноградник. Я даже отсюда слышу, с какой яростью она хлопает входной дверью, когда выходит из дома. Заряжена на разборки и упрямство по полной.

Ну и варанскую деву же мне Ян организовал!

— Она поела?

«Пустой желудок законов не помнит».

Значит, поела. Уже хорошо.

Я подхожу ближе. Когда она только приехала и я увидел ее первый раз на телеге, она показалась мне просто симпатичной. Но когда она начала двигаться, когда побежала по полю — она была красива.

Тогда я увидел ее первый раз.

На самом деле три года назад меня порядком разозлила выходка побратима. Нет чтобы держать челюсти сжатыми, он погнался за девой, да еще и укусил ее.

Сколько красоток Лакринии вешались на меня — он к ним даже головы не повернул. Никому из них не давал на себя забраться. А за этой помчался, передавая по нашей ментальной связи кучу пословиц про судьбу-судьбинушку.

И что? Улизнула дева так мастерски, что не нашел ни Ян, ни я. Просто как сквозь землю провалилась.

Я не мог оставаться на месте — нужно было вести войско дальше, закрепить за собой этот важный нам лоскут земли. И я упустил ее.

Ринулся выслеживать и попал на свадьбу. Опоздал. Она вышла за другого.

А у меня есть кодекс — я не имею дел с замужними и следую законам Рантара. И эти два моих пункта сейчас взаимоисключали друг друга.

Если я не буду следовать законам, как поведу рантарианцев за собой? Как смогу остаться генералом? Мои воины перестанут меня уважать.

Вот основное, что двигало меня к варанской деве. Мне не нужна была жена. Мне не нужна была боевая подруга. Мне не нужна была грелка в постели.

Но честь — для воина она дороже золота.

Но сдался ли я? Нет, потому что способ был, и я подкинул его нашему императору.

Три года мы вели переговоры с Лакринией. Конечно, не без политических интересов с обеих сторон. Три года пытались найти взаимовыгодный баланс. И только желание императора Лакринии отомстить за неудачный брак сестры с принцем Кармалиса сдвинуло дело с мертвой точки.

Говорят, его любимая сестра вернулась на родину в слезах и развелась с принцем Кармалиса. После этого император затаил злобу, хотя внешне никак не показывал свою обиду и выглядел миролюбивым.

Он умел притворяться, когда ему это было надо.

Сначала он раздул во всех вестниках про варанских дев ради того, чтобы отвлечь всех от того факта, что отдал территорию почти без боя. Перевел фокус внимания на то, что военные спасали таких женщин и их семьи в первую очередь. Что жизни народа для императора важнее земли.

Мне было так смешно. Мы не трогали мирное население. Мы захватили эту полоску земли, не пролив ни капли крови.

А когда полгода назад Рантар все-таки смог договориться с Лакринией, их император начал активную информационную подготовку для внедрения нового закона.

Все вестники выпустили новости о том, сколько бедных мужей пострадало от варанских дев. Меня одна эта формулировка выводила из себя и задевала, но умом я понимал: нам так лучше.

Дев-то всего пять, а раздули дело так, словно сотни.

Сотни! Да любой здравомыслящий человек, который знает, почему появляются варанские девы, не поверит в такую чушь.

Но народ прост, вестники говорят — значит это правда. Они далеки от политических игр, не видят наперед ходы, которые вижу я.

И вот моя варанская дева вернулась на свою землю. Злющая, всклокоченная, голодная и холодная.

Мне хотелось устроить ей уютный дом, дать сытную еду и поговорить по душам, взять ее под опеку на оставшиеся семь лет, но я понимал, что после всего, что она пережила, она сама съест меня на ужин, как только я открою рот. Или, того хуже, впадет в депрессию от безысходности.

Я дал ей желание бороться. А еще проверил ее. Если бы она повелась на балльную систему, я бы испытал невероятное разочарование.

Я и так не в восторге от того, что деву для меня выбрал побратим. Но древний закон есть закон. Еще семь лет я ответственен за нее.

Поворачиваюсь к Яну:

— Помнишь наш план? Не жалей меня, иначе не сработает. Понял? Она ни на секунду не должна усомниться во мне.

Глава 10

Вики

Если бы я была ведьмой, куратор сдох бы еще до полудня, потому что каждое препятствие на своем пути я встречаю проклятиями в его адрес.

Споткнулась о кочку:

— Да чтоб ты о своего варана навернулся!

Попала ногой в нору:

— Да чтоб ты облысел!

Порвала платье о сухую виноградную лозу:

— Да чтоб ты своего побратима за пару баллов продал, как и свою совесть!

Почему-то Берни я не упоминаю. Думать о нем слишком больно.

Умом понимаю, что он поступил ничем не лучше врага, но искренне желать ему смерти не получается. Я все еще ощущаю его в своем ближнем кругу, своей семьей.

Поэтому его поступок и ударил сильнее всего.

Вот как люди разрубают узел отношений в одночасье? Был муж — и нет мужа. Словно чувства могут исчезнуть по щелчку пальцев.

У меня так не работает.

Моя любовь пошла на дно с гирей обиды, постепенно размывалась подводными течениями.

Нет, я никогда к нему не вернусь. Никогда не прощу. Никогда не дам второго шанса.

Я не знала, что он настолько алчный. А больше всего задевает, что он не понял, как сильно меня обидел. Насколько больно мне сделал.

Но я себе этими мыслями только хуже делаю. Решила, что кончено, — значит кончено. Я больше не отдам Берни ни крошки своего внимания.

Вместо этого сосредоточусь на том, что есть здесь и сейчас. Мне просто нужно дать себе время привыкнуть, что я одна. Что могу рассчитывать только на себя.

Останавливаюсь среди рядов высохших лоз, подставляю лицо южному солнцу. Мне его так не хватало в столице.

Оно словно проникает под кожу и дает ощущение жизни, наполняет силой.

Я снимаю тканевые туфли, встаю босыми ногами на родную землю. Ощущение — словно я корни пускаю.

Был у меня до академии здесь садик с суккулентами. Красивые и неприхотливые растения, некоторые из которых называли еще каменными розами. Они очень интересно размножались.

Их нельзя было сразу впихивать в землю или, не дай Великий Аль, в воду. Срез должен был день-два подсохнуть на воздухе, и только потом можно было положить на землю листок суккулента и сбрызнуть водой. И лишь тогда они давали корни.

Нежные корни, которые сажались в сухую землю и поливались только спустя два дня, ни в коем случае сразу.

Суккуленты могли месяцами обходиться без воды и только съеживались на вид. Но стоило полить — напитывались водой и распрямлялись.

Я сейчас себе напоминаю этот самый суккулент. Оторванная, без корней, брошенная на сухую почву. Но мало кто знает, что для меня это лучшие условия для того, чтобы вырасти. Я не сдамся.

Как же я благодарна отцу, что в свое время он увидел во мне зачатки агромагии и отправил в академию. Тогда виноградники процветали, а в сезон сбора урожая обозы выезжали от нас один за другим.

Папа не гнал вино, но продавал тем, кто гнал. Выведенный им сорт «душа юга» был одним из популярнейших.

Он смог оплатить мне обучение, в котором я раскрыла свои силы, что для женщин наших королевств непозволительная роскошь.

Как знал, что мне пригодятся все знания, чтобы вновь возродить его фирменный сорт.

Я наклоняюсь к высохшей лозе, закрываю глаза — пусто. Нет, тут нет жизни.

А здесь?

Я передвигаюсь от лозы к лозе. Волосы путаются, и я заплетаю их в косу. Отрываю от нижней юбки платья полоску ткани и завязываю ей кончик.

Вот так-то лучше.

Южное солнце — помощник роста, но и оно же убийца лоз. Недостаток полива плохо сказывается на винограднике, и я не могу найти ни одного живого ростка.

И тут я вспоминаю про три сморщенные ягодки, которые с завтраком принес мне варан.

Достаю их из кармана, накрываю ладонью и прислушиваюсь.

В них есть жизнь!

Не знаю как, но она сохранилась, что просто удивительно для ягод в таком состоянии. Кажется, тут не обошлось без магии стазиса.

Я иду в дом и осторожно вынимаю из трех виноградинок десять семечек. Отличный улов. Скорее всего, прорастут не все, но хотя бы семь-восемь — это уже результат!

Мне нужно промыть их, и самое время найти колодец.

Что там? За пять баллов? Ну-ну.

Шагаю к левому углу виноградника, взяв с собой найденный на кухне кувшин со сколотым горлышком. Иду прямо босиком, несмотря на то что иногда сухие палки ощутимо колют стопу.

Я так чувствую себя живой. Чувствую свою связь с землей.

Я — агромаг. Моя сила — сила природы. В академии нас даже учили брать энергию из неживой природы. Точнее — почвы.

Так что куратору меня не напугать. Пережить денек без еды я могу без особых потерь, надо только оживить все в памяти, а то в столице, в этих джунглях из кирпича, я словно перекрывала все свои потоки.

Колодец нахожу в деревянном коробе. Вот только сверху — весьма удобная крышка, при этом абсолютно ничем не закрытая.

Это что, вера в мою совесть? Ха! У нас с куратором она взаимно отсутствует.

Где тут ведро? А вот и оно, в специальном отделении короба. И надо же, не под замком.

Куратор думает, что я его так испугалась, что даже не посмею притронуться? Да он не на ту напал!

Я цепляю ведро на специальный крепеж, кручу ручку вертела, и механизм приходит в действие. Но стоит мне только зачерпнуть воду, как где-то в стороне трещат деревья, словно от удара. Откуда-то оттуда шипит варан. А потом раздается хруст сучьев.

Что это такое?

Глава 11

Я замираю и прислушиваюсь, стараясь определить место, откуда доносится шум. Когда понимаю, что за территорией, то продолжаю крутить вертел с удвоенной скоростью.

Это куратор? Пришел качать права за воду?

Я еще быстрее поднимаю полное ведро из колодца, ставлю на край и наливаю кувшин. Принюхиваюсь к воде под новый треск деревьев.

Затхлостью не пахнет. В ведре вода чистая.

Снова раздается хруст.

Там два варана сцепились, что ли?

Я оставляю ополовиненное ведро с водой у колодца, а сама несу кувшин в дом. Смотреть, что там происходит, не имею ни малейшего желания.

Первое — это за моей территорией.

Второе — теперь моя малая родина принадлежит Рантару, а здесь нет никого, кого я хотела бы защитить, кроме себя.

Третье — если это куратор, то я хотела бы оттянуть момент нашей встречи настолько, насколько это возможно.

Поэтому я иду в дом, закрываю дверь на засов и начинаю заниматься семенами. Нахожу старую ткань, чуть смачиваю ее водой — создаю идеальную среду для прорастания семян.

Не забываю смочить и собственное горло. Вкус воды, знакомый с детства, заставляет прикрыть глаза. Какая же она вкусная.

Помню, как маленькой часто зачерпывала воду ковшиком из заранее наполненного папой ведра. Пила так, что текло по щекам, потом на грудь. Одежда мигом высыхала под южным солнцем.

Какие же счастливые были времена!

Ветер приносит в открытое окно протяжный мужской стон. Значит, в схватке с вараном сошелся какой-то рантарианец?

Я делаю порывистый шаг к выходу, а потом застываю на месте.

Там враг, один из тех, кто виновен в смерти отца. В том, что моя малая родина уже не моя. В том, что мой муж предал и продал меня.

Хотя в последнем, пожалуй, я перегнула — сама выбрала такого любимого, что с радостью променял меня на золото.

Еще один стон влетает в окно, касается моей души. Я снова дергаюсь в сторону выхода и снова сама себя останавливаю.

Друзей здесь у меня быть не может, могут быть только враги.

Но…

Эти стоны. Как я могу проигнорировать сигналы человеческой боли?

Я осторожно выглядываю из-за двери — варана не видно.

Неужели с ним поцапался? А что, если пострадал простой прохожий?

Для моей совести совершенно ясно, что игнорировать этот факт я не могу. Я уже в курсе, а это значит — в деле.

Поэтому медленно иду по тропинке, пользуясь проводником — звуком протяжных стонов. От виноградника по тропинке к небольшой зеленой полосе, отделяющей нас от соседей, мимо зарослей колючего кустарника.

И тут я вижу их — моего огромного варана-охранника и крупного мужчину.

Варан застыл и не сводит взгляда с лежащего на земле человека, который ладонью прикрывает окровавленную грудь. Сразу несколько глубоких борозд ран сочатся кровью.

Дело плохо.

Мужчина даже не смотрит на меня, лежит с полуприкрытыми глазами, едва двигая головой из стороны в сторону от боли. Я вижу рваные раны на ногах, царапины на руках. Замечаю, что и варану тоже досталось, только на его черной броне это не так бросается в глаза, как на человеческой коже.

Деревья вокруг повалены — схватка была впечатляющей.

Я с настороженностью смотрю на варана, но он не двигается. Не сводит глаз с раненого мужчины.

Я опускаюсь рядом с рантарианцем, бегло осматриваю его раны и одежду. Он невероятно хорош собой — какой-то резкой, мужественной красотой. Тяжелый подбородок, выделяющиеся скулы, большой нос и густые брови. Длинные черные волосы растрепаны и лежат на земле.

— И где же твой варан, воин?

То, что он зарабатывает на жизнь именно в сражениях, мне предельно ясно. Только у солдат, которые постоянно практикуются, бывают такие мышцы. Да у него даже шея накачанная! Что уж говорить про остальные части тела.

На мой вопрос мужчина едва приоткрывает глаза, а потом закрывает их, явно теряя связь с реальностью.

Я осторожно отодвигаю края простой одежды у ран — рубахи и штанов. Понимаю, что самой мне тут не справиться — у меня тут никаких лекарств нет. Раны очень глубокие.

— И зачем вы подрались? — поворачиваюсь я к варану.

Варан смотрит на меня, и кажется, что сейчас его морда вытягивается от недоумения.

— Зачем ты на него набросился? Шел бы себе мимо и шел. Или он на территорию залезть хотел?

Варан сначала дергает головой, а потом усиленно кивает.

Ничего себе, какой понимающий и разумный. Не то что его хозяин-куратор со своей балльной системой.

Я смотрю на раненого:

— Значит, говоришь, воришка или извращенец?

Мужчина стонет и приоткрывает глаза, но потом тут же их закрывает и обмякает.

Я снова смотрю на варана:

— Иди сюда.

Ящер моргает. Смотрит с недоумением.

— Да. Ты-ты. Иди сюда.

Варан подходит ближе, и я снова отмечаю, какой он здоровый. А раз такой большой, то как раз сгодится для спасательной миссии.

— Ближе. Еще ближе, — прошу я.

Варан колеблется, но двигается.

— Вот. А теперь помоги мне хвостом взвалить его на себя.

Удивительно, но варан проделывает это с невероятной быстротой и ловкостью. Я-то думала, еще уговаривать придется.

Мужчина лежит на его огромной спине, руки свисают с боков.

— Подожди, я сейчас за веревкой сбегаю. Где-то на глаза попадалась.

Надо же больного зафиксировать.

Я бегу, на ходу пытаясь вспомнить, где же я видела веревку. Кажется, в углу кухни. Или у входа на крошечной террасе?

Нахожу на последней. Конечно, она не новая, немного пыльная, но что поделать. Мое дело — отправить его на лечение, а уже лекарей — обеззаразить раны.

Я беру веревку, выхожу с террасы и сталкиваюсь с вараном, на спине которого лежит мужчина. И ящер явно собирается скатить свою ношу на землю.

— Стой! — кричу я. — Замри.

Варан подчиняется, буравя меня взглядом.

— Зачем ты его сюда притащил? А если бы упал? Или ты уже его как следует повалял и поднял несколько раз? — Я примеряюсь к варану, к веревке и понимаю, что в моих фантазиях все выглядело куда легче.

Чтобы привязать мужчину, мне нужно самой взобраться на варана. Да и веревки, похоже, может не хватить.

— Сможешь его на себе отнести так, чтобы он не свалился? — спрашиваю я.

Варан двигает хвостом, дотрагиваясь то до одного бока мужчины, то до другого. Кажется, пытается донести, что если ноша будет падать, то он ей не даст этого сделать.

— Отлично. А теперь неси раненого к своему хозяину. Пусть выхаживает.

Варан замирает и только мигательной перепонкой двигает.

И тут со стороны мужчины раздается тихое кряхтение проснувшегося человека, который осознает, как ему досталось.

— Хозяйка, — хрипло и едва слышно говорит он.

Я подхожу ближе, и мужчина поворачивает голову. Он на такой высоте, что его голова как раз на уровне моих глаз, поэтому я отчетливо различаю цвет его глаз — травянисто-серый.

— Хозяйка, мне туда нельзя.

— Тебе туда льзя. Тут ты только к праотцам отправишься — у меня даже вода за баллы. Конечно, если не хочешь отдаться на волю случая, а потом ходить с куратором под луной и говорить до потери пульса за баллы. Тогда тебя приму — будешь мне крышу чинить, с куратором за ручку держаться.

Мужчина медленно моргает, глядя на меня, и мне становится стыдно, что вывалила на раненого все возмущение. В конце концов, он-то ни при чем. Может, мимо проходил, а варан на него набросился.

— Варан, вези его к хозяину, пока душа на небеса не улетела. Давай-давай. — Я смотрю варану в морду.

Тот же изображает статую, но взгляд отводит в сторону.

— Хозяйка, меня там убьют.

— Тебя здесь раны на тот свет отправят быстрее. Они у тебя глубокие, а у меня ничего нет. Понимаешь? Ничего.

Мужчина долго-долго смотрит на меня, а потом обмякает. Варан же, дубина такая, берет и ложится на землю.

Глава 12

Они что, все сговорились? И куратор с его унизительными баллами, и его варан, и этот раненый красавец?

«Хозяйка, мне туда нельзя», — хриплые слова рантарианца отдаются эхом в моих мыслях.

Что он имел в виду? Его убьют? Может, он дезертир? Или вступил в конфликт со своим же командиром? Беглый преступник?

В любом случае оставлять его умирать у порога я не могу. Как бы мне сейчас ни было тяжело, поступить жестоко я не способна даже с врагом.

И пусть я не хочу видеть этого куратора, я провожу варана с раненым и удостоверюсь, что он получит лечение.

Не бросают же они своих в Рантаре, верно?

— Ладно, — смотрю я на варана. — Веди нас к своему хозяину. Нам нужно спасти мужчину. Но если куратор вздумает предъявить мне счет за лечение, скажи ему, что тогда я сама выставлю ему за все: за вторжение, за разруху.

И за смерть моего отца.

Варан даже на лапы не поднимается. Изображает памятник живой природе, только глаза тревожно бегают туда-сюда.

— И что это значит? Ты же побратим. Прекрасно понимаешь человеческую речь. Не делай вид, что не слышишь.

А этот упрямец-варан берет и тычет мордой в сторону дома.

Нет, вы только посмотрите на него! Неужели приказ куратора по ментальной связи? Он что, совсем там совесть потерял? Неужели не понимает, что в доме нет ни единой чистой тряпки, не то что лекарств?

Да и я совсем не лекарь. Вот вообще.

— Не идешь? — Я складываю руки на груди. — Хорошо. Тогда я сама иду к твоему хозяину. Хочу посмотреть ему в глаза!

Я разворачиваюсь, иду по тропинке и тут слышу сзади глухой стук. Стремительно оборачиваюсь и вижу, что рантарианец упал с варана.

— Ох! — Я подбегаю к раненому, а варан дает деру через виноградники — только хвост его и видно.

— Куда?!

Я же остаюсь один на один с раненым огромным мужчиной, которого разве что перевернуть могу. Что уж говорить о том, чтобы затащить его в дом.

— Эй! — кричу я вдогонку бессовестному варану. — Вернись, чешуйчатый! Это твои проблемы, а не мои! Ты с ним подрался.

Но варан не показывает и морды.

Я опускаюсь на корточки рядом с рантарианцем. Он лежит на боку, его лицо искажено гримасой боли даже в бессознательном состоянии. Из ран сквозь порванную ткань рубахи сочится кровь.

Без помощи он может погибнуть прямо здесь, у моего порога. А я совсем не травница, чтобы самой поставить его на ноги. Хоть я и агромаг, моя специализация — декоративные растения. Я терпеть не могу лекарское дело и специально его не изучала.

Когда я перешла в питомник за более высокой зарплатой, мне пришлось изучить тему питательных растений и их влияния на птиц-побратимов, но я никогда никого не лечила.

У меня просто нет знаний.

— Знаешь, — бурчу я, — это только в сказках первая попавшаяся дева может спасти принца. Она с ходу идет на поляну, срывает целебные травы, одна из которых редчайшая обеззараживающая, а вторая — редчайшая ранозаживляющая. Хотя какой лес — она взгляд в сторону бросает, а там все и растет. Но я — не тот вариант.

Проклятый варан! Проклятый куратор! Они поставили меня в положение, где у меня есть выбор, но если действовать по совести — его и нет.

Я могла бы гулять под луной с куратором, держаться за руки и целоваться — отгрохала бы себе домик за неделю. Но я ни за что на это не пойду.

И сейчас я тоже не могу оставить этого рантарианца без помощи.

— Ладно, — бормочу я, переворачивая его на спину и хватая под мышки. — Но ты мне за это всю жизнь служить будешь, понял? И крышу починишь, и сухие лозы вытащишь, и опоры сколотишь.

Конечно, я не собираюсь потом все это с него требовать, если он выживет, но бурчать вслух оказалось приятно. С таким настроем даже легче его спасать, но точно не легче тащить.

Притащу в дом, а там уже подумаю, кого звать и как лечить.

Раз-два, взяли!

Небеса, какой же он тяжелый. Просто груда камней, а не тело.

Раз-два, взяли!

Тю. Ноль эффекта.

Он просто невероятно тяжел. Я изо всех сил тяну его к крыльцу, чувствуя, как дрожат мышцы спины и рук. Сдвигаю его всего на шаг, не больше, а сама ощущаю, что больше не могу — руки сейчас отвалятся.

Наконец я в полном изнеможении опускаю его на землю, а сама сажусь рядом, чтобы перевести дух. Дышу глубоко, всей грудью, и ощущаю, как быстро работает сердце.

Стоит признать, что затащить его в дом в одиночку просто невозможно. Придется оставлять его здесь и оказывать хоть какую-то помощь прямо на месте.

— Говорю тебе, рантарианец, я — плохая спасительница.

Медленно поднимаюсь, чувствуя дрожь в руках и ногах. Захожу в дом, чтобы еще раз осмотреться.

Что я могу использовать для помощи? Даже дровяная печь не растоплена, чтобы прокипятить тряпки.

Но что толку, если я замотаю его раны? Их нужно продезинфицировать, потом наложить ранозаживляющую мазь и только потом перевязать.

Я возвращаюсь к рантарианцу. Трогаю его лоб — температура нормальная. Уже хорошо, но совсем не показатель, ведь в любой момент может начать лихорадить.

Кладу пальцы на внутреннюю сторону его запястья и чувствую быстрый пульс.

А вот это не очень хорошо. Я, конечно, не лекарь, но частое биение сердца в бессознательном состоянии точно не к добру.

— Лежи, — обращаюсь я к нему, хоть и он не слышит. — Я за помощью. Одна я тебя, похоже, разве что угроблю.

Встаю на ноги и оглядываюсь. Куда же пойти? К кому обратиться? Здесь же есть соседи?

Я подбираю юбки, бросаю взгляд на рантарианца и говорю:

— Держись, я скоро.

Глава 13

Деревенская дорога сильно заросла травой. Чувствуется, что пыль здесь теперь поднимают весьма редко.

Вдали темнеет персиковый сад господина Крадо. Деревья, некогда ухоженные, теперь стоят, сгорбившись под тяжестью собственных нестриженых ветвей. Мельчайшие завязи плодов теряются среди буйной листвы, обещая скудный урожай, который некому будет собрать.

Судя по всему, здесь никто не живет.

Чуть дальше по правую сторону виднеется загон для лошадей господина Зауски. Ворота распахнуты настежь, изгородь местами сломана, а на потрескавшейся от солнца земле не осталось и намека на следы копыт.

Неужели я здесь одна?

И зачем рантарианцам была нужна эта земля, если они ее попросту забросили? Плодородная почва, богатые сады, прекрасная земля под солнцем просто простаивает.

Почему?

Я иду по дороге дальше и вижу третий по счету дом слева, стоящий поодаль. В отличие от моего жилища его крыша цела, а крошечный палисадник у дома выглядит ухоженным.

Он новый и занимает спорную полоску земли, которую все не могли поделить соседи и огородили с двух сторон, чтобы сохранить мир по принципу «да не достанься ты никому».

Дымок из дровяной кухонной печи, тонкий и едва заметный, идет в небо.

Я подбегаю к калитке и кричу, схватившись за деревяшки забора:

— Здравствуйте! Есть кто дома? Помогите, пожалуйста!

Я слышу движение в доме. Слышу, как щелкает задвижка. Слышу хриплый мужской кашель.

Дверь открывается, и на пороге показывается смутно знакомая фигура. Седая борода, морщинистое доброе лицо и уставший взгляд.

Тот самый старик, что привез меня сюда на телеге!

— Что случилось? — Он торопливо хромает в мою сторону.

— Там раненый. Его подрал варан. Сможете помочь? У меня ни лекарств, ни знаний. В доме нет ни одной чистой тряпки для перевязки. А сам мужчина такой огромный, что я не могу его сдвинуть с места.

Лицо старика вмиг становится серьезным, а все следы сонной отрешенности мгновенно исчезают.

— Сейчас! — Мужчина заходит в дом и возвращается с холщовым мешком. — Показывай! Варан не станет нападать на своего без причины. Или это лакриниец?

— Судя по одежде — рантарианец.

Старик торопливо хромает по дороге, бурча:

— Да кто ж сюда залетный-то сунется?

На это у меня нет ответа.

Мы проходим через мою калитку мимо варана, застывшего на солнце, и я обращаю внимание, что старик совсем его не боится. Более того, будто не замечает.

Показывается крыльцо дома.

— Вон он, на дороге, — машу рукой я.

Рантарианец лежит, повернув голову набок. Кажется, в сознание он так и не приходил.

Подойдя ближе, старик замирает, глядя на его лицо.

— Вы его знаете?

— Первый раз вижу, — растягивая слова, говорит старик, а потом опускается на колени рядом с раненым.

Он ловко, привычными движениями расстегивает окровавленную рубаху, осматривает раны, прощупывает пульс.

— Вот дурак… — слышу я шепот старика.

— Что?

— Говорю, крепко досталось ге… парню. — В его голосе звучит скорее досада, чем ужас. — Но драконья кровь сильна. Жить будет.

Он открывает свой мешок. Внутри лежат смотанные в рулон тканевые полоски, банки с мазями и какие-то темные бутылочки с жидкостью.

Старик поливает раны темной жидкостью, и она шипит, смешиваясь с кровью. Раненый даже бровью не ведет.

— Ему совсем плохо, да? Это же должно дико щипать.

Старик поднимает на меня такой взгляд, словно хочет как следует матернуться, но не может.

— Знаешь, наши воины некоторым кажутся бесчувственными. Спать могут на доске и выспаться. Могут зашивать рану на себе и травить военные байки. Толстокожие, как и побратимы. Так что не сильно за него переживай.

Он серьезно или шутит? Не пойму.

— Переводить только… — слышу бурчание старика себе под нос, когда он уверенными движениями накладывает мазь на порезы на груди и животе.

Ему приходится разорвать ткань штанов, чтобы обработать глубокие раны на бедрах.

Старик кидает на меня внимательный взгляд, я вопросительно смотрю в ответ.

— Повышивать хочешь?

И протягивает дугообразную иглу с ниткой.

Он что, хочет, чтобы я зашила раны?

— Я никогда этого не делала… — отступаю на шаг назад.

— Ничего сложного. Стежок — узелок — отрезаешь нить. Стежок — узелок — отрезаешь нить. И так, пока все раны не стянешь.

Я мотаю головой.

— Ну как знаешь. — Он пожимает плечами, водя иглой над грудью раненого. — Я подслеповат стал с годами, могу промахнуться или лишку взять.

И заносит иглу явно в стороне от раны.

— Ближе! — прошу я.

Старик качает головой:

— Говорю же — не вижу толком. И глубину не измерю. А ты что, боишься? Или в обморок упадешь?

Никогда не была нежным цветочком, что теряет сознание от капли крови. Но рваные раны — это же совсем другое дело.

С другой стороны, старик, похоже, правда сделает еще хуже, чем я. Он и так помог. Должна же я внести хоть какой-то вклад.

Могу же? Могу.

Глаза видят хорошо? Хорошо.

Руки не трясутся? Нет.

— Я это сделаю.

Первый стежок дается мне сложнее всего. Потребовалось собраться и прицелиться несколько раз, но я быстро понимаю, что чем больше я раздумываю, тем сильнее боюсь оплошать.

Поэтому просто приказываю себе действовать и не думаю о том, что зашиваю живого человека.

Это необходимо. Я должна. Точка.

Стежок за стежком. Стежок за стежком.

Каждый получается увереннее и быстрее.

Стежок за стежком. Стежок за стежком.

Старик вдруг начинает петь. Судя по мотиву и интонации, что-то из рантарианского фольклора. Песня повествует о честолюбивом генерале и девушке, за которую он взял ответственность после смерти ее отца — своего боевого товарища. Он влюбился, но следовал своему кодексу и потерял ее. Они оба умерли, так и не зная, что были влюблены друг в друга. Он — за страну. Она — от разбитого сердца.

— Грустная песня. — Я бросаю на старика любопытный взгляд.

— Навеяло. — Старик смотрит на раненого.

Я как раз заканчиваю со «штопкой» воина.

— И что теперь? Сможете забрать его к себе? — спрашиваю я.

— Ко мне? Я хлипкий старик — ни на сантиметр не сдвину.

— Но не оставлять же его здесь?

Старик скептически смотрит на воина:

— Драконья кровь мощная. Оставляй.

Глава 14

Раян

Проклятие! Я просчитался. По всем фронтам.

Вместо истории о спасении раненого воина получался полный разгром. План летел в бездну.

Я знал, что встречу огонь в ее глазах. Ненависть к врагу, отобравшему дом. Я готов был принять это.

Моя задумка была проста — показать ей не монстра, а живого человека. Израненного, но не сломленного.

Пусть видит во мне угрозу, потому что я рантарианец, но угрозу из плоти и крови, а не безликого надзирателя. А потом, когда она выходила бы меня, все должно было измениться.

Но она не дала и шанса — не стала возиться с раненым. Ее решение было молниеносным и безжалостным: убрать с глаз долой.

Хотя все необходимое Ян мог принести ей в пасти за минуту — только прикажи. Да и мои раны затянулись бы за пару дней — драконья кровь не подвела бы.

Но она даже не думала в эту сторону. Не позволила ситуации развиться. Приказала Яну взвалить меня и унести.

Четко, холодно, эффективно.

Генерал во мне невольно оценил этот ход. Железная логика, никакой сентиментальности. Я ошибся в главном — она не проста.

Она не стала методом тыка пытаться вылечить меня. Она ищет самый быстрый способ помочь.

Если бы она была моим солдатом, я бы ей гордился. Но здесь она ломает все мои планы снова и снова.

Приходится падать со спины Яна, посылая ему ментальный приказ тащить лекарства. Сам же валюсь на землю, притворяясь бесчувственным. Играю по ее правилам — если не хочет лечить, заставлю спасать.

А потом она пытается тащить меня. Одна. Ее хрупкое тело напрягается до дрожи, пальцы впиваются в мою окровавленную рубаху. Каждый ее сдавленный выдох — ножом по моей совести. Каждый сантиметр, на который она сдвигает мою тушу, заставляет мышцы напрягаться, чтобы хоть как-то ей помочь. Черт возьми, зачем она так надрывается? Сейчас кости свои поломает.

Она не знает, что воины спят под открытым небом? Мне не нужна крыша и стены. Мне не нужен матрас. Мне не нужна кровать. Да мне даже пол не нужен.

Сжимаю зубы до хруста. Мое тело, привыкшее к боям и лишениям, сейчас ее главное препятствие. А я лежу и притворяюсь мертвым грузом, пока эта упрямая женщина сражается, чтобы спасти того, кого ненавидит.

Ирония судьбы? Нет. Проклятие. Мое собственное проклятие.

Не этого я ожидал. Зачем она меня куда-то тащит? Варан сейчас все принесет для лечения, а для воина лучшее лекарство — холод и голод.

Я лежу, притворяясь грузом, и сквозь щель между век наблюдаю, как она борется. Каждое её усилие — пытка для меня.

Варан раздери, я мог бы левитировать от одной ярости, наблюдая это. И я сам причина этого.

Внутри все сжимается в тугой узел. Инстинкты кричат вмешаться, встать, взять ее на руки и отнести в дом самому. Но я прикусываю щеку изнутри до крови, заставляя себя лежать неподвижно.

Этот спектакль должен продолжаться.

Она останавливается, чтобы перевести дух, и ее пальцы непроизвольно сжимаются на моем плече. Такой контраст — хрупкость ее рук и стальная решимость в них — поражает меня до глубины души и говорит многое о ее характере.

Эта женщина просто воплощение упрямства. И в этот момент я понимаю, что она устроит мне ад, если раскусит мой план.

Слышу ее бормотание про долг, службу, починку крыши и опоры.

Да! Именно это мне и надо. Я должен стать ее должником, чтобы остаться рядом. Чтобы соблюсти свой кодекс чести. Чтобы взять на себя ответственность.

Хотя бы на год, что она здесь. Захочет — на весь оставшийся срок. Я должен отвечать за поступок побратима, взять на себя ответственность за варанскую деву.

Поэтому эти ее угрозы, произнесенные сквозь стиснутые зубы, меня даже радуют.

Когда она наконец понимает всю тщетность попыток сдвинуть меня с места, опускается рядом.

Она без сил, я — в моральном аду.

Лежу, притворяясь беспамятным, и слышу ее прерывистое дыхание. Близко. Чувствую боком исходящее от нее тепло.

Я — генерал Рантара. Прошел через сотню сражений, выживал в раскаленных пустошах, принимал решения, от которых зависели тысячи жизней. Но никогда не чувствовал себя таким беспомощным, как сейчас, лежа у ног этой женщины и играя в кошки-мышки с ее милосердием.

Она вкусно пахнет. Мне хочется дотронуться до нее, но я не могу себя выдать. Хочется еще раз ее рассмотреть.

Запомнил только, что она очень симпатичная. Узнал, что очень упрямая. А еще — достаточно хладнокровная, как и я.

Стоп. Это просто долг. Она просто будет под моей опекой. Ничего больше.

Я должен как можно быстрее войти к ней в доверие, потом все объяснить и взять ответственность. А потом вернуться на поле боя.

Я договорился с императором о трех месяцах покоя. Мне нужно уложиться за этот срок.

Она шевелится рядом, и я замираю.

— Держись, я скоро, — говорит она, и я чувствую, что она встает на ноги и удаляется.

Открываю один глаз и вижу, как она скрывается за высокими сорняками. Скрипит калитка.

Куда это она? Что задумала?

Я смотрю на небо и злюсь сам на себя.

Чем я занимаюсь? Ложью пытаюсь заслужить доверие. Достойно ли это воина?

Но когда вспоминаю ее лицо, искаженное ненавистью, когда она осознает, что перед ней враг, пусть и раненый, понимаю: другого пути нет. Она не позволила бы мне подойти иначе.

Эта женщина способна скорее умереть с голоду, чем принять помощь от того, кого считает врагом.

Так что буду играть эту роль. Буду лежать здесь, пока она не привыкнет к моему присутствию.

А потом... Потом я покажу ей, что значит иметь рядом генерала Рантара. Мы возродим этот виноградник. Я превращу эту пустошь в цветущий сад. Я верну ей этот дом.

Она будет довольна. Муж у нее оказался подлецом, и она не поздно об этом узнала. Она получит в собственность родную землю. Я соберу ей приданое, сделаю ее завидной невестой. Помогу выбрать надежного спутника жизни.

Я в этом деле ненадежен. Тот, кто рискует жизнью, как я, не должен заводить семью, чтобы там ни говорили о том, что варанская дева появляется в жизни рантарианца не зря.

Даже если она продолжит ненавидеть меня. Даже если единственное, что я заслужу, — это ее презрение.

Я сделаю все по кодексу, все по чести.

Глава 15

Вики

— Зови меня Лейфом, — кивает старик на прощание, и в уголках его глаз собираются лучики морщин. — Заходи, если станет скучно.

При этих словах он так хитро стреляет глазами куда-то за мою спину, в сторону моего разоренного дома, что сомнений не остается: он-то уж точно не сомневается, что скучать мне не придется.

— Спасибо. Я — Вики.

Пригласить его в ответ с тем же радушием у меня не выходит — в горле застревает ком, плотный и колючий. Он все же один из них. Рантарианец.

Принять его дружбу — для меня все равно что плюнуть на могилу отца. Но условия жизни здесь суровые, а он — единственная живая душа, что кажется хоть сколь-нибудь нормальной.

Через него можно выведать и про куратора, и про здешние порядки. Он сжалился надо мной в телеге, но не отпустил. У него была дочь, отражение которой он видит во мне. Думаю, можно будет сыграть на этом.

Промелькнула мысль, не он ли мой загадочный куратор, прикидывающийся добряком. Но я тут же отметаю ее.

Не верится, что этот седой мужчина с усталыми глазами мог придумать ту циничную систему баллов, где за поцелуй платят как за новую крышу.

Нет, мой невидимый надзиратель куда изощреннее. И он явно не спешит выходить из тени.

Возвращаясь к раненому, я чувствую, как поднимается ветер. Он рвет с головы непослушную прядь и швыряет ее мне в лицо, словно дразня. На мгновение мне кажется, что мужчина на земле приоткрывает глаза, и я замираю, опускаясь на корточки рядом.

Но нет. Лишь бред и жар шевелят его ресницы.

Небо темнеет на глазах. Свинцово-лиловые тучи ползут как стая чудовищ, поглощая последние лучи солнца.

— О нет, — тихо выдыхаю я, глядя на его неподвижную фигуру. — Кажется, судьба решила испытать всерьез и тебя тоже.

Мы оба словно попали в ее черный список.

Я слышу первый тяжелый удар капли о землю, а вторую каплю ощущаю щекой. Следом же с оглушительным ревом обрушивается водяная стена.

Я замираю под этим небесным водопадом, смотря, как потоки смывают грязь и кровь с тела раненого, обнажая бледную кожу и омывая царапины на лице.

Великий Аль, да что же это такое? Неужели нам суждено прожить этот тяжелый период вместе?

Бросить его здесь — все равно что убить собственными руками. Сдвинуть — нереально. Остается одно: создать укрытие. Но из чего?

Взгляд выхватывает в полумраке сарая несколько длинных, грубо оструганных досок — останки старого забора. Сердце замирает от слабой надежды. Хватаю то, что могу унести.

Потом вижу охапку выцветшего на солнце камыша и лебеды — папины запасы для мульчи, позабытые в самом сухом углу. Легкие, упругие, они должны отталкивать воду.

Тащу свою ношу обратно, спотыкаясь о размокшую землю, которую дождь уже превратил в жижу. Вода заливает глаза, стекает за воротник, но я не останавливаюсь.

Втыкаю доски в землю, создавая шаткий каркас пирамиды. Руки дрожат от натуги, сырости и холода. Сверху набрасываю сено — камыш ложится неровным слоем, но вода, скатываясь с него, как с гусиной спины, дарит ощущение маленькой победы.

Но порыв ветра шатает конструкцию. Если ее не держать, то ее рано или поздно сдует с рантарианца.

Приходится втиснуться внутрь и крепко схватиться за доски.

Почему тут так жарко?

Моя нога касается тела рантарианца, и у меня создается ощущение, что я обжигаюсь о печь.

— Началась лихорадка? Это же плохо, да? Очень плохо.

А он становится все горячее и горячее. Скоро в нашем маленьком шалаше душно и влажно до такой степени, что у меня по спине стекает пот.

Я не лекарь, я агромаг с узкой специализацией. Более того, я так мало знаю о рантарианцах.

Что же мне делать? Бежать за Лейфом?

И тут я вижу, как мужчина широко открывает глаза, а их словно заволакивает искрящий синий туман.

Царапины на его лице начинают затягиваться прямо на глазах. В полутьме шалаша я даже не сразу понимаю, что это не тени.

Что это за магия такая? Неужели легендарная регенерация тех, в ком сильна древняя кровь?

Я отодвигаю повязку на его груди в сторону и с удивлением вижу рубец на месте глубокой рваной раны.

— Да кто ты такой? — Мой шепот тонет в раскате грома, а рантарианец закрывает глаза.

Проходит секунда, другая, и мне кажется, что он уже не такой горячий.

— Эй! — осторожно зову я его, дотрагиваясь до руки. — Ты как?

Он резко распахивает глаза, его рука ложится на повязки. Он тянет их, рывком срывает и садится.

Шалаш рушится, балки кренятся, и тяжелые капли дождя проникают в укрытие. Одна из досок стремительно ползет вниз, и я вжимаю голову в плечи, жмурясь, понимая, что не успею увернуться.

Но удара так и не наступает.

Я поднимаю взгляд и вижу мощную руку, которая не дрожа держит балку. Мускулы наливаются стальной силой, словно и не было той адской горячки.

В его глазах не остается и следа бреда. Только ясный, пронзительный взгляд травянисто-серых глаз, от которого испаряется воздух вокруг нас.

От него так веет силой, что это пугает.

Я резко встаю, выскальзывая из-под навеса под холодные струи дождя, наплевав на то, что деревяшки царапают кожу.

Он слишком силен. Слишком быстро регенерировал. А это значит одно: это очень опасный мужчина.

Глава 16

Дождь стихает так же внезапно, как и начался. Последние тяжелые капли редко стучат по крыше.

Я встаю на ступени шаткого крыльца, глядя на спасенного мужчину. Каждый его мускул, каждое движение говорят об опасной силе.

Он затянул свои раны с невероятной скоростью. У него светились глаза.

Я первый раз такое видела.

Неужели все рантарианцы такие? Или этот особенный?

Его темные волосы прилипли ко лбу, из-за чего я не могу понять взгляд в мою сторону. Зол? Спокоен? Раздосадован?

Не понимаю.

— Ты спасла мне жизнь. — Низкий раскатистый голос проходит через меня незримой волной.

— Вот и не заставляй меня пожалеть об этом, — шепчу я себе под нос, надеясь, что он не услышит.

Он враг. Один из тех, из-за кого я лишилась дома и отца. Я не должна была его спасать, но не смогла по-другому.

В памяти всплывает его горячий лоб, его тихий стон, его раны. Любое существо заслуживает сострадания, разве нет?

— В долгу не останусь, — говорит он и делает шаг ко мне.

Я отступаю на шаг вглубь крыльца, и мне в спину упирается грубая древесина косяка.

— Вы мне ничего не должны. — Я мотаю головой, а потом ей же показываю в сторону выхода: — Не я вам помогла, а мой сосед — Лейф. Вот к кому вы должны идти с благодарностью.

Мне она точно не нужна.

Я указываю рукой в сторону соседского дома. Но рантарианец почему-то туда даже не смотрит и не уходит. Наоборот, он делает еще один шаг вперед.

Сердце замирает, а он не останавливается, широкими шагами приближаясь ко мне.

— Я всегда отдаю долги. Я помню, как ты спасла меня. Ты же позвала помощь. И ты сделала этот навес. Для меня этого достаточно, чтобы считать себя твоим должником.

В его упрямстве я не чувствую злобы, скорее ощущаю спокойную решимость.

Похоже, он действительно верит в этот свой долг. И от этой мысли мне становится немного жаль его и немного страшно за себя, потому что моя боль сильнее его упрямства.

— Мне не нужна ваша помощь, — говорю я, разглядывая его квадратный подбородок. — Уходите. Пожалуйста.

Его взгляд скользит по моему лицу, по моим грязным дрожащим рукам, по ветхой двери за моей спиной.

— Не нужна помощь? Тут же все разваливается.

Благодаря кому? Его землякам.

Я разворачиваюсь и вхожу в дом, чтобы закончить этот разговор. Мокрая юбка прилипает к ногам.

Вот же ж! А у меня только одно платье.

— Уходите, — бросаю через плечо.

— Вы сами сказали, что я буду вам должен.

Я оборачиваюсь и удивленно смотрю на него:

— О чем вы?

— Я пришел на секунду в себя, когда вы пытались меня тащить. Вы говорили про крышу, виноградные лозы, забор…

Точно! Было такое. Но я-то это говорила скорее для собственного спокойствия и настроя, а не для его ушей. Расчет был на то, что он ничего не слышит.

— Не бойтесь меня, я вам не наврежу.

Я смотрю на его большие ноги, что крепко стоят на родной земле. Той, на которой я выросла. Которую отняли. Той, где ходили ноги отца, которого теперь нет.

— Уходите.

Я делаю шаг в дом и закрываю дверь.

Слышу, как он медленно поднимается по крыльцу. Окидываю взглядом скромную обстановку домика. С дыры в крыше капает прямо на стол, а со стола вода стекает прямо в огромную лужу на полу.

Шикарно! Просто шикарно.

Берни бы залатал крышу, но его нет под рукой. А других мужчин для починки душа не просит.

Я тут одна, а рантарианец — враг. Кто знает, зачем он хочет остаться.

— Я не причиню тебе вреда, — слышу через дверь.

Не причинит? Так уже причинили.

Нет, больше проблем мне точно не надо.

Я решительно открываю дверь, задираю голову, чтобы взглянуть ему в глаза. Почему он так близко?

— Идемте, — говорю я.

— Куда?

— Вы же хотите поблагодарить?

Он прощупывает меня взглядом и медленно кивает.

— Тогда вперед. — Я показываю подбородком на протоптанную дорожку за его спиной. — Идемте.

Он почему-то не отступает, а поворачивается, оставляя крайне мало места, чтобы протиснуться.

Ла-а-адно. Главное — перенаправить его поток благодарности на другого человека.

Я протискиваюсь между косяком и им, спускаюсь по мокрым ступеням крыльца, чуть не поскользнувшись.

Ловлю равновесие и чувствую рядом движение. Около моего локтя замерла огромная ручища рантарианца.

Нужно быть осторожней. Дорога после дождя еще мокрее ступеней.

Я наступаю на тропинку, и тканевые туфли мгновенно пропитываются влагой с земли. По-хорошему надо было подождать, пока вода уйдет в почву, но угроза того, что рантарианец останется здесь, пугает меня куда больше промокшей обуви.

— Меня зовут Раян, — слышу за спиной.

— Угу.

Я не хочу представляться врагу, пусть это и невежливо.

Да, он большой и сильный, в состоянии починить крышу, забор и кто знает что еще. Но он же способен окончательно разрушить меня. Держать рядом с собой врага — глупость.

Я и так в разобранном состоянии. Не знаю, чем закончится этот день, что буду есть и смогу ли пить. Мне не до него.

По пути до калитки я еще два раза поскальзываюсь, и оба раза Раян тут же оказывается рядом так быстро, что я едва успеваю поймать равновесие до того, как он меня коснется.

— Все в порядке. Не нужно меня ловить, — говорю я и толкаю калитку.

Кстати, а где варан? Разве он не должен бдительно меня охранять?

Я веду Раяна в сторону дома Лейфа. Калитка заперта на щеколду, и я зову хозяина.

Никого. Тишина.

Куда-то ушел? В такую-то погоду?

— Вам сюда, — поворачиваюсь я к Раяну. — Уверена, Лейфу есть чем помочь. Он человек пожилой, слабый. Вот ему вы обязаны жизнью.

Может, это его мазь создала такой регенерирующий эффект и дело не в Раяне? Кто знает. В любом случае я предпочитаю держаться от них подальше.

Раян внимательно смотрит на меня, но не двигается. И я принимаю его молчание за согласие.

— Всего доброго, — киваю я, разворачиваюсь и ухожу в сторону своего виноградника.

Платье липнет к ногам, туфли скользят по грязи, по коже бегут мурашки от холода.

Интересно, всем варанским девам сейчас так же тяжело, как мне? Всех ли мужья променяли на золото? Или есть счастливицы?

Я закрываю за собой калитку и прислушиваюсь к звукам виноградника. Капли воды стекают по сухой лозе с тихим перезвоном.

Что ж, проблему в виде рантарианца я с пути убрала. Осталось осваиваться, выживать и попытаться возродить папин сорт винограда «душа юга».

Что у меня есть?

Две руки, две ноги, одна голова и не так много сил. Агромагия. Семечки папиного сорта винограда. Дырявая крыша.

Варан. Большой и сильный варан. Вот бы он меня еще слушался!

Хотя…

Помню, к Торду я тоже не сразу нашла путь. Выложила его из вкусняшек, которые сама выращивала и скармливала ему с рук.

Почему бы и здесь не попробовать тот же способ?

Главное, чтобы куратор не заявился.

Глава 17

За три года с Берни и его птицей-побратимом Тордом я четко усвоила, что, какой бы крепкой ни была связь, животные в первую очередь руководствуются инстинктами.

Так что баллы меркантильного куратора вряд ли покажутся варану весомыми, если грамотно прикормить его вкусняшками. Чем-нибудь питательным из рациона, к чему вараны имеют слабость, улучшенным до высшей степени.

Вот только загвоздка в том, что такие крупные вараны, как мой страж, — хищники, а мне самой тут есть нечего. Конечно, может сдаться, что этот вид питается фруктами и растительностью, но что-то я сильно сомневаюсь — слишком большой он, чтобы существовать на легкой пище. Да и где он ее тут возьмет?

Хотя, наверное, он успешный охотник. Что, если бы он приносил и мне?

Словно слыша мои мысли, из мокрых кустов показывается недовольная морда. Варан выходит из зелени так, словно ему неприятно от каждой капли воды, что попадает на его тело.

— Что, дождик не любишь? — решаю я завести беседу.

Варан недовольно переваливается с боку на бок, словно медленно заставляет воду стечь со своей спины.

А между тем насущные вопросы пропитания не уходят из моей головы. И если варану есть где поживиться, то мне — не особо.

— Какая жуткая несправедливость, — говорю я, идя по территории виноградника. — Даже варан живет лучше меня.

Я помню, что по краю виноградника росла ежевика. Конечно, сейчас еще не сезон, но что, если мне повезет?

Ягодные кусты нахожу быстро. Они разрослись вдвое, и на них полно завязей.

Промах. Тут пропитания нет, но я могу с помощью магии помочь дозреть ягодам на одном кусте.

Присаживаюсь рядом с крайними побегами, усеянными острыми шипами, и протягиваю к ним руку. Привычно вдыхаю в течение четырех секунд, задерживаю дыхание еще на четыре, а потом шесть секунд медленно выдыхаю, помогая слабым потокам магии течь через пальцы.

Утренний паек был скудным, а предательство Берни так сильно ударило по мне, что ручеек магии идет тонюсенькой струйкой.

Но ягоды медленно увеличиваются в размерах, а потом зреют, и это главное.

Когда иссиня-черные кисти начинают тянуть ветки книзу, я сжимаю кулак. Тонкая нить магической энергии перестает питать куст, но он гордо зеленеет.

А вот я после этой подпитки чувствую слабость. Но ничего, мне требуется предпринять эту попытку наладить отношения с вараном.

На ягодах я долго не продержусь. Нужно приручать хвостатого охотника рядом тем, что он сам достать не сможет.

Набираю полную верхнюю юбку ежевики и иду к крыльцу, видя, что варан не сводит с меня глаз. Он то и дело поднимает морду по ветру, чувствуя аромат сорванных ягод.

— Хочешь? — спрашиваю, садясь на крыльцо.

Варан тут же оказывается рядом, но замирает на расстоянии трех шагов.

Я беру одну ежевику и кладу в рот. Сладкая, мягкая, самый сок!

— М-м-м! Зря отказываешься, — говорю я.

Варан подходит еще на шаг и открывает пасть.

Я закидываю еще одну ягодку себе:

— М-м-м, какая вкуснота! Полжизни потеряешь, если не попробуешь.

Варан открывает пасть еще шире, подходит еще на один шаг.

Я закидываю себе в рот еще одну и закатываю глаза от удовольствия. Совершенно неприлично чавкаю и вижу, как пасть варана открывается просто на максимальную ширину. Кажется, он даже издает что-то вроде «а-а-а».

— Жаль, что не хочешь, — говорю я.

И тут варан захлопывает пасть и смотрит мне в глаза. Вроде бы даже с укоризной, но это не точно.

— Передумал? — спрашиваю я.

И варан с готовностью кивает и открывает пасть. Я беру одну ягодку, кладу на язык ящеру, и едва успеваю убрать руку, как пасть смыкается и тут же открывается вновь, уже без ягодки.

Я отправляю себе в рот две ежевички. Варан стоит с открытой пастью, а я издаю звуки гастрономического удовольствия.

— Хочешь еще? — Я кладу ему одну ягодку в пасть, и он моментально ее проглатывает.

Еще бы! Такому варану разве что ведро было бы ощутимо. Только аппетит раззадорила. Впрочем, этого я и добиваюсь.

— Вкусно, правда? Хочешь, каждый день тебя кормить ежевикой буду, пока она есть?

Он кивает и снова открывает рот.

Я закидываю горсть ягод ему, и горсть себе.

Варан кивает много-много раз, а я тяжело вздыхаю:

— Вот только силы я потратила и только одному кусту смогла помочь созреть. Голодная же. Питаясь ягодами, я ягоды не выращу. Тут что посытнее надо…

Я отправляю еще одну горсть в пасть варану, вторую себе, а потом говорю:

— Если бы у меня в рационе было мясо, дичь да рыба, я бы столько тебе вкусняшек вырастила. Знаешь, где я раньше работала? В птичнике. Там питательные добавки к кормам выращивала. У меня все крылатые были сильными и здоровыми после них. И тебе бы подобрала рацион.

Варан смотрит на меня не шевелясь.

Раз он побратим, да еще такой крупный, должен быть невероятно сообразительным. Что же он предпримет? Поймет, что я поступаю вопреки слову его хозяина или нет?

Я скармливаю ему еще одну горсть ежевики, потом кладу горсть себе в рот, а остальное отдаю ему. Выходит там прилично, так, что он даже один раз жует.

Что ж, мой ход сделан. Остается ждать, поймала ли я варана на крючок, или он просто разово перекусил вкусняшками.

Варан машет мне хвостом, стремительно убегая из виноградника, и я слышу, как птицы с криком взлетают в небеса. А уже через несколько секунд ящер возвращается ко мне с лесной птицей в зубах.

Ура! План удался.

Вот только… птичку жалко.

Глава 18

Победа, сладкая и звенящая, длится ровно до того момента, как я беру в руки еще теплую птицу.

Ура? Да. План срабатывает. Жалко? Еще бы. Эта маленькая жизнь оборвалась, чтобы продлить мою.

В столице, покупая аккуратно разделанные тушки, я не задумывалась о таком. Теперь же груз этой смерти ложится на мои ладони тяжелым камнем.

«Выживай, Вики, — сурово говорю я сама себе. — Или твоя судьба станет уроком для следующей варанской девы».

Смотрю на варана. Он сидит, забавно склонив голову набок, его желтый глаз изучает меня с явным ожиданием.

Он принес добычу. Где награда?

— Спасибо, — шепчу я, и голос дрожит. — Умница. Действительно умница. Как только я восполню силы, выращу тебе еще ежевики.

Я смотрю на птицу.

А что я, собственно, должна с ней делать? Ощипать? Выпотрошить? У меня нет ни ножа, ни соли. Да и огонь в печи давно потух.

Нужно самой приготовить птицу к жаркому, и я чувствую, как мои пальцы дрожат.

Но голод сильнее брезгливости. Он сводит желудок и затуманивает сознание.

Я смогу. Я должна выжить, чтобы Берни ничего не досталось. Чтобы стать счастливой и показать ему, какой он дурак.

— Ладно, — вздыхаю я, обращаясь больше к себе, чем к варану. — Начну с малого. Нужен огонь.

Собирать хворост под моросящим дождем — дело немногим более приятное, чем разделывать птицу. Варан наблюдает за мной, когда я, промокшая и продрогшая, таскаю ветки под навес крыльца. Кажется, его искренне интересует этот странный ритуал.

До зуда хочется снять с себя мокрое платье и туфли, но я понимаю, что должна найти то, чем растопить печь, а уже потом просохнуть у нее.

Возня с розжигом отнимает остаток сил и времени. Спичек нет, приходится высекать искры с помощью огнива.

Руки дрожат от слабости и нервного напряжения. Все-таки я отдала слишком много сил ежевичному кусту.

Наконец крохотный огонек удается раздуть до стабильного пламени. Я чуть не плачу от облегчения, подкладывая в огонь более толстые ветки.

Птица... С ней приходится справляться почти вслепую, по смутным воспоминаниям из детства, когда я помогала отцу на кухне.

Перья выдергиваются с противным шелестом, оставляя на пальцах мелкие царапины. Потом приходится вспоминать, как отец потрошил кур... Это самое неприятное.

Я отворачиваюсь, стараюсь не смотреть, не вдыхать, работая на ощупь.

Варан, привлеченный запахом, засовывает голову в дверь.

— Нет, дружок, — говорю я, нанизывая жалкую общипанную тушку на заостренную палку. — Это мое. Себе ты можешь поймать такую и съесть без этих человеческих прелюдий.

Он урчит, явно не соглашаясь с такой постановкой вопроса.

Я подвешиваю птицу над огнем. Жир шипит, капая в угли, и несется дразнящий, невероятно вкусный аромат жареного мяса. Рот тут же наполняется слюной.

— Выходи, — обращаюсь к варану, подходя к двери. — Мне нужно снять мокрую одежду и высушить ее.

Ящер недовольно ворчит, но убирает голову. Следит за мной неотрывно, пока я не закрываю дверь перед его мордой.

Снимаю липнувшее к коже платье.

Какая ирония. Когда я надевала его тем утром, чтобы приготовить завтрак, даже подумать не могла, что спустя два дня буду в доме детства на вражеской территории жарить лесную птицу, которую варан притащил мне в обмен на ежевику.

Без Берни в моей жизни.

Я смеюсь, окончательно сдирая с себя платье старой жизни. Мне очень хочется сжечь его, как мост к мужчине, с которым прожила три года, но я не могу себе этого позволить. Платье у меня одно.

Я остаюсь в одной сорочке, снимаю мокрые туфли и сажусь на покосившийся стул, поджав ноги.

Мой ужин медленно подрумянивается, а я чувствую себя одновременно и первобытной охотницей, и совершенно беспомощной дурочкой.

Когда мясо покрывается хрустящей корочкой, снимаю его с огня и очень надеюсь, что внутри оно не сырое.

Горячее жжет пальцы, но я слишком голодна, чтобы ждать. Отламываю кусок грудки. Мясо жесткое, безвкусное без соли, но для меня в этот момент оно становится лучшим блюдом в мире.

Ем жадно, обжигаясь, а внутри зреет уверенность: я справлюсь.

Без Берни, без куратора, без чьей-либо помощи, полагаясь на свои таланты.

С вараном можно наладить обмен. Агромагия здесь поможет.

Проращу семена винограда «душа юга», соберу урожай и найду, кому его можно продать.

Сухой закон, конечно, мне не помощник, но и без вина людям есть куда использовать виноград, верно?

В окне показывается голова варана.

— Вот видишь, — проговариваю я, с трудом глотая. — Командная работа. Ты — охотник. Я… повар? И агромаг. Симбиоз.

Варан открывает пасть и закрывает глаза.

— Хочешь не сырое, а жареное? — Мне становится даже смешно. — Избалованный ты, чешуйчатый. Дикий зверь же. У тебя желудок под такое не приспособлен.

Варан издает неразборчивый звук, прикрыв пасть, а потом раскрывает ее снова.

Я отламываю ему небольшой кусочек и бросаю. Он ловит его на лету, проглатывает одним махом и снова смотрит на меня, теперь уже с новым, уважительным интересом. Видимо, прошедшая через огонь пища кажется ему куда привлекательней.