Читать онлайн Беспринципная бесплатно

ГЛАВА 1

Зоя

Вечер наступает быстро, будто на дворе не начало лета, а самый его излом. Ещё мгновение назад солнце играло в листве, а теперь сад наполняется мягким полумраком. Гирлянды, натянутые между деревьев, вспыхивают ярче. Смех становится громче, музыка – мелодичнее. Атмосферы добавляет дудук.

Веселье в разгаре. А я, нет чтобы к нему присоединиться, стою у края сада, будто забыла, зачем пришла. Земля под ногами мягкая, скошенная накануне трава приятно покалывает босые ступни – туфли я сняла у крыльца, не выдержала. Они мне малы на пару размеров и словно нарочно жмут, напоминая, что я лишь гость на этом празднике жизни.

Солнечные блики скользят по безупречной кладке дома, будто бережно её оглаживая, задерживаются на кованых балконах, увитых розами. А от того, что со всех сторон дом окружает сад, он кажется лежащей на бархатной подушке драгоценностью. Мне не понять шуточек про своеобразные армянские вкусы. Я могу часами глазеть по сторонам, любуясь роскошными видами соседской усадьбы. И ничего здесь не кажется мне нарочитым или, упаси бог, чрезмерным.

Взгляд неизбежно скользит дальше… К дорожке, по обеим сторонам от которой высажены кусты алых, кремовых и нежно-коралловых роз, пышные головки которых то и дело задевают прогуливающиеся туда-сюда гости.

Виновница торжества и по совместительству моя лучшая подруга Седа Гаспарян танцует босиком посреди лужайки. На ее голове венок из цветов. Её платье чуть сползло с округлого плечика – она вообще, не в пример мне, округлая. И она смеется. Они все здесь умеют быть лёгкими, несмотря ни на что. Умеют праздновать, как будто в жизни не знали горя…

Я так не умею. У меня в теле – жёсткая пружина. Она не даёт расслабиться.

Седа смеется громче, ее смех звенит колокольчиком. У неё сегодня день рождения. И выпускной. И всё остальное – у нее тоже.

У меня же даже платье с чужого плеча – с ее. И нет, я не завидую… Точнее, завидую, конечно, но не тому, о чем бы можно было подумать. С Седой мы дружим с рождения. Я не помню свою жизнь без нее. Я даже не знаю, выжила бы я в принципе, если бы не она, если бы не ее замечательные родители. Я очень ее люблю. Их всех…

– Зоя, ну ты чего там прячешься? – окликает меня подруга. Я вздрагиваю и приветливо улыбаюсь, будто только и ждала, когда же меня окликнут.

Надо идти. На-до. Я смогу. Просто не думать о том, что меня ждет по возвращению домой – и все тут.

Так решив, я делаю решительный шаг вперёд. Красиво, как в сказке. В сказке не про меня. Но ведь сюжет можно переписать, не так ли?

Нацепив на губы улыбку, иду по дорожке, стараясь ступать легко. Плечи расправлены. Бедра плавно покачиваются. Мне хочется раствориться в этих огнях, в музыке, в запахах дыни, мяса и тлеющих дров. Хочется не видеть жалостливых или осуждающих взглядов. Не слышать шепотков… О том, что моя мать вконец опустилась, что ей совершенно нет дела ни до детей, ни до дома, который вот-вот обрушится нам на головы – такой он древний.

И вдруг мои плечи будто обжигает. Чувствую на себе чей-то взгляд. Резкий, цепкий, слишком внимательный. Испепеляющий… Я оборачиваюсь и встречаюсь с черными, будто маслины, глазами Седкиного отца. Он стоит немного в стороне, с бокалом коньяка. Обычно добродушное лицо сейчас перекошено злобой. Я отворачиваюсь. Сердце бахает в груди. Боюсь ли я его в такие моменты? Наверное, да. Хотя предположить, что человек, настолько бережно относящийся к своей семье, может вдруг превратиться в монстра, почти невозможно.

Я боюсь, и один черт продолжаю его провоцировать.

Незаметно поднимаю еще чуть выше подол и без того короткого платья. Может, я и не могу похвастаться формами Седы или тети Ануш, но ноги у меня что надо. Арман Вахтангович может сколько угодно корчить из себя святого, но я-то знаю – мирские страсти ему не чужды. Ни один мужчина, тем более настолько темпераментный, не выдержал бы четыре года без секса. А именно столько тетя Ануш борется с раком.

Я вспоминаю, как Седа однажды примчалась ко мне домой, хотя обычно она старалась держаться от нашей лачуги подальше.

– Что случилось? – испугалась я ее слез. – Что-то с мамой?

– Нет! Я узнала, что у папы есть женщина!

– Да ну, – прошептала я, заталкивая подальше болезненное любопытство.

– Да-да, я уверена. Подслушала их разговор. Он такое ей говорил, господи!

– Ну, а плакать чего?

– Как?! Он же… Как он может? Он что, теперь уйдет к ней?

Я уже давно подметила, что дети, выросшие в счастливых семьях, несколько не от мира сего. Реакция Седы только укрепила меня в этих мыслях. Ощущая себя старше ее едва ли не на пару столетий, хмыкнула:

– Успокойся. Никуда он не денется. Скажешь тоже!

– Тогда зачем он… – Седа смолкла, в ее шоколадных круглых глазах, наконец, промелькнула искорка понимания. Я довольно кивнула – все же Седа была не безнадежной. И ее отец, как оказалось, тоже. Я еще подумаю, что это для меня значит…

– Думаешь, он с ней только ради секса? – понизила голос подруга и огляделась по сторонам, боясь, как бы нас не подслушали. Будь это кто-то из трех моих братьев, или единственная сестра – не суть. Ушей здесь и впрямь хватало.

Знаете, это полная фигня, что дети не несут ответственность за своих родителей! Я давно уже приняла тот факт, что на меня люди смотрят исключительно сквозь призму моей слабой на передок матери. Поэтому меня ничуть не удивляли неприязненные взгляды Армана Вахтанговича. Не мог мужик вроде него быть довольным, что я вожусь с его единственной дочерью. Скорее удивляло, что он в принципе позволял нам дружить.

Возвращает в реальность усилившееся жжение на бедрах. Я оборачиваюсь, нагло вздергиваю подбородок, улыбаясь ему в лицо. В ответ Арман Вахтангович только стискивает челюсти.

Да злись сколько влезет, господи! Это никак не отменяет того факта, что ты не прочь… И я не прочь тоже. Чтобы ты обо мне позаботился. Я этого хочу всей душой! Чтобы обо мне хоть кто-нибудь, хоть когда-нибудь позаботился.

Чем я хуже той женщины, с которой он известно зачем встречается? Почему я не могу занять ее место? Я не претендую ни на что больше, поэтому и не чувствую себя предательницей. Тете Ануш сейчас вообще не до секса. Седе… Ей не понять. Она не была в моей шкуре. Но так я и не собираюсь ей ничего рассказывать! Факт остается фактом – Арман Вахтангович давно переступил через себя и данные брачные клятвы. Может, у них вообще своя договоренность с тетей Ануш. Она мудрая женщина – не может не понимать, что у него есть свои потребности. Так почему их не могу удовлетворить я? Ему все равно, а для меня это шанс выбраться из беспросветной тьмы.

Распрямляю плечи. Шелк Сединого платья струится по моему телу медом. Я рассчитываю на то, что выгляжу очень эффектно. Хотя и стыжусь того, что он-то, конечно, знает, у кого я одолжила наряд.

Присоединяюсь к Седке в танце. Но если она скачет, как игривый щенок, то я стараюсь двигаться чувственно и маняще. На контрасте с отрепетированной скромной улыбкой, которой я одариваю приехавших из Еревана Седкиных двоюродных братьев и сестер, кажется, я произвожу нужное впечатление.

Вдруг краем глаза выхватываю мелькнувшую по стене тень. Ну уж нет! Ты так просто от меня не избавишься. Это мое шоу, и только я буду решить, каким будет его финал! Хватаю со стола чей-то бокал, осушаю до дна для храбрости и увязываюсь за Гаспаряном.

Арман Вахтангович ступает мягко, как хищник, несмотря на свой внушительный вес. Я на сто процентов уверена, что он взбесится, когда я появлюсь, но это ничуть не умаляет моей решимости. Я в отчаянии, а Седкин отец – мой единственный шанс. На короткий миг теряю его из виду и даже успеваю слегка запаниковать. Но тут замечаю, что дверь в лодочный сарай приоткрыта. Судорожно выталкиваю из легких раскаленный кислород и под оглушительный бит сердца шагаю за Арманом Вахтанговичем.

Мое присутствие выдает скрип рассохшихся половиц. Арман Вахтангович резко оглядывается, как раз когда я решительно захожу внутрь, закрывая дверь на защелку.

– Вечеринка проходит в саду, – цедит Гаспарян, глядя на меня… с таким презрением, боже. Стыдно невыносимо. Но…

– Именно поэтому я здесь, – хмыкаю.

Его глаза темнеют. В них помимо презрения – брезгливость. Смешанная с чем-то другим. Опасным. Он сгребает пепельницу с подоконника, тщательно тушит сигарету и, выругавшись на родном, делает шаг ко мне.

Матюкам Седка научила меня еще в наши десять. С тех пор я значительно продвинулась в армянском. Так что мне примерно понятен его настрой, который не сулит мне ничего хорошего.

– Что тебе от меня надо?

Как всегда, когда Арман Вахтангович не в настроении или под градусом, в его голос проникает тягучий южный акцент.

– Ты знаешь, – нагло усмехаюсь я, задирая подбородок. И, наверное, хрен сейчас скажешь, что уверенности во мне – ноль целых и ноль десятых. Всё блеф от начала и до конца. Но в этом и смысл. Пусть думает, что мне терять нечего.

– Нет уж, скажи, – рычит Арман Вахтангович… Хотя чего уж? Наверное, сейчас самое время отказаться от отчеств?

– Я люблю тебя. Всегда любила.

На короткий миг его лицо изумленно вытягивается.

– Ты?! Любишь? – хохочет. – Заливай.

Он подходит вплотную. Его низкий голос сейчас звучит непривычно отрывисто.

– Зачем бы я еще так унижалась? Зачем бы бегала за тобой, а? – паника набирает обороты, теснит грудь. Под его испепеляющим взглядом становится по-настоящему страшно.

– Потому что ты просто дешевая блядь, а я тот, кому себя можно повыгоднее впарить?

Боже мой. Это больно. Оказывается, моему цинизму есть куда расти. Раскиснуть не дает лишь мысль о том, что его ждет большой сюрприз. Конечно, если у меня все получится.

– Ну, ты же не брезгуешь блядями, – луплю в ответ.

– Чего? – оскаливается Арман. Зло хватает меня за руку и дергает на себя.

– Думаешь, никто не знает о твоих похождениях, святоша?

Я его изучила за девятнадцать лет жизни. Сначала, конечно, невольно. И вполне прицельно – в последний год. Знаю, как его расшатать, как вывести… Знаю, что если он и позволит моему плану осуществиться, то только полностью утратив контроль. Отсюда и мои провокации, да… Я выверяю с алхимической точностью каждое свое действие, каждый шаг… У меня просто нет права на ошибку. Нет – и все тут!

– Если ты хоть словом… Слышишь, хоть словом обмолвишься Ануш или, не дай бог, Седе… – он трясет меня так, что у меня клацают зубы.

– Ты можешь запросто меня убедить сохранить это между нами, – шепчу я, провокационно облизываясь. И ловлю этот момент… Вот он. Момент, когда его срывает.

Это не поцелуй, это атака и карательная операция в одном флаконе. Я задыхаюсь, но не сопротивляюсь. Напротив, лащусь к нему кошкой, льну… Это страшно, дико… Аморально и беспринципно. Но я знала, на что шла. И да, я пришла за этим.

Арман рывком стягивает с меня платье, а мне все равно. Даже если оно порвется, я придумаю, что сказать Седе, и как не попасться на глазам ее гостям… Здесь буквально пара метров до речки, а там по бережку до нашей лачуги рукой подать. Отвечаю вызывающим взглядом на настигший меня акт вандализма, да только Гапаряну до моих гляделок нет никакого дела. Его вниманием целиком и полностью завладела моя грудь. Выглядит он просто бешеным. Мне становится жарко, стыдно, и почему-то щекотно внизу живота. Сумасшествие в его черных глазах говорит о том, что он не отступит. Что я допрыгалась, нарвалась, добилась-таки своего.

Арман наклоняется и замирает в миллиметре от моих губ. Дышу часто, но глаз не отвожу, нет. Смотрю бесстыже, совершенно развязно, да… Арман в ответ на мои ужимки брезгливо сплевывает под ноги. И тут же не проявив ни капли присущей ему по отношению к жене или дочери деликатности, толкает меня к стене. Едва успеваю выставить перед собой руки, чтобы не прочесать ту носом. Только обретаю хоть какое-то равновесие, как он снова лишает меня баланса, заставляя прогнуться, припечатав поясницу ладонью.

– Нарвалась-таки, блядь, ты смотри… – как будто и впрямь не верит случившемуся Арман, щелкая пряжкой ремня, и задирает юбку.

Может, правы соседи, и я совсем пропащая. Но в момент, когда он грубо касается меня там, проходится крупными горячими пальцами, я ликую. И когда потом он овладевает мной, врываясь без прелюдий и ласки, будто желая этим уничтожить и меня, и себя, я не плачу и не кричу. Я даже не зажимаюсь, как инстинктивно хочется, а делаю ровно наоборот, чтобы максимально облегчить свою участь. Знаю, что чем жестче он сейчас это сделает, тем сильнее потом будет его вина. А у меня есть масса вариантов, как он сможет ее искупить…

За все время Арман не говорит ни слова. Только дышит резко, отрывисто, то прикусывая меня, как кобылицу, за холку, то опять ругаясь, но уже так… В никуда.

Я четко улавливаю момент, когда он понимает, что стал моим первым. Чертыхаясь, выскальзывает, растекаясь горячим по коже.

– Ты, – шепчет он зло. – Ты… чёрт. Ты была…

В его глазах даже не ненависть. Там паника. Шок. И концентрированное отвращение. Вот только сейчас я бы не стала ручаться, что оно имеет хоть какое-то отношение ко мне.

Натягиваю платье, с трудом попадая в рукава. Пальцы трясутся. Я злюсь, потому что не могу себе позволить утратить контроль сейчас, когда все почти на мази.

Гаспарян стоит, тяжело опираясь рукой о стену… Голова понуро опущена. Он молчит. И только его широкая грудь судорожно опускается и поднимается. Опускается и поднимается…

– Арман Вахтангович, я…

– Заткнись. Помолчи… – трет дрожащими руками лицо.

– Но нам нужно обсудить случившееся, не находите?

– Обсудим. Но не сейчас.

– А когда? – стою на своем. Приемная кампания вот-вот начнется. А я уже и так пропустила учебный год, потому что не прошла по баллам сразу после окончания школы.

– Завтра. Зайдешь ко мне в офис.

– Но…

– Я сказал, завтра! – ревет он, натурально впадая в бешенство. – Свали с глаз моих. Просто на хрен свали, слышишь?!

ГЛАВА 2

Зоя

Утро пахнет дымом и отсыревшей кошачьей шерстью. Видно, Мурка опять где-то шастала, собирая росу с травы. Лето холодное, ночами так вообще колотун страшный. Ну, для наших югов так точно имеющиеся плюс шестнадцать – как для какого-нибудь северянина уверенный минус.

– Фу, Мурка, свали отсюда…

– Ты там на работу не опаздываешь? – заглядывает ко мне брат.

Я подскакиваю. Бросаю настороженный взгляд в окно, за которым и впрямь как-то неестественно светло для раннего утра, и кубарем скатываюсь с лежанки.

– Сколько времени? – сиплю, отбрасывая с лица волосы.

– Без десяти семь уже.

– Чёрт, Ген, трудно было меня разбудить, что ли?! – я подскакиваю, как-то не рассчитав, что после вчерашнего мое тело не готово к таким кульбитам. Морщусь… Голова гудит, кости ломит, будто меня переехал груженый зерном самосвал. Телефон валяется на полу – мертвый! Похоже, с батареей совсем беда. Ну, или ей тупо не дали подзарядиться, потому что рабочих розеток на весь дом две штуки, а нас, только детей, пятеро!

– Ты офигела? Я только сам с работы!

Гляжу на рабочий комбинезон брата, который тот действительно еще не успел снять.

– Ясно.

Генке семнадцать, но он выглядит на все двадцать пять, потому что вырос в том же аду, что и я. У него мрачный взгляд и заскорузлые от тяжелой работы руки. Он из тех, кто рано понял, что от жизни не стоит ждать халявы, и, засучив рукава, пошел вкалывать. Для своих семнадцати зарабатывает он неплохо. И оттого страх, что он вот-вот свалит, оставив меня одну с младшими, становится таким навязчивым, что я регулярно ловлю панички. Особенно тревожные дни – четырнадцатое и двадцать девятое, когда на ферме Гаспарянов выплачивают зарплату.

Моя «комната» представляет собой угол, отделённый повешенным на бельевую верёвку древним, изъеденным молью покрывалом. Прохожу мимо спящих Лёньки и Свята. Генка спит в кладовке, на матрасе, подвинутом к котлу. Зимой там тепло. Сейчас – духота и сырость. Уж лучше так, за покрывалом, но у окна. Там хоть свежий воздух.

На кухне, естественно, шаром покати.

– Ген, пожалуйста, свари для Алиски кашу! Алиса, вставай. Мы опаздываем в садик.

Мать ушла еще накануне к «другу» и не вернулась. Алиска спит с ней. По крайней мере, когда мать никого не приводит.

– Не хочу!

– Я не знаю такого слова. Быстро!

Достаю из скрипучего шкафа белье и платье. Набираю в простой эмалированный таз воды, прячусь за хлипкой дверью летнего душа – я вчера так вымоталась, что уснула, едва коснувшись кровати. Стаскиваю ночнушку. Оттираю взявшиеся коркой последствия нашей с Арманом Вахтанговичем связи. Зубы стучат. То ли от холода, то ли… Нет, тут все однозначно. Холод всему виной – нечего и гадать.

До скрипа натираю себя мочалкой и мылом с говорящим названием Дуру. В обломке прибитого к стене гвоздём зеркала вижу своё помятое отражение. Взбиваю пальцами свалявшиеся в колтун волосы, но делаю только хуже. Плюнув на все, натягиваю белье и свое самое красивое платье. Да, оно уступает Седкиным, но оно мое. И хрен его знает, почему это так важно ввиду обещанного мне Арманом Вахтанговичем разговора.

После несусь открыть курятник. Куры в деревне – отличное подспорье. Летом жрут че бог послал – никакой почти с ними мороки. Зато яйца есть всегда, а это, учитывая, как быстро мать пробухивает пособие, гарантия того, что все будут сытыми.

Курятник расположен почти впритык к забору Гаспарянов, что вынуждает меня убираться там едва ли не каждый день. Глупо? Знаю. Но мне так не хочется, чтобы вонь от наших сараев перебивала аромат роз в их прекрасном саду…

– Зоя!

Застываю на миг. Как всегда, когда слышу свое ненавистное имя. С учетом моей родословной, это адское комбо. Ноль шансов не спиться до двадцати.

– Тетя Ануш!

– Напугала? – улыбается Седина мама. Я расплываюсь в ответной улыбке, глядя на поднос в ее толстых руках. Нам опять перепало что-то вкусненькое со стола Гаспарянов, но радуюсь я не этому, а тому, что тете Ануш, наконец, полегчало, раз она опять взялась кашеварить.

– На вот. Напекла еки… Позавтракаете.

– Ой, спасибо большое! Я сегодня как раз ничего не успела состряпать! – рассыпаюсь в искренних благодарностях.

– Проспала, золотко? Я так и думала, что вас с Седкой сегодня и из пушки не поднимешь. Напрыгались, козы?

– Ага! Еще как.

– Может, попросить Армана Вахтанговича дать тебе выходной? – подначивает меня тетя Ануш, зная, что я никогда не воспользуюсь своим положением в их семье.

– Нет-нет, я уже выхожу! – отмахиваюсь я.

– Платье какое красивое у тебя… Никак жених появился, а, Зоя?

– Да нет. Просто чистое все закончилось, – смущаюсь.

– Так ты приноси – машинка все постирает! Что мне – воды жалко? Скажешь тоже…

Тетя Ануш совершенно невероятная. Когда она заболела, я окончательно перестала верить в бога. Хоть убейте, мне не понять, почему подобные испытания выпадают на долю таких людей, когда экземпляры вроде моей матери – живее всех живых будут. Стоит об этом подумать, так на меня такая злость накатывает, что ух! Но что я могла сделать? Как помочь справиться с этой несправедливостью? Ну, разве что кровь сдать, когда она тете Ануш понадобилась – моя ей подходит. Это уж потом я узнала, что ей, скорее всего, влили чужую. А мою собрали как бы взамен.

– Принесу. Спасибо вам больше!

Расчувствовавшись, обнимаю Седкину маму за толстую-толстую талию. Она всегда была в теле, но после того как ей вырезали все «по-женски», стала просто таки необъятной. Это как-то связано с тем, что ей нельзя было проводить заместительную терапию. Та могла спровоцировать рецидив. Впрочем, даже эти предосторожности не помогли. Спустя время рак вернулся, но уже в груди. Седа, захлебываясь слезами, ругалась, что мама сама виновата! Не стала удалять груди, хотя врачи настоятельно рекомендовали ей это сделать. Я уж не знаю подробностей, но тете Ануш по наследству передался какой-то ген, способный спровоцировать опухоль. Когда его обнаружили, Седка тоже прошла обследование, а то мало ли! Но к счастью, ничего страшного у нее не нашли, и ей не пришлось принимать сложных решений. Как мы дождались тех результатов, не знаю. Я так едва умом не тронулась от переживаний!

Расчувствовавшись, чуть плотнее сжимаю бока тети Ануш и резко отступаю. Из-за лишнего веса она не очень приятно пахнет…

– Надо бежать!

Улыбнувшись напоследок, забираю поднос и залетаю в кухню. Генка доваривает кашу. В его глазах мелькает детская радость, когда брат видит гостинцы. Это щемящий момент… Потому что он, по сути, и впрямь ребенок. Повзрослевший, как и все мы, раньше срока.

Загоняю капризничающую Алиску за стол. Господи боже, как я их люблю, но как же мне это все надоело!

– Доедай быстро… И в сад.

– Не хочу. Там скучно.

– Осенью пойдешь в школу – повеселишься, – огрызаюсь я.

– Сама чего не ешь? – отзывается Генка, зевая так, что я увидела его гланды.

– Не хочу.

– Смотри, знаешь же, что до вечера все сметут.

Братья у меня и впрямь прожорливые. Ну и пусть. Мне сейчас реально кусок не полезет в горло.

– Пусть. Доела? Надевай костюм с Пинки Пай.

– Я хочу с Пеппой.

– Он грязный. У тебя минута, если что – ухожу без тебя.

Это жестоко, да. Но это единственный работающий способ придать сестре ускорения. Алиска боится оставаться одна. Боится, что мать кого-нибудь притащит в дом, а ее некому будет защитить. Не знаю, заберу ли я ее к себе, если у меня все получится как надо… Пацаны-то ладно, они уже могут постоять за себя. Алиска – другое дело. С одной стороны, мне жалко ее до безумия! С другой… Черт. Я и так, сколько себя помню, приглядывала за этой оравой. Имею я право хоть теперь пожить для себя?!

Алиска догоняет меня, когда я равняюсь с покосившимися воротами. Ферма Гаспарянов раскинулась на другом конце посёлка. Пешком не меньше получаса топать, и то, если приспустить. А учитывая то, что после вчерашнего я вряд ли смогу ускориться… Короче, опоздала я – как пить дать.

Хватаю сестру за руку и припускаю с ней вниз по улице. По сторонам не смотрю – чего я там не видела? Собака во дворе Петровых подскакивает, гремя цепью, подбегает к воротам и вяло тявкает, соблюдая наш ежедневный приветственный ритуал. У магазина разгружается газелька. Грузчик ворчит, таская ящики с минералкой. Здороваюсь. Сразу за магазином начинается территория детского сада, оставляю Алиску у ворот – дальше она сама, я же пулей несусь на работу.

Для поступления в универ мне не хватило всего нескольких баллов. Я не тупая, нет. Просто того, что дают в школе, совершенно недостаточно, а денег на репетиторов у меня нет. Только Седка знает, как я ревела, когда увидела себя второй за чертой в списке.

– Ну, ничего-ничего, Зой! Поступишь на следующий год. Со мной! Правда, круто? – утешала меня она.

– А год мне что делать, по-твоему? – огрызалась я.

– Ну… Хочешь, я попрошу папу подыскать для тебя работу?

Отказываться было грех, учитывая, что на ферме Гаспаряна платили действительно хорошие деньги. Армен Вахтангович давал работу всему поселку. И еще трем деревням поблизости. В какой-то момент попасть к нему в хозяйство без блата сделалось невозможным. Люди держались и за толкового руководителя, и за свои места… Свободные вакансии появлялись редко, да и на те, что появлялись, была очередь из желающих.

Тем не менее, свое слово Седа сдержала. И работу я получила, да… Соразмерно квалификации, как деловито отметил Арман Вахтангович. Так что вот уже почти год я убираю коровье дерьмо. Мою стойла. Иногда ещё выношу солому и меняю воду в поилках. Изредка залипаю на новорождённых телят, пока никто не видит – их тёплые мордочки щекочут ладони, и я думаю, что если бы родилась коровой, может, было бы проще.

Нет, все не так плохо, как можно было подумать. Работа, конечно, не сахар, но современные технологии здорово облегчают мне жизнь. На ферме Гаспаряна уборка навоза происходит при помощи скреперных систем, а остатки дочищаются мойкой высокого давления. В общем, работа как работа, но меня задевает тот факт, что он определил меня именно сюда! Впервые вот так откровенно намекнув, что он обо мне на самом деле думает… И я согласилась. Ему назло!

Быстро переодеваюсь в униформу, прохожу обработку и захожу в коровник. Скрепер прошёл, мне осталось прошвырнуться с мойкой и дочистить всё вручную. Уверенным движением хватаю шланг, проверяю давление. Горячая вода с напором ударяет в пол. Работа идет, от пара запотевает стекло в соседнем помещении. В ушах – гул вентиляции, тяжёлое дыхание животных. В носу – запах навоза и влажной соломы. Работа идет как обычно, разве что чуть более нервно.

Ругаю себя, что мы с Арманом Вахтанговичем не договорились о том, где и как встретимся. От этой неопределённости мне неспокойно ужасно. Время от времени меня окликают посплетничать другие технички, но поняв, что у меня не то настроение, дальше не липнут, проявляя чудеса деликатности.

А я все жду, жду… Чего он добивается своим молчанием?! Чтобы я сама пришла? Так я пойду! Думает, слабо мне? Ха! Да после всего, что уже случилось, это так… Пустяки. Но что-то подсказывает не торопить события. И я прислушиваюсь к своему внутреннему голосу, потому что жизнь в постоянной опасности жизнь обострила мои инстинкты и научила им доверять.

Весь день работаю как на иголках. Пропускаю обед, не чувствуя голода. Только курю одну сигарету за одной – дурацкая привычка. А ближе к концу перерыва срываюсь с места и бегу к конторе посмотреть, здесь ли его машина. Черный красавчик Прадик стоит на месте…

Я все больше завожусь. Неужели обманул?! Неужели он, воспользовавшись мной, просто тупо меня кинет? Ну, нет. Я же не зря столько к нему присматривалась. Этот не соскочит… Иначе я бы поставила на кого-то другого!

«Ну, скажи что-нибудь! Подай знак!» – мысленно кричу я. День к закату клонится, а от него ни слова!

«Завтра, – решаю я. – Если завтра не позовёт, сама приду».

И тут дверь приоткрывается, являя моим глазам расфуфыренную секретаршу Гаспаряна. На ней деловой костюм и туфли на небольшом каблучке рюмочкой. Под мышкой – дамская сумка. Вот что ему стоило взять меня к себе в офис, а?! Так нет же… Ну, мы еще посмотрим, кто кого скрутит в бараний рог!

– Григорова, зайди к Арману Вахтанговичу.

ГЛАВА 3

Зоя

Дождавшись от меня кивка и посчитав на том свою работу выполненной, Мария Степановна уходит. Я же замираю как вкопанная. Ужасно, так долго ждала этого «зайди», а услышав, вдруг растерялась. И сердце сбилось с ритма, а ноги… Они не подкосились, нет. Они напряглись до боли в и так ноющих после вчерашнего икрах, до мерзких судорог в пятках…

Вытираю мокрые ладони о рабочий комбинезон, жаль, так просто не стереть дрожь, что меня изнутри пробирает. К горлу подступает разбухший влажный ком, и неважно почему-то становится, что вышло по-моему. И что моя мечта вот-вот сбудется, да…

Хочется отхлестать себя по щекам, чтобы привести в чувство. Какого черта? Давай, соберись! Осталось чуть-чуть потерпеть – и все. Злость разгоняет кровь, заставляет сорваться с места. Несусь в раздевалку. До скрипа намываюсь в душе, смывая с себя ароматы коровника. Брызгаю Рексоной под мышками, натягиваю чистое и решительно выхожу.

К вечеру остывший за ночь асфальт раскаляется. А закатное солнце палит даже жарче, чем в полдень. От этого жара, идущего одновременно извне и изнутри, у меня голова кружится, а между ног становится до того липко, что хочется проверить, не закровило ли вновь… Вчера-то я все белье уделала, дура! Теперь попробуй его отстирай.

Волнение топит. Мысли хаотично скачут, перепрыгивая с одной на другую. Интересно, зачем он дождался окончания рабочего дня? Опасался сплетен? Так в офисе каждый знает, что мы с его Седкой – лучшие подруги. Ничего плохого о нас им и в голову не придет, хотя… Учитывая репутацию матери… И вот эти все «яблочко от яблоньки»…

Мимо пробегает Катька из доильного, машет рукой. Я машинально киваю в ответ и иду дальше. Всё вокруг словно в тумане, из которого проступают очертания конторы и березовая рощица у входа…

Может, испугался сплетен, да… Но что я буду делать, если он решит повторить? Там же еще толком не зажило…

Мышцы внизу живота болезненно дергаются. На меня накатывают картинки вчерашнего вечера. Я так остро чувствую жар его мозолистой руки на спине. Волосы на загривке, который он кусал, словно племенной жеребец, приподнимаются. Я со всхлипом втягиваю в себя прохладный кондиционированный воздух. Дохожу до кабинета Гаспаряна в торце коридора и замираю у двери, гадая, что меня ждет за ней?

Предательски выдавая мое присутствие, в кармане платья пиликает телефон. Генка, поразит, прислал список продуктов, которые, видите ли, надо купить… Как будто за целый день сам не мог сходить в магазин!

Понимая, что таиться и дальше будет исключительной дуростью, стучу в дверь и тут же захожу, не дождавшись ответа.

Арман Вахтангович стоит у стола, просматривая какие-то не первой свежести бумажки. Наверное, сейчас его уже вряд ли можно назвать простым фермером. Скорее он… Ну не знаю. Предприниматель или… аграрий? Впрочем, как его ни назови, это никак не отражается на его внешности. Он почти не носит классических костюмов. Вот и сейчас на нем легкий льняной комплект из брюк и рубашки с короткими рукавами. Почему-то взгляд останавливается на его голых предплечьях. Они обильно покрыты темными волосами, а я ведь помню, как это ощущается, когда его рука ложится на мой голый подрагивающий живот…

Меня охватывает волнение – тошнотворное и сладкое. «Неужели он захочет… повторить?» – так и бьется в мозгу. Я думала, сначала нас ждет долгая прелюдия в виде посыпания головы пеплом. Что бы там я ему не рассказывала, он не дурак – и прекрасно понимает, что неспроста я его заманивала…

В горле пересыхает. Я облизываю губы от жажды, но Гаспарян считывает это как очередную попытку его соблазнить и презрительно поджимает губы. Черт! С моей стороны это серьезный просчет. Рявкаю про себя: «Ну-ка соберись, наконец, дура!».

– Можно воды? Очень жарко.

Господи, ну что ты блеешь, а?! Еще заплачь! Ты же крутая, Зойка! Что за дурацкий настрой для такого серьезного разговора?!

Глядя на меня, как на кучу навоза, Арман Вахтангович указывает подбородком в сторону столика, на котором стоит графин. Я вымученно улыбаюсь, подхожу к столу, но вместо того, чтобы налить воды из графина, наклоняюсь к мини-бару, дергаю дверцу и без спроса беру бутылку охлажденной минералки.

И опять я его расшатываю… Собранный и деловой, всё взвесивший на трезвую голову, он меня сожрет и костей не выплюнет. К тому же я уже слишком далеко зашла, чтобы прикидываться паинькой. Одно дело, что я оказалась девочкой – этому у него есть подтверждение. И совсем другое – разыгрывать из себя недотрогу. Уж на это он никогда не купится!

– Говори!

– Что говорить? – скручиваю с шипением крышку.

– Чего ты хочешь, Зоя? Извиняться не буду… Сама знаешь, что моей вины в случившемся минимум… Знал бы, что ты… – матерится сквозь зубы. – Так вот знал бы – никогда бы того не случилось.

– Ну, что уж о том гадать? Случилось и случилось. А по поводу моих желаний, я не скажу тебе ничего нового.

– Эй… ты… шшшш, – он, наверное, хотел сказать «шлюха», но понимая, насколько нелепо это прозвучит в свете открывшейся ему истины, просто шипит змеей в ответ на мой ироничный взгляд. – Кончай мне тыкать! И на вопрос ответь. Пока я тебя взашей не вытолкал.

Так. Значит, все-таки без посыпания голов пеплом нам не обойтись…

– Хорошо. Если ты ставишь вопрос так… То я хочу стать твоей женщиной.

– Это исключено, – оскаливается Гаспарян. – Давай что-то более реалистичное. Я… наверное, отчасти все-таки виноват… Ты, кажется, мечтала об универе?

Я сглатываю и, контролируя, наверное, каждую мышцу в теле, киваю. Киваю так медленно, чтобы он никогда не узнал, не прочел по моему лицу, как же это для меня важно. Чтобы не высмеял…

– Да. Как раз начинается вступительная кампания.

– Твоих баллов хотя бы на платный хватит?

Вот мудак! Седка наверняка все уши прожужжала родителям о моих успехах. То, что ее отцу оказалось настолько на них плевать, неожиданно больно ранит. На боль я всегда реагирую вспышкой злости. Так происходит и в этот раз. С большим трудом себя обуздываю, чтобы не наделать глупостей.

– Седе хватит?

– При чем здесь моя дочь?

– У меня всего на два балла меньше. Задания по русскому в этом году легче.

– Ты что, собралась в медицинский? – опешив, интересуется Гаспарян и тут же заходится смехом.

Вообще-то мне такое и в голову не приходило. В медицинском безумный конкурс, я не настолько амбициозна… Но тут дело принципа уже, если честно!

– А что не так? Будем с Седой соседками по квартире. – Закусываю вожжи.

– Только через мой труп моя дочь будет жить с такой… – и опять осекается, надо же. От скольких нелестных эпитетов, оказывается, избавляет отданная мужику невинность. – Седа будет ездить домой.

– Каждый день?! Да на дорогу ей придется тратить не меньше двух часов! – от изумления из меня прет простодушная импровизация. Благо я вовремя себя на этом ловлю и замолкаю. Теперь уже он смотрит на меня как на полную дуру. Ну, ладно. Согласна. Когда у тебя своя машина под боком, это действительно не проблема.

– Это тебя не должно заботить. И, кстати, ты в курсе, сколько стоит год обучения в медицинском?

– Сколько? – вздергиваю я подбородок.

– Столько, сколько ты не стоишь.

Слова хлещут, как шнур от кипятильника по голой заднице. Боль примерно сопоставимая… Уж в этом я спец.

– Ну вот, не прошло и пяти минут, а ты мне уже и ценник присобачил, надо же, – каркаю, на остатках мощностей поддерживая внутри себя нужный уровень злости. И не дышу буквально, не позволяю себе дрогнуть. Потому что если в моем основании добавится хоть одна трещина – все к чертям посыплется.

– Найди что-то подешевле. – Поджимает губы и, демонстративно отвернувшись, отходит к окну, дергает на себя створку, бубня под нос. – Людей она, блядь, собралась лечить…

Арман Вахтангович говорит очень тихо. Очень. Но у меня с детства натренированный слух – такие себе издержки выживания в экстремальных условиях.

– Людей лечить я, по-твоему, недостойна? А что скажешь насчет коров? Вот… – подхватываю бумажку, лежащую на столе у Гаспаряна – объявление об освободившейся вакансии ветеринара. – Смотрю, востребованная профессия. Можем даже заключить целевой контракт. Ну, чтобы по-честному, – продолжаю я издеваться. – Ты мне оплатишь учебу, я тебе целку взамен и гарантию отработать пять лет. Кажется, столько обычно прописывают в таких документах?!

Я почти ору, все сильнее распаляясь. И плевать мне с высокой колокольни, что Армана Вахтанговича тоже, на хрен, срывает. Он подлетает ко мне с такой скоростью, что воздух вокруг него взвивается. В его движении что-то от волка, учуявшего запах крови. Не сомневаюсь: если бы не здравый смысл и остатки самообладания – он уже схватил бы меня за шкирку и вытряс бы из меня душу. Гаспарян даже руку заносит, я напрягаюсь, но он всего лишь немного потерянно проводит по густым волосам пятерней. А уж после этой короткой паузы срывающимся голосом замечает:

– Послушай, девочка… Я не знаю, что с тобой делали, что ты стала такой… Это неправильно. Дети не должны расти в такой обстановке. Твоей вины в этом нет абсолютно. Но ты усвой, да? Что так нельзя… С взрослыми мужиками так нельзя. Ну, ладно я, да? Но на другого ведь ты нарвешься… И получишь за свой длинный язык так, что мама не горюй.

Хочется закричать: «Засунь свою жалость в жопу! Мне она не нужна. Мне нужен ты, чувство защищенности и плеча, а если нет, так и черт с тобой! Просто катись на хрен со своими нравоучениями. Седку жизни учи. Дочку свою, а не бабу которую еще вчера с таким удовольствием трахал…».

Меня немного начинает потряхивать. Очень некстати. Очень…

– По универу че? – вздергиваю подбородок. Арман Вахтангович растерянно моргает, будто не может вот так просто переключиться с одной темы на другую.

– Ну ты же несерьезно это… Про ветеринара.

– Очень даже. Отличная специальность, я считаю. Вы правы, людей я лечить не хочу. В животных благодарности больше.

Что удивительно – я не вру. В коровнике – благодать. Когда ты из многодетной семьи, уединение и тишина – просто недостижимая роскошь. Чем дольше я об этом думаю, тем больше мне нравится эта идея. Надо, конечно, погуглить, но кажется, что без работы ветеринар не останется, даже если Гаспарян пошлет меня лесом.

– Хорошо. Узнавай что да как… Я напрягу отдел кадров, они все подготовят. Целевой – так целевой.

– Мне еще общага нужна. На автобусе я не наезжусь.

– Разберемся.

Арман Вахтангович обходит стол и тяжело оседает в кресло, будто нарочно устанавливая между нами препятствие.

– Все? – переминаюсь с ноги на ногу я.

– Да. Можешь идти.

Я киваю. Потому что… Черт, это реально классно! Даже если мне дадут комнату без ремонта, это будет моя, мать его, комната! Фиг с ним, что я буду делить ее с незнакомой девочкой. Главное, там будет и кухня, и прачечная, и горячий душ… А там, может, я получше найду какой вариант.

«Мамочки, а как же Алиска без меня?!» – дергает изнутри.

Вот так шла-шла к своей цели, считай, ее добилась, а теперь не знаю, как быть. Как во сне поворачиваюсь к двери, делаю шаг, и тут он опять меня окликает.

– Постой, Зоя…

– Да?

– Не могу так! Не по-человечески это. Я неправильно с тобой поступил. Так нельзя. Ты вроде взрослая по документам, ну и сама за мной бегала, не я же тебя соблазнял! Но… Кажется, ты еще не вполне понимаешь, что делаешь… В общем, я с себя вины не снимаю. Что бы ни говорил на эмоциях. Извини, что так вышло. Это неправильно. Так не должно быть между мужчиной и женщиной. Тем более в первый раз.

Я знаю, как нелегко ему дается эта проникновенная речь. Он хороший во всех отношениях мужик, и тем, что наш разговор заканчивается на такой ноте, только лишний раз это доказывает. На его фоне чувствую себя еще более грязной. Куда это годится? Так дело не пойдет. Заталкиваю поглубже в глотку всхлип и с широкой улыбочкой заявляю:

– Ты ошибся. Я вполне отдаю отчет своим действиям. Я хочу тебя. Давно. И пусть так, но я тебя получила. Не хотел бы – так не залез бы на меня без презерватива…

– Я успел, – цедит не то чтобы, сука, уверенно. Я закатываюсь в ответ:

– Да разве же в этом дело, Арман Вахтангович? Мы в двадцать первом веке живем. Мне ЗППП, знаете ли, не нужны. А вы… С этой теткой потасканной… хм… Может, она не только вас обслуживает, откуда мне знать?

– Все, иди. Хватит. Чистый я… – он реально выглядит так, будто вот-вот инфаркт схлопочет. Надо, и правда, сваливать, вон как его проняло! И все же не могу не спросить напоследок:

– Что вы в ней только нашли? Она же старуха… Со мной тебе лучше будет… Я и моложе. И там…

– Выйди, мать твою!

ГЛАВА 4

Зоя

Ну и чего взбеленился, спрашивается? Как будто я неправду сказала! А то я не знаю, к кому он захаживает, ага… Мы с Седкой давно все выяснили! И если честно, меня даже разочаровал его выбор. Арман Вахтангович мог себе и получше даму сердца найти. Для этой же Марины он точно такой же шанс, как и для меня. Поди, несладко ей растить нагулянную еще в школе дочку!

Впрочем, сочувствия к ней у меня нет. Тут каждый сам за себя. И объективно у меня на руках все козыри – девственность, молодость, красивое тело. А Марина выглядит ровно так, как и положено выглядеть женщине ее возраста, у которой отродясь не водилось денег на салонный уход – плохо прокрашенные корни, легкая паутинка морщинок, чересчур яркий макияж и лишний вес, осевший преимущественно в верхней части тела.

Так вот, возвращаясь к моему вопросу… Он же понимает, что я права, так какого черта с таким бараньим упрямством отрицает очевидные факты? Из-за того, что мы дружим с Седкой? Может, поклясться, что от меня она ни о чем не узнает?

Так и не придя к каким-то однозначным выводам, решаю действовать по ситуации и сворачиваю к магазину. Если я не куплю продуктов – Генка, дай бог, только завтра чего-нибудь принесет. А мне сегодня готовить ужин.

Наполняю тележку четко по списку. Давно уже поняла, что без списка ходить в магазин – себе дороже. Обязательно накупишь какой-то фигни. Особенно если с голодухи. Глядя в телефон, подкатываю тележку к кассе и замираю, открыв рот. Это же надо! Легка на помине. Сюда устроилась, что ли? В другом же магазине еще недавно работала… Поближе к Арману Вахтанговичу подбирается?

– Что-то не так? – интересуется Марина, почувствовав мой интерес.

– Все так. Пачку Кента еще пробейте.

Недовольно поджав губы, встает. Нет, ну это вообще фу… Реально спина как у коня, я задница с кулачок. Живо, опять же, а над ним – настоящее вымя. Неудивительно, что Арман Вахтангович с такой жадностью на мои аккуратные двоечки пялился.

Пока Марина возится, доставая сигареты из ящичка, спрятанного за роллетом, дверь в магазин распахивается. Лениво перевожу взгляд на вошедшего. И подбираюсь тут же, ведь им оказывается Гаспарян! С удовольствием отмечаю, как, завидев меня, бедолага стекает с лица. Перевожу взгляд на его зазнобу и тут же возвращаю к Арману Вахтанговичу, насмешливо вздернув бровь. Гаспарян багровеет. Марина приосанивается. Видно, что ей и хочется и колется что-то сказать. Однако она все же не рискует обратиться к нему при свидетелях. Другое дело я!

– Добрый вечер, Арман Вахтангович. А вы домой, да? Скажете Седе, что я вечерком зайду? У нее там что-то с подачей документов не получается… – болтаю, словно Седка – это единственное, что нас связывает.

– Конечно, Зой. Кхм… Мне блок Кента.

Излишне медленно собираю в пакет свои покупки, а сама все кошусь на соседа. Тот стоит, бесстрастно глядя перед собой. Руки сунул в карманы. Демонстративно смотрю на суетящуюся продавщицу. Чтобы достать сигареты, ей приходится повернуться спиной к покупателям, так что я могу на нее сколько угодно пялиться. Только зачем? Все нужное я срисовала сразу. Завладев вниманием Гаспаряна, делаю вид, что меня сейчас вырвет.

Руки в карманах сжимаются в кулаки. Он явно в бешенстве. Вот и славно. Добившись своего, сгребаю пакет и, бросив «Еще увидимся», выбегаю на улицу. Готова поставить свою годовую зарплату, что и Арман Вахтангович не задержится в магазине. Если у него и имелся настрой по-быстрому присунуть Маринке в подсобке, то я его напрочь отбила. Вот и славно.

Прибегаю домой. Краем глаза отмечаю, что двор опять зарос бурьяном, сквозь который едва пробиваются росшие здесь, сколько я себя помню, колокольчики да петуньи, что сама сажала, когда еще верила, что этот дом можно как-то спасти.

Взгляд цепляется за куски арматуры и древний, давно прогнивший велосипед, валяющиеся в полном беспорядке под покосившимся навесом. Сколько прошу младших навести здесь порядок – все без толку. У тех на уме одни гульки.

Убеждаю себя, что меня это не касается, и захожу в дом, а там…

– Блядь! – шепчу, зажмуриваясь на секунду.

– Зойка, что ли, явилась?! Ну-ка, дочь, иди скорей ужинать.

Заботливая какая! Сцепив зубы, захожу в кухню. Дом, милый дом. Кислый аромат самогонки и кильки в томатном соусе. Рассыпанная по всему столу соль. Кое-как покромсанные огурцы и стремного вида колбаса… Две бутылки беленькой. И какой-то незнакомый мужик в кепке. Никак папка номер шесть. Ну, это, конечно, если он не скипнет раньше, чем мать опять залетит.

– На выход. Все. Сейчас же. – Если бы голос мог замораживать – они бы уже превратились в сосульки.

– Да ладно тебе, Зой! – мать закатывает глаза. – Чего ты как мегера сразу…

– Вон! – повторяю, – Ген, помоги, – оборачиваюсь к подоспевшему брату.

– Нормально же сидели. Нехорошо так, девушка, с матерью…

– Давай-давай, дядя, двигай.

– Зой, – у матери на глазах выступают пьяные слезы. – И правда. Как-то не по-людски.

– В беседке продолжите. Мне еще есть готовить…

Решив не испытывать судьбу, компания предусмотрительно вываливается во двор.

– Ушли? – в кухню забегает Алиска. Киваю.

– Спасибо, что забрал, – перевожу взгляд на Генку. Не знаю, зачем его благодарю каждый раз. У нас такая договоренность – я мелкую отвожу, он – забирает. Вроде бы все по-честному. – Голодные?

Делаю лапшу, мелко режу курицу, подсаливаю, добавляю луковицу. Готовлю молча, только Алиске, которая все чаще берется мне помогать, изредка что-то подсказываю. Гена тем временем уже протирает стол, пододвигает табуреты. И мне не нужно даже о том просить. У нас давно уже телепатия. Мы с Генкой как пара пенсионеров, отметивших золотую свадьбу. Было бы смешно, если бы не было так грустно.

После еды Гена собирает тарелки и относит их к раковине. Я переодеваюсь, закалываю волосы, сгребаю в грязную простынь белье, которое тетя Ануш любезно согласилась постирать в своей замечательной машинке. Свои вчерашние трусы дополнительно застирываю с хозяйственным мылом. Если и оно не поможет – то только выкинуть.

– К Седке намылилась? – вопрошает мать, когда я прохожу мимо.

– К ней, да.

– И чего ты у них все ошиваешься? Ик… Своего, что ли, дома нет?

Игнорируя эти пьяные бредни, иду дальше. Вечереет, и становится чуть прохладнее. Веду носом. Пахнет скошенной травой. Никак Арман Вахтангович газон стриг? Так я вроде не слышала звуков косилки. У калитки на секунду останавливаюсь – поправляю волосы и закусываю губы, чтобы были ярче.

Седа встречает меня на полпути. На ней безразмерные шорты и футболка.

– Мам! Зойка пришла! – орёт она, затаскивая меня в дом. – Это что, стирка? Давай сразу закинем.

– Тут белое и цветное. Ничего?

– Ничего-ничего, – из кухни выглядывает тетя Ануш. Радушная, как всегда. – Два цикла сделаешь. Провожать не буду, ты и сама все знаешь.

Это да, я же не в первый раз! Да и Седка за мной увязывается – если что, поможет.

– У меня новости – одна другой лучше! – сообщаю я.

– Так выкладывай скорей! – загораются глаза Седки. Пока я запихиваю вещи в барабан, по ходу их сортируя, подруга, не теряя времени, снимает белье с сушилки.

– Угадай, кто теперь работает в нашем магазине.

– Да ладно, – ахает Седка, проявляя действительно чудеса догадливости. – Неужели эта сучка крашеная?

– И ведь не скажешь, что это ее натуральный цвет, – ржу я. Седка подхватывает. Мы с ней как две дурынды, нам только дай посушить зубы.

– Как думаешь, зачем ей это? Неужели специально?

– Не знаю. Но если твой отец не дурак, недолго ей там работать. Нафиг твоей матери ее видеть, даже если она ничего не знает, правда?!

– Да, конечно! – Седка горячо со мной соглашается. – Да и у него самого не надо лишний раз мелькать перед глазами. Она ж на это, небось, рассчитывала? – спрашивает у меня, как у более сведущей в жизни.

– Ага. Только знаешь что? Хрен ей, а не Арман Вахтангович. Я на кассе спецом стояла, пока он не ушел.

Седка смеется, прикрыв ладонью рот.

– Представляю, какой у тётки облом! Ты просто лучшая, я тебе говорила?

Машинка начинает набирать воду. Я отпихиваю цветное в сторону и от души улыбаюсь подруге.

– Девочки, ну что вы застряли? Есть идите! – кричит тетя Ануш.

– Еще какие-то новости, или пойдем? – спрашивает Седа.

– Еще! Но в них ничего секретного.

Мы выходим из прачечной, Седка тянет:

– Ну, это неинтересно.

– Вам с мамой понравится.

– Что именно? – улыбается тетя Ануш, краем уха услышав обрывок нашего разговора.

– У Зои какие-то новости, – поясняет Седа, заваливаясь на парчовый диванчик. Берет из красивой вазы румяное яблоко. Подкидывает в руке и ловко ловит.

– Тогда не томи!

– Арман Вахтангович вызвал меня сегодня к себе и предложил…

– Повышение?!

– Целевой контракт. На ферму требуются ветеринары, вот он и подумал, что тем самым мы выручим друг друга.

На секунду в кухне повисает потрясенная тишина. Потом тетя Ануш подскакивает, хлопая в ладоши, а Седка с визгом бросается мне на шею. И начинается форменная вакханалия. Хохот, счастливые визги…

– Да ты что?! Серьёзно?! Зоя! Это же… Это шикарно! Ума не приложу, почему мне самой не пришла такая мысль в голову! – сокрушается тетя Ануш.

– Мам, ты болела, – напоминает Седа, на секунду взгрустнув. – А вот я даже и не подумала, что так можно.

– Надо же, какой, а! – перебивает дочь тетя Ануш. – А мне, главное, ни полслова!

– Наверное, Арман Вахтангович не хотел портить сюрприз. Знал, что вы обрадуетесь.

Мы обнимаемся все втроем и, хохоча, пускаемся в хоровод… Так нас и застает зашедший в кухню хозяин дома. На секунду его глаза теплеют. Он всегда так смотрит на Седку, на тетю Ануш… Но потом он замечает меня, и все меняется. Кажется, что даже температура в комнате падает на несколько градусов.

– По какому поводу веселье? – криво улыбается он, подходя к мойке, чтобы вымыть руки.

– А то ты не знаешь, пап! – капризно топает ногой Седка и подлетает к отцу, чтобы подать ему чистое полотенце. – Какое хорошее предложение ты сделал!

– Какое предложение? – едва заметно напрягается Арман Вахтангович.

– Ну, с этим контрактом! Зоя тебя не подведет. Я буду лечить всех вас, а Зойка – наших хвостатых, круто же!

– Круто-круто, – соглашается тетя Ануш, – Арман, будешь ужинать?

– Да. Давай, – соглашается Арман Вахтангович, и голос у него нейтральный, как у диктора в прогнозе погоды. Видно, что он старательно контролирует каждое слово. А что я, собственно, такого сделала? Они бы все равно узнали о моем поступлении. И как бы я тогда объясняла Седке, почему о нем умолчала? Вот уж что действительно могло запросто вызвать какие-то ненужные подозрения. Этим же разговором я не только объяснила Седке и тете Ануш логику нашей договоренности с Арманом Вахтанговичем, но еще и выставила его настоящим героем. Чем плохо?

Тетя Ануш хлопочет с чашками. Я вжимаюсь в спинку стула, стараясь смотреть куда угодно, но не на Гаспаряна, потому что как только смотрю – кровь к лицу приливает волнами, и вспоминается все, что было. От этих приливов под ребрами делается щекотно. И не поймешь, то ли от стыда, то ли от желания повторить… То ли по какой-то совершенно другой причине.

– Доела? – спрашивает Седа, – тогда пойдем на качели.

Мы выходим во двор. Небо уже почти черное. Отмечаю, что не ошиблась – трава действительно скошена. Значит, Арман Вахтангович заходил в лодочный сарай. И не раз. Сначала, чтобы достать газонокосилку, затем, чтобы вернуть её на место. Вспоминал ли он о том, что мы сделали? Думаю, да… Вопрос в другом – решится ли он это повторить?

Думая о своем, вполуха слушаю Седину болтовню. Минут через сорок ей на телефон приходит сообщение о том, что машинка достирала. Мы вытаскиваем постиранное белье в таз, загружаем цветное и плетемся ко мне, чтобы развесить белое на натянутых между древними и давно не плодоносящими деревьями веревках. Ночи теплые – к утру одежда будет сухой как порох.

Развешиваю простыню, пододеяльник, Седа помогает с Алискиными вещичками и что-то мне рассказывает. Рот у нее не закрывается никогда. Я только успеваю вставлять какие-то фразы. И тут слышу – в доме поднимается странный шум. Я напрягаюсь мгновенно, потому что зачастую пьянки матери плохо заканчиваются. Что случилось на этот раз?!

– Лёнька, сюда ее тащи… А ты что стоишь?! Звони в скорую!

Срываюсь с места, спотыкаюсь о таз и несусь что есть мочи к валяющейся на земле матери.

– Что такое?

– Да видать палью траванулась… Дядь Арман, у вас нормальная водка есть? – кричит Генка куда-то мне за спину. Я резко оборачиваюсь. А этот как здесь оказался?!

– Да, а…

– Несите! Скорее…

– Думаешь, ей мало? – тупит Гаспарян.

– Если там метанол, этиловый спирт замедлит его превращение в яд! – тараторю я, первой устремляясь к Седкиному дому. Не знаю, бежит ли Арман Вахтангович за мной, мне вообще все равно! Я об одно молюсь – лишь бы мать не двинула кони. Потому что иначе меня и целевой контракт не спасет!

ГЛАВА 5

Арман

Я стою у калитки, растерянный, как первоклашка, не выполнивший домашнее задание. Одной рукой прижимаю к груди рыдающую дочь, в другой сжимаю бутылку водки – той самой, что принес по просьбе Генки. Стоит нам появиться, как он выхватывает пузырь из моих рук, скручивает крышку (а я не догадался!) и заливает прямо в рот этой су… в смысле, своей матери.

Парень действует на автомате. И нет в нем ни сомнений, ни страха, ни лишней, никому не нужной сейчас суеты. Его движения выверены и отработаны, равно как и действия Зойки, которая приходит на помощь брату и довольно ловко размыкает судорожно сжатые челюсти матери. Ребята движутся слаженно, явно на опыте. Пожалуй, это и пугает меня больше всего – осознание, что эти несчастные дети не в первый раз оказываются в подобной ситуации.

Перевожу взгляд на виновницу случившегося кипиша. Сейчас ее немного трясёт. Кожа под ногтями становится неестественно белой. Я обращаю внимание на это, потому что и руки ее странно скрючены. Лицо же у Лариски до того серое, что нет никаких сомнений, что она уже одной ногой в могиле. А если что ее и держит на этом свете, то лишь согласованные действия детей, которые, не в пример мне, взрослому дядьке, знают, что в такой ситуации надо делать.

Даже скорую они вызывают сами. Дело это поручают среднему брату, который отлично справляется с возложенной на него задачей. Говорит все как есть, четко и по существу. Без запинки называет адрес и перечисляет симптомы. Рассказывает, что они уже сделали в плане оказания первой медицинской помощи, и вежливо просит поторопиться.

А я… взрослый мужик, у которого в подчинении под тысячу работников и немаленький бизнес, просто стою и смотрю. И это какой-то совершенно новый, вызывающий страшный дискомфорт опыт. Я-то привык все-все контролировать… М-да.

К счастью, скорая приезжает быстро. Сирена не воет, только поблескивают маячки, отражаясь в темнеющих окнах дома. Врачи выскакивают, гремят каталкой, хлопают дверцами, достают сумки, кислородные баллоны, ставят какие-то уколы и подсоединяют капельницу… Меня вежливо, но настойчиво оттесняют. Я не сопротивляюсь. Они-то точно знают, что делать. Здесь моя помощь уже не нужна. Но вот дети…

Оглядываюсь и натыкаюсь на обеспокоенный взгляд жены, думающей наверняка о том же.

– До возвращения Ларисы дети поживут у нас, – сообщает Ануш.

– Да, пап, иначе ребят заберет опека! – вторит ей Седа, шмыгая носом и снова бросаясь в мои объятья.

У меня на этот счет большие сомнения. В конце концов, Зоя уже год как совершеннолетняя и может претендовать на…

– Пап! – снова всхлипывает Седка, встряхивая меня за рубашку, явно разочаровавшись, что я так туго соображаю.

Кошусь на Зою. У той в глазах никакой паники, никакого страха. Лишь жёсткость и ледяная решимость. А ей всего девятнадцать! Она всего на год старше Седы, но ее глаза сейчас – глаза столетней старухи, прошедшей через войну и голод. Контраст между моей дочерью и ее непутевой подружкой бьёт по мозгам, оставляя после себя иррациональное чувство вины.

– Конечно, – киваю я, сглатывая тугой комок, подкативший к горлу.

– Спасибо, – шепчет в ответ Зоя. – Я тогда поеду с матерью. Вдруг что…

Все случается так быстро, что я не успеваю ответить. С сомнением кошусь в сторону поднявшей дорожную пыль неотложки. Перевожу взгляд на притихших детей, над которыми Ануш взяла шефство. Что-то там говорит им, зазывает, обещает, что все непременно наладится. Смотрю на нее и не перестаю восхищаться тем, какая женщина мне досталась. Заботливая, радушная, добрая… Мне с ней действительно повезло.

– Идите в дом, – говорю я, подталкивая Седку к матери. – Я здесь все закрою и тоже приду.

Соседский двор быстро пустеет. Я растерянно осматриваюсь. Взгляд непроизвольно цепляется за стол в полуразрушенной беседке, на котором до сих пор стоит бутылка с мутной жидкостью, кружки, грязные тарелки с кусками заветренной колбасы и размазанной по столешнице кабачковой икрой. Подавив приступ брезгливости, прохожу дальше. Захожу в дом, останавливаясь в нерешительности на пороге. В нос сразу бьет густой запах бедности – затхлых тряпок, плесени и застарелого перегара. Внутри меня становится как-то неуютно и липко. Не покидает ощущение, будто я попал в параллельный мир. Ну, не могут так жить нормальные люди… Не могут!

На плите в кухне стоит чистенькая кастрюля с супом. Видимо, Зоя готовила для братьев и сестры ужин, перед тем как заявиться к нам. Заглядываю под крышку – аромат приятный. Супец явно съедобный. Представляю, как Зойка стоит у плиты, отмантулив смену в коровнике, и внутри невольно что-то начинает ворочаться. Недовольство собой? Да. Наверное. Я не могу себе объяснить, почему так жесток к этой девочке.

Продвигаюсь дальше по комнатам. Дети явно пытались навести тут хоть какой-то порядок. Создать уют… Их вещи сложены аккуратными стопками, кровати застелены, на одной из них лежит потрёпанная игрушка… Но выглядит это жалко.

Не планируя задерживаться в доме ни секундой дольше необходимого, возвращаюсь во двор. Взгляд притягивают колышущиеся на ветру простыни. Перед глазами, будто диафильмы, проносятся картинки из недавнего прошлого. Зачем я подошел к забору – сейчас и не вспомню. Может, хотел подслушать, о чем девочки говорят, убедиться, что Зойка не учит мою единственную дочь ничему плохому. Та ведь еще такой ребенок, а эта… Ладно. Не буду навешивать ярлыки – у девчонки сложная ситуация. Пусть живет как хочет, только мою дочь в это не впутывает.

В общем, пришел, да. А завидев Зойку, развешивающую белье, завис. Хрупкая фигурка за простыней двигалась плавно, притягивая взгляд, заставляя сердце биться чуть быстрее, а дыхание – сбиваться. Это напоминало театр теней… Помню, как мелькнула в тот момент мысль – совершенно неуместная, дикая, что ничто ведь мне не мешает согласиться с ее условиями. Я мог бы прямо в ту секунду подать ей знак. Увести ее за собой… А хоть бы и к лодочному сараю. У девки-то ноль притязаний. Она бы мне и тупо в кустах дала. Я завис на этой мысли, как громом поражённый, и если бы не поднявшийся хаос, чем черт не шутит, может, и поддался бы искушению. Это точно было какое-то помутнение рассудка – не иначе. Я был так близок к тому, чтобы наломать дров, что от одной только мысли об этом спина покрывается ледяною испариной…

Сжимаю кулаки, стискивая зубы так, что в челюсти щелкает. Седкина подружка действует на меня так, как ни одна женщина прежде. Злит, раздражает, бесит своей наглостью и самоуверенностью. Провоцирует, откровенно предлагая себя. Отталкивает развязным поведением – стыдным, непозволительным для любой хоть сколь-нибудь уважающей себя женщины! И в то же время привлекает магнитом. Пробуждает что-то темное внутри, то, что, наверное, живет в каждом… Желание подчинить и сломать. Стереть с губ эту ее ехидную улыбочку. Заняв ее рот, язык, губы… другим.

Одним словом – беда, а не девка. Только после увиденного разве можно ее в чем-то винить?

С этими мыслями возвращаюсь на собственный участок. Ануш хлопочет в кухне. В доме тишина.

– А где все?

– Спят. Бедные дети… намаялись, – качает головой жена.

– Еще бы. Такое пережить! Я и сам бы уже прилег.

Ануш осторожно ставит на стол горячий чайник, вытирает руки расшитым веселенькими узорами полотенцем. Я замираю, испытывая острое чувство вины. Нет, мне не впервой… Оно накатывает время от времени. Хуже всего было, когда я переспал с другой в первый раз. Тогда охота повторить у меня отпала надолго, а потом… Потом все равно пришлось как-то решать этот вопрос. Со временем я привык к редким встречам с Мариной, стал воспринимать их как некий физиологический процесс. Ну, вроде похода в туалет… Или даже не знаю…

– Устал, мой хороший?

Выдавив улыбку, киваю.

– Потерпишь еще? – тихо спрашивает Ануш, осторожно подбирая слова. – Съездишь в больницу? Зоя там одна, ей сейчас очень пригодится поддержка взрослого.

От неожиданности я вздрагиваю, едва не выплеснув чай на стол. Сердце с глухим толчком ударяется в ребра.

– В больницу? – тупо переспрашиваю я, стараясь не выдать себя дрогнувшим голосом. – Да зачем? Зоя взрослая девка, сама разберётся. К тому же в скорой ей наверняка все объяснили.

– Ну, а домой она как доберется? – справедливо замечает Ануш, проводя по моим волосам мягкими пальчиками.

Я молчу, гипнотизируя медленно кружащиеся в чашке чаинки. И чувствую, как внутри поднимается тот самый вихрь противоречивых чувств, в которых я никак не могу разобраться. Я тягощусь острым, тёмным влечением, которое она мне навязала. Но и обуздать эту порочную страсть пока не могу.

– Ладно. Ты права, – нехотя соглашаюсь я. – Съезжу, узнаю, что там.

– Спасибо, дорогой, – мягко улыбается Ануш. – Это правильное решение.

Я завожу машину, не торопясь, выезжаю со двора. В зеркале заднего вида мелькает тусклое свечение окон нашего дома. Там сейчас тихо и спокойно, пахнет свежезаваренным чаем с мятой из сада, там Ануш, которая не подозревает, что отпарила меня прямо в руки той, кто вот уже несколько месяцев буквально меня преследует.

Нет, я не перекладываю ответственность на девчонку девятнадцати лет. И с себя вины не снимаю. Хотя бы потому, что ее план сработал, а значит, нет мне оправданий. Я слабее и глупее, чем думал. И не так уж далек от тех, кого всегда презирал – слабаков, неспособных обуздать свои страсти. Осознание того, что я ничем не лучше, что я такое же похотливое животное, которым управляют инстинкты, взрывает голову. К тому же я теперь не могу не задаваться вопросом – всегда ли я таким был, или просто седина в бороду – бес в ребро? Хотя, что это, по сути, меняет? Ничего ровным счетом.

На дороге пусто, только свет фар рвёт бархатную завесу ночи. Я хватаю сигареты, снова нервно закуриваю, приоткрывая окно, чтобы выпустить горький дым. Меня потряхивает от противоречий, которые я не могу ни объяснить, ни задавить в корне… Вот если бы отмотать все назад…

У ворот больницы останавливаюсь. Лампы у входа режут глаза. Сощурившись, взлетаю вверх по ступенькам и вдруг замечаю, что я здесь не один.

Зоя стоит, вжавшись спиной в облупившуюся кирпичную стену. Волосы растрёпаны, лицо кажется ещё более бледным и измученным в тусклом свете, льющемся из окна приемного покоя. В пальцах – сигарета, дым которой нервно уходит вверх, растворяясь в темноте. Подхожу чуть ближе, сердце стучит тревожно и глухо.

Она замечает меня, чуть поворачивает голову. Наши взгляды встречаются. И снова в ее глазах мелькает вызов, привычная дерзость, будто и не было всего того кошмара, что случился несколько часов назад.

– А вы чего тут? – спрашивает она хрипло, бросая сигарету под ноги и раздавливая её кроссовкой.

– Ануш прислала в качестве моральной поддержки, – ворчу я, стараясь, чтобы голос звучал нейтрально. Но получается плохо. Я выуживаю из кармана пачку сигарет, достаю ещё одну. – Что там врачи говорят?

– Говорят, что мы вовремя спохватились, – пожимает плечами Зоя и снова отводит взгляд в сторону. – Прокапают до утра, а там посмотрят по самочувствию.

– Ну, хоть что-то хорошее, – неловко замечаю я, закуривая и выпуская дым в ночь. Молчание затягивается. Напряжение между нами становится почти видимым. Хочется уехать прямо сейчас, избавиться от этого гнетущего ощущения. От её слишком прямого взгляда, от собственной вины, которая только усиливается. – Домой-то поедешь?

Зоя резко поднимает глаза. Ее губы дрожат, кулаки бессильно сжимаются и разжимаются, сжимаются и разжимаются… Грудная клетка ходит ходуном. И я вдруг понимаю, что за этими демонстративными жесткостью и нахальством прячется испуганный ребёнок, отчаянно пытающийся казаться сильнее, чем есть на самом деле. Ануш права. Ее нужно забирать отсюда, во что бы то ни стало. Подальше от всего, что случилось сегодня, если уж я не могу вытащить ее из тех грязи и боли, что окружали эту девочку с детства. Но не силой же мне ее тащить?

Так и не дождавшись ответа, отступаю назад и киваю в сторону машины:

– Поехали домой. Ты ей все равно уже не поможешь.

Зоя не отвечает, лишь медленно отлипает от стены, делает шаг вперёд, глядя при этом на меня так, будто хочет заглянуть в душу. В её глазах нет ни капли страха. Только вызов. Только этот проклятый вызов, который сводит меня с ума…

– Жалеешь меня, что ли? – ухмыляется, оскалив зубы.

– Нет. Ты какая угодно, но не жалкая. Давай, не упрямься. Завтра еще на работу. Надо как следует выспаться.

Не знаю, почему мне кажется, что она возразит, но этого не случается. Зоя послушно забирается в мой Прадик. Устало склоняет голову… Я выезжаю с территории больницы. Перестраиваюсь в правый ряд. Радуясь, что этот насыщенный событиями день, наконец, подходит к концу, я расслабляюсь так сильно, что даже вздрагиваю, когда соседка кладет ладонь на мое бедро.

ГЛАВА 6

Зоя

Что бы там не говорили, а я совсем не такая, как моя мать. Я гораздо более сильная, изворотливая и амбициозная. Просто иногда даже самым стойким людям нужна передышка. В последнее время я это чувствую как никогда остро. Вот почему я, открыв рот, смотрю на Армана Вахтанговича. Вот почему с такой настойчивостью его касаюсь. Его бедро – как два моих. От него исходит хищная животная сила, к которой меня так тянет.

– Какого черта ты опять исполняешь?!

Тело Армана Вахтанговича деревенеет. Маленькой девочке, живущей во мне, хочется рассказать о том, как сильно я хочу хоть на миг почувствовать, что не одна в этом мире. Что кто-то может меня подхватить, стать моей опорой… Пусть даже на одну ночь, пусть на одно мгновение. Я хочу снять с себя хотя бы часть ответственности, которая лежит на моей груди бетонной плитой. Я устала от того, что мне не на кого опереться, не с кем разделить свои страхи и свою боль. У меня нет даже возможности расслабиться, поплакать и просто перевести дух. Оттого и растёт внутри пустота, бездонная и пугающая. Мне кажется, только чужие руки способны удержать меня от того, чтобы она не поглотила меня окончательно. И я ищу эти руки – сильные, взрослые, способные хотя бы на мгновение дать иллюзию того, что я могу быть маленькой, беззащитной, нуждающейся в заботе. Готова хвататься за любого, кто хоть на миг покажет силу и уверенность, которых во мне все меньше. Я знаю, насколько это глупо и бессмысленно, но не могу хотя бы не попытаться.

Глядя на сосредоточенный профиль Армана Вахтанговича, я чувствую, как снова начинает подниматься во мне это болезненное, унизительное желание. Он сильный. Он взрослый. Он влиятельный и обеспеченный. Он может решить любые мои проблемы одним своим появлением. И если мне придется отдать за это самое дорогое, что у меня есть – себя, свое тело, свою молодость, свои чувства, мне не жалко. Кажется, для таких, как я, просто не предусмотрено других способов ощутить чьё-то тепло и заботу. Мне неведомо, каково это – быть любимой просто так – без условий и сделок.

Молча соскальзываю рукой по его бедру…

Арман Вахтангович комментирует происходящее злобной чередой ругательств. Отбрасывает мою руку, как какой-то мусор. Мои щеки вспыхивают. То ли от стыда, то ли от гнева. Я подношу ладонь к груди и укачиваю, словно этим стремясь утешить.

– Опять ты за свое? Совсем уже стыд потеряла? – его голос полон раздражения, презрения и… страха? Я сглатываю, впиваясь взглядом в его гордый профиль. Так и есть. Он боится… Боится себя и своих реакций.

– А ты? Ты что творишь? – шепчу я, чувствуя, как голос дрожит. – Зачем ты здесь? Зачем приехал?

Да, я помню. Он что-то говорил про тетю Ануш. Но, господи, как же хочется думать, что он и сам обо мне волновался.

– Приехал помочь. Точка. Не придумывай себе ничего.

Я стискиваю зубы. Он молчит, внимательно следя за дорогой и сжимая руль так, что костяшки пальцев белеют. Мне враз становится нечем дышать. Воздух в машине сгущается, превратившись в липкий, вязкий сироп.

– Высади меня, – прошу глухо, стараясь подавить унижение и злость.

Арман Вахтангович не отвечает. Вцепившись в руль, он молчит так долго, что я, слетая с катушек, начинаю с остервенением дергать дверь, требуя меня немедленно выпустить. Машина резко тормозит, съезжая на обочину. Сердце бьётся где-то в горле, дыхание сбивается. Тяжело дыша, я наблюдаю за тем, как Гаспарян, успокаиваясь, поглаживает кожаную оплетку руля и медленно-медленно ко мне поворачивается. Смотрит тяжело исподлобья, буквально буравя меня своими потемневшими от ненависти глазами.

– Что? – оскаливается он. – Так зудит?

Я порываюсь что-то ответить этому бешеному, но меня никто не слушает, впиваясь в рот злым, отчаянным поцелуем. Дёргаюсь от неожиданности – это больно. Но тут же расслабляюсь, чувствуя, как весь мир сужается до одного этого грубого, жадного поцелуя. Это наказание какое-то, вот правда… Его губы болезненно придавливают мои, от чего я сначала пытаюсь увернуться, но потом неожиданно понимаю, что не хочу этого. Совсем не хочу. Наоборот. Зарываюсь пальцами в его густые кудрявые волосы, требуя большего. Даже если так… Пусть.

Арман Вахтангович рычит, притягивая меня ещё ближе, и этот животный рык глохнет где-то между нами. Стыд и боль куда-то исчезают, уступая место горячему, отчаянному желанию быть сейчас, в этот миг, единственной, желанной, важной… Моё сердце колотится так громко, что, кажется, он его точно слышит.

Гаспарян отрывается от меня, тяжело дыша, так же внезапно, как и набрасывается. Глаза у него потемневшие, почти чёрные, взгляд по-настоящему дикий. Он никогда так не смотрел ни на тетю Ануш, ни на Седку. Это, блин, эксклюзив. Чисто для меня безумие… Могу собой гордиться, наверное. Но расслабляться рано. Пришла пора дожимать.

– Довольна, б***ь? – натурально задыхается.

Натягиваю на губы улыбочку, щелкаю ремнем безопасности. Завожу руки за спину и стаскиваю с себя топ. Арман Вахтангович вновь хватается за руль, боясь окончательно сорваться. Вот умора! Смотрю на него и думаю только об одном: пожалуйста, не останавливайся сейчас. Не бросай меня на полпути. Пожалуйста, что угодно, пожалуйста… Осторожно касаясь, заставляю разжаться пальцы и укладываю его большую и грубую лапищу себе на грудь. Теперь дело за малым. Но он не проявляет инициативы, его ладонь остаётся лежать на мне неподъемным грузом… Пока он трясет головой, будто избавляясь от наваждения.

– Чёрт. Что я творю…

Арман Вахтангович отшатывается. Наклоняется вперёд, опускает голову на скрещенные на руле руки и замолкает. Я сижу рядом, комкая в руках свой топ. Холодно. Не снаружи – внутри. Так холодно, что начинают стучать зубы.

– Зоя, – говорит он, наконец, и голос его будто чужой – хриплый, уставший, измученный. – Ты хочешь тепла. Понимаю. Но я тебе не дам того, что тебе надо.

Я сжимаюсь. От этих слов больно.

– Ты не знаешь, чего мне надо, – шепчу я, не глядя на него. – Никто из вас не знает.

И снова он смотрит на меня. Долго. Слишком долго. После чего откидывается на спинку сиденья, проводит рукой по лицу и вдруг командует:

– Оденься. Сейчас же. Я отвезу тебя домой.

В его голосе на этот раз нет агрессии. Только бесконечная усталость, с которой я не знаю что делать. Я опускаю глаза и дрожащими руками натягиваю топ обратно. Горло саднит. Хочется кричать, но поначалу я не издаю ни звука. Прорывает меня минут через пять пути:

– Марина твоя – просто уродина.

– В женщине не внешность главное, – агрессивно парирует Гаспарян.

– Да что ты? И что тебя в ней привлекло? Может быть, ее душа красивая? Или аристократические манеры? – издевательски вопрошаю я, пока этот чистоплюй на меня скалится. – Не смеши. Всем вам одно надо.

– Твой цинизм просто зашкаливает.

– А по делу что-нибудь скажешь?

– Скажу! Тебе Ануш столько добра сделала! А ты?

Поджав губы, отворачиваюсь к окну.

– Стыдить меня, что ли, будешь? – хмыкаю.

– Ну, кто-то же должен, раз твоей матери не до твоего воспитания!

– Да уже поздно меня воспитывать. Какая есть – такая есть. А что касается тети Ануш, я ей только хорошего желаю, ясно?!

– Ага. И поэтому лезешь ко мне в штаны?

– Именно! Я, в отличие от той же Маринки, свое место знаю. И планов на вас не строю, чего не скажешь о ней. – Я перескакиваю с ты на вы, частя и сбиваясь с мысли.

Арман Вахтангович прикуривает. Я вынимаю из его губ сигарету, пользуясь замешательством соседа, и, нагло глядя в глаза, затягиваюсь.

– Или думаешь, она просто так к вашему дому поближе на работу устроилась?

– С этим я разберусь, – рявкает Гаспарян, вынимая сигарету из моих пальцев. Смотрит на нее с сомнением, но все же затягивается. И добавляет щурясь. – Лучше скажи, как ты о ней узнала.

Я ждала подобного вопроса, но до этого момента так и не решила, стоит ли говорить правду.

– Не я…

– А кто?

– Седа.

– Что? – переспрашивает Арман Вахтангович голосом, от которого у меня стынет кровь.

– Седа подслушала ваш разговор. А там уже делом техники было вычислить, с кем ты таскаешься.

Гаспарян долго молчит. Потом выходит из машины, от души хлопнув дверью. Выскакиваю за ним следом.

– Как она восприняла эту новость? – спрашивает, делая несколько жадных затяжек подряд. Наверное, ему страшно осознавать, да, что его светлый образ потускнел в глазах дочери? Ну, еще бы…

– Ну-у-у, поначалу, конечно, сложно. Но я настроила Седку на нужный лад. Объяснила ей что да как. Не переживай так.

– Что ты, блядь, ей объяснила? – звереет Арман Вахтангович, приближаясь ко мне и хватая за руку.

– Эй! Аккуратней. Мне больно…

– Говори, Зоя. Не то я из тебя всю душу вытрясу. Что ты сказала моей дочери, а?! Что ты ей наплела…

– Правду! Ясно?! Что ты нормальный мужик. И что у тебя есть потребности, которые не способна удовлетворить тетя Ануш!

– Как ты смела… Как… Я… – Он задыхается, не в силах сформулировать, и трясет меня так, что у меня клацают зубы.

– Да прекрати ты! – взвиваюсь. – Разве было бы лучше, если бы Седка думала, что ты просто похотливый козел?! Говорю же, она с пониманием к твоим… кхм… Сам подумай! Изменила ли она к тебе отношение? Нет? Так вот ты за это должен быть мне благодарен, ясно? Если бы не я, ты бы так просто не отделался.

Арман Вахтангович не спешит отпускать мою руку, но хватка на моем запястье слабеет. От него исходит такая мощная энергия, что воздух между нами вибрирует. Закручивается смерчами.

– Если ты ещё раз… – голос у него хриплый, низкий, будто сдавленный. – Ещё хоть раз вякнешь про Ануш… или Седу… Или вообще полезешь туда, куда тебе не положено… Клянусь, Зоя, ты пожалеешь.

– Ты себя вообще слышишь?! Говорю же, Седка сама о твоих похождениях узнала. А я, наоборот, пыталась тебя защитить!

– Семья для меня – святое, – глухо произносит он, будто реально не въезжая, о чем я ему толкую. – А ты… Ты даже не понимаешь, на какой тонкий лед ступила.

– Я не меньше вас люблю тетю Ануш! И Седку тоже. – По-детски шмыгаю носом.

– Ты ничего, Зоя, вообще ничего о любви не знаешь. Раздвинуть ноги и потребовать за это плату – это не любовь.

– Как легко рассуждать, когда тебе чуть больше повезло в жизни! – моментально завожусь я. – А теперь представь, что рак вдруг скосил не тетю Ануш, а тебя. Уверен, что они с Седой выжили бы, оставшись одни, без защиты? А я выживаю с младенчества. Да, как могу… Но не тебе меня судить, ясно?

– Так все-таки выживаешь или любишь? – подлавливает меня Гаспарян, играя желваками. Не нравятся ему мои слова. А почему? Да потому что они заставляют задуматься о том, о чем бы ему думать не хотелось. Выбивают из зоны комфорта.

– Одно другому не мешает!

– Значит, любовь у тебя ко мне? – оскаливается он. – Давно?

– Давно! – рявкаю я. – Поехали уже, а? Мне завтра на работу.

– Врет ведь и не краснеет, – комментирует Арман с все усиливающимся акцентом, недоверчиво покачивая головой.

– А Марина твоя – так из любви великой с тобой таскается, – огрызаюсь я. – Не боишься, что она как-нибудь к тете Ануш придет?

Мы как раз возвращаемся в машину. Он так на меня зыркает, что очевидным становится – есть у него такое опасение. Пусть небольшое, он все-таки контролирует ситуацию, но есть!

– Ты лучше за своим языком следи.

– А что я? Я тетю Ануш люблю, – повторяю как заведенная. – И никогда не сделаю ничего плохого. Ни ей. Ни Седе, которая мне как сестра…

– Не дай бог, – поджимает губы Арман Вахтангович. – Будь ты моей дочерью, я бы застрелился.

– Будь я вашей дочерью, стреляться бы вам не пришлось…

Гаспарян открывает рот, чтобы как-то парировать, но, так ничего и не сказав, устремляет взгляд на дорогу. Вот и славно. Меня чудовищно утомили и этот разговор, и этот безумный вечер.

ГЛАВА 7

Зоя

У меня даже мысли нет, что я могу остаться ночевать у Гаспарянов вместе с младшими. Стоит Прадику Армана Вахтанговича остановиться у ворот, как я скомканно с ним прощаюсь и уношусь к себе. Уверена, он тоже не захотел бы спать со мной под одной крышей. Но так боюсь в этом убедиться, что просто не даю себе шанса проверить.

Запыхавшись, влетаю в дом и тихо вскрикиваю, заметив в темноте высокую фигуру.

– Да я это, не вопи… – звучит знакомый чуть хрипловатый голос.

Генка! От облегчения подкашиваются колени. Включаю ночник.

– Напугал. Чего, у Гаспарянов не спится?

– Не хочу их стеснять. Мелких взяли – и на том спасибо.

– Завтра и их домой заберем. Погостили, и хватит, – хмурюсь я.

Генка кивает. И с особым пристальным вниманием впивается в мое лицо, будто пытается насквозь просканировать, всё ли со мной в порядке. Мне же хочется зарыдать. Не от страха, не от обиды – от дикой усталости.

– Я в душ воды натаскал.

Ком встает поперек глотки. Если с кем мне и повезло, то с братом. Киваю. Беру чистое полотенце, выхожу на улицу, снимаю с себя всё и встаю под ледяные струи. Воду Генка набрал с вечера, и та не успела прогреться на солнце. Стук капель по спине сводит с ума и заставляет стучать зубы, но я стою до тех пор, пока не смываю с себя весь этот день. Обтираюсь насухо, завязываю на груди полотенце и несусь к дому. На контрасте с холодной водой ночь кажется упоительно теплой. Воздух напитан ароматами трав, сыростью земли и терпкой сладостью палой ягоды.

Я замираю на крыльце, вдыхая полной грудью. Голодно урчит пустой желудок. Стрекочут сверчки, да редкий всплеск реки слышится. А в черном бездонном небе мерцают яркие звезды. Говорят, в городе таких не увидишь. Здесь же кажется, что ты на них смотришь, а они в ответ на тебя…

– Ты спать собираешься? Через два часа будильник, – ворчит брат.

– Ложусь, – фыркаю я, захожу в дом и действительно заваливаюсь на свою лежанку.

Утро начинается с привычного крика петуха и ощущения, что меня переехал трактор. Голову будто кто-то зажал в тисках, в спине ломота, под глазами синяки, которые можно увидеть даже из космоса.

Наспех умываюсь, чищу зубы и выбегаю из дома, буркнув хмурому с утра Генке:

– Я к Гаспарянам.

На телефоне никаких пропущенных. Это я первым делом проверила. А значит, с матерью все в порядке. Самой звонить в отделение не спешу. Там ясно дали понять, что все справки – после восьми. Так что у меня еще есть как минимум час до оглашения приговора.

На удивление в кухне – никого. Это плохой знак. Зато со двора слышится шум работающего Кёрхера. Никак Арман Вахтангович машину моет.

– Доброе утро, – здороваюсь я.

– Привет, – хмурится Гаспарян.

– Я за своими, – поясняю, переминаясь с ноги на ногу. – Спасибо, что приютили их, дальше мы сами справимся.

– Не сомневаюсь. Но пусть поспят. Не буди.

– Ладно, – мямлю я. – А Седа тоже дрыхнет, что ли? В доме – тишина.

– Она с матерью.

– Ей опять стало хуже?

– На третий день после химии всегда так, – злится Арман Вахтангович. – Все под контролем.

– Я и не сомневаюсь. Ну… Ладно, тогда я пойду собираться на работу.

– Оставь. Я в кадры позвоню, скажу, чтобы тебе отпуск подвинули.

Растерянно хлопаю глазами. Киваю и зачем-то прохожусь взглядом от вихрастой макушки до пальцев ног, выглядывающих из самых обычных резиновых шлепок. Пальцы у него красивые… Взгляд взмывает вверх. К плечам, обтянутым уже намокшей от брызг футболкой, которая только подчеркивает довольно-таки неплохой рельеф. Эти руки… Крепкие, но совсем не такие, как у какого-нибудь фитнес-тренера. Передо мной обычный мужик, который не понаслышке знает, что такое тяжелый физический труд. Ладони у него обветренные и мозолистые. Ловлю себя на волнующей мысли, что из таких хрен вырвешься, если он схватит. Провожу взглядом по широкой груди. Она как глухая стена, в которую хочется врезаться лбом и забыться. Глупо, да, но ведь хочется. Поднимаюсь вверх по мощной шее, квадратной челюсти, сжатым в нитку губам, к глазам, которые в ответ вспыхивают, как два нефтяных пятна.

Конечно, он улавливает мой интерес! Блин. Отворачиваюсь, хотя уже вроде как поздно.

– С-спасибо.

Кошусь на руку, напряженно сжимающую шланг, и у меня натурально перехватывает дыхание. Арман Вахтангович тянет тот вверх, чтобы вымыть крышу, футболка задирается, открывая полоску мясистого, но совсем не выпирающего вперед живота, заросшего короткими жесткими волосами. Во рту от этой картины сохнет.

– Так и будешь пялиться? – хмыкает Гаспарян.

А-а-а-а, господи! Стыдно-то как! Я силюсь улыбнуться. Я же крутая, ну! А сама завороженно смотрю на каплю пота у него на виске, и как движется кадык, когда он говорит, как кривятся его губы.

– Нет, пойду уже, – мямлю, чувствуя, как нестерпимо горят щеки. – Вы скажите моим, как проснутся, чтобы шли домой, ага?

Гаспарян коротко кивает, не поворачивая головы. Я спешно ретируюсь. За спиной снова раздаётся рык Кёрхера, но даже он не заглушает издевательский голос внутри.

Ты че, дура, никак реально в Седкиного отца втюхалась?

Да нет же. Это какой-то бред!

Спотыкаюсь о брошенный в траве шланг, чертыхаясь, поджимаю губы. Ноги совсем ватные. И сердце заходится, как дурное. Ну что это такое? Он же… не для меня. Ни возрастом, ни статусом, ни в целом!

Все так, с этим никто не спорит. Мной руководят вовсе не чувства, а трезвый расчет. Я хочу силы. Хочу надёжности. Хочу, чтобы вот эти руки, грубые и сильные, обняли… Прямо как в кино. Хотя бы один раз. Один. Раз. Но лучше, конечно, чаще.

Спина зудит. Неужели он мне вслед смотрит? Так-то между лопатками просто горит огнем! Хочется оглянуться, чтобы убедиться в своих подозрениях, но я держусь. И зачем-то начинаю чуть сильнее покачивать бедрами.

Так меня это все сбивает с толку, что места себе не нахожу.

– Ты чего не собираешься на работу?

– Арман Вахтангович дал мне отпуск.

Генка смотрит на меня в упор. Мне кажется, он догадывается, что я затеяла. Ну и пусть. Обсуждать с ним что-то, оправдываться – нет никаких сил.

– Пойду на кладбище схожу.

– Местечко для мамаши присматриваешь? – хмыкает Генка. Округлив глаза, хватаю кухонное полотенце, скручиваю его колбаской и от души луплю этого дурачка – чтоб не молол ерунды!

– Придурок. Молись, чтобы она поправилась.

Выхожу за калитку, иду быстрым шагом к кладбищу. Их у нас два в поселке. Одно старое-престарое. Второе – новое. Мой отец похоронен на старом. Я часто думаю, как бы сложилась жизнь, будь он жив. Вряд ли бы мать пошла по наклонной. Не было бы ни Генки, ни Лёньки со Святом, ни маленькой Алиски… Возможно, был бы кто-то другой. Но это я уже никогда не узнаю.

Дохожу по избитой колдобинами дороге до конечной остановки. А там между зарослями колючей акации по тропинке, мимо покосившихся давно не крашеных оградок, просевших надгробий и ржавых крестов. Останавливаюсь, чтобы оглядеться. Сориентироваться здесь не так просто – все давным-давно заросло. Будто лес, к которому кладбище примыкает с юга, забирает землю, с которой однажды был вытеснен. Высоченные деревья загораживают свет. Жутковато. Впрочем, говорят, что бояться надо живых, а не мертвых.

Решительно сворачиваю налево, а минут через пять, наконец, замечаю нужную мне могилу. Она не примечательна ничем, кроме более-менее ухоженного участка. Тут же в ряд на вытянутом клочке земли лежат прадеды и прабабки, дядька, тетка, отец… Не знаю, почему меня сюда потянуло. Смотрю на старую табличку, выцветшие буквы. В глазах щиплет – то ли от солнца, то ли от так и не выплаканных слёз. Присаживаюсь на край бетонного бортика, поджимаю колени. Земля под ногами тёплая, с запахом пыли, железа и прелой прошлогодней листвы, которую я по весне сгребла в кучу.

Молчу. Я просто не знаю, о чем с ним говорить. С ними со всеми – не знаю… Я никого из них толком не знала. Но почему-то в самые тяжелые моменты жизни меня сюда будто магнитом тянет.

Слушаю, как ветер колышет кроны. Как где-то вдали гудит трактор. Отсчитываю про себя минуты до начала рабочего дня в больнице, а ровно в восемь звоню. Голос немного дрожит, когда я называю имя пациентки. Тетенька на том конце связи берет паузу. Слышу, как щелкает клавиатура…

– Григорова, говорите?

– Да. Лариса Николаевна.

– Очухалась. Выходим и сразу в наркологию оформим.

Не спрашиваю – зачем. Алкоголика вывести из запоя – это целая наука.

– То есть обошлось? – уточняю я. – Со зрением все в порядке?

– Вовремя вы обратились! Из Грушовки двоих сразу в морг увезли, – сообщает постовая. У меня холодок по коже… Успели. Надо же. Наверное, теперь по ментовкам мать затаскают. Но это уже не мои проблемы.

– Спасибо большое.

– Да вы не мне спасибо говорите, а Гаспаряну.

– Арману Вахтанговичу?!

– Ну, а кому? Думаете, стали бы с ней просто так возиться? У нас таких клиентов каждый день по пять штук.

– М-м-м… – тяну я, облизав пересохшие от жары губы. – Тогда, конечно, спасибо ему. И вам тоже.

Отвожу трубку от уха и долго смотрю на экран. Как будто он вот-вот что-то мне подскажет. Но тот просто гаснет…

Нет, я, конечно, всё понимаю. В поступке Армана Вахтанговича нет никакого второго дна. Он просто чувствует за собой вину и заглаживает ее как может. А я не в том положении, чтобы отказаться от такого рода подачек. Потому что никто другой кроме него для нашей семьи не пошевелит даже пальцем. Если на то пошло, именно на его совестливость я и ставлю. Другое дело, что предугадать сложившуюся ситуацию мне было не по силам.