Читать онлайн Чужое наследство бесплатно

Глава 1. Пробуждение

Сознание включилось рывком, без плавного перехода, без тоннеля и света в конце. Секунду назад была тьма – абсолютная, беспросветная, похожая на наркоз перед сложной операцией. А в следующее мгновение я уже смотрел в потолок и чувствовал, как мир входит в меня через все органы чувств сразу, грубо, настойчиво, не спрашивая разрешения.

Резь в глазах от электрического света – слишком яркого, слишком желтого после этой бархатной тьмы. Запах – чужой, тревожный: старое дерево, нагретое за день солнцем, пыль, накопившаяся в складках тяжелых портьер, бумага, сладковатый аромат ладана, и под всем этим – едва уловимый запах болезни. Или страха. Тишина. Не та звенящая тишина конспиративной квартиры, где каждый шорох кажется взрывом, а давящая, ватная, словно кто-то накрыл дом колпаком.

Я попытался пошевелиться и понял, что не чувствую собственного тела. Вернее, чувствую, но оно… не мое. Слишком легкое. Суставы не ноют, спина не скрипит привычной болью двадцати лет оперативной работы. Руки, когда я поднес их к лицу, оказались тонкими, с чистой кожей, без шрамов, без мозолей, без въевшейся пороховой гари. Паника пришла не сразу. Опыт – двадцать лет в органах, Чечня, Сирия, десятки операций, где цена ошибки – жизнь – научил сначала анализировать, потом реагировать. Я закрыл глаза, приказал сердцу замедлиться, дыханию – выровняться.

– Контроль, – прошептал я. Голос – чужой. Тонкий, звонкий, срывающийся на петушиный фальцет. Не мой прокуренный баритон, которым я пугал свидетелей на допросах. Голос мальчика.

Я сел, и тело подчинилось с пугающей легкостью, с какой-то юношеской гибкостью, заставившей вспомнить себя в шестнадцать – до армии, до училища, до всего, что сделало из меня машину. На левом запястье – дорогие механические часы, золото, эмаль, слишком большие для этой тонкой руки, болтающиеся на последнем отверстии ремешка. Отец? Подарок?

Комната, в которую я огляделся, принадлежала подростку из очень богатой семьи. Высокий потолок с лепниной, изображающей амуров и виноградные лозы. Тяжелые бордовые шторы на окне, за которым угадывался силуэт старого дуба. Письменный стол красного дерева, заваленный бумагами – небрежно, словно их бросили в спешке или страхе. Книжный шкаф с корешками на незнакомом языке. И запах – все тот же запах болезни и страха, исходивший от меня самого.

Память пришла не воспоминаниями – потоком сухих фактов, словно кто-то зачитал досье. Имя: Михаил Илларионович Воронцов-Дашков. Возраст: двенадцать лет. Статус: третий сын министра иностранных дел Российской Империи. Мать – Мария Константиновна, урожденная княжна Оболенская. Отец – Илларион Воронцов-Дашков, министр. Есть еще старший брат? Нет. Старший брат погиб. Вместе с первой женой отца. При невыясненных обстоятельствах. Я спустил ноги с кровати и замер. На бледных, почти прозрачных ногах, выше колен, расплывались синяки – желтые, синие, фиолетовые, разной давности. Я задрал рубашку – под ребрами, слева, синел свежий, с багровым ободком, след удара ногой. Обутой.

– Значит, так, – прошептал я и почувствовал, как внутри, глубоко, там, где еще оставался старый полковник, закипает холодная злость.

[НЕЙРОМОДУЛЬ: АКТИВАЦИЯ]

Слова зажглись перед глазами зеленым, четким, как на дисплее тактического планшета. Я не удивился – удивляться было некогда. Я прочитал:

Носитель: Воронцов-Дашков М.И.

Статус: Интеграция 47%

Базовые функции: Сканирование окружения, анализ угроз, идентификация.

Физическое состояние: истощение, множественные гематомы, психологическая травма.

Для полной активации требуются материальные носители информации.

Я моргнул. Строки погасли.

Ограбление по-русски, подумал я. Когда воруют не кошелек, а жизнь. И выдают взамен – нейросеть, которой позавидовали бы в самых секретных лабораториях. Я в теле двенадцатилетнего пацана, в теле сына министра иностранных дел какой-то альтернативной империи. И кто-то методично, с холодным расчетом избивает этого пацана.

Я подошел к письменному столу. Бумаги, которых боялся предыдущий владелец, лежали стопкой. Я развернул верхний лист – каллиграфический почерк, яти, твердые знаки. Язык был понятен процентов на семьдесят – русский, но с чужой грамматикой. Прошение от Благотворительного комитета княгини Елены Павловны. Внизу – резолюция: «Отказать. Связей недостаточно».

Я отложил бумагу. Взгляд упал на газету. «Санкт-Петербургские Императорские ведомости». Дата: 17 сентября 1905 года.

1905. Год первой русской революции. В моей истории. А здесь? Я пробежал глазами по первой полосе. Император отбыл в Ливадию. Успешные испытания «огненных шаров» на Дальнем Востоке. Визит британского посла. Ни слова о Кровавом воскресенье. Зато заметка о «несанкционированном сборе последователей культа Пустоты» на Невской заставе, подавленном «огневой мощью дружинников и ротой лейб-гвардии».

Магия. Культ Пустоты. Дружинники – местные маги.

– Так, – сказал я вслух, чувствуя, как страх отступает, уступая место профессиональному интересу. – Классовое деление – есть. Техника – начало века. Политическая нестабильность – налицо. Мой профиль.

Я сел на край стула. Тело требовало еды, но сначала – информация.

[НЕЙРОМОДУЛЬ: АНАЛИЗ УГРОЗ]

Обнаружена критическая угроза статусу: враждебное окружение в семье.

Обнаружен ресурс: материальные носители в комнате. 47 единиц хранения. Время внедрения в память носителя после сканирования – 12 минут Сканировать?

– Сканировать, – мысленно приказал я.

Мир покрылся сеткой зеленых нитей. От каждого книжного корешка потянулись линии, впиваясь в переплеты. Перед глазами замелькали строки: «Основы государственного устройства», «Трактат о техниках воздействия на структуру Пустоты», «Сборник законов о сословиях».

Информация лилась потоком, без боли, с легким чувством переполнения. Я вдруг понял, как устроен этот мир. Император – глава государства и Верховный Куратор. Аристократия делится на родовитых и служащих. Социальная лестница строится на доступе к техникам работы с энергией, названной «Пустота».

В «Трактате» описывались упражнения, похожие на цигун – дыхание, визуализация иероглифов, медитация. Ничего похожего на магию из книг.

Сканирование и внедрения в мою черепушку, заняло чуть больше двадцати минут. Когда последняя нить погасла, я почувствовал, что в голове у меня теперь стройная библиотека. Я знал, как работает местная магия, но не умел ею пользоваться.

[НЕЙРОМОДУЛЬ: ИНТЕГРАЦИЯ 78%]

Загружены: Правоведение Империи, Основы теории Пустоты, Генеалогия высшей аристократии.

Теперь я был слепым котенком с загруженной в мозг энциклопедией.

Тишину разорвали шаги в коридоре. Тяжелые, уверенные. Я оценил расстояние до окна – третий этаж. До стола – бумаги. До двери – три шага. Ручка дернулась.

В комнату, не постучавшись, вошел мужчина. Высокий, сухой, с идеально выбритым лицом и ледяными глазами цвета старого льда. На нем был безукоризненный сюртук темно-синего сукна, пристегнутый орден – я узнал его из загруженной генеалогии: Владимирская звезда. Пахнуло дорогим одеколоном с нотами бергамота и сандала. И опасностью. Так пахнет от человека, привыкшего принимать решения, от которых зависят жизни.

– Очнулся? – спросил он, не глядя на меня. Подошел к столу, бегло просмотрел бумаги. – Хорошо. Завтра приедет учитель фехтования. Чтобы к его приходу был готов. И советую сегодня поужинать в столовой, а не в комнате. Твоя мать… расстраивается.

Он говорил так, словно чинил сломавшийся механизм. Голос – низкий, спокойный, с легкой хрипотцой, которую дают годы и табак.

Илларион Воронцов-Дашков. Министр иностранных дел. Мой отец.

Я, полковник запаса ФСБ, с двадцатилетним стажем оперативной работы, смотрел на него глазами двенадцатилетнего мальчика и чувствовал животный, липкий страх, оставшийся от прежнего хозяина тела. Сердце колотилось где-то в горле, ладони вспотели.

– Да, папенька, – выдавил я, стараясь, чтобы голос не дрожал.

Министр мельком глянул на меня. В его взгляде мелькнуло что-то, похожее на презрение. Он заметил, как я сжался. Заметил, как побелели костяшки пальцев, вцепившихся в край стула. И… остался доволен.

– Вот и славно, – бросил он, направляясь к выходу. – И приведи себя в порядок. Вид у тебя затраханный… – Дверь закрылась.

Я стоял посреди комнаты, сжимая кулаки. Маленькие, детские кулаки. Страх уходил, сменяясь ледяной злостью. Знакомая эмоция. Рабочая.

Я подошел к зеркалу в тяжелой раме, стоящему в углу. Из глубины на меня смотрел худой, бледный мальчик с темными кругами под глазами, испуганным выражением лица и взглядом, который никак не вязался с этим лицом. Слишком старый взгляд. Слишком тяжелый.Тонкие русые волосы, падающие на лоб. Острые скулы. Глаза серые, глубоко посаженные. Губы бледные, сжатые в тонкую линию.

– Ну, здравствуй, Михаил, – сказал я своему отражению. – Давай-ка разберемся, кто тут заведует наружным наблюдением.

Я улыбнулся. Улыбка вышла кривой, недетской. Чужая рожица корчила мои рожи.

Внизу, в столовой, ждал ужин с «расстроенной матерью». А за окнами большого особняка на Каменном острове сгущались сумерки над Империей, которой никогда не было, но в которой мне теперь предстояло жить.

Глава 2. Семейный ужин

Зеркало не врало. Из него на меня смотрел перепуганный мальчик с глазами, слишком старыми для этого лица. И этому мальчику предстояло спуститься на ужин – туда, где за длинным столом под хрустальной люстрой сидят люди, которые уже решили его судьбу.

Я отошел от зеркала и подошел к рукомойнику в маленькой смежной комнате. Фаянсовая чаша, медный кран, вода холодная, пахнет железом. Я умылся, чувствуя, как стылая влага стекает по щекам, шее, забирается под воротник рубашки. Память мальчика подсказала, что полноценный водопровод в особняке – только внизу, в кухне и ванных комнатах для господ. На втором этаже довольствовались рукомойниками. Водонапорных башен в этом районе Петербурга не строили, они вроде бы как портили внешний архитектурный ансамбль, а слабая паровая машина на второй этаж поднимала небольшой объём воды. Что мешало установить резервуар с водой на крыше и просто его периодически накачивать, знания мальчика Миши не указывали.

Я пригладил непослушные русые волосы, заправил рубашку в брюки – черные, форменные, для домашних занятий. В зеркале отразился гимназист без гимназии. Дети высшей аристократии обучались на дому: учителя приходили сами, и это было дороже, удобнее и безопаснее, чем отправлять наследников в казенные заведения, где они могли попасть под дурное влияние. Перед выходом я задержался у двери. Прислушался. Профессиональная привычка, въевшаяся за двадцать лет, работала даже в теле подростка. В коридоре было тихо – слишком тихо для дома, где живут двенадцать человек прислуги.

[НЕЙРОМОДУЛЬ: АНАЛИЗ ПРОСТРАНСТВА]

Объекты: 2 (прислуга). Уровень угрозы: минимальный.

Рекомендация: сохранять модель поведения «забитый ребенок».

Я усмехнулся. Модуль мыслил как заправский психолог-оперативник. Хорошо. Значит, мы сработаемся.

Коридор второго этажа тонул в полумраке. Горели только две масляные лампы из пяти – фитили прикручены, стекла закопчены. Экономили? Или так задумано – чтобы свет не проникал в щели под дверями, не тревожил тех, кто спит или… не спит? Ковровая дорожка глушила шаги. Картины в тяжелых рамах – темные масляные пятна пейзажей, парадные портреты предков с высокими лбами и холодными глазами. Я скользнул по ним взглядом, отмечая пути отхода, возможные укрытия, слепые зоны.

Тело слушалось плохо. Я переучивался двигаться бесшумно в этом легком, непривычном теле. Шаг слишком широк, корпус наклонен вперед, как у старика. Приходилось контролировать каждое движение.

Лестница на первый этаж была освещена щедрее. Мраморные ступени, кованые перила, на стенах – бра с хрустальными подвесками, в которых играет пламя. Оттуда доносился звон посуды и приглушенные голоса. Я замедлил шаг.

– …матушка говорила, что на заседании Государственного Совета опять скандал. Этот выскочка Столыпин…

Голос отца. Спокойный, чуть насмешливый, с той особой интонацией, которой высокопоставленные чиновники комментируют действия нижестоящих.

Ему отвечал женский голос – высокий, с придыханием, словно каждое слово требовало усилий:

– Ах, Илларион, ну что мне эти скучные дела? Ты лучше скажи, будет ли завтра визит портнихи? У Зинаиды Юсуповой такое платье…

Мать. Мария Константиновна, урожденная княжна Оболенская. Память мальчика окрашивала ее образ в теплые, но смутные тона. Она любила сына – насколько вообще могла любить женщина, для которой мир заканчивался у порога будуара. Вечно занятая собой, своими выходами, своими мигренями, которые случались так вовремя, когда нужно было не замечать того, что происходит в доме.

Я сделал глубокий вдох и шагнул в столовую.

Комната поражала размерами. Стол человек на тридцать, полированное красное дерево, на скатерти – тяжелое серебро, хрусталь, фарфор с гербом Воронцовых-Дашковых. Люстра с сотнями подвесок горела всеми огнями – экономили только наверху. Огромный камин из темного мрамора, в котором, несмотря на начало осени, уже потрескивали дрова, отбрасывая живое, танцующее пламя на лица сидящих.

За столом сидели трое.

Отец – во главе стола. В домашнем сюртуке, без орденов, но с той же ледяной отстраненностью на лице.

Мать – справа от него. Блондинка с красивым, но каким-то кукольным лицом: фарфоровая кожа, голубые глаза, губы, сложенные бантиком. Жемчужное ожерелье, кружевной воротничок, платье из бледно-сиреневого шелка. Она смотрела на мужа с обожанием, но в этом обожании не было понимания. Пустота за красивыми глазами. Светская пустышка, идеально вписавшаяся в роль, но не способная увидеть, что творится у нее под носом. И слева от отца – она.

Ядвига. Третья жена министра. Графиня Домбровская.

[НЕЙРОМОДУЛЬ: ИДЕНТИФИКАЦИЯ]

Ядвига Каземировна Воронцова-Дашкова (ур. Домбровская).

Возраст: 29 лет.

Происхождение: Польша, магнатский род.

Статус: третья жена (морганатический брак? – статус не определен).

Оценка угрозы: ВЫСОКАЯ.

Признаки: скрытая агрессия, манипулятивное поведение, остаточные эманации техник Пустоты.

Я замер на пороге ровно на секунду, позволив себе удивиться. Она была красива. Той тяжелой, чувственной красотой, которая не стареет до сорока, а потом резко увядает. Черные волосы убраны в сложную прическу с золотой сеткой, темные глаза – почти черные, с поволокой, губы полные, яркие даже без помады. Длинная шея, точеные плечи, платье из темно-зеленого бархата, облегающее фигуру. На шее – кулон с рубином, кроваво-красным, пульсирующим в свете камина. Рядом с ней, по правую руку, сидел мальчик. Лет десяти. С такой же темной шевелюрой и цепким, недетским взглядом. Казимир. Сын Ядвиги. Единокровный брат Михаила, если можно так выразиться. Он был похож на мать – те же черные глаза, тот же овал лица, те же чувственные губы, только детские, пухлые. Но взгляд – взгляд был взрослый. Смотрящий. Оценивающий.

– А вот и Мишель, – пропела Ядвига, и в ее голосе мне послышалась насмешка. Акцент – легкий, едва уловимый, но я его уловил. Польские «ш» вместо «ч», мягкое «л». – А мы уж думали, ты совсем занемог. Казик так переживал.

Казимир синхронно изобразил на лице участие – нахмурил бровки, поджал губы. Фальшь была настолько густой, что хоть ложкой ешь. Память мальчика дернулась вспышкой боли: удар ногой под дых, смех, темный подъезд. Казик. Этот щенок с ангельским личиком.

Я опустил глаза, изображая смущение, и прошел к своему месту – напротив матери, рядом с пустующим стулом, где когда-то сидел старший брат. Стул был покрыт чехлом, словно его существование старались забыть.

– Садись, – бросил отец, не глядя. – Ешь. А ты, Казимир, готовься, завтра с утра придет преподаватель словесности. Чтобы не ударил в грязь лицом перед репетитором цесаревича.

Цесаревич. Вот как. Значит, уровень допуска еще выше, чем я думал.

Я молча взял ложку. Суп-пюре из тыквы – густой, оранжевый, с каплей сливок. Пахло мускатным орехом. Кусок в горло не лез. Я жевал машинально, краем глаза наблюдая. Казимир ел аккуратно, но то и дело бросал на меня короткие взгляды. Изучающие. В них не было детской зависти или неприязни. В них был холодный расчет. Так смотрят на подопытного. Я невольно поежился.

– Мишель, ты совсем бледный, – всплеснула руками мать. Жемчуг на шее звякнул. – Опять не спал? Эти твои книги… Я говорила Иллариону, что тебе нужно больше бывать на воздухе. Вот у Казика всегда свежий цвет лица.

Казимир скромно улыбнулся, потупив глазки.

– Я гуляю, матушка, – тихо сказал он, глядя на Марию Константиновну с таким обожанием, что меня едва не вывернуло. – В саду. Там так хорошо…

В саду. Где прошлой неделей Михаила якобы толкнули, и он упал с лестницы, разбив колено в кровь. Казимир тогда был «рядом, но ничего не видел». Свидетелей не было. Садовника уволили на следующий день за «небрежение обязанностями».

– Вот видишь, – мать перевела на меня укоризненный взгляд. – Бери пример с брата.

Отец молчал, сосредоточенно жуя. На его лице не дрогнул ни один мускул. Ядвига изящно промокнула губы салфеткой – белый батист с монограммой – и обратилась к нему:

– Илларион, а правда, что при дворе говорят о скором назначении нового обер-прокурора Синода? Князь Оболенский так надеялся…

Она говорила о моем деде по материнской линии. Родовые связи Оболенских были сильны в церковных кругах. Ядвига била точно, но аккуратно.

– Не твоего ума дело, – отрезал отец, но без злости, скорее привычно. – Займись детьми. Казимиру пора брать уроки дипломатического этикета.

– О, он уже начал! – всплеснула руками Ядвига. – Его так хвалит мадемуазель Дюбуа…

Я слушал этот светский треп и чувствовал, как холодок ползет по позвоночнику. Первая жена отца погибла. Старший сын погиб. Тел не нашли, возможно и не пытались. Старшая дочь Елена учится в Имени Ее Императорского Величества Елизаветы Дмитриевны Институте Благородных Девиц на интернате, причем домой совсем не спешит. Так же, как и второй сын, мой старший брат от одной матери, Сергий, отправлен в пажеский корпус, где вроде на хорошем счету, но в родовое поместье не торопиться. Теперь «несчастные случаи» преследуют третьего сына. Прислуга меняется. Род матери молчит – либо не замечает, либо боится, или им просто плевать, одного уберегли и ладно. А третья жена, польская графиня, расцветает в этом доме, как ядовитый цветок.

[НЕЙРОМОДУЛЬ: АНАЛИЗ СИТУАЦИИ]

Вероятность неслучайного характера смерти первой жены и сына: 89%.

Вероятность причастности Ядвиги к инцидентам с текущим носителем: 76%.

Вероятность поддержки со стороны отца: неопределенно.

Ужин тянулся бесконечно. Мать щебетала о пустяках – о новой шляпке, о визите княгини Барятинской, о том, что в этом году будет в моде синий. Ядвига вплетала в разговор тонкие информационные удары – упоминала имена, связи, должности, словно проверяла, что из этого зацепит отца. Отец отделывался короткими фразами. Казимир изредка бросал на меня взгляды, и в каждом из них читалось: «Ты следующий».

Когда подали десерт – яблочный штрудель с ванильным соусом, австрийское блюдо, что для польского стола было неудивительно – отец наконец обратил на меня внимание:

– Через пару тройку дней приезжает дядя. Твой крестный. Будь любезен не прятаться в комнате. Он хочет видеть тебя.

Дядя. Крестный. Память мальчика выдала образ: высокий военный в форме гвардии, седой, с добрыми, но пронзительными глазами. Генерал-адъютант Свиты. Единственный из родственников отца, кто иногда привозил Михаилу подарки – книги, модели дирижаблей, редкие монеты – и подолгу говорил с ним о чем-то серьезном, чего мальчик не понимал, но чувствовал: этот человек – защита.

Я кивнул: – Хорошо, папенька.

– Вот и славно, – снова эта дежурная фраза. – Можешь идти.

Я встал, поклонился матери, отцу, затем Ядвиге – коротко, почти небрежно, статус позволял. Казимир проводил меня взглядом до двери.

В коридоре я выдохнул. Рубашка прилипла к спине. Тело подростка реагировало на стресс обильным потоотделением – еще одна неприятная особенность. Я поднялся на второй этаж, но в комнату не пошел. Свернул в галерею, ведущую к черной лестнице. Память мальчика подсказывала: отсюда можно пройти в помещения для прислуги, не будучи замеченным из парадных залов.

Осторожно, стараясь ступать бесшумно, я двинулся вперед. Нужно было увидеть новых слуг своими глазами. Проверить, кто именно «заменился» за последние месяцы.

У двери в буфетную я остановился. Голоса доносились приглушенные, но в тишине дома я разбирал каждое слово:

– …новый дворецкий, тьфу, выскочка, – шептала женщина, голос старческий, с одышкой. – Вчера погнал Палашу ни за что ни про что. А та десять лет у барыни служила!

– Тсс! – шикнул на нее мужской голос. – Язык прикуси. Знаешь, кто его рекомендовал? Сама графиня Домбровская. У нее теперь везде свои люди. В прачечной, в кухне, даже в конюшне…

– Ох, Господи, спаси и сохрани…

Я замер, впитывая информацию. Свои люди. Обложили дом, как охотники загон. А дичь – это я.

Тихий скрип половицы за спиной заставил меня обернуться. В полумраке коридора стоял Казимир. Он улыбался. Улыбка была ласковой, почти нежной, но глаза – черные, глубокие, как омуты – смотрели холодно.

– Подслушиваешь, братец? – спросил он шепотом, почти ласково. – Нехорошо. Папенька не одобрит.

Я смотрел на него, чувствуя, как закипает кровь. Десять лет. Всего десять лет. А взгляд – как у удава, гипнотизирующего кролика.

– А ты следишь? – так же тихо ответил я. – Тоже нехорошо.

Казимир шагнул ближе. Он был ниже меня ростом, но сейчас казался больше, словно за ним стояла тень его матери. От него пахло дорогим одеколоном – тем же, что и от Ядвиги, – и чем-то сладковатым, приторным.

– Ты думаешь, я глупый? – спросил он, перестав улыбаться. – Думаешь, не понимаю, что ты строишь из себя обиженного? Не надо. Ты просто мешаешь. Всем мешаешь. Матери, отцу… себе.

Он сделал еще шаг.

– Уйди сам. Скажись больным. Уедь в деревню. В монастырь. Куда хочешь. Иначе… ну, ты знаешь, что бывает с теми, кто мешает.

Я смотрел в его глаза и видел там не детскую жестокость, а холодный, взрослый расчет. Его научили. Натаскали, как охотничью собаку.

– А если не уйду? – спросил я, проверяя его реакцию.

Казимир усмехнулся. Развернулся и пошел прочь, бросив через плечо:

– Тогда в следующий раз это будет не просто синяк.

Он скрылся за поворотом. А я остался стоять в темном коридоре, прижимаясь спиной к стене и пытаясь унять дрожь. Не от страха – от злости. От бессильной ярости оперативника, которого загнали в ловушку без оружия, без связи, без поддержки.

[НЕЙРОМОДУЛЬ: НОВАЯ ЗАДАЧА]

Приоритет: выживание.

Срочная подцель: обеспечить защиту от прямых физических угроз.

Вариант решения: изучить боевые техники Пустоты (материалы в библиотеке отца, уровень доступа: запрещенный для несовершеннолетних).

Риск: высокий. Наказание – вплоть до лишения сословных прав.

Я глубоко вздохнул. Риск? В моей прошлой жизни риск был профессиональным инструментом. Здесь он станет билетом в один конец – или наоборот, ключом к выживанию.

Кабинет отца был на первом этаже, в противоположном крыле. Туда вела отдельная лестница, и вход посторонним был строжайше запрещен. Но у Михаила было преимущество, о котором не знали новые слуги: старый дворецкий, уволенный три месяца назад, успел показать мальчику тайный ход за книжным шкафом в малой гостиной. Просто так, как игрушку. Детскую тайну.

Я улыбнулся в темноте.– Спасибо, дядька Петр, – прошептал я. – Где бы ты ни был.

Пора было познакомиться с библиотекой отца поближе.

Глава 3. Инвентаризация ресурсов

Тайный ход за книжным шкафом в малой гостиной оказался именно тем, что я ожидал: узким лазом для прислуги, пробитым в толще стены еще при строительстве особняка. Пыль, паутина, запах известки и мышей. Идеальное место для наблюдения.

Я замер в нише, откуда открывался вид на отцовский кабинет сквозь декоративную вентиляционную решетку. Кабинет был залит светом – настольная лампа под зеленым абажуром, на стенах бра с матовыми стеклами. Отец сидел за столом, перед ним стоял человек в штатском – судя по выправке, военный. Серый сюртук сидел на нем как мундир, спина прямая, руки по швам, даже когда он докладывал.

Они говорили тихо, но акустика пустотного хода работала отлично. Я слышал каждое слово.

– …посол категорически отрицает какую-либо причастность, – говорил штатский. – Домбровские за его спиной вели переговоры. Берлин тоже замешан, ваше сиятельство. Наши источники подтверждают.

– Ядвига? – голос отца был резким, как удар хлыста.

– Ваше сиятельство, графиня вне подозрений. Она ваша жена…

– Жена, – эхом повторил отец, и в голосе его мне послышалась горькая усталость. Он откинулся в кресле, и свет лампы упал на его лицо – бледное, с глубокими тенями под глазами, с сетью морщин, которых не было за ужином. – Ладно, ступай. Завтра продолжим.

Штатский поклонился и вышел, бесшумно притворив за собой тяжелую дубовую дверь. Отец долго сидел неподвижно, глядя в одну точку на столе. Потом достал из ящика пузырек с темной жидкостью, отпил прямо из горлышка – рука дрогнула, капля скатилась по подбородку, упала на белоснежный воротник сюртука. Он спрятал пузырек обратно, закрыл лицо ладонями и замер.

Алхимия? Техники воздействия? Или просто лекарство от головной боли? В этом мире я пока не разбирался.

Я бесшумно отступил в темноту. Кабинет придется исследовать позже. Сначала – своя комната и полная инвентаризация того, что я имею.

Вернувшись к себе, я запер дверь на ключ и придвинул кресло к ручке – старая привычка, въевшаяся в кровь. Ключ в замке повернулся с сухим щелчком, кресло уперлось спинкой в дверную ручку. Теперь можно было расслабиться и наконец-то разобраться с нейромодулем по-настоящему.

Я сел на кровать, откинулся на подушку, закрыл глаза и мысленно скомандовал:

– Полная диагностика.

[НЕЙРОМОДУЛЬ: АКТИВАЦИЯ РАСШИРЕННОГО РЕЖИМА]

Интеграция: 94%

Статус носителя: стабилен.

Перед внутренним взором развернулась таблица. Зеленые символы светились в темноте, как дисплей тактического планшета.

ФИЗИЧЕСКИЕ ХАРАКТЕРИСТИКИ (тело текущего носителя):

· Сила: 2.3 (возрастная норма: 3-4)

· Ловкость: 2.8 (возрастная норма: 3-5)

· Выносливость: 1.9 (возрастная норма: 3-4)

· Восстановление: 1.5 (критически низкое)

МЕНТАЛЬНЫЕ ХАРАКТЕРИСТИКИ:

· Интеллект: 7.1 (база носителя 4.2 + интеграция модуля 2.9)

· Сила Контроля Души: 11.4% – АНОМАЛЬНО ВЫСОКИЙ УРОВЕНЬ

· Сила Души (аналог местного понятия «Пустота»): 14.7 – КРИТИЧЕСКИ ВЫСОКИЙ УРОВЕНЬ

Я присвистнул. Четырнадцать и семь. Судя по загруженным вчера учебникам, средний показатель мага ранга ученик едва достигал шести-семи. У магов ранга подмастерье – около двенадцати. И это у взрослых, поскольку предрасположенность выявляется как раз годам так двенадцати – тринадцати, но развивать начинают после шестнадцати. И то не все и не всегда, хоть магов и мало, дворяне довольно скептически смотрят на развитие магов простолюдинов, разве что только в армии это приветствуется. А тут – почти пятнадцать. В двенадцать лет. В теле, которое едва передвигается.

Дальше шли примечания, и вот они-то все объясняли.

[ПРИМЕЧАНИЕ ПО ПАРАМЕТРУ «СИЛА ДУШИ»]

Значение импортировано из исходного носителя сознания.

Предыдущий владелец тела имел показатель 1.2 (неактивированный резерв).

ТЕКУЩАЯ ДОСТУПНАЯ ЕМКОСТЬ: 5%

Причина блокировки: физическая неразвитость тела-носителя.

Каналы Пустоты не сформированы. Пропускная способность энергетической системы ниже минимального порога для активации высоких уровней.

[РИСК: ПЕРЕГРУЗКА]

При попытке использования техник, требующих пропускной способности выше текущей, возможны: повреждение каналов, внутренние кровоизлияния, летальный исход.

[РЕКОМЕНДАЦИЯ]

Экстренное развитие физических параметров.

Нейромодуль готов стимулировать ускоренный рост при условии регулярных тренировок.

Регресс характеристик отсутствует.

Я откинулся на подушку и закрыл глаза. Ситуация была до того абсурдной, что оставалось только смеяться. Я, полковник запаса, прошедший Чечню и Сирию, сижу в теле доходяги-аристократа с силой души, которой позавидовал бы местный чародей, но не могу ею воспользоваться, потому что этот организм не выдержит. Как спорт кар с двигателем от космического корабля на велосипедных колесах.

– Значит, будем качать физику, – сказал я вслух.

[НЕЙРОМОДУЛЬ: ПРЕДЛОЖЕНИЕ]

Разработать программу ускоренного физического развития?

Прогнозируемый результат:

· Сила +0.1 в день при интенсивных тренировках

· Ловкость +0.15 в день

· Выносливость +0.2 в день

· Восстановление +0.3 в день (при полноценном питании)

Время до достижения минимального порога активации техник (5/3/3/2): 14 дней.

Четырнадцать дней. Две недели, чтобы стать достаточно крепким, чтобы не сдохнуть от первой же попытки колдануть.

– А Казимир обещал проблему раньше, – пробормотал я, массируя занывшие ребра. Синяк пульсировал тупой болью. – Значит, будем работать в ускоренном режиме.

Я встал и подошел к окну. Сад тонул в темноте. Сентябрьская ночь была холодной, луна пряталась за облаками. Где-то там, в беседке у пруда, мелькал огонек фонаря – кто-то передвигался. Казимир? Его люди? Я видел тени, сгущающиеся вокруг кустов, и чувствовал, как холодок ползет по позвоночнику.

[НЕЙРОМОДУЛЬ: АНАЛИЗ УГРОЗ]

Казимир Домбровский-Воронцов.

Возраст: 10 лет.

Физические параметры: 3.1/3.4/2.8/1.2.

Вероятность покушения в ближайшие 72 часа: 67%.

Наиболее вероятное время: ночь, утро, момент выхода из комнаты.

Рекомендация: не покидать помещение без средств самообороны.

Средств самообороны у меня не было. В этом мире двенадцатилетним мальчикам из хороших семей не полагалось оружия. Разве что…

Я вспомнил учебник по техникам Пустоты. Там были упражнения для начинающих. Самые простые, даже не боевые – на концентрацию, на формирование каналов. Для них не требовалось мощных резервов. Только желание и терпение.

– А у меня с желанием как раз порядок, – усмехнулся я.

Я сел в позу лотоса – насколько позволяли негнущиеся детские ноги – и закрыл глаза. Техника называлась «Дыхание Пустоты». Нужно было представить, как с каждым вдохом в тело входит холодный серебристый свет, а с выдохом уходит мутная серая дымка.

Первый час ничего не происходило. Тело ныло, мысли разбегались, в ушах звенела тишина дома, где каждый шорох казался шагом убийцы. Потом я поймал ритм – вдох на четыре счета, задержка на два, выдох на четыре. И вдруг…

[НЕЙРОМОДУЛЬ: ФИКСАЦИЯ ИЗМЕНЕНИЙ]

Обнаружена активация каналов Пустоты.

Скорость формирования: аномальная.

Текущая пропускная способность: 1.2% → 1.4% за 45 минут.

Стимуляция процесса: подключить ускорение?

– Давай, – мысленно согласился я.

И тут же почувствовал жжение. Тысячи иголочек впились в кожу, мышцы, кости. По позвоночнику побежал горячий ток, как расплавленный свинец. Было больно. Очень больно. Я стиснул зубы, вцепился пальцами в край кровати, но не позволил себе ни звука. Двадцать лет работы в органах приучили терпеть. Терпеть боль. Терпеть страх. Терпеть все, что мешает выполнять задачу.

[ПРОЦЕСС ЗАВЕРШЕН]

Пропускная способность: 1.8%

Физические параметры: Сила +0.1, Выносливость +0.1

Время: 3 часа.

Я открыл глаза. За окном серел рассвет. Я просидел всю ночь, не заметив времени. Но главное – я чувствовал себя иначе. Тело перестало быть ватным. В мышцах появилась упругость, в суставах – легкость. Даже синяк перестал ныть, превратившись в тупое, едва заметное напоминание. Я подошел к зеркалу. Из глубины на меня смотрел уже не тот затравленный мальчик, что вчера. Глаза горели холодным огнем. Осанка выпрямилась. Плечи расправились. За одну ночь я стал другим – не внешне, но тем, что внутри, тем, что чувствовали окружающие, даже если не могли объяснить.

– Посмотрим, Казимир, кто кого, – прошептал я.

В дверь постучали.

– Михаил Илларионович, – голос горничной, новой, поставленной Ядвигой, был сладким до приторности. – Вам завтрак в комнату подать или спуститесь?

Я усмехнулся. Проверка. Хотят знать, в форме ли я, не слег ли после вчерашнего разговора в коридоре.

– Спущусь, – ответил я как можно более сонным голосом, добавляя в него нотку вялости. – Через полчаса.

Шаги удалились. Я слышал, как горничная задержалась у двери на секунду дольше, чем нужно – прислушивалась. Потом пошла дальше, и ее шаги стихли в конце коридора.

[НЕЙРОМОДУЛЬ: ЗАДАЧА НА ДЕНЬ]

1. Завтрак – наблюдение за Ядвигой и Казимиром.

2. Встреча с учителем фехтования – легальное развитие ловкости.

3. Проникновение в кабинет отца (ночь) – поиск информации о Домбровских и гибели первой жены.

Я кивнул своему отражению. План был хорош. Оставалось его выполнить. И не откинуть копыта по дороге. Простите меня за мой французский.

Я подошел к умывальнику, плеснул в лицо ледяной воды. Капли скатились по щекам, за шиворот, заставили вздрогнуть. Вытерся жестким полотенцем, еще раз взглянул в зеркало. Серые глаза смотрели спокойно. Руки не дрожали.

– Работаем, полковник, – сказал я себе. – Только теперь без погон.

Я надел чистую рубашку – белую, с высоким воротничком, – застегнул пуговицы, заправил в брюки. В зеркале отразился гимназист, готовый к урокам. Никто бы не сказал, что этот мальчик провел ночь, пробивая каналы Пустоты в своем теле.

Я вышел в коридор. Утро встречало меня запахом кофе и свежей выпечки, доносившимся с первого этажа. Где-то внизу звенела посуда, переговаривались слуги. Дом просыпался.

Но я знал, что за этим обычным утром скрывается опасность. И что сегодня мне предстоит сделать первый шаг к тому, чтобы выжить в этом мире – чужом, враждебном, но таком интересном.

Кстати, мир напоминал дикую смесь стимпанка и Российской Империи начала века двадцатого, с другими персоналиями и совершенно другими перспективами. Хотя все также Европа пыталась втянуть Россию в не нужные ей войны, Россия вяло отбивалась и периодически втягивалась, с некоторым прибытком для себя, кстати, на этом поприще отец Михаила действовал довольно элегантно и результативно, что плохо вязалось с обстановкой в семье. В общем, схватки местных бульдогов под ковром велись постоянно и со вкусом.

А вот Императором числился Алексей, та дам…Четвертый и, не Романов, а Рюрикович, хоть и из рода Нарышкиных. И хоть история и шла в общей канве событий, череда престолонаследий была совершенно другой, Петербург был построен не на болоте, а в некоторой стороне, хотя и с доступом к Неве и Маркизовой Луже, посредством каналов. И назван в честь апостола Петра. Просто удобный порт и перевалочная база был там необходим, причем на 50 лет раньше, чем в истории Михаила полковника.

А магия, или Пустота, вообще меняла расклады, как политиков, так и местных цивилизаторов. Англичане получили в Китай и Индии такой отлуп, что бежали сверкая пятками. А в Америку осваивали только в пределах США и в Южную Часть и территорию Мексики вообще не лезли, там еще Испанцы успели получить по голове от местных индейских жрецов.

Вот в такой мир меня и занесло. Интересный, необычный, но пока меня заботило только мое окружение. Как говориться: «Не до жиру – быть бы живу». Именно так.

Глава 4. Урок фехтования и дирижабли над Империей

Завтрак прошел в напряженной тишине, которая давила на плечи тяжелее любой физической ноши. Отец уже уехал по делам – срочный вызов в Министерство, как сообщил лакей с лицом, вырезанным из дерева. Мать пила кофе в своей гостиной, страдая мигренью – очередной приступ, случившийся так вовремя, что я усомнился в его естественности. За столом сидели только я, Ядвига и Казимир.

Ядвига помешивала чай длинной серебряной ложечкой, и звон металла о фарфор казался мне отсчетом секунд до взрыва. Она смотрела сквозь меня – не на меня, а сквозь, как смотрят на мебель или на пустое место. Ее темные глаза были полуприкрыты, губы сложены в легкую улыбку, не имеющую ничего общего с теплотой. Казимир делал вид, что увлечен бутербродом с икрой, но я ловил его быстрые, колючие взгляды. Он проверял, как я себя чувствую после вчерашнего разговора в коридоре.

Я чувствовал себя прекрасно. После ночной тренировки тело налилось непривычной легкостью, словно сбросило груз, который таскало годами. Синяк почти не болел, только напоминал о себе тупым, далеким пульсом. А главное – я знал, что вечером приступлю к следующему этапу.

– Сегодня у тебя фехтование, – негромко сказала Ядвига, обращаясь ко мне, но глядя в окно, за которым желтели листья старых лип. – Месье Дюран будет ровно в одиннадцать. Не опаздывай.

– Да, матушка, – ответил я, глядя в тарелку.

Она не была мне матерью. Ни биологической, ни юридически. Но обращение требовалось по этикету. Ядвига Казимировна, третья жена отца, формально считалась мачехой для всех младших детей. Мать Михаила, Мария Константиновна Оболенская, была второй женой. Путаница, достойная запутанных брачных интриг европейских дворов.

Казимир хмыкнул в кулак – коротко, сдавленно, но я услышал. Я не обратил внимания. Поднялся, поклонился – коротко, по-военному четко, чего раньше за Михаилом не водилось – и вышел из столовой.

После завтрака я поднялся к себе, переоделся в фехтовальный костюм: плотные суконные брюки цвета хаки, полотняная рубаха с широкими рукавами, защитный жилет из многослойной кожи, стянутый ремнями на боках. В зеркале отразился поджарый юноша с бледным лицом и слишком серьезным взглядом. Я усмехнулся своему отражению и спустился в большой зал для тренировок.

Зал впечатлял. Три окна от пола до потолка, выходящие в сад, заливали пространство светом, в котором танцевали пылинки. Паркет, натертый до зеркального блеска, отражал стойки с оружием – рапиры, сабли, шпаги, палаши, и несколько изогнутых клинков с непривычной гардой, которых я раньше не видел. Вдоль одной стены тянулись манекены для отработки ударов, обмотанные ветошью, с пятнами старой крови, въевшейся в ткань. Вдоль другой – огромные зеркала, чтобы видеть свою стойку и движения.

Месье Дюран оказался сухим, жилистым французом лет пятидесяти. Седая щетина на скулах, глубокие морщины у губ, пальцы длинные, узловатые, с въевшейся в кожу рукоятью рапиры. Он окинул меня оценивающим взглядом – цепким, профессиональным – и поморщился, заметив, как я стою, как дышу, как держу плечи.

– Вы похудели, Мишель. Опять не едите? – спросил он с легким акцентом, в котором угадывался юг Франции.

– Аппетита не было, месье.

– Аппетит появится после тренировки, – отрезал он и хлопнул в ладоши. Звук разнесся по залу, отразился от зеркал и высокого потолка. – Разминка. Двадцать кругов по залу, потом растяжка. Живо!

Я побежал. Тело слушалось лучше, чем вчера, но все равно казалось чужим и неповоротливым. Ноги путались в непривычной длине шага, руки висели как плети. Однако после пятого круга я поймал ритм – дыхание выровнялось, мышцы привыкли, мир перестал расплываться перед глазами. Я бежал и чувствовал, как кровь разгоняется по жилам, как сердце бьется ровно и сильно.

[НЕЙРОМОДУЛЬ: ФИКСАЦИЯ ДВИЖЕНИЙ]

Обнаружена мышечная память предыдущего владельца.

Уровень владения фехтованием: 2.4 (средний любительский).

Текущий уровень после интеграции сознания: 1.1 (ухудшение координации).

Прогресс восстановления: +0.2 за тренировку при правильной нагрузке.

Черт. Значит, пацан фехтовал неплохо, но мой мозг пока не умел управлять этим телом в бою. Мышечная память – штука тонкая. Ее нельзя скачать, как книгу. Ее нужно нарабатывать заново, движение за движением, удар за ударом.

– Рапиру, – скомандовал Дюран, когда разминка закончилась и я стоял перед ним, тяжело дыша, но не чувствуя усталости. – Показывайте, что помните.

Я взял в руку тонкий клинок. Тяжелый. Для моего нынешнего состояния – очень тяжелый. Металл пах холодом и маслом. Я принял стойку – ноги на ширине плеч, корпус чуть вперед, рука с рапирой вытянута – и тело само сделало шаг вперед, выбрасывая клинок в выпад. Дюран легко отбил удар своим тренировочным оружием и контратаковал, ткнув меня в плечо деревянным наконечником. Боль была острой, но короткой.

– Плохо, – констатировал он, качая головой. – Очень плохо. Вы словно в первый раз оружие в руках держите. Еще раз.

Час пролетел как одно мгновение. Я взмок, вымотался, но к концу тренировки движения стали увереннее. Рапира больше не казалась чужой. Я чувствовал ее вес, баланс, длину. Выпады получались точнее, защиты – быстрее. Дюран хмурился, но не комментировал.

[НЕЙРОМОДУЛЬ: ИТОГ ТРЕНИРОВКИ]

Навык «Фехтование (рапира)»: 1.3 (+0.2)

Навык «Ловкость»: 2.9 (+0.1)

Навык «Выносливость»: 2.1 (+0.2)

Я выдохнул и сел на скамью у стены, вытирая лицо рукавом рубахи. Дюран смотрел на меня странно – смесь удивления и недовольства кривила его губы.

– Вы делаете успехи, – нехотя признал он. – Но ваш прогресс… неестественный. Словно вы вспоминаете то, чего не знали. Будьте осторожны, Мишель. Слишком быстрый рост иногда ломает кости.

Он ушел, а я остался сидеть, обдумывая его слова. Француз что-то заподозрил? Или просто выражался фигурально? В любом случае, это предупреждение.

[НЕЙРОМОДУЛЬ: ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ]

Чрезмерно быстрый прогресс может привлечь внимание.

Рекомендуется маскировка: имитация естественного развития с периодическими «ошибками».

Умно. Я мысленно согласился. Но есть ли у меня выход?

После обеда, который я съел с волчьим аппетитом, поглотив две тарелки супа, кусок жареного мяса, овощи и пирожное, чем насмешил прислугу, мне передали записку от отца. Сложенный лист плотной бумаги, сургучная печать с гербом, резкий почерк: «Вечером не жди. Срочные дела в Министерстве. Завтрак без меня».

Я спрятал записку во внутренний карман куртки. Идеально. Ночью можно будет спокойно обследовать кабинет.

А пока – я вышел в сад. Нужно было осмотреться на местности. Картография – первый друг разведчика.

Сад оказался огромным, на несколько гектаров. Английский парк с прудами, мостиками, беседками и лабиринтом из стриженых кустов. Дорожки посыпаны гравием, который хрустел под ногами, выдавая каждый шаг. Газоны подстрижены, клумбы ухожены, но чувствовалось: садовников сменили, и новые еще не успели проникнуться любовью к этому месту.

В небе над парком, высоко-высоко, плыл дирижабль.

Я задрал голову, разглядывая его. Огромная сигара метров двухсот длиной, покрытая блестящей тканью, отливающей серебром на солнце. Под брюхом – две гондолы, передняя и задняя, с застекленными кабинами. По бокам торчали короткие крылья – не для подъема, для стабилизации. А в кормовой части – мачта с парусом. Настоящим парусом, сложной формы, похожим на крыло гигантской бабочки.

[НЕЙРОМОДУЛЬ: ИДЕНТИФИКАЦИЯ]

Дирижабль класса «Гром», флагманский корабль Императорского воздушного флота.

Длина: 210 м. Водоизмещение (подъемная сила): 450 тонн.

Вооружение: 8 орудий главного калибра (152 мм), 12 скорострельных пушек, 4 пулеметных точки.

Экипаж: 120 человек.

Принцип полета: заполнение газом «легнус» – химическое соединение, открытое в 1687 году. Плотность: 0.02 кг/м³ (в 5 раз легче гелия). Негорюч, химически инертен.

Двигатели: паровая машина двойного расширения, мощность 800 л.с. Максимальная скорость: 35 км/ч.

Дополнительный движитель: система парусов сложной конфигурации для экономии топлива при попутных ветрах.

Я смотрел на эту махину и чувствовал гордость конструкторов этого мира. Паруса на дирижабле! Сочетание несочетаемого, продиктованное слабостью двигателей. Но работало же.

Корабль медленно поворачивал, разворачиваясь носом на запад. На боку я разглядел герб – двуглавый орел, но не такой, как в моей истории. Этот держал в лапах не скипетр и державу, а жезл и державу, увенчанную не крестом, а шаром с рунами. По бокам – вензеля, которые я не мог прочесть с такого расстояния.

– Красиво, – прошептал я.

– Нравится? – раздался голос за спиной.

Я обернулся, стараясь не выдать напряжения. Казимир стоял в трех шагах, заложив руки за спину, и тоже смотрел на дирижабль. На нем был темно-синий костюмчик с бархатным воротником, волосы зачесаны назад, лицо – сосредоточенное, почти мечтательное. Если бы я не знал, кто он есть, я бы подумал: обычный мальчик, увлеченный небом и кораблями.

– Красиво, – повторил он, передразнивая мою интонацию. – Знаешь, что это за корабль?

– «Гром», – ответил я, не видя смысла скрывать очевидное.

– Умный, – усмехнулся Казимир. В усмешке не было тепла. – А знаешь, куда он летит? В Варшаву. Там неспокойно. Опять эти… поляки бунтуют.

Он выделил слово «поляки» с особенной интонацией, словно пробовал его на вкус.

– А твоя мать – полька, – спокойно сказал я. – Ты тоже наполовину поляк.

Казимир дернулся, словно от пощечины. Лицо его исказилось на секунду – гнев, боль, что-то еще, быстро взятое под контроль.

– Я – русский дворянин! – выпалил он. Голос сорвался на фальцет, и он это услышал, сжал губы, взял себя в руки. – А мать… мать приняла православие. Она предала свой род ради отца!

– Предала? – переспросил я. – Или ее предали?

Вопрос повис в воздухе, тяжелый, как камень. Казимир смотрел на меня с ненавистью. Настоящей, взрослой ненавистью, не детской обидой. Глаза его сузились, ноздри раздулись, пальцы сжались в кулаки.

– Ты ничего не понимаешь, – прошипел он. – Тебя скоро здесь не будет. Ты уедешь. Далеко. И надолго.

– Это угроза? – поинтересовался я.

– Это прогноз, – усмехнулся Казимир и, развернувшись, побежал к дому. Его маленькая фигурка мелькнула между кустами и скрылась за углом.

Я остался стоять, глядя вслед уходящему «Грому». Дирижабль медленно таял в небе, превращаясь в точку. Варшава, значит. Польские волнения. Домбровские, которые замешаны в чем-то с Берлином. Дипломатическая борьба, в которой отец увяз по уши. И третья жена-полька в его доме, с сыном, который явно что-то замышляет.

[НЕЙРОМОДУЛЬ: АНАЛИЗ СИТУАЦИИ]

Информация от Казимира: вероятно, раскрытие планов по отправке носителя в отдаленное поместье.

Причина: устранение физической угрозы для Казимира и его матери.

Сроки: неопределенные, вероятно, в ближайшие недели.

Рекомендация: ускорить подготовку. Ссылка в поместье – не приговор, а возможность. На периферии меньше контроля, больше свободы для развития.

Я кивнул своим мыслям. Ссылка? Пожалуй, это даже к лучшему. В Петербурге, в этом особняке – слишком много глаз, слишком много врагов. А в глуши можно тренироваться без оглядки. Развивать тело, качать навыки, осваивать Пустоту.

Но сначала – кабинет отца. Там должны быть ответы.

Я вернулся в дом, когда стемнело. Небо над Петербургом окрасилось в темно-синий, почти черный цвет, зажглись первые звезды. Ужин прошел быстро и тихо. Ядвига не вышла – сказалась больной. Казимир тоже где-то пропадал. Мать пила чай с какой-то виконтессой в малой гостиной и была счастлива, что может блеснуть светской беседой. В одиннадцать дом затих. Я сидел в своей комнате, прислушиваясь к шагам в коридоре. Новый дворецкий, ставленник Ядвиги, делал обход ровно в полночь. Я слышал, как он прошел мимо моей двери, задержался на секунду – прислушивался – и потопал дальше, вниз по лестнице. Когда шаги затихли, я отодвинул кресло, бесшумно открыл дверь и скользнул в коридор. Босые ноги ступали по ковровой дорожке беззвучно.

Тьма была абсолютной. Свечи и лампы гасили на ночь, только в дальнем конце коридора тускло мерцала иконка с лампадкой. Но я знал дорогу. Память мальчика вела меня по коридорам и лестницам, как по ниточке. Тайный ход за шкафом открылся без скрипа – старый дворецкий смазывал петли. Я нырнул в узкий лаз, пропахший пылью и мышами, и через минуту уже смотрел сквозь вентиляционную решетку в кабинет отца. Пусто.

Я вылез из тайника и оказался в святая святых. Огромный стол из красного дерева, кожаные кресла с высокими спинками, карты на стенах – Европа, Азия, Кавказ, – шкафы с папками, на полках – книги в кожаных переплетах. Пахло табаком, бумагой и тем самым алхимическим зельем из пузырька, который я видел утром. Я подошел к столу. В верхнем ящике, за папкой с грифом «Секретно», лежал пузырек темного стекла. Я осторожно открыл его, понюхал. Запах трав – валерианы, пустырника – и чего-то металлического, чужеродного.

[НЕЙРОМОДУЛЬ: АНАЛИЗ СОСТАВА]

Образец: алхимический препарат «Спокойствие ума».

Аналог транквилизатора. Снимает тревожность, подавляет волю, при длительном применении вызывает привыкание и апатию.

Способ применения: перорально.

Риск: передозировка ведет к полной потере инициативности.

Отец пил это? Зачем? Отчего у министра иностранных дел должна быть тревожность, требующая химического подавления? Других антидепрессантов нет?

Я положил пузырек на место и принялся изучать бумаги. Письма, докладные записки, шифровки. Некоторые были на русском, некоторые на французском, некоторые на непонятном языке с латинскими буквами, похожем на польский.

[НЕЙРОМОДУЛЬ: СКАНИРОВАНИЕ ДОКУМЕНТОВ]

Процесс активирован.

Время сканирования: 12 минут.

Я ждал, перебирая бумаги и впитывая информацию через модуль. Когда сканирование завершилось, в голове сложилась картина.

Первое. Польские магнаты, включая род Домбровских, ведут тайные переговоры с Берлином и Веной о создании автономного королевства в составе Империи или даже отделении. Второе. Отец знает об этом. И прекрасно понимает, что Ядвига – не просто жена, а заложница. Свадьба состоялась по приказу Императора одиннадцать лет назад, чтобы удержать Домбровских от открытого мятежа. Она здесь не по своей воле. Третье. Первая жена отца, Екатерина Павловна, и старший сын Александр погибли при крушении дирижабля по пути в Крым. Официально – несчастный случай. Неофициально – в бумагах отца есть пометка, сделанная его рукой: «Следы воздействия Пустоты на обшивке. Диверсия. Виновные не найдены».

Четвертое. Вчера отец получил анонимное письмо с угрозами в адрес «оставшихся наследников». Он не передал его в полицию. Спрятал в сейф.

Сейф был за картиной, изображавшей старый Петербург. Старый, механический, с кодовым замком.

[НЕЙРОМОДУЛЬ: АНАЛИЗ ЗАМКА]

Механизм: шестисекторный кодовый.

Требуется подбор комбинации.

Альтернатива: использование навыка «Взлом» (недоступно, навык 0.0).

Я оглядел кабинет. Взгляд упал на портрет первой жены отца – красивая женщина с грустными глазами, в платье с высоким воротником, с жемчужным ожерельем. Под портретом стояла дата: 1858–1895. Прожила всего тридцать семь лет. И погибла вместе с сыном.

Под датой – вензель. Переплетенные буквы «Е» и «А».

Екатерина Александровна? Екатерина и Александр?

Я набрал на замке 1858. Ничего. 1895. Ничего.

Тогда я ввел 2503 – двадцать пятое марта, день гибели, как значилось в бумагах.

Щелчок. Сейф открылся. Банальный случай, просто чтобы не забыть или легко вспомнить. Внутри лежали документы. Я пролистал их и нашел то, что искал: отчет о расследовании крушения дирижабля, подшитый к делу с грифом «Хранить вечно».

[НЕЙРОМОДУЛЬ: СКАНИРОВАНИЕ]

Ключевая информация: на обломках гондолы обнаружены остаточные следы техники «Копье Пустоты» – боевого заклинания высокого уровня. В момент крушения на дирижабле находились только члены семьи и прислуга. Никто из практикующих магов не сопровождал их.

Вывод: заклинание было применено снаружи. С дистанции не менее 500 метров.

Подозреваемые: неустановленные лица, предположительно связанные с польскими сепаратистскими кругами.

Я закрыл сейф, убрал все на место. Сердце колотилось как бешеное.

Ядвига и Казимир. Заложники или агенты? Жертвы или убийцы?

– Пора валить, – прошептал я, пряча в карман копию отчета, которую модуль скопировал в память. Бумажный оригинал я оставил на месте.

Я уже собрался лезть в тайник, когда услышал шаги. В коридоре. Кто-то шел к кабинету.

Я нырнул за портьеру, прижался к стене, замер. Дверь открылась. Вошла Ядвига. В ночной сорочке из тонкого батиста, с распущенными черными волосами, босая. В руке она держала небольшую шкатулку из темного дерева, инкрустированную серебром. Она подошла к столу, поставила шкатулку и открыла крышку. Из шкатулки поднялся серебристый туман, заклубился, принимая очертания. Ядвига зашептала что-то на польском – быстро, страстно, как молитву. Туман сгустился, принял форму человеческой фигуры – мужской, высокой, с властными чертами, которые проступали сквозь дымку.

– Докладывай, – раздался голос из тумана. Низкий, с металлическими нотками, без акцента.

Ядвига заговорила быстро, сбивчиво. Я понимал примерно каждое третье слово – модуль еще не загрузил польский, но общий смысл уловил: она жаловалась на отца, на его подозрения, на то, что «мальчик» – Казимир – сделал все, чтобы убрать третьего наследника, но тот «вдруг перестал бояться».

Фигура из тумана выслушала и ответила:

– Жди. Скоро прибудет «Гром». Мы решим вопрос с твоим мужем. А мальчика… отправь в поместье. Там с ним разберутся наши люди. Без шума.

Туман рассеялся. Ядвига спрятала шкатулку, поправила сорочку и вышла, бесшумно притворив дверь.

Я стоял за портьерой, прижимая руку к груди, чтобы унять сердцебиение. «Гром». Тот самый дирижабль, что улетел в Варшаву. Он возвращается. И везет убийц.

[НЕЙРОМОДУЛЬ: ЭКСТРЕННОЕ ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ]

Подтверждена угроза физической ликвидации носителя.

Вероятность покушения до прибытия «Грома»: 45%.

Вероятность покушения после прибытия: 98%.

Рекомендация: инициировать срочную эвакуацию или кардинальное повышение боевых возможностей.

Я вылез из тайника и бесшумно, насколько мог, побежал к себе. В голове крутился план. Ссылка в поместье – не наказание, а спасение. Если уехать раньше, чем прибудет «Гром», можно выиграть время. Но уехать нужно не одному. И не с теми людьми, которых пошлет Ядвига.

Мне нужен был союзник. И я знал, кто им станет.

Крестный. Генерал-адъютант Свиты. Тот, кто приезжает послезавтра. Я успею. Должен успеть.

Глава 5. Тишина перед бурей

Три дня до приезда крестного стали для меня временем, когда я работал как никогда в жизни. Даже в Чечне, даже в Сирии, даже на самой сложной оперативной работе я не позволял себе такого графика. Тело подростка протестовало, ныло, умоляло о пощаде. Нейромодуль щелкал кнутом и пряником: стимулировал восстановление, подсовывал оптимальные режимы тренировок и безжалостно фиксировал каждый шаг прогресса.

Каждое утро начиналось в пять часов, когда особняк еще спал, а небо за окнами только начинало сереть. Я вставал с постели, чувствуя, как мышцы ноют после вчерашних нагрузок, и начинал с растяжки – медленной, болезненной, но необходимой. Потом час дыхательных упражнений Пустоты, которые для моего уровня были самым эффективным способом расширять каналы. Потом бег по саду – сначала трусцой, чтобы разогреть тело, потом с ускорениями, потом с препятствиями, которые я находил в каждом уголке парка: поваленные деревья, каменные ограды, крутые склоны к пруду.

К завтраку я возвращался мокрым, с горящими глазами и чувством, что сегодня я стал чуточку сильнее, чем вчера.

[НЕЙРОМОДУЛЬ: УТРЕННЯЯ СВОДКА]

День 1:

Сила: 2.3 → 2.5

Ловкость: 2.9 → 3.1

Выносливость: 2.1 → 2.4

Пропускная способность каналов: 1.8% → 2.1%

День 2:

Сила: 2.5 → 2.7

Ловкость: 3.1 → 3.3

Выносливость: 2.4 → 2.7

Пропускная способность: 2.1% → 2.4%

День 3:

Сила: 2.7 → 2.9

Ловкость: 3.3 → 3.5

Выносливость: 2.7 → 3.0

Пропускная способность: 2.4% → 2.7%

Освоенные навыки:

Бег (легкоатлетический) – 2.1

Скрытность – 1.8

Наблюдение – 2.4

Цифры росли, и это было приятно. Но главное – я начал чувствовать тело. Оно перестало быть чужой одеждой, которую я надел по ошибке. Мышцы наливались упругостью, движения обретали точность, даже дыхание стало глубже, ровнее.

Фехтование с месье Дюраном превратилось в пытку для француза. Я намеренно сдерживался, показывая ровно столько прогресса, сколько можно было списать на юношеское рвение и природный талант. Но к третьему дню Дюран посмотрел на меня долгим, изучающим взглядом и сказал:

– Мишель, я обучаю фехтованию тридцать пять лет. За это время я видел вундеркиндов, видел наследников древних родов, которые впитывали искусство боя с молоком матери. Но такого… – он покачал головой, – вы либо скрывали талант все эти годы, либо в вас вселился дух великого фехтовальщика. Третьего не дано.

Я пожал плечами, стараясь выглядеть смущенным:

– Просто наконец-то захотелось научиться, месье. Наверное, все дело в мотивации.

Француз хмыкнул, но спорить не стал. Однако я заметил, как он подозрительно покосился на мои руки, на то, как я держу рапиру, на мою стойку – классическую, выверенную, не имеющую ничего общего с любительским фехтованием, которому обучают детей аристократов.

[НЕЙРОМОДУЛЬ: НАВЫК ФЕХТОВАНИЯ]

Текущий уровень: 2.8

Прогресс за три дня: +1.5 (аномально высокий).

Рекомендуется снизить темп демонстрации.

Библиотека поместья оказалась сокровищницей, о которой я даже не мечтал. Не той парадной библиотеки в особняке, где стояли тома в кожаных переплетах для гостей, а старой, дедовской, в дальнем крыле, куда никто не заходил годами.

Я обнаружил ее случайно, исследуя дом в первый же вечер после разговора с Казимиром. Тяжелая дубовая дверь, запертая на ключ, с табличкой из почерневшей бронзы: «Библиотека». Ключ нашелся в кабинете отца, в ящике с пометкой «Старое», среди пожелтевших писем и старых фотографий. Интуиция подсказала – стоит попробовать.

За дверью оказался двухсветный зал с галереей, заставленный стеллажами от пола до потолка. Свет сюда почти не проникал – высокие окна были затянуты паутиной, и воздух пах старой бумагой, кожей и еще чем-то пряным, похожим на ладан. Здесь собирали книги три поколения Воронцовых-Дашковых. Здесь дед Михаила, бывший канцлер Империи, проводил долгие часы, изучая трактаты по истории, дипломатии и тайным искусствам.

[НЕЙРОМОДУЛЬ: ОБНАРУЖЕНО 1247 ЕДИНИЦ ХРАНЕНИЯ]

Время полного сканирования: 6 часов 18 минут.

Рекомендуется поэтапное сканирование по тематическим блокам.

Я разбил библиотеку на сектора, как когда-то на занятиях по тактике разбивал карту местности. История Империи – три часа. Основы Пустоты – два часа. Родословные книги аристократических семей – полтора часа. Военное дело, фортификация, дирижаблестроение – три часа. И отдельно, в запертом шкафу под стеклом, – дневники деда, светлейшего князя Михаила Андреевича.

Шкаф открылся подобранным ключом – модуль помог вычислить механизм замка, проанализировав потертости на металле и характер царапин.

Дневники деда стали моим ночным чтением. Сухой, канцелярский язык, каллиграфический почерк, аккуратные даты. Но за каждой фразой – эпоха. Дед писал о дипломатических интригах, о войнах, о магах при дворе. И о семье – скупо, но с болью, которую невозможно было скрыть даже за официальными формулировками.

«Сегодня узнал, что невестка ждет второго ребенка. Екатерина светится счастьем. А я смотрю на нее и думаю: как долго это продлится? При дворе слишком многие хотят породниться с нами. Особенно эти… выходцы из бывшего королевства».

Дальше шли намеки на польское лобби, которое уже тогда, двадцать лет назад, пыталось втереться в доверие к Воронцовым. Имена, фамилии, связи. Домбровские упоминались часто, и всегда в нелестном контексте. Я нашел запись о рождении отца, о его первом браке, о гибели первой жены и старшего сына. Дед писал скупо, но между строк читалась боль, которая не утихала даже через годы:

«Сын убит горем. Я вижу это. Но он не плачет. Он просто стал холодным, как лед. Говорит, что расследование ничего не дало. Я не верю. Но помочь ничем не могу – Император отправил меня в почетную ссылку в это поместье. Доживать век».

Дед умер здесь, в этом доме, восемь лет назад. Его кабинет так и стоял нетронутым, словно ждал, что хозяин вернется.

Я нашел там кое-что интересное: карту поместья и окрестностей с пометками, сделанными красными чернилами. Тайные ходы, схроны, старые охотничьи домики в лесу, запасные выходы из дома, о которых не знали даже слуги. Дед готовился к чему-то. Или просто был параноиком – в его положении это было оправдано.

[НЕЙРОМОДУЛЬ: КАРТА ЗАГРУЖЕНА]

Получен навык «Ориентирование на местности»: 3.1

На третий день я приступил к вербовке старых слуг.

Это было тонкое дело, требующее всего моего опыта оперативной работы. В доме после зачисток Ядвиги остались только те, кто был либо абсолютно лоялен ей, либо абсолютно бесполезен с точки зрения угрозы. Но в поместье, в отдельном флигеле, жили те, кого не тронули – старая гвардия, ушедшая на покой, но сохранившая глаза и уши.

Нянька Агафья, выходившая еще отца. Семидесятилетняя старуха с цепким взглядом и скверным характером, которая знала о семье больше, чем сам министр иностранных дел. Она жила в маленькой комнатке при бывшей детской и ни во что не вмешивалась, ссылаясь на возраст, но я помнил из воспоминаний Михаила, как она умела быть невидимой и всеведущей одновременно.

Конюх Степан, пятидесяти лет, однорукий – потерял руку на войне, но лошадей любил больше людей. Он жил при конюшне и появлялся в доме только по звонку, но его руки помнили каждую лошадь в конюшне, и он знал, кто и когда входил и выходил из поместья.

И сторож Захар, бывший унтер-офицер лейб-гвардии, который следил за территорией и никого не пускал без спроса. Ядвига пыталась его уволить, но Захар показал ей бумагу, подписанную самим Императором, – его наградили землей здесь еще при деде, и уволить его мог только новый Император. Он был глуховат, но его глаза видели все, что происходило в радиусе версты от ворот.

Я начал с Агафьи.

– Няня, – сказал я, зайдя к ней после ужина, когда особняк затих и только редкие шаги слуг нарушали тишину. – Поговорить надо.

Старуха сидела у окна, штопала носок. В комнате пахло сушеными травами и старым деревом. Увидев меня, она всплеснула руками, и спицы выпали из ослабевших пальцев:

– Мишенька! Светик мой! Что ж ты такой худой-то? Не кормят они тебя, ироды?

– Кормят, няня, – улыбнулся я, присаживаясь рядом. – Только аппетита нет. Страшно мне.

Агафья замерла. Штопка упала на колени, лицо ее, изрезанное морщинами, побледнело.

– Чего ж тебе страшно, золотце?

– Того, что в доме происходит. Люди новые. Казимир… он распускает руки, больше чем нужно, няня.

Я сказал это просто, без надрыва, глядя ей прямо в глаза. Агафья побелела, руки задрожали.

– Бил?! Да как он посмел, щенок польский! А мать твоя, Мария Константиновна, что же?

– Мать не видит. Она… она в своем мире. А отец вечно занят. А те, кто мог бы защитить, – ушли.

Я смотрел на нее в упор, как смотрел на информаторов в прошлой жизни, когда нужно было понять: этот человек сломается или станет опорой. Старуха должна была либо испугаться, либо разозлиться.

Она разозлилась. Глаза ее загорелись тем старым огнем, который не гаснет даже в самых немощных телах.

– Я этого так не оставлю, – зашептала она, сжимая кулаки. – Я к его сиятельству пойду, к твоему отцу! Я ему расскажу, что тут без меня творится!

– Не стоит к отцу, – перебил я, беря ее за руку. – Отец под чем-то. Видел я у него в кабинете пузырек. Пьет какую-то дрянь, чтобы успокоиться. Его Ядвига опаивает. Или кто-то другой.

Агафья перекрестилась широким крестом, зашептала молитву:

– Свят, свят… Господи Иисусе… Так что ж делать-то, Мишенька?

– Слушать. Смотреть. Запоминать, кто приходит к Ядвиге, кто уходит. Кто из слуг с ней шепчется. Кто письма носит. А я послезавтра с крестным поговорю. Генерал приезжает.

Агафья кивнула, и в глазах ее зажегся охотничий азарт, который я видел у старых оперативников, получивших новое задание.

[НЕЙРОМОДУЛЬ: НАВЫК «КРАСНОРЕЧИЕ»]

Текущий уровень: 2.2 (убеждение + манипуляция)

Вербовка Агафьи: успех. Лояльность: 89%.

Со Степаном вышло проще. Он не любил новых людей. Особенно тех, кто не умел обращаться с лошадьми. А Казимир не умел – боялся, сволочь, и лошади это чувствовали.

Я пришел на конюшню на рассвете второго дня, после пробежки. Степан чистил вороного жеребца, приговаривая что-то ласковое, непонятное. Запах сена, кожи и лошадиного пота был густым, почти осязаемым.

– Помочь? – спросил я.

Однорукий конюх посмотрел на меня с усмешкой:

– А вы, барин, умеете?

– Научусь, – пожал я плечами и взял скребницу.

Через час Степан смотрел на меня с уважением. Руки у меня были слабые, но хватка – мертвая. И лошади это чувствовали. Вороной, которого я чистил, подпустил меня, чего раньше не делал, даже фыркнул примирительно.

– Чудно, – пробормотал Степан, покачивая головой. – Барин, а вы словно не в первый раз за скребницу беретесь.

– Книжки читал, – отмахнулся я. – Степан, скажи, новые люди на конюшне появлялись?

Конюх нахмурился, почесал культей плечо:

– Был один. Месяц назад взяли. Помощником. А через неделю пропал. Ядвига Каземировна сказала – сбег. А я думаю – не сбег он. Вещи остались. И жалованье не забрал.

– Что за человек?

– Тихий. Говорил мало. По-польски шептался с кем-то по ночам. Я ухо востро держал, да не услышал ничего.

Я кивнул. Еще один след.

– Степан, если что случится – если за мной придут, если заберут, – ты запомни. Я не сам ушел. Меня увели. Понял?

Конюх посмотрел на меня долгим взглядом, потом кивнул:

– Понял, барин. Не впервой.

[НЕЙРОМОДУЛЬ: ВЕРБОВКА СТЕПАНА]

Лояльность: 76%.

Захар, сторож, оказался самым сложным. Он был глуховат, подозрителен и никого не подпускал к своей сторожке у ворот.

Я пришел к нему на третий день, под вечер, с бутылкой настойки, которую нашел в дедовских запасах. Захар долго смотрел на меня, потом на бутылку, потом махнул рукой:

– Заходи, коли пришел. Только врать не моги. Я ложь за версту чую.

Я не врал. Рассказал все как есть. Про Казимира, про Ядвигу, про отца под зельем, про первую жену и старшего сына, что погибли «случайно». Захар слушал молча, наливал настойку в граненый стакан, пил, крякал.

– Думаешь, они? – спросил он, когда я закончил.

– Думаю. Но доказательств нет.

– А мне и не надо, – усмехнулся Захар. – Я старый. Мне умирать скоро. А перед смертью хочется правду узнать. Ты, барин, не пропадай. Я за воротами слежу. Кто въезжает, кто выезжает – все вижу. Если что – свистну.

Он показал охотничий свисток на шее. Передал мне такой же.

– Слышно за версту. Ты свисти, если что. Я приду.

[НЕЙРОМОДУЛЬ: ВЕРБОВКА ЗАХАРА]

Лояльность: 94%.

Получено достижение «Сеть осведомителей»: первый уровень.

Вечером третьего дня, перед сном, я сидел в своей комнате и анализировал собранные данные. На столе горела свеча, отбрасывая танцующие тени на стены. За окном выл ветер, и где-то в доме скрипели половицы – то ли слуги, то ли сама старина играла со мной.

[НЕЙРОМОДУЛЬ: ФОРМИРОВАНИЕ ДОСЬЕ]

Объекты в доме Воронцовых-Дашковых:

1. Илларион Воронцов-Дашков (отец).

Статус: министр иностранных дел.

Текущее состояние: под воздействием алхимии (спаивается Ядвигой).

Отношение к носителю: отстраненно-равнодушное, но не враждебное.

Потенциал для союзничества: высокий при условии снятия воздействия.

2. Мария Константиновна (мать).

Статус: вторая жена, княжна Оболенская.

Текущее состояние: полная отстраненность от реальности.

Отношение к носителю: формально-ласковое.

Вероятность союзничества: низкая.

3. Ядвига Казимировна (третья жена).

Статус: польская графиня, заложница, агент влияния.

Текущее состояние: активная фаза.

Отношение к носителю: враждебное, цель – устранение.

Использует артефакт связи в кабинете отца, так как:

а) кабинет экранирован от прослушивания

б) в ее комнатах возможна слежка

4. Казимир (сын Ядвиги).

Статус: наследник.

Текущее состояние: инструмент матери.

Отношение к носителю: ненависть, помноженная на жестокость.

Оценка угрозы: высокая в краткосрочной перспективе.

5. Начальник СБ рода (Степан Иванович Крупенин).

Статус: глава службы безопасности.

Выяснено: отсутствует три месяца, «в командировке».

Вероятная причина: устранен, куплен, или действительно в командировке.

Требуется проверка.

Я закрыл файл и потер глаза. Картина вырисовывалась безрадостная. Ядвига контролировала дом, отец был под кайфом, мать в облаках, СБ рода неизвестно где. А я, двенадцатилетний пацан с душой полковника, пытался выстроить сеть осведомителей из стариков и калек.

– Ничего, – прошептал я. – Бывало и хуже.

Наступило утро четвертого дня. День приезда крестного.

Я встал в пять, как обычно. Тренировка, бег, дыхательные упражнения. К восьми утра я был чист, выглажен и сидел в столовой за завтраком с таким невозмутимым видом, будто ничего особенного не происходит.

Отец не вышел – срочные дела в министерстве, как сообщил лакей. Ядвига пила кофе, поглядывая на меня с непонятным выражением – то ли тревогой, то ли предвкушением. Казимир ковырял вилкой яичницу и злился – его послали учить французский, вместо того чтобы следить за мной.

В одиннадцать у ворот загудел рожок. Протяжно, торжественно, как на параде.

– Генерал-адъютант его императорского величества, светлейший князь Александр Михайлович Долгоруков! – провозгласил лакей, выходя на крыльцо.

Я вышел из-за стола и направился к парадному входу.

Экипаж был необычным – открытая коляска, запряженная четверкой вороных, но над коляской нависал навес с гербом, а по бокам стояли люди в форме гвардейской артиллерии. Охрана. Из коляски вышел человек.

Я ожидал увидеть бравого генерала – седого, грузного, с эполетами и орденами. Я ошибался.

Крестный был высок, сух, подтянут. На вид – лет пятьдесят, но двигался с грацией, которую не купишь ни за какие деньги. Глаза – светлые, почти белые, пронзительные, смотрящие сквозь тебя, в самую суть. Форма сидела на нем как влитая, без единой морщинки, хотя на ней были ордена, которые носили еще при Николае Первом. Он не шел – он струился по воздуху, едва касаясь земли, и воздух вокруг него словно густел, подчиняясь невидимой воле.

И тут я почувствовал это.

Не модуль – модуль молчал, потому что не мог сканировать магов без специальных техник. Но что-то внутри меня, та самая аномальная сила души в 14.7 единиц, откликнулась на приближение крестного, как струна откликается на удар смычка.

Воздух вокруг генерала сгустился, стал тяжелым, почти осязаемым. Я вдруг увидел (или почувствовал?) его истинную природу. Это было похоже на то, как если бы я стоял у подножия горы и смотрел на вершину, уходящую в облака. Это было подавляюще. Это было запредельно.

Крестный остановился в двух шагах от меня. Сверху вниз посмотрел на меня, и я почувствовал, как по коже побежали мурашки. Он сканировал меня. Не прибором – своей волей, своей чудовищной силой. И то, что он увидел, заставило его брови удивленно приподняться.

– Здравствуй, крестник, – сказал он негромко, и голос его прозвучал в моей голове громче, чем наяву. – А ты изменился.

Я сглотнул и поклонился, как положено по этикету:

– Здравия желаю, ваше сиятельство.

Генерал усмехнулся. Усмешка вышла недоброй, но в глазах мелькнуло что-то… теплое? Любопытство?

– Оставь эти церемонии для приемов, – сказал он. – Пройдемся?

Он не спрашивал – он утверждал. Я кивнул, и мы пошли в сад, оставив охрану и выбежавшую на крыльцо Ядвигу с разинутым ртом.

Когда мы отошли шагов на пятьдесят, генерал остановился, повернулся ко мне и сказал:

– А теперь, Михаил, рассказывай. Все. И не вздумай врать. Я чувствую ложь за версту.

Я замер.

– О чем рассказывать, ваше сиятельство?

Он посмотрел на меня с легким раздражением, но в глазах мелькнуло понимание.

– Не притворяйся глупее, чем ты есть. Я чувствую твою душу, мальчик. Она… необычна. Слишком сильна для двенадцати лет. Слишком… спокойна. И полноценна. И еще ты обучаешься с неестественной скоростью. Я видел таких раньше. Осиянных Даром. Но чтобы так… – он покачал головой. – Ладно, потом разберемся. Сейчас – докладывай обстановку в доме. Подробно. С именами, датами и фактами.

Я смотрел в его светлые глаза и понимал: этот человек видит гораздо больше, чем должен. Он не знает о нейромодуле – это невозможно. Но он видит аномалию моей души. И его собственный уровень… я даже представить не мог, насколько он высок. Если мои 14.7 – это подмастерье, то он…

– Ваше сиятельство, – решился я спросить. – А какой у вас ранг? Так, чтобы знать к чему стремится.

Крестный усмехнулся:

– Любопытный. Смелый. Это хорошо. Я – архимагистр, мальчик. Третий век живу, третий век служу Империи. А теперь хватит вопросов. Докладывай.

Третий век. Архимагистр. Выше ста единиц силы души.

Я выдохнул и начал докладывать. Говорил четко, по существу, без лишних эмоций – так, как привык докладывать начальству на оперативках, просто немного облагородил язык, добавив канцеляризмов из книг дедовой библиотеки, думаю, сухие сводки моего времени будут неуместны. Крестный слушал молча, лишь изредка кивая, и я видел, как меняется выражение его лица – от любопытства к удивлению, от удивления к холодной сосредоточенности.

Впервые за четыре дня я почувствовал, что могу выдохнуть.

Глава 6. Дорога на Урал

Доклад мой занял сорок минут. Я говорил четко, по существу, без лишних эмоций – так, как привык докладывать начальству в прошлой жизни. Факты, даты, имена. Отец под алхимическим воздействием. Ядвига, использующая артефакт связи в кабинете. Казимир, угрожающий расправой. Старые слуги, которых удалось привлечь. Тайный ход, сейф с документами, отчет о гибели первой жены.

Крестный слушал молча, стоя у старого дуба на краю сада. Ветер шевелил седые волосы на его висках, но сам он казался неподвижным, как изваяние. Только глаза двигались – светлые, почти белые, они следили за мной с выражением, которое я не мог прочитать.

Когда я закончил, он долго молчал. Потом сказал:

– Хорошо. Очень хорошо. Ты многое узнал за это время. И старых слуг привлек правильно. Агафья, Степан, Захар – верные люди. Я их помню еще по прошлому веку.

Он замолчал, глядя куда-то вдаль, поверх деревьев сада, туда, где над крышами Петербурга медленно плыл дирижабль, похожий на серебристую рыбу в осеннем небе.

– Дед твой, Михаил Андреевич, был великим человеком, – продолжил он, и в голосе его прозвучала редкостная для него теплота. – Канцлер Империи, дипломат. Но мало кто знает, что он двадцать лет курировал Особую канцелярию. Тайную полицию за границей. Агенты, внедрение, ликвидации… Он и меня многому обучил, хоть это и не моя епархия. Но кто знает, что может пригодиться. И бумаги его – это не просто мемуары. Это инструкции. Ты их прочел. И докладываешь как заправский жандармский офицер. Чую я в тебе его школу.

Я промолчал. Пусть думает, что это дедовы книги так на меня повлияли. Лучшего объяснения моей осведомленности все равно не придумать.

– Теперь о главном, – крестный повернулся ко мне, и его лицо стало жестким, как у человека, принимающего решение, от которого зависят жизни. – В особняке тебе оставаться нельзя. Ядвига… она опасна. Не сама по себе – ее сила души едва дотягивает до мастера, порядка восемнадцати-двадцати единиц. Но за ней стоят Домбровские, а за Домбровскими – Берлин и Вена. И тот факт, что она пользуется артефактом связи в кабинете отца, говорит о двух вещах: либо она нагла до безумия, либо знает, что отец ей не помешает. Судя по пузырьку, который ты нашел, – второе.

– А начальник СБ рода? – спросил я. – Крупенин? Почему он бездействует?

Крестный усмехнулся, но усмешка вышла горькой:

– А ты думаешь, почему твоего деда отправили в поместье доживать век? Потому что он слишком много знал и слишком близко подобрался к правде о первой трагедии. Крупенин – человек отца. Он там, где отец прикажет. А отец сейчас… не в себе. Так что СБ рода фактически парализована. Ждет приказа, который не поступает.

Он помолчал, потом посмотрел на меня в упор, и я увидел в его глазах то, чего не ожидал: беспокойство. Настоящее, человеческое беспокойство о мальчике, которого он крестил когда-то в Исаакиевском соборе.

– Я забираю тебя, – сказал он. – Сегодня же. Вопрос решенный.

– Куда? – спросил я, чувствуя, как внутри закипает странная смесь страха и азарта.

– В мое родовое поместье. На Урал.

Я ждал чего угодно – Москвы, Петербурга, может быть, Крыма. Но Урал? Это же глушь, тысячи верст от столицы.

– Зачем? – вырвалось у меня.

Крестный посмотрел на меня с усмешкой, которая не коснулась глаз:

– Затем, что там ты будешь в безопасности. От Ядвиги, от ее людей, от польских агентов. Затем, что там есть у меня люди, которые тебя научат тому, чему здесь не научат. И затем… – он помолчал, – затем, что там граница Черной зоны.

Я нахмурился. В библиотеке деда были упоминания о Черных зонах, но вскользь, без подробностей. Только обрывки фраз: «прорыв Пустоты», «нежилые земли», «опасно для неподготовленных».

– Что это такое? – спросил я.

– Пойдем, – сказал крестный. – Покажу.

Он повел меня в дом, но не в парадные залы, не в кабинет отца, а в свою комнату – небольшую, скромно обставленную, которую ему всегда отводили в особняке Воронцовых. Когда то давно, когда он чаще посещал поместье. Там на столе лежала развернутая карта Империи, испещренная пометками красными и синими чернилами, непонятным для не посвященных. Но наглядно демонстрируя размер державы, края свисали как драпировки на окнах. И здесь убирались, часто.

– Смотри, – генерал ткнул пальцем в Уральский хребет, туда, где на карте было нарисовано неровное пятно, закрашенное черным. – Вот здесь, на границе Европы и Азии, больше трехсот лет назад возникла аномалия. Никто не знает, откуда она взялась. Говорят, прорыв Пустоты, говорят, падение метеорита, говорят, эксперименты древних магов. Но факт остается фактом: на территории около двадцати тысяч квадратных верст действуют особые законы.

Он провел пальцем по карте, очерчивая неровный круг.

– Там другая флора. Деревья выше столичных колоколен, трава по пояс, грибы размером с избу. Там другая фауна. Звери, которых нет больше нигде. Одни мутировали под воздействием Пустоты, другие пришли неизвестно откуда. И там… там воздух другой.

– Воздух? – переспросил я.

– Да. Человек без специальной защиты может продержаться в Черной зоне не больше трех дней. Даже если не встретит ни одного опасного зверя. Даже если спрячется в пещере и, не будет высовываться. Организм отказывает. Ткани разлагаются заживо. Называется «пустотная гниль». Противоядия нет, только профилактика – амулеты, зелья, специальная подготовка тела и души.

Я сглотнул.

– И вы хотите отправить меня туда?

Крестный усмехнулся:

– Не в саму зону, глупый. На границу. Там, в предгорьях, стоит мое родовое поместье. Долгоруковка. Там есть все: крепкие стены, верные люди, сильные маги. И там же – города искателей.

– Искателей?

– Тех, кто идет в зону за добычей. Материалы из Черной зоны стоят бешеных денег. Шкуры мутировавших зверей, корни растений, напитавшихся Пустотой, кристаллы, что вырастают в пещерах… Это целая индустрия. Аристократы снаряжают дружины, отправляют их на промысел. Империя покупает лучшие образцы для исследований. Маги платят огромные суммы за ингредиенты для зелий и артефактов.

Я молча переваривал информацию. Перед глазами вставала картина: дикий Запад, только вместо ковбоев и индейцев – маги и монстры, вместо золотых приисков – кристаллы Пустоты.

– А звери? Они выходят из зоны?

– Бывает, – кивнул крестный. – Редко, но бывает. Тогда их уничтожают. Для этого там держат сильных магов. От учеников до магистров. В зависимости от твари. Самые опасные – уровня магистра первой ступени требуют. Таких, сам понимаешь, единицы на всю Империю.

– А вы, ваше сиятельство? Вы там часто бывали?

Крестный посмотрел на меня долгим взглядом, и я снова почувствовал ту тяжесть, ту мощь, которая исходила от него, как жар от раскаленной печи.

– Я там начинал, мальчик. Но это не значит, что я бессмертный. В зону я захожу редко и с большой осторожностью. Там есть твари, способные убить и меня. Но на границе я справлюсь с чем угодно.

Он помолчал и добавил:

– Именно поэтому ты поедешь ко мне. Под мою защиту. И под защиту моих людей. Там ты будешь тренироваться. Развивать тело. Учиться владеть Пустотой. И ждать.

– Чего ждать?

– Пока твой отец очнется. Пока мы уберем Ядвигу. Пока я разберусь с Домбровскими. Это может занять месяцы. Может – годы. Но в столице ты – мишень. Там – ты будешь учиться становиться сильным.

Я смотрел на карту. На неровный круг Черной зоны, на крошечную точку поместья на его границе, на города искателей, разбросанные вокруг, как грибы после дождя.

– Когда едем? – спросил я.

– Сегодня. Сейчас. Вещей не бери много – там все есть. Попрощайся с матерью, если хочешь. Отцу я сам скажу.

Я кивнул и вышел.

Прощание с матерью вышло странным. Мария Константиновна сидела в будуаре, пила шоколад из тонкой фарфоровой чашки и листала журнал мод. Комната была заставлена вазами с цветами, флаконами духов, коробками из-под шляпок. Пахло духами «Весна в Версале» и пудрой.

Увидев меня, она всплеснула руками, и шоколад плеснул на блюдце:

– Мишель! Ах, как ты вовремя! Посмотри, какие кружева сейчас носят в Париже! Я выпишу тебе такой же воротничок…

– Матушка, – перебил я. – Я уезжаю.

Она замерла с поднятой чашкой. Глаза ее, голубые и пустые, как небо над Петербургом в ноябре, расширились.

– Куда?

– К крестному. В его поместье. На Урал.

– На Урал? – она наморщила лобик, пытаясь вспомнить, где это. – Это далеко?

– Очень далеко.

– А… надолго?

– Не знаю.

Она посмотрела на меня, и в глазах ее мелькнуло что-то похожее на тревогу. На секунду, на одну короткую секунду, я увидел за кукольной маской светской львицы живую женщину, которая понимала, что происходит что-то неладное. Но тут же тревога пропала, смытая привычной беззаботностью. Или она всегда такая и ей наплевать на своего ребенка, или… тоже под химией. Мда.

– Ну что ж… пиши мне. И будь осторожен. Там, говорят, медведи… или кто там водится?

– Медведи, матушка. Обязательно буду осторожен.

Я поцеловал ее руку – тонкую, с длинными пальцами, унизанную кольцами – и вышел. Она уже листала журнал дальше, обсуждая с горничной фасоны шляпок.

Агафья провожала меня у черного хода. Старуха плакала, вытирая слезы кончиком платка, и в ее всхлипываниях мне слышалась вся боль старого дома, который она знала лучше, чем свои пять пальцев.

– Мишенька, светик мой… Береги себя. Там, говорят, места гиблые. Воздухом там дышать нельзя, звери бешеные, люди лихие…

– Няня, я вернусь, – сказал я, беря ее за руку. – Обязательно вернусь. А ты здесь… ты здесь смотри. Записывай, кто приходит, кто уходит. Если что-то случится – Захар свистнет, Степан передаст. Я буду писать на имя крестного. Если письма будут перехватывать – не страшно. Главное, чтобы вы живы были.

Агафья кивнула, прижимая платок к губам.

– Ступай, золотце. С Богом.

Степан ждал у конюшни. Молча подал мне узелок с сухарями и флягу воды, перевязанные грубой веревкой.

– В дорогу, барин. Мало ли что.

– Спасибо, Степан.

Он кивнул, глядя куда-то в сторону. Я видел, как дрогнули его жесткие, обветренные губы, но он сдержался.

Захар у ворот козырнул по-военному – рука взметнулась к виску, застыла на секунду. В руках он держал старый охотничий нож в потертых ножнах. Клинок был сточен, рукоять затерта до блеска, но я чувствовал, что за ним ухаживают.

– Возьми, барин. Дедовский. Еще с турецкой кампании. Он мне сослужил, и тебе сослужит.

Я взял нож, взвесил на руке. Тяжелый, с наборной рукоятью из карельской березы, лезвие чуть сточено, но заточено остро – чувствовалась рука, знающая толк в оружии.

– Спасибо, Захар. Я верну.

– Живи, барин. Остальное приложится.

Крестный ждал в экипаже, уже устроившись на заднем сиденье с картой в руках. Я забрался внутрь, и коляска тронулась, мягко покачиваясь на ухабах.

Я обернулся. Особняк Воронцовых-Дашковых стоял на своем месте, такой же мрачный и величественный, как всегда. Ядвига стояла на крыльце, кусая губы, лицо ее было бледным, руки сжаты в кулаки. Казимир выглядывал из-за ее юбки, и даже на таком расстоянии я видел ненависть в его глазах. Отец так и не вышел.

– Не оборачивайся, – негромко сказал крестный, не поднимая глаз от карты. – Смотри вперед. Там твое будущее.

Я отвернулся и уставился на дорогу, убегающую под колеса экипажа. Мимо проплывали деревья, дома, редкие прохожие, оглядывающиеся на карету с гербом. Впереди был Урал. Черная зона. Города искателей. И новая жизнь, в которой мне предстояло стать сильным. Достаточно сильным, чтобы вернуться. Я сунул руку в карман и нащупал нож Захара. Древко было теплым, словно хранило тепло старых рук.

– Спокойной ночи, Петербург, – прошептал я.

Коляска свернула в сторону причальных шпилей аэростанции, где висели как мальки в заводи сигары дирижаблей, и столица осталась позади.

Глава 7. В небе над Империей

Проводы вышли скомканными. Крестный довез меня до воздушной гавани Петербурга в своей коляске, всю дорогу молча глядя в окно на убегающие назад дома и деревья. Лишь когда впереди показались огромные причальные мачты, возвышающиеся над постройками, как корабельные мачты над гаванью, он заговорил.

– Здесь, – сказал он, доставая из внутреннего кармана шинели туго набитый бумажник и конверт с сургучной печатью. – Деньги спрячь. В каюте никому не открывай. В Перми встретят. Мои люди. Имена не спрашивай – сами найдут. И помни: на Урале свои законы. Не лезь поперед батьки в пекло.

Я хотел спросить еще, но он уже вышел из коляски и скрылся в толпе, лишь полы шинели мелькнули за колоннами воздушного вокзала. Я остался один.

Воздушная гавань Петербурга поражала воображение. Огромное здание из стекла и металла, похожее на вокзал, который строили в моей родной истории, но в десять раз больше. Под стеклянным куполом, поддерживаемым коваными фермами, кипела жизнь. Пассажиры с чемоданами спешили к стойкам регистрации. Грузчики в форменных куртках толкали тележки с ящиками, на которых были наклеены ярлыки с адресами по всей Империи. В воздухе пахло мазутом, озоном и еще чем-то сладковатым – газом «легнус», который наполнял дирижабли.

Я подошел к стойке, предъявил билет – крестный позаботился о первом классе, билет был отпечатан на плотной бумаге с золотым тиснением. Служащий в синей форме с медными пуговицами поклонился и указал на причальную мачту, внутри которой находился подъёмник, ведущий к площадке погрузки нависающего над аэростанцией дирижабля.

– «Благодать Уральская», сударь. Отправление через полчаса. Ваша каюта – номер семь, палуба первого класса.

Я поднялся по трапу и замер.

Дирижабль назывался «Благодать Уральская» – огромная сигара длиной метров сто пятьдесят, обтянутая блестящей тканью, отливающей на солнце то серебром, то золотом. Корпус был разделен на три гондолы: носовую – рулевую, центральную – пассажирскую, и кормовую – машинную. Все три соединялись узкими переходами, огороженными леерами.

Центральная гондола, куда я вошел, была двухэтажной. На первом этаже располагались общий салон, столовая и курительная комната. На втором – каюты первого класса. Я поднялся по винтовой лестнице с перилами из полированной латуни и оказался в длинном коридоре, устланном ковровой дорожкой. По бокам – двери с латунными табличками. Каюта номер семь оказалась небольшой, но уютной. Узкая кровать, привинченная к полу, чтобы не скользила при крене. Столик у иллюминатора. Шкаф для вещей. Медный умывальник с рычажным краном. На столике – графин с водой, стакан, коробка конфет и журнал «Воздухоплаватель» с картинкой дирижабля на обложке.

Я бросил узелок на кровать и подошел к иллюминатору. Окно было круглым, с толстым стеклом в латунной оправе. Внизу суетились грузчики, затаскивая багаж в грузовой отсек. Справа, на соседней причальной мачте, стоял другой дирижабль – поменьше, военный, с орудийными башнями на гондолах. Я разглядел герб на его борту – раскинувший крылья сокол с жезлом и державой – и надпись: «Стерегущий».

Я вытащил бумажник, который дал крестный. Пачка империалов – золотых монет с соколом, тяжелых, увесистых. Пачка кредитных билетов – «государственные ассигнации», как значилось на купюрах, отпечатанных на плотной бумаге с водяными знаками. И отдельно – конверт с надписью «На крайний случай». Я заглянул внутрь – там лежал вексель на имя купца первой гильдии Строганова на сумму, от которой у меня перехватило дыхание. Тысяча империалов золотом. Годовое жалованье министра.

Я спрятал бумажник во внутренний карман куртки, пристегнутый булавкой, и сел к иллюминатору. Через полчаса раздался звонок. Голос из медного рупора, вмонтированного в стену, провозгласил:

– Внимание, пассажиры! Дирижабль «Благодать Уральская» отправляется. Просим занять места согласно купленным билетам. Время в пути до Перми – около тридцати часов с учетом промежуточных остановок.

Я пристегнул ремень, привинченный к креслу, и приготовился.

Взлет был плавным, почти незаметным. Просто земля стала уходить вниз, медленно, как будто ее отодвигали от тебя. Дома превратились в спичечные коробки, люди – в точки. Петербург раскинулся подо мной, как на ладони: золотые купола Исаакия, шпиль крепости имени святых Петра и Павла, лента далекой Невы, прямые как стрелы каналы, игрушечные мосты, парки, дворцы.

А потом появились они.

Дирижабли. Десятки дирижаблей, парящих над городом на разной высоте, как стая китов в океане. Маленькие почтовые – изящные, быстрые, с одним двигателем. Пассажирские – огромные, с двумя-тремя гондолами, с парусами сложной формы, сложенными на мачтах. Военные – серые, с орудийными башнями, покрытые броней не только на гондолах, что со стороны напоминало космические корабли. И один, самый большой, с императорским штандартом на корме – «Держава», флагман воздушного флота.

Я смотрел на это великолепие и чувствовал, как во рту пересыхает от восторга.

[НЕЙРОМОДУЛЬ: ФИКСАЦИЯ]

Дирижабль «Благодать Уральская».

Класс: пассажирский, дальнего следования.

Длина: 156 м.

Объем газа: 45 000 м³.

Двигатели: 2 паровые машины тройного расширения, мощность 1200 л.с.

Максимальная скорость: 55 км/ч.

Крейсерская скорость: 40 км/ч.

Пассажировместимость: 80 человек (первый класс), 120 (второй класс), 200 (третий класс).

Экипаж: 45 человек.

Когда дирижабль набрал высоту и лег на курс, я отстегнул ремень и вышел в коридор. Нужно было осмотреться. Старая привычка оперативника: в незнакомом месте сначала изучить пути отхода.

Коридор второго этажа вел к винтовой лестнице в салон. Я спустился и оказался в просторном помещении, отделанном красным деревом и латунью. Стены были обиты тисненой кожей, на полу – ковры с геометрическим узором. Вдоль стен – мягкие диваны, обитые бархатом. В центре – столики с газетами и журналами. Под потолком – хрустальные светильники, которые сейчас не горели, но обещали мягкий свет вечером.

Пассажиров было немного. Пожилой купец в длинном сюртуке читал «Биржевые ведомости». Молодой офицер в форме инженерных войск пил чай и разглядывал карту. Молодая дама с нянькой и девочкой…

Я остановился.

Девочка сидела у окна, разглядывая проплывающие внизу облака. На вид – лет двенадцать-тринадцать, не больше. Рыжие волосы, собранные в сложную прическу с лентами, переливались на солнце, как расплавленная медь. Платье – дорогое, из тонкого сукна темно-синего цвета, с кружевным воротничком и манжетами. На шее – тонкая золотая цепочка с маленьким сапфиром. Лицо – точеное, с едва заметными веснушками на носу и ярко-зелеными глазами, которые сейчас смотрели на облака с выражением спокойной задумчивости.

Она почувствовала мой взгляд и обернулась.

На секунду наши глаза встретились. Зеленые – в серые. Потом она отвернулась, делая вид, что рассматривает облака, но я заметил, как дрогнули ее ресницы .Я прошел к свободному дивану в другом конце салона, взял с подноса яблоко и уселся, делая вид, что читаю газету. На самом деле я наблюдал.

Дама, сидевшая рядом с девочкой – вероятно, мать – была красивой брюнеткой лет тридцати пяти, с властным лицом и идеальной осанкой. Одежда – темно-синее платье с серебряным шитьем, жемчужное ожерелье, бриллиантовые серьги. Говорила она негромко, с той особой интонацией, которая бывает у людей, привыкших, чтобы их слушали. Нянька – пожилая женщина в строгом чепце и темном платье – сидела чуть поодаль, штопала чулок и поглядывала на девочку с привычной заботой.

Я отложил газету и подошел к иллюминатору в кормовой части салона, откуда открывался вид на машинное отделение. Сквозь толстое стекло было видно, как работают поршни паровых машин, медленно и мощно вращая гребные винты. Пар вырывался из клапанов, конденсировался и стекал по медным трубам обратно в бойлеры. Внизу, в грузовом отсеке, механики в промасленных куртках следили за приборами – манометрами, термометрами, уровнем газа.

Технологии, о которых я читал только в книгах Жюля Верна, здесь была реальностью. Паровые машины, поднятые в небо газом, легче воздуха. Дирижабли с парусами для экономии топлива. Медные трубы, латунные краны, кожаные ремни передач. Все это работало, дышало, жило своей сложной, прекрасной жизнью. Чистый стимпанк в действии.

– Нравится? – раздался звонкий голос за спиной.

Я обернулся. Девочка стояла в двух шагах, заложив руки за спину, и смотрела на машины с таким же восхищением, какое, наверное, было на моем лице.

– Очень, – признался я. – Впервые вижу так близко.

– А я летаю часто, – сказала она с легкой гордостью. – Папенька каждые два месяца отправляет меня в Петербург к тетушке. Говорит, девочка должна получать столичное образование.

– И вам нравится?

– Летать – да, – она поморщилась. – А учиться – не очень. Особенно французский.

Я улыбнулся. В ее голосе было что-то живое, настоящее, что отличало ее от чопорных столичных барышень, которых я видел мельком в особняке отца.

– А вы в Перми живете? – спросила она.

– Нет. Еду к родственникам. В поместье.

– Какое? Если не секрет.

– Долгоруковка.

Девочка удивленно подняла бровь. Даже брови у нее были рыжие – две изящные дуги над зелеными глазами.

– Это же на самой границе! Там опасно.

– Знаю.

– И вы не боитесь?

Я усмехнулся:

– Бояться – не значит не делать.

Она посмотрела на меня с новым интересом. Внимательно, изучающе. Так смотрят дети, выросшие в семьях, где ценят ум, а не только титулы.

– Вы странный, – сказала она наконец. – Вы говорите как взрослый.