Читать онлайн Край Галактики. Реверс III бесплатно

Глава 1

Я продолжил подходить к кораблю на сверхнизкой скорости. Сложнее всего было удержать модуль на оси, а маркер — в центре визора, как мишень. Инертная масса капсулы то и дело норовила отклониться. Перед самым кораблем связка, казалось, налилась свинцом, стала невыносимо тяжелой.

Вывел себя и модуль на финишную прямую, на линию входа, готовясь к последнему финальному торможению. И уже на этой линии, в эти последние мгновения, я увидел, как дальний блеск становится чуть ярче, злее. Как будто там, во мраке, действительно есть кто-то, кто услышал отчаянный вопль спасательного модуля в пустоте, и решил заглянуть на огонек, проверить, чем можно поживиться.

— Капитан, — доложил я, стараясь не выдать страха, — подхожу к створу. Груз идет ровно.

— Принято. Вижу.

Харк помолчала. В наушнике я услышал, как она переключила что-то на пульте — сухой, механический щелчок тумблера, прозвучавший как выстрел. Потом добавила, уже тише:

— Заводи его внутрь. Не спеши… Всё нормально.

Створы грузового отсека были распахнуты, и проём, подсвеченный бегущими жёлтыми габаритными огнями, выглядел как пасть зверя, приглашающего войти добровольно. По краям виднелись направляющие магнитные рельсы с гнёздами фиксаторов — штатная система для приёма грузов. Я подвёл модуль к оси проёма, удерживая его строго по центру. Последние метры дались тяжело, но это уже было нервное, а совсем не физическое напряжение. Зазоры между обшивкой модуля и кромками створа составляли по полтора метра с каждой стороны, места хватало с запасом, но разум, измотанный работой в открытом космосе, воспринимал любое сближение с твёрдой поверхностью как угрозу. Нервы сдавали. Рефлексы пилота кричали, что мне необходимо отдалиться, дать себе коридор, оставить пространство для манёвра. Оставалось только задавить этот крик привычным усилием воли и продолжить выполнять текущую задачу, а именно, вести модуль внутрь.

Подошвы ботинок коснулись палубного настила. Магниты сработали, мягко прихватив металл к металлу, и после невесомости это ощущение — твёрдый пол под ногами — пробило тело от стоп до затылка. Колени чуть подогнулись. Я переставил ноги шире, выравнивая центр тяжести, и позволил себе секунду просто стоять, ощущая опору. За спиной продолжала мерцать полоска космоса в незакрытых створках. Впереди, в глубине отсека, тускло горели аварийные плафоны, отбрасывая длинные тени от балок и переборок. Неудивительно. Открытый грузовой отсек, это не посадочная палуба и не док, а просто открытый трюм в космосе. Нарушение всех мыслимых протоколов безопасности. Потому «Тэбити» и зажгла аварийные люстры.

Я подтянул модуль на тросе, заводя его на рельсы. Это потребовало точности — капсула весила немного по меркам грузовых операций, но её габариты не оставляли права на небрежность. Рама модуля легла на направляющие с первой попытки, и капсула скользнула по рельсам, как санки по укатанному снегу. Я вручную довёл её до гнезда крепления. Фиксаторы захватили раму с характерным тройным щелчком — нижний, средний, верхний. Звука я не слышал, шлем и вакуум глушили всё, но вибрация прошла через трос в перчатку, в пальцы, в предплечье. Я потянул трос на себя, проверяя надёжность захвата. Модуль встал намертво, без люфта. Можно было спокойно выдохнуть.

Створы грузового отсека пошли навстречу друг другу. Я обернулся вовремя, чтобы увидеть, как две массивные плиты сходились медленно, отсекая чёрный провал космоса от внутренностей корабля. Полоска между ними сужалась, и в эту сужающуюся щель я увидел то, чего боялся. Там, где раньше мерцал одинокий блик, теперь горели три огня. Три отчётливых пятна, выстроенных треугольником, и каждое двигалось к нам, набирая скорость. Уже не блики на камнях. Корабли. Створки сомкнулись, проглотив эту картину, и вместе с лязгом замков по отсеку прокатился тяжёлый звук.

Потом стало тихо. Тишина вакуума и тишина закрытого отсека — это разные вещи. В первой ты слышишь только собственное дыхание и работу систем скафандра. Во второй через подошвы начинает пробиваться низкий, глубокий гул корабельных механизмов. Реактор, насосы, генераторы искусственной гравитации — весь этот сложный механизм, который делает «Тэбити» пригодной для жизни. Я стоял в полумраке грузового отсека, держась рукой за поручень, и ждал пока внешнее давление сравняется с тем, что внутри скафандра.

Шипение началось откуда-то сверху. Воздух врывался через клапаны с нарастающим свистом, и по мере того как давление росло, шлем начинал проводить звуки снаружи, впуская их внутрь тонкими, размытыми обрывками. На восьмидесяти процентах наддува я уже различал шум вентиляции — ровный, низкий поток, который гнал тёплый воздух из коридора.

В наушнике щёлкнуло — Харк вышла на связь. Голос был жёстким, собранным, без единой лишней ноты.

— Ар, доложи статус.

— Модуль на фиксаторах, капитан. Закрепил штатно. Жду приемлемого атмосферного давления.

— Принято. Хорошо сработано, пилот.

В мире Харк результат был формой уважения. Ждать от неё чего-то иного было бы странно.

Пауза длилась секунды две. За эти две секунды я услышал в наушнике фоновый шум мостика — писк датчиков, чьё-то бормотание, щелчки переключателей. Потом Харк заговорила снова, и голос её стал другим. Жёстче. Суше.

— Не успели. Они быстрее добрались. Я фиксирую три отметки, сектор три-семь, дистанция сокращается. Гости у нас, Ар.

Под ногами прошла вибрация — глубокая, тяжёлая. Маршевые двигатели. «Тэбити» набирала ход.

— Слушай внимательно, — продолжила Харк. — Планы меняются. Никакого отдыха. Снимай модуль с фиксаторов, переводи на подушки и вези в медотсек. Прямо сейчас, в скафандре, как есть. Там тебя ждёт меддроид, он в курсе. Запускай протокол реанимации и буди пассажира.

— Понял, капитан.

— Мне нужно, чтобы когда она придёт в себя, ей кто-то быстро объяснил обстановку. Без лишних подробностей. Скажи ей только одно: на корабль идут пираты. Этого достаточно. И пригляди за медицинским дроидом.

Я хотел спросить — зачем будить человека из гибернации в разгар атаки, какой от неё прок, почему нельзя подождать, но слова замерли на языке. Харк знала, что делает. Если ей нужна эта женщина в сознании прямо сейчас, значит, у неё что-то есть. Какой-то навык или информация, которые нужны экипажу и кораблю. Естественно, мне пока не сообщили, что это.

— Принял, капитан. Выполняю.

— Мы попытаемся уйти от гостей. Я маневрирую. Держи модуль, может быть тряска. Связь на третьем канале, если понадоблюсь...

Харк переключилась, и в наушнике зазвучали обрывки её команд экипажу — другой канал, другой тон, другой темп. Я разобрал отдельные слова: «разгон», «вектор», «щиты», «Олик, поднять щиты». Потом голос капитана пропал, она ушла на закрытый канал мостика.

Я остался один в полумраке грузового отсека. Один, не считая женщины в капсуле, но хоть она и была формально жива, в компании с ней было примерно также уютно, как в компании с мебелью. Отстегнул буксировочный трос от поясного узла, смотал его и повесил на штатный крюк у переборки. Руки в перчатках двигались медленно, мелкая моторика после выхода в открытый космос всегда страдает. Пальцы слушались, но с задержкой, будто между мозгом и кистями стоял переводчик, который не торопился.

Индикатор давления на экране дополненной реальности добрался до девяноста пяти процентов и мигнул зелёным. Атмосфера пригодна. Я расстегнул горловой замок шлема. Фиксаторы разошлись с глухим хлопком, шлем отделился от нашейного кольца с лёгким вздохом. Я стянул его обеими руками и зажал под мышкой.

Первый вдох корабельного воздуха ударил в нос резкой смесью запахов, которые я не замечал до этого, но после химически чистой, стерильной, безвкусной смеси из скафандра это было очевидно. Только сейчас заметил, что я взмок. Пот стекал по переносице и вискам, щекотал скулы.

Времени приводить себя в порядок не было. Я кинул шлем на полку у переборки и подошёл к модулю. Иней на корпусе уже подтаивал, по матовым панелям ползли тонкие дорожки влаги. Красный индикатор маяка по-прежнему мигал, но здесь, за обшивкой «Тэбити», его сигнал уже никуда не уходил. Автоматика капсулы этого не знала и продолжала исполнять протокол. Слишком поздно, подумал я. Маяк уже сделал свою работу, позвал гостей. Теперь спасательный модуль будет звать на помощь, пока «пассажир» не придёт в себя.

Я быстро проверил электронику модуля на запястном экране скафандра. Всё было в норме, кроме биомониторинга: один объект, жизненные функции подавлены, статус гибернации стабилен. Ресурсов для системы жизнеобеспечения всего одиннадцать процентов. Это мало. Хватит на несколько дней автономной работы, может, на неделю, если повезёт. Харк права. Тянуть с реанимационными процедурами было нельзя.

Я отжал фиксаторы. Каждый отходил с сухим металлическим щелчком, и модуль после третьего замка чуть просел, а потом приподнялся над рельсами, подхваченный магнитными подушками транспортной платформы. Зазор между днищем капсулы и палубой составлял сантиметров пять — тонкая полоска пустоты, в которой гудело невидимое поле. Грузовой отсек «Тэбити» был оборудован системой внутренней транспортировки. Утопленные в палубу магнитные направляющие тянулись от створок до грузового лифта, разветвляясь к стеллажам и нишам. По ним модуль мог скользить без трения, повинуясь лёгкому толчку.

Я упёрся ладонями в торец капсулы и толкнул. Модуль двинулся вперёд плавно, беззвучно, будто весил несколько килограммов. Иллюзия лёгкости была обманчива. Инерция четырёхсот с лишним килограммов никуда не делась, и когда палубу тряхнуло — коротко, сильно, — я навалился на модуль всем корпусом, удерживая его от бокового смещения. Маневровые двигатели «Тэбити» рявкнули где-то в глубине корпуса, разворачивая корабль. Открытыми участками кожи я ощутил холод металла, обшивка капсулы ещё хранила температуру космоса. Потом вибрация стихла, корабль выровнялся, и модуль снова пошёл ровно.

Я доставил спасмодуль к грузовому лифту, толкая перед собой, как санитары везут каталку по больничному коридору. Только здесь коридор был металлическим, низким, с трубами и кабельными лотками под потолком, а каталка весила как небольшой легковой автомобиль. Ноги в тяжёлых ботинках скафандра гудели от усталости, искусственная гравитация давила на плечи. Мышцы бёдер подрагивали мелкой, противной дрожью — новое тело искусственника было выносливее и сильнее человеческого, но и оно уже требовало отдыха после работы в невесомости, а вместо этого получало новую нагрузку. Хотелось пить. Во время выхода я забыл о питьевом клапане скафандра, и теперь жажда стягивала горло шершавой плёнкой. Я сглотнул, но легче не стало.

На полпути створки лифта открылись, мне навстречу вышел Кито. При виде меня, толкающего здоровенную капсулу в полном скафандре, поднял брови.

— Живой? — поинтересовался он коротко.

— Не дождёшься... — ответил я.

Лубасири хмыкнул и кивнул, оценил модуль цепким взглядом инженера и помог с транспортировкой. Но в лифт со мной не вошёл, а вернулся к своим обязанносям. Ни лишних слов, ни лишних вопросов. Он знал своё место в цепочке, как каждый на этом корабле.

Лифт принял модуль с тихим гулом магнитных захватов. Капсула вплыла в кабину, и я зашёл следом, задев плечом дверной косяк. Скафандр сидел на мне громоздко, нательный комбинезон под ним прилип к коже, и когда прохладный воздух лифтовой шахты добрался до влажной ткани через незастёгнутый ворот, по спине пробежал озноб. Двери сошлись, кабина дрогнула и поползла вверх на палубу медотсека. Я стоял рядом с капсулой, привалившись плечом к стенке лифта, и чувствовал, как кабина мелко подрагивает, пробираясь мимо переборок между палубами. Снизу, из машинного отделения, доносился едва слышный нарастающий гул маршевых — «Тэбити» разгонялась всерьёз, выжимая из каскадных двигателей всё, что они могли выдать. Вопросы, которые я давил в себе весь последний час, полезли наружу с новой силой. Кто эта женщина. Почему Харк отправила меня в астероидное поле, рискуя кораблём и экипажем, ради одной спасательной капсулы, прикрученной к камню бурами, рассчитанными на десятилетия. Почему у меня приказ — будить её прямо сейчас, в разгар погони, а не после, когда опасность минует. И главное, что эта спящая красавица умеет такого, что нужно Харк посреди боя.

Через иллюминатор модуля, очистившийся от инея, я снова увидел лицо пассажира. В тёплом свете лифтовой кабины её черты проступили яснее, чем когда-либо. Ровная, безупречная кожа, тёмные ресницы, губы без единого следа обветривания или усталости. Лицо, на котором жизнь не оставила ни одной отметины. Земное лицо — человеческое, узнаваемое, с правильными пропорциями, которые в прошлом мире назвали бы модельными. Но здесь у этой правильности могли быть совсем другие объяснения. Она выглядела как человек. Как землянка. Кожа обычного, тёплого тона, без синевы, без пигментации, характерной для рас Империи. И всё же, что-то в этом лице не давало мне покоя. Что-то неуловимое, лежащее за пределами красоты и симметрии.

Я отвёл взгляд. Будить её — мне. Объяснять, что на корабль идут пираты — тоже мне. Как объясняют такое человеку, который только что очнулся от гибернации? «Здравствуйте, вы спали неизвестно сколько, вас нашли в астероидном поле, а теперь на нас нападают.» Формулировка нуждалась в доработке.

Лифт остановился. Двери раскрылись, и в кабину хлынул холодный, стерильный воздух медицинской палубы. Здесь пахло иначе — антисептиком, полимерами, тем особым, безличным запахом, который бывает в операционных и лабораториях. Освещение было ярче, белее, безжалостнее. После тусклого жёлтого света грузового отсека глаза заболели, и я прищурился, выталкивая модуль из кабины.

Коридор медотсека был коротким — метров пятнадцать, прямой, с гладкими стенами и утопленными в потолок панелями освещения. Магнитные направляющие продолжались здесь, вделанные в палубу. Модуль скользил по ним послушно, покачиваясь на подушках с каждым шагом «Тэбити». Корабль маневрировал — я чувствовал это телом, лёгкими кренами и вибрацией палубы. Где-то за переборками, в пространстве за бортом, три корабля шли к нам, и Харк пыталась от них оторваться.

В конце коридора была открытая дверь. За ней горел мертвенно-белый свет операционных ламп, и оттуда доносился тихий, мерный гул работающего медицинского оборудования. Я толкнул модуль к этому проёму, и когда капсула вплыла в медотсек, я увидел его.

Меддроид стоял у операционного стола, повернувшись к двери. Высокий — выше меня на голову. Выглядел он странно. Белый мундир, стоячий воротник, широкие плечи. Лицо — маска из полированного металла с двумя прорезями для оптических датчиков, горящих холодным голубым светом. На голове, венчая всю эту конструкцию, — белый цилиндр, будто кто-то решил нарядить хирургического робота в костюм имперского аристократа. Вся его поза, от наклона головы до расположения рук вдоль корпуса, излучала спокойное, надменное ожидание. Он ждал. И, судя по наклону подбородка, ждал с нетерпением, но демонстрировал терпение — как вельможа, которого заставили принять посетителя ниже рангом.

Я остановил модуль у порога. Меддроид перевёл взгляд оптических датчиков с капсулы на меня. Голубое свечение в прорезях маски чуть сузилось.

— Наконец-то, — произнёс он.

Голос был поставленным, с отчётливой, чеканной артикуляцией. Голос существа, которое привыкло, что его слушают.

Глава 2

Я вкатил модуль в медотсек молча. Капсула плыла на магнитной подушке, чуть покачиваясь от неверной гравитации корабля, и дроид, стоявший у входа, отступил на шаг — ровно настолько, чтобы пропустить её к операционному столу. Движение его было просчитано до миллиметра, и в нём угадывалась особая, заученная грация, с какой потомственные аристократы уступают дорогу прислуге. Вроде бы и вежливость, а вроде бы и напоминание о дистанции, которую не сократить никаким этикетом.

— Наконец-то, — повторил меддроид, и в его голосе прозвучала интонация, который ждал курьера с важной посылкой и дождался на полчаса позже обещанного. — Капитан сообщила о доставке семнадцать минут назад. Я полагал, что даже при вашем уровне подготовки вы справитесь быстрее. Я ошибался. Что ж, для существа вашего типа это, вероятно, рекорд.

— Существа моего типа? — переспросил я, закрепляя раму модуля в палубных захватах. Руки делали своё автоматически дело, и это помогало не думать о том, что сейчас начнётся.

Дроид повернул ко мне свою полированную маску. Голубые огни оптических датчиков остановились на моём лице, скользнули по синей коже, задержались у шеи, где под ухом был вживлён штрих-код идентификатора. Я про него почти забыл, а он, выходит, всегда со мной, всегда готовый напомнить, кто я есть по табели о рангах. Он считал его мгновенно, я видел по лёгкому мерцанию оптики.

— Серия «Универсал», партия колониального назначения, — произнёс он тоном ревизора, сверяющего груз с описью. — Искусственник. Синтезированный генофонд расы лубасири. Гражданин с ограниченными правами. По имперскому статусу вы не имеете права обращаться ко мне напрямую. Вам полагается делать это через посредника. Но поскольку посредника здесь нет, а капитан Харк, очевидно, не считает нужным соблюдать протокол, я вынужден мириться с этим. Временно.

Он говорил буднично, без тени злобы. И от этого спокойствия становилось как-то особенно неуютно.

— Меня зовут Ар, — сказал я. — Капитан приказала запустить реанимацию.

— Ваше имя мне безразлично. Я запомню его, потому что моя память совершенна, но использовать буду исключительно в служебных целях. Что касается реанимации, я в курсе. Я был в курсе с того момента, когда капитан взяла курс на этот астероид. Моё имя — Риваш Тан-Ораби. Полное титулование занимает четырнадцать слов, я избавлю вас от необходимости их запоминать. Обращение на «вы» — обязательно. Шёпотом — желательно, хотя в боевых условиях это, допускаю, затруднительно. Достаточно будет уважительного тона. Вы способны на уважительный тон?

Я посмотрел на него. Полированная маска, голубые огни, белый мундир, цилиндр на голове. И ведь по имперской табели о рангах оно, скорее всего, право. Аристократ — пусть даже в корпусе дроида, пусть даже пересаженный в механическое тело неизвестно когда, и искусственник серии «Универсал» стояли по разные стороны пропасти, которую не перешагнуть никакой вежливостью.

— Вполне, — сказал я. — Не скажу, что знакомство с вами оказалось приятным, Риваш Тан-Ораби, но... Давайте начнём?

— «Давайте начнём», — воспроизвёл он мою интонацию с хирургической точностью. — Какой очаровательный напор. Хорошо. Начнём. Но прежде я проведу диагностику, потому что, в отличие от некоторых, я не прыгаю в процедуру, не убедившись, что пациент жив. Хотя вам, вероятно, такие тонкости кажутся излишними.

Медотсек «Тэбити» оказался тесноватым, загруженным, но при этом каждая деталь здесь стояла на своём месте, и в этом чувствовался порядок, установленный раз и навсегда. Стены обшиты серым керамопластом — лёгким, легко моющимся, устойчивым к кислотам и радиации. Потолок низкий, почти весь занят оборудованием: роботизированные консоли на шарнирных штангах, сегментированные манипуляторы, сложенные к потолку, как лапы уснувшего насекомого, автоматическая диагностическая рамка, сдвинутая к стене. В дальнем углу тихо гудел капсульный сканер, звук низкий, ровный, от него слегка вибрировали подошвы. Ни одной мягкой детали, ни одного декоративного элемента. Всё модульное, всё можно разобрать, перенести, собрать заново в другом отсеке, на другом корабле. Пахло антисептиком.

Посередине стоял операционный стол с откидными фиксаторами для конечностей — массивная конструкция из полированной стали, покрытая тонким слоем противоскользящего покрытия. Над ним нависала главная потолочная консоль: десяток сегментированных манипуляторов с инструментальными головками — скальпели, инъекторы, зажимы, датчики, лазерные эмиттеры. Сейчас она была сложена, прижата к потолку, и ждала.

Риваш подошёл к модулю, остановился и замер. Огни его оптики сменили оттенок — из голубого в зеленоватый. Он сканировал капсулу без единого касания, без штекеров и разъёмов. Нейроинтерфейс. Дроид подключился к сервисной сети модуля напрямую, через встроенный канал, и вся диагностика шла теперь у него внутри. Я видел, как пульсируют огни — ритмично, сосредоточенно. В эти секунды он даже не замечал меня, полностью уйдя в потоки данных.

Палубу тряхнуло — коротко, жёстко, будто корабль перешагнул через невидимый порог. «Тэбити» маневрировала, уклоняясь от мелких обломков. Из коридора донёсся приглушённый, низкий вой маршевых двигателей. Инструменты в шкафах звякнули, удерживаемые магнитными защёлками.

— Варвары... — заметил Риваш скучающим тоном.

И замолчал. Пауза длилась секунд пять, не больше. Для существа, которое не затыкалось с момента моего появления, это было необычно. Огни его оптики мигнули — быстро, дважды, будто он моргнул от неожиданности.

— Проблема... — заключил он. Голос изменился.

Сарказм остался, но под ним проступила профессиональная собранность, та холодная сосредоточенность, с какой хороший хирург берётся за сложный случай.

— Четвёртая панель корпуса деформирована. Фиксирую механическое повреждение управляющего контура системы реанимации. Автоматика капсулы не способна вывести пациентку из стазиса в автоматическом режиме. Поддерживать гибернацию она может — ещё часов шесть при текущем энергоресурсе, — но протокол пробуждения заблокирован. Микроконтроллер температурного режима уничтожен. Если попытаться запустить прогрев штатными средствами, система выдаст неконтролируемый скачок, и мы получим термический шок тканей. Некроз. И смерть.

Он повернулся ко мне. Голубые огни уставились в моё лицо, и я вдруг остро ощутил, как сканируют меня — не враждебно, просто фиксируют реакцию, как дополнительный источник данных.

— Это последствие вашей некомпетентности, Ар Сен. Камень, который вы допустили до корпуса, повредил плату стоимостью четыреста имперских кредитов. Четыреста кредитов — и жизнь офицера. Теперь понимаете, почему имперская администрация к ответственным операциям ваш тип не допускает?

Я промолчал. Камень летел сам по себе, и я сделал всё, что мог, выбрал траекторию, ушёл от прямого удара, смягчил столкновение. Риваш это знал. Язвил по привычке, потому что для него это похоже было естественно, как дышать.

— Что нужно делать? — спросил я.

— Мне — работать. Вам — стоять и молчать. Ручная реанимация. Принимаю командование на себя. Вся машинерия этого медотсека пойдёт через мой нейроинтерфейс. Я стану её контроллером, дозатором и нервной системой. Процедура займёт сорок-пятьдесят минут. Она будет неприятной для вас. Для пациентки — очень неприятной. Для меня — нет, потому что я профессионал.

Он развернулся к операционному столу, и в этом движении вдруг проступило что-то почти человеческое — усталая решимость человека, который берётся за грязную работу, потому что больше некому.

Потолочные консоли ожили. Манипуляторы разложились, расправили сегменты, заняли позиции с мягким, шипящим звуком сервоприводов. Диагностическая рамка выехала из стены и повисла в воздухе, светясь мягким синим контуром. Капсульный сканер загудел громче, переходя на рабочий режим. Вся машинерия пришла в движение, подчиняясь нейрокомандам Риваша, а сам он стоял неподвижно, только огни оптики пульсировали часто-часто, в такт командам, уходящим в невидимые сети.

— Вскрываю капсулу. Отойдите к двери.

Я отступил к назад, и прижался спиной к керамопласту. Замки капсулы разошлись с тяжёлым шипением, звук вышел такой, будто открывали консервную банку гигантских размеров. Крышка поднялась плавно, и из-под неё вырвалось облако холодного пара, густого, молочного и остро пахнущего незнакомой мне химией. Пар расползся по полу, обтекая мои тяжёлые ботинки.

Внутри лежала женщина.

Без стекла, без барьера — тело на ложе, опутанное трубками и датчиками, завёрнутое в тонкий, полупрозрачный кокон гибернации. Кожа её была серовато-бледной, с восковым оттенком, какой бывает у давно умерших, если не знать, что стазис останавливает субъективное время. Грудь не двигалась. Дыхания не было. Стазис подавлял всё — каждый вздох, каждое биение сердца, заменяя жизнь медленным, экономным течением криоконсерванта по сосудам.

Манипуляторы опустились к капсуле. Два сегментированных захвата подцепили тело под плечи и под колени с особой бережностью, с какой обычно обращаются с хрупкими, бесценными вещами. Третий зафиксировал голову, удерживая шейный отдел в строго горизонтальном положении. Движения были плавными, продуманными до миллиметра — Риваш управлял ими так, как дирижёр управляет оркестром.

Тело женщины поднялось из капсулы, повисло в воздухе на мгновение, и манипуляторы мягко переложили его на операционный стол. А я смотрел на неё и не мог отвести взгляда. Вблизи, без искажающего стекла, она оказалась ещё красивее и ещё страннее. Идеальная кожа, идеальные черты — и эта неестественная, восковая бледность, от которой по спине пробегал холодок. Губы, даже в стазисе, сохранили мягкость, и я поймал себя на том, что смотрю на них слишком долго. Мысль обожгла, как током. Она живая. Эта женщина просто спит жутким, глубоким сном, из которого её нужно вернуть.

И в то же время внутри поднялось глупое, животное, которое я уже придавливал сегодня. Оно поднялось снова — наглое, неуместное, и снова его задавил, почти с ненавистью к себе. В вакууме такие мысли делают руки глупыми. Здесь, в медотсеке, они делают тебя просто слабым.

Риваш, не оборачиваясь, проговорил:

— Если вы закончили пялиться, может быть, приступим? У нас сорок минут до того, как её клетки начнут умирать от перепада температур.

Я кивнул, хотя он и не видел.

— Готов всячески содействовать, доктор. Скажите чем могу...

— Вы тут вообще ни при чём, — отрезал он. — Вы просто мебель, которая умеет кивать. Стойте и молчите.

Он шагнул к столу, и огни его оптики вновь сменили цвет на глубокий красный, как угли в угасающем костре. Режим высокой концентрации. Потолочные манипуляторы замерли над телом, готовые начать.

— Фиксация, — сказал Риваш, и голос его прозвучал буднично, как у человека, который даёт команду включить свет.

Зажимы стола обхватили запястья и лодыжки мягко, но надёжно, с тем расчётом, чтобы тело не дёрнулось в самый ответственный момент. Диагностическая рамка медленно проплыла над неподвижной фигурой, заливая кожу синим, пронзительным светом. На экранах, вмонтированных в стену, побежали колонки цифр, графиков, показателей. Кардиограмма выдавала почти прямую линию, только редкие, едва заметные всплески напоминали, что сердце ещё не остановилось окончательно. Энцефалограмма показывала низкую, базальную активность, мозг теплился, как уголёк под слоем пепла. Газообмен был нулевым. Она не дышала уже бог знает сколько времени.

— Температура ядра — минус сто десять, — проговорил Риваш вслух, и я понял, это привычка врача, озвучивать всё для протокола, для записи, для истории болезни, которая, может быть, никогда никому не понадобится. — Перфузия штатная. Клеточная целостность в норме. Нейроактивность подавлена до базального уровня. В стазисе такой глубины пациент видит сны — медленные, фрагментарные, лишённые сюжета. Мозг работает на минимуме, но работает. Она жива. Приступаю к первой фазе. Прогрев.

Из-под стола бесшумно выехали нагревательные панели — плоские, матовые, похожие на те, что ставят в потолок, когда хотят обогреть комнату, только здесь они были нацелены на тело. Они заняли позиции вдоль женщины, не касаясь кожи, и воздух вокруг стола начал густеть, становиться плотным, тяжёлым. На поверхности панелей заиграло лёгкое инфракрасное свечение. Цифра на экране поползла вверх. Минус сто десять. Минус сто девять. Минус сто восемь.

— Быстрее её отогреть нельзя? — вырвалось у меня.

— Быстрее нельзя, — сказал Риваш, хотя я не спрашивал. Должно быть, привык объяснять, даже когда его не просят. — Если прогреть ткани резко, кристаллы льда в межклеточном пространстве порвут мембраны. Вместо живого человека получится биологическая каша, пригодная разве что для удобрений. Стойте, молчите, наблюдайте. Если вам станет дурно — отвернитесь к стене. Если упадёте в обморок — приводить вас в чувство не стану, у меня приоритет.

Минуты тянулись, как резина. Я стоял у стены, прислонившись спиной к керамопласту, и чувствовал, как скафандр и реактивный ранец давят на плечи. Ноги затекли, рот пересох, язык скрёб по нёбу, как наждак. Сглотнул, но легче не стало. Палуба под ногами вибрировала, «Тэбити» отчаянно маневрировала, уклонялась от обломков, прокладывала путь сквозь астероидное крошево. Дважды корабль тряхнуло ощутимо, так что манипуляторы над столом дрогнули, но Риваш мгновенно компенсировал колебания, огни его оптики пульсировали чаще, он успевал просчитывать каждое движение, каждую коррекцию.

Он стоял у стола, оптические прорези прикрыты, глаза ему были не нужны, он видел пациентку через датчики, через сканер, через всю сеть медотсека, которая подчинялась его нейроинтерфейсу, как пальцы подчиняются руке. Руки его висели вдоль корпуса неподвижно. Вся реанимационная процедура шла через нейроподключение.

Через двадцать минут температура добралась до минус шестидесяти. Кожа женщины начала меняться — восковой, мертвенный оттенок медленно отступал, уступая место живому, тёплому тону. Человеческому. Земному. Без синевы, без характерной для рас Империи пигментации. Под тонкой кожей на шее я заметил, как запульсировала жилка — едва заметно, но это была жизнь. Она постепенно возвращалась.

— Вторая фаза, — объявил Риваш, и в голосе его прорезалось что-то похожее на удовлетворение мастера, который приступает к самой тонкой части работы. — Разблокировка метаболизма. Сейчас начнётся самое интересное. Электростимуляция сердечной мышцы. Внимание на кардиомонитор. Если линия уйдёт в фибрилляцию — скажете мне. Одним словом. Справитесь?

— Справлюсь...

— Похвально. Значит, день не совсем пропал.

Из-под стола выехали электроды на гибких, сегментированных штангах — тонкие, как змеи, с блестящими наконечниками. Манипулятор установил их на грудную клетку: два над сердцем, чуть выше левого соска, два на рёбрах, сбоку. Риваш помолчал секунду, словно собираясь с мыслями.

— Первый разряд...

Тело дёрнулось. Спина выгнулась, грудь подалась вверх, руки рванулись в зажимах, голова откинулась назад, обнажив горло. Кардиомонитор вспыхнул — плоская линия подпрыгнула, выбросила острый пик и рухнула обратно в тишину.

— Нестабильно. Повторяю.

Второй разряд. Тело снова дёрнулось, зажимы скрипнули, удерживая конечности. На экране линия пошла рваными зубцами — сердце билось, но хаотично, беспорядочно, не находя ритма, как мотор, который завели на лютом морозе, и он захлёбывается, чихает, не может выйти на нужные обороты.

— Фибрилляция, — сказал я, глядя на мечущиеся пики.

— Вижу, — отрезал Риваш.

Сарказм из его голоса испарился, осталась только холодная, расчётливая собранность.

Глава 3

— Корректирую дозировку кардиостимулятора. Третий разряд, пониженная мощность с фармподдержкой.

Манипулятор подвёл к шее тонкий инъектор. Щелчок — содержимое ампулы вошло в кожу. Одновременно с этим — третий разряд, мягче, глубже первых двух. На экране ритм начал выравниваться. Зубцы стали ровнее, паузы между ними — короче. Сорок ударов в минуту. Сорок пять. Пятьдесят.

— Есть захват, — сказал Риваш, и в голосе его мелькнуло нечто вроде торжества. — Ритм синусоидный. Метаболизм запущен. Она везучая. Ещё пара часов в повреждённой капсуле, и реанимация была бы бессмысленна.

Третья фаза — кислород. Манипулятор поднёс к лицу прозрачную маску, прилегающую мягким контуром, и я увидел, как тёплый, влажный поток воздуха шевельнул тонкие волоски у виска. Грудная клетка поднялась — медленно, с натугой, будто лёгкие разучились расправляться, будто каждый сантиметр движения давался с трудом. Первый вдох. Судорожный, поверхностный. Второй — чуть глубже. Третий. Тело вспоминало, как это делается, как жить.

— Температура ядра — минус двадцать. Мышечная ткань начинает отвечать. Нейроактивность растёт. Через десять минут пойдёт рвотный рефлекс — штатная реакция, семьдесят один процент случаев. Организм избавляется от остатков криоконсерванта. Если вас это смущает — отвернитесь.

Я не отвернулся. Стоял и смотрел, как тело оживает — медленно, мучительно, по частям. Пальцы правой руки дрогнули, пошевелились, словно перебирали невидимые струны. Левая кисть сжалась в кулак и тут же разжалась. Мышцы ног прошила судорога, зажимы на лодыжках натянулись, удерживая конечности. Веки подрагивали, глазные яблоки двигались под ними быстро, беспокойно, она видела сны, пыталась проснуться, но стазис не отпускал, держал мёртвой хваткой.

Палубу тряхнуло. Тяжёлый, глухой удар, от которого зазвенело в ушах. Инструменты в запертых шкафах звякнули, качнулась лампа под потолком. Попадание. Что-то крупное ударило в корпус «Тэбити». Я инстинктивно схватился за край стола, чтобы удержать равновесие.

— Полагаю, это не метеорит, — заметил Риваш, не оборачиваясь. — Продолжаем. Мне безразлично, что происходит за бортом. Моя зона ответственности — этот стол. Если корабль развалится, я закончу процедуру в обломках. У меня приоритет.

Температура наконец перевалила в плюс. Кожа женщины порозовела, приобрела нормальный человеческий оттенок — тёплый, живой. Черты лица стали мягче, подвижнее, утратили ту застывшую, музейную правильность, которая так резанула меня в первый момент. Тёмные, влажные волосы прилипли к высокому лбу, и на левой щеке, возле скулы, проступил тонкий, едва заметный шрам. Я не видел его раньше через иней на стекле иллюминатора, сквозь налёт замерзающей влаги. Маленькая отметина, может быть, давнишняя, может быть, из детства. Первый изъян на этом лице, и от него мне вдруг стало легче. Живых людей украшают шрамы. Они несовершенны.

Рвотный рефлекс пришёл на двенадцатой минуте, почти по графику. Тело выгнулось, горло сжалось судорогой. Манипулятор мгновенно повернул голову набок, второй подставил под подбородок пластиковый приёмник. Несколько секунд конвульсий, хриплый, рвущий горло кашель. Риваш с помощью третьего манипулятора протёр лицо пациентки мягкой салфеткой — аккуратно, бережно, c профессиональной заботой, которая не имеет ничего общего с чувствами, но выглядит почти человеческой.

— Штатная реакция, — сказал он. — Ещё пять минут, и она откроет глаза. Зрение вернётся не сразу, первые тридцать секунд она будет видеть только размытые пятна, тени, очертания. Слизистые пересохли, голосовые связки восстановятся через две-три минуты. Рекомендую не пугать её. Хотя, глядя на вас...

Он не закончил фразу. Развёл руками, жест уставшего вельможи, который отказывается от безнадёжного, заранее проигранного дела.

Потом она открыла глаза.

Радужка оказалась тёмно-карей, почти чёрной в тусклом свете медотсека, и в первые секунды зрачки блуждали бесцельнo по потолку, по слепящей лампе, по размытым, расплывчатым силуэтам. Моргнула. Медленно, тяжело, будто веки весили тонну. Ещё раз. Губы шевельнулись, пытаясь что-то сказать. Звука не было. Взгляд плыл, искал точку опоры, за которую можно зацепиться, чтобы вынырнуть из этого липкого, вязкого забытья.

Я стоял над ней, всё ещё в расстёгнутом скафандре, с мокрым от пота и напряжения лицом. Видел, как зрачки медленно, с усилием сжимаются, фокусируются на мне. Как в глубине глаз вспыхивает осознание — сначала испуг, потом удивление, потом вопрос. Рот открылся, из горла вырвался сухой, сиплый хрип, связки отказывались подчиняться.

Риваш протянул мне инъектор — небольшой, похожий на авторучку цилиндр.

— Увлажнитель и мягкий седатив. К шее, в яремную вену. Она вам руку не откусит. Если откусит, считайте это производственной травмой.

Я взял инъектор, прижал его к её шее, туда, где под тонкой, ещё холодноватой кожей угадывалось биение пульса. Щелчок. Она вздрогнула, сглотнула с трудом, и я увидел, как по горлу прошла волна. Глаза её нашли моё лицо — тёмно-карие, с расширенными зрачками, в которых плескался целый океан вопросов. Где я? Кто ты? Что случилось? Сколько прошло времени?

Палубу качнуло сильнее прежнего. Нарастающий, низкий гул из глубины корабля, «Тэбити» разгонялась, уходила от погони или от опасности, включив маршевые в режим форсажа. Потом вибрация резко оборвалась, палуба дрогнула, и наступила особая, ватная тишина. Маршевые смолкли. Стихла дрожь корпуса. Освещение на секунду мигнуло и выровнялось. «Тэбити» летела по инерции.

Риваш наклонил голову, прислушиваясь к чему-то, доступному только ему.

— Капитан Харк в очередной раз продемонстрировала склонность к драматическим жестам. По крайней мере, нас перестало трясти. Моё оборудование скажет ей спасибо.

Женщина на столе закрыла глаза. На одну короткую секунду, словно собираясь с силами. Потом веки поднялись, и взгляд стал другим — жёстче, собраннее, осмысленнее. Она посмотрела на потолок, утыканный манипуляторами. На меня. На Риваша, застывшего в своём белом мундире с красными крестами.

Губы шевельнулись. Голос, когда он прозвучал, оказался тихим, хриплым, каждое слово давалось с трудом, продираясь сквозь пересохшее горло.

— Риваш... Сколько я спала?

Она знала его. Она назвала его по имени, хотя не могла видеть, ведь только что открыла глаза. Но в этом вопросе, в этой интонации было что-то такое, отчего у меня внутри ёкнуло. Не испуг или удивление, скорее понимание, что я здесь лишний. Что между этим дроидом-аристократом и женщиной на столе есть связь, в которую меня не посвящали.

Риваш помедлил с ответом. Огни его оптики мигнули всего раз, но я успел заметить.

Она знала его имя. Слово прозвучало естественно, будто она только вчера с ним разговаривала, а не провалялась в ледяном сне неизвестно сколько времени. Знала этот корабль, этот медотсек, этого дроида и его язвительность. Она была здесь своей, не так, как я, не временно, не по контракту, а по праву, которое не нужно доказывать.

— Девять суток, — ответил Риваш, и я уловил в его тоне перемену.

Сарказм никуда не делся, он сидел в каждой интонации, но под ним проступило что-то другое, похожее на заботу — сухую, профессиональную, но странный дроид проявлял заботу.

— Вы лежали в астероидном поле, пока капитан ходила по имперским станциям. Стандартная процедура для таких, как вы. Модуль получил удар камнем. Контур реанимации повреждён. Автоматика не справилась, работал я. Вы должны быть благодарны. Впрочем, благодарность от пациентов, довольно редкий случай, я давно не питаю никаких иллюзий.

Она сглотнула с видимым усилием, и я видел, как по горлу прошла судорога. Взгляд её, всё ещё мутный после пробуждения, медленно обвёл медотсек — манипуляторы, замершие в ожидании, диагностическую рамку, прижавшуюся к стене, шкафы с инструментами. И остановился на мне. На моей синей коже, на грубом скафандре, который я так и не снял, на лице, которое, должно быть, казалось ей чужим и странным. Она меня не знала.

— Кто... — выдохнула она, и в этом коротком слове поместилось всё: и удивление, и настороженность, и потребность понять, с кем она имеет теперь дело в одном пространстве.

— Это новый член экипажа Ар Сен, — сообщил Риваш, и я даже рта не успел раскрыть.

Он говорил за меня, как за вещь, как за предмет обстановки, и в этом было столько привычного высокомерия, что я даже не обиделся, только отметил про себя, что здесь это норма.

— Искусственник. Серия «Универсал». Капитан выкупила его контракт на станции. Он доставил ваш модуль. Попутно активировал аварийный маяк, чем привлёк три пиратских корабля. Мы совершили экстренный прыжок. Вот краткое изложение. Подробности — у капитана, когда дойдёте до мостика. Что произойдёт не раньше чем через час.

Я слушал и чувствовал, как внутри поднимается глухое раздражение. Маяк активировался автоматически, когда камень ударил в модуль, это была штатная реакция системы, и я тут был ни при чём. Но Ривашу, видимо, доставляло удовольствие ввернуть шпильку, даже если для этого приходилось чуть-чуть искажать реальность. Я промолчал. Спорить с ним сейчас, после всего, было глупо и бессмысленно.

Она закрыла глаза. На лице её мелькнула тень — усталость, досада, принятие. Женщина приняла информацию, обработала её с той быстротой, какая бывает только у людей, привыкших к перегрузкам, и убрала куда-то вглубь, чтобы вернуться позже. Пилотская дисциплина, подумал я. Или военная. Или что-то ещё, чему я пока не знал названия.

Потом веки поднялись, и она снова посмотрела на меня. Долго, не отводя взгляда. Тёмно-карие глаза прошлись по моему лицу, по синей коже, которая для неё, может быть, впервые была не просто картинкой, а живым человеком, по штрих-коду под ухом, который Риваш считал с порога, по усталым складкам у рта. Она изучала меня так, как изучают незнакомый инструмент перед тем, как пустить в дело.

Я смотрел на неё в ответ. На тонкий шрам на левой щеке, который проступил, когда кровь прилила к коже. На тёмные, влажные волосы, прилипшие ко лбу. На человеческую внешность без синевы, без пигментации, без тех меток, какие носят расы Империи. Чистая земная порода, какой я не видел уже давно. И вопрос, который мучил меня с того момента, как я разглядел её через замёрзший иллюминатор, поднялся сам собой, вырвался наружу, не спрашивая разрешения.

— Ты с Земли? — спросил я, и голос мой прозвучал глухо, будто не моим горлом.

Она смотрела на меня ещё секунду. Две. В глубине её зрачков мелькнуло что-то, может быть, удивление, может быть, понимание, отчего я спрашиваю.

— Нет... — ответила она тихо.

И отвернулась к Ривашу, давая понять, что разговор окончен. А я остался стоять у стены, чувствуя, как тяжесть скафандра давит на плечи, и как внутри, где-то под рёбрами, шевелится странное, сосущее чувство то ли разочарование, то ли облегчение. Не с Земли. Значит, я ошибся. А может быть, она и сама не знает, откуда родом.

Риваш склонился над ней, проверяя показатели. Манипуляторы бесшумно убирали использованные инструменты, готовя стол к следующей фазе — отдыху, наблюдению, восстановлению. Я стоял и смотрел, как она дышит — медленно, глубоко, возвращаясь к жизни. И думал о том, что на этом корабле у каждого есть своя история, свои секреты, своё место.

Пациентка попыталась сесть резко, будто её подбросила пружина, забывшая, что тело ещё не готово. Движение вышло рваным, не скоординированным, руки в зажимах дёрнулись, натянув фиксаторы, и я увидел, как лицо её исказилось от боли. Мышцы, пролежавшие девять суток в ледяном сне, отзывались на каждое усилие тупой, жгучей ломотой, от которой, вероятно, хотелось взвыть в голос. Но женщина только закусила губу.

— Лежать, — сказал Риваш, и голос его прозвучал так, как, наверное, звучал когда-то, когда он был живым врачом, а не дроидом в белом мундире. Жёстко, без тени сарказма, одна чистая команда. — Вы двадцать минут назад были клинически мертвы. Ваши мышцы работают на тридцать процентов от нормы. Вестибулярный аппарат перекалиброван. Если вы встанете, вы упадёте, ударитесь головой о стол, и мне придётся лечить ещё и сотрясение. А я не намерен тратить ресурсы на последствия вашего упрямства.

Она посмотрела на него. Взгляд был мутным, плывущим, но во взгляде тлело нечто упрямое и злое, привыкшее к приказам и привыкшее их нарушать. Такое выражение я видел у людей, которые прошли через такое, после чего уже ничего не боятся.

— Риваш, — произнесла она хрипло, с усилием проталкивая слова сквозь пересохшее горло. — Сними зажимы.

— Нет.

— Сними. Зажимы.

— Нет. И повторять бессмысленно. Мой протокол запрещает освобождение пациента до стабилизации вестибулярных функций. Это правило действует для всех, включая тех, кто полагает себя исключением.

Она откинулась на стол, тяжело дыша. Закрыла глаза на секунду, собиралась с силами, с мыслями, с тем остатком воли, который ещё теплился в обессилевшем теле. Потом повернула голову ко мне. Тёмно-карие глаза нашли моё лицо — мокрое от пота, усталое, с запавшими от обезвоживания скулами, с синей кожей, которая в здешнем освещении казалась почти чёрной. Она смотрела на меня оценивающе, прикидывала, на что я гожусь в этой ситуации, можно ли на меня положиться или лучше не рисковать.

— Ар Сен, — произнесла она, и моё имя в её хриплом, ещё не окрепшем голосе прозвучало странно, будто она примеривала его на вкус, пробовала, как оно ложится на язык. — Ты так и будешь стоять и пялиться на мою грудь? Или поможешь мне встать?

Я перевёл взгляд на Риваша. Его оптика мигнула — коротко, предупреждающе, как жёлтый сигнал светофора перед тем, как зажечься красному.

— Не вздумайте, — сказал дроид. — Я запрещаю. Категорически. Это будет нарушением всех протоколов.

— Этот парень мне не подчиняется, — сказала она Ривашу, и в голосе её прорезалась та интонация, с какой спорят с упрямым ребёнком. — Он в прямом подчинении капитана. А капитану нужно, чтобы я была на ногах. Так, Ар Сен? Так тебе сказала Харк?

Она была права. Харк приказала мне разбудить её, привести в чувство, ввести в курс дела. Никаких указаний насчёт того, чтобы держать её привязанной к столу, она не давала. Я это понимал, и Риваш это понимал, но ему, видимо, было важнее настоять на своём, чем признать очевидное.

— Капитан приказала привести вас в чувство, как можно скорее, — ответил я осторожно, стараясь не ввязываться в конфликт, но и не врать. — И сообщить, что на нас напали.

— Вот видишь, — она снова посмотрела на Риваша, и на лице её мелькнуло нечто вроде удовлетворения. — Привести в себя, а не мариновать в лазарете до полного выздоровления. Снимай фиксаторы.

Риваш помолчал. Огни его оптики переливались — голубой, зелёный, снова голубой. Он просчитывал варианты, сверялся с показателями, взвешивал риски, спорил сам с собой на том внутреннем языке, который был доступен только ему. Потом зажимы на запястьях и лодыжках щёлкнули почти одновременно и разошлись, освобождая руки и ноги.

— Фиксирую: пациентка освобождена по собственному требованию, против рекомендаций лечащего врача, — произнёс он тоном судебного секретаря, зачитывающего приговор. — Ответственность за последствия лежит на пациентке и на этом... — он указал на меня сегментированным манипулятором, — ...ассистенте. Протокол записан, данные внесены в бортовой журнал. Если вы упадёте и сломаете себе шею — это будет ваш выбор, а не моя некомпетентность.

Она села. Медленно, с усилием, которое было видно по побелевшим костяшкам пальцев, вцепившихся в край стола. Тело качнулось, повело в сторону, и я сделал шаг вперёд, не думая, инстинктивно, как делают шаг к падающему, чтобы успеть подхватить. Она подняла руку, останавливая меня на полпути.

— Подожди, — выдохнула она. — Секунду. Дай мне самой...

Я замер в полушаге, готовый в любой момент броситься на помощь, но стараясь не давить. Она сидела на столе, босая, в тонком комбинезоне гибернационного кокона, который облегал тело, как вторая кожа, подчёркивая каждую линию, каждую впадину. Волосы, тёмные и влажные, падали на лицо, и она откинула их решительным движением головы. Дыхание было частым, поверхностным, со свистом, организм перестраивался, привыкал к вертикальному положению после девяти дней горизонтального покоя.

Я видел, как дрожат её руки на краю стола, как мышцы предплечий подрагивают мелкой, противной дрожью, которую не скрыть никакой волей. Она стискивала зубы и терпела, пережидая головокружение, тошноту и слабость.

— Сколько кораблей, ты сказал? — спросила она, не открывая глаз.

Глава 4

— Три... — ответил Риваш раньше меня.

Он, кажется, давно и крепко привык отвечать за всех.

— Было три. Текущая обстановка мне неизвестна. Я медик, а не тактик. Моя зона ответственности — вот этот стол и всё, что на нём происходит. Всё, что за его пределами, меня касается лишь постольку, поскольку влияет на работу оборудования.

— Три, — повторила она, словно пробуя цифру на вкус.

Открыла глаза. Посмотрела на меня, и в этом взгляде уже не было прежней мути, только холодный расчёт и собранность.

— Доведёшь меня до ангара?

— Конечно, только... — спросил я, и в голосе моём, наверное, прозвучало удивление. — До какого ангара?

Она чуть наклонила голову, и на лице её промелькнуло выражение — смесь удивления и усталого раздражения.

— Ты что, ещё не знаешь, что у нас есть истребитель?

— Нет, — ответил я честно.

И про себя подумал, что на этом корабле, похоже, много чего есть, о чём мне ещё предстоит узнать.

— На «Тэбити» есть лёгкий перехватчик, — сказал Риваш, и тон его сменился на лекторский, каким объясняют очевидные вещи тем, кто должен был бы их знать, но почему-то не знает. — В третьем ангарном отсеке, за грузовой переборкой. Он там с тех пор, как капитан Харк решила, что торговому судну в секторе Ароса нужна огневая поддержка. Мудрое решение, учитывая местные нравы и плотность пиратских формирований. Пилот — вот она, Тиссайа де Авен. Человек, чьи рефлексы рассчитаны на перегрузки в двадцать g и выше...

Тиссайа спустила ноги со стола. Босые ступни коснулись холодного металла палубы, и я увидел, как её передёрнуло, озноб пробежал по всему телу, от пяток до затылка. Она перенесла вес на ноги, выпрямилась, держась одной рукой за край стола. Покачнулась — сильно, опасно, и я шагнул вперёд, подставляя плечо.

Она ухватилась за мой скафандр — крепко, цепко, пальцы впились в ткань на предплечье так, будто от этого зависела её жизнь. Я мягко придержал её за талию. Весила она немного, почти ничего, но хватка была сильной. Так хватаются за поручни в кабине при резких перегрузках — не за что попало, а за конкретную точку, рассчитанную на нагрузку. Я чувствовал, как дрожит её рука, но пальцы держали мёртво.

— Спасибо, Ар, — сказала она без тени улыбки.

Динамик на стене ожил, выплёвывая жёсткий голос Харк.

— Медотсек, доложить статус.

— Пациентка в сознании, — доложил Риваш, и голос его приобрёл официальные нотки. — Жизненные показатели стабильны, в пределах допустимых отклонений. Пытается встать, вопреки моим настоятельным рекомендациям. Мышечная функция — тридцать пять процентов от возрастной нормы. Вестибулярный аппарат нестабилен, сохраняется высокий риск падения и травматизации.

— Она может летать?

Пауза разлилась в воздухе, как сладкий сироп. Я почувствовал, как женщина рядом со мной напряглась всем телом, как пальцы на моём предплечье сжались ещё сильнее, до боли, до синяков, которые, наверное, останутся.

— Физически — на грани, — ответил Риваш после короткой заминки. — Рефлексы восстановятся быстрее, чем мышечная ткань. Нейрошунт компенсирует моторику частично, процентов на шестьдесят. Если её посадить в кабину и ввести стимулятор, она сможет пилотировать. Недолго. Тридцать-сорок минут, но сможет. Я, разумеется, как лечащий врач, категорически против. Это чистое безумие.

— Капитан, — хрипло сказала женщина, перехватив канал, и голос её, только что слабый и сиплый, вдруг обрёл твёрдость. — Я в строю. Ар проводит меня до ангарного бокса.

Харк заговорила снова, и тон её изменился. Стал ровнее, собраннее, без лишних эмоций. Тон командира, который принял решение и теперь будет его реализовывать, чего бы это ни стоило.

— Олик всадил торпеду в самого шустрого. Это дало нам фору, но оставшиеся двое идут следом. Двадцать минут до контакта. Мне нужна огневая поддержка, иначе они нас просто расстреляют на дистанции. Ар, доведёшь Тис до ангара, поможешь с предполётной подготовкой. Потом — на мостик. Бегом. Мне нужен второй пилот на «Тэбити». У нас есть шанс, если будем работать слаженно.

Я открыл рот, чтобы ответить, но женщина меня опередила.

— Двадцать минут хватит, — сказала она, и голос её, минуту назад хриплый и слабый, окреп так резко, будто кто-то переключил внутренний тумблер, включил резервный источник питания. — Мне нужен лётный комбинезон и стимулятор. Риваш, стандартный набор для экстренного подъёма.

— Я протестую, — сообщил Риваш, и в голосе его прозвучала обречённость.

Знал ли он, что его протест ничего не изменит? Знал, но был обязан его заявить.

— Запротоколировано, — ответила она коротко. — Давай сюда набор.

Дроид помолчал ещё секунду, словно надеясь на чудо. Потом один из манипуляторов, сегментированных и гибких, опустился к запертому шкафу у стены, коротким движением открыл дверцу и достал плоский контейнер — тёмно-серый, с яркой маркировкой медицинского креста и предупреждающими надписями. Риваш поставил его на край стола, рядом с её бедром.

— Стимулятор центральной нервной системы, анальгетик пролонгированного действия, глюкоза в ударной дозе, комплекс витаминов, — перечислил он, будто зачитывал состав яда. — Действие — сорок минут, плюс-минус пять в зависимости от индивидуальной реакции. После этого вас ждёт мышечный коллапс, полное истощение резервов, и никакие рефлексы, даже усиленные нейрошунтом, не помогут. Если через сорок минут вы не вернётесь в медотсек — я сниму с себя ответственность за ваше состояние. Формально и фактически. Протокол будет закрыт.

— Договорились, — сказала она, принимая контейнер свободной рукой.

Я смотрел на неё и не мог отвести взгляда. Она стояла рядом со мной, держась за моё плечо, босая, в тонком, почти невесомом комбинезоне, только что вырванная из девятидневного ледяного сна, который для организма равносилен клинической смерти. Лицо было бледным до синевы, под глазами залегли тёмные, провальные круги, губы потрескались, тело мелко дрожало от холода и слабости. Выглядела она так, будто её протащили через молотилку.

И при всём этом взгляд её был абсолютно собранным, жёстким, почти агрессивно трезвым. Взгляд пилота, который слышит команду на вылет и мгновенно включает все системы, все резервы, всё, что у него есть, не думая о последствиях.

— Чего смотришь? Делай мне инъекцию и пошли, — сказала она мне. — Времени мало. Каждая секунда на счету.

Я кивнул. Взял инъектор и приставил его к шее Тиссайи. После подставил ей руку поудобнее, она оперлась, перенеся на меня часть веса, и мы двинулись к выходу из медотсека. Первые шаги дались ей тяжело — ноги подкашивались, ступни скользили по гладкому металлу, но она упрямо переставляла их, вцепившись в меня мёртвой хваткой.

Риваш смотрел нам вслед, стоя у операционного стола в своём безупречном белом мундире. Голубые огни в прорезях маски мерцали ровно. Когда створки двери уже начали расходиться, дроид сказал:

— Протокол обращения. На «вы». Оба. Это обязательно.

Мы вышли в коридор. Створки сомкнулись за спиной, отрезая нас от стерильной тишины медотсека. Коридор встретил нас привычным гулом вентиляции, тусклым светом аварийных ламп и лёгкой вибрацией палубы — корабль готовился к манёврам, где-то в глубине гудели двигатели, перекачивали топливо, перезаряжали системы.

Она шла, цепляясь за меня, и я чувствовал, как дрожит её рука, как тяжело ей даётся каждый шаг. Но она шла. И молчала, экономя силы на то, что ждало впереди.

Коридор мерцал аварийным освещением — жёлтые плафоны через один, и от этого казалось, что стены то выступают вперёд, то проваливаются обратно в полумрак. «Тэбити» перешла на экономный режим, берегла энергию перед боем, и теперь каждый люк и стык обшивки выглядели иначе, чем при полном свете. Тревожнее, теснее, будто коридор сжался и стал уже, чем был на самом деле. Я чувствовал давление пространства, которое вроде бы и не изменилось, но ощущалось теперь совершенно иначе.

Тиссайя всё также висела на моём плече, когда ей удавалось поймать баланс, хватка ослабевала, она перехватывалась удобнее, и тогда я слышал её дыхание. Частое, неглубокое, с хрипотцой того, кого только что выдернули из объятий ледяной летаргии.

После долгих часов в криостазисе тело женщины стремительно разогревалось — стимулятор гнал кровь по сосудам, разгонял метаболизм, и я ощущал проступающий жар, исходящий от её кожи. Волосы, всё ещё влажные и тёмные, падали Тис на лицо, и она периодически откидывала их резким движением головы. Всякий раз это обыденное действие выходило коротким, раздражённым, будто она отгоняла назойливое насекомое. От неё пахло медикаментами, и чем-то, что заставляло сходить с ума мои гормоны, тёплым, слабым, что я бы без раздумий назвал бы феромонами. Едва ощутимый аромат женщины, от которого в голове шевельнулось нечто непрошеное, и я снова задавил это привычным усилием воли, как давил всегда, когда позволял себе лишнее.

Я разглядывал её украдкой, пока мы шли. Вблизи, в движении, впечатление было другим, чем на операционном столе. Там она была пациенткой, бледной, беспомощной, предметом работы Риваша, который колдовал над её венами с катетерами. Здесь, повисшая на моём плече, стиснувшая зубы, упрямо переставляющая ноги, она уже казалась живым человеком. Может не вполне здоровой, но осязаемой и вполне земной. Это заставляло проснуться внутри некие мужские чувства, побуждавшие меня покровительствовать этой «Спящей Красавице», и от этого она делалась почти родной. Лицо её, даже бледное, даже осунувшееся, оставалось человеческим в том смысле, к которому я привык на Земле. Среди синекожих лубасири, среди рас Империи с «неправильными» пропорциями и окраской, Тиссайя выглядела как напоминание о мире, из которого я пришёл. Кожа тёплого тона, тёмные волосы, старый шрам на левой щеке — маленький, от чего-то острого, похожий на след от занозы, который уже зажил очень давно.

Я понимал, что она не землянка. Она сказала «нет» прямо, и оснований не верить ей не было. Но подсознание упрямо отказывалось это принимать. Оно цеплялось за знакомые черты, за пропорции, за отсутствие синевы, за всё то, что делало её похожей на женщин, которых я знал в прошлой жизни, — на женщин из рекламных роликов, из случайных встреч в лифтах, из очередей в супермаркетах, которые теперь казались смутным сном. И чем дольше я жил в новой реальности, тем более размытыми становились воспоминания. Было в этом что-то неправильное и болезненное, отчего хотелось тряхнуть головой и прогнать внезапное наваждение.

— Третий ангарный, — сказала она, прервав мои мысли. Голос звучал ровно, без хрипоты, но я чувствовал, как ей стоит каждое слово. — Через грузовую переборку, дальше по правому коридору. Ты знаешь куда нужно идти?

— Нет, — ответил я, оглядываясь по сторонам, будто мог узнать эти стены. — Я на этом корабле третий день.

— Третий день... И уже в астероидное поле сходил, аварийный маяк включил и пиратов привлёк. А ты времени не теряешь, да, Ар Сен?

Она невесело хмыкнула, скорее отмечая факт, чем иронизируя. Я промолчал. Маяк сработал от удара камня, она это понимала не хуже меня, потому и пускаться в долгие объяснения мне не хотелось. Вместо этого я спросил:

— Как давно ты на «Тэбити»? — просто, чтобы не идти молча.

— Давно.

Повисла пауза. И всё. Точка. Разговор закрыт, даже не начинался.

Я попробовал ещё:

— Харк говорила, что тебя нужно разбудить. Не сказала зачем. Я только сейчас понял.

— Угу.

Три шага. Пять. Её дыхание выровнялось, стало глубже, ровнее. Стимулятор работал — я видел, как меняется её походка, как из шаркающей, неуверенной она постепенно становится твёрже. Тело просыпалось, вспоминало себя, и это было похоже на запуск старого двигателя, который долго стоял без дела.

— Послушай, — сказала она, не оборачиваясь. — Я ценю, что ты пытаешься наладить общение. Правда. Но мне нужно сосредоточиться. Через пятнадцать минут я сяду в кабину. Мне нужно, чтобы мозг был чистым. Без всего лишнего. Понимаешь?

— Понял, — кивнул я.

— Вот и хорошо. Молча давай дойдём.

Дальше я слушал гул вентиляции, который в этой части корабля, звучал ниже и глуше, чем в жилых отсеках, да шлёпанье босых ступней Тис по палубе, а сам думал о том, что она ведёт себя как военный перед вылетом. Сбрасывает всё лишнее, оставляет только задачу. И вспомнил, что я видел такое у пилотов на Земле. У меня самого это было чем-то вроде ритуала. Закрыться, сосредоточиться, стать функцией. Она делала то же самое, и делала это привычно, без усилия и надрыва, также легко, как дышала. Из чего можно было сделать вывод, что это не первый десяток боевых вылетов у Тис.

Примерно на полпути я всё же не выдержал. Вопрос, который крутился в голове с момента приказа Харк, требовал чтобы его задали.

— Послушай... Эээ... Тиссайя...

— Да?

— Может, лучше я сяду за штурвал? Ты очень плохо выглядишь...

— Да ну? — скептически хмыкнула она. — То-то мне и показалось, что один искусственник никак не мог оторвать взгляд от моей груди. Не понравилось зрелище?

— Почему? — немного смутился я, но постарался не показать этого. — Очень даже понравилось. Я бы ещё посмотрел, но...

— Но? — переспросила Тис, побуждая меня формулировать мысли быстрее.

— ... то есть я не это хотел сказать, а то, что ты не выглядишь готовой не то, что к бою, а в принципе к полёту.

— И...? — снова поторопила она меня.

— А я пилот. Профиль универсальный, я водил машины в симуляторах, у меня есть допуск...

— Нет, — перебила она.

Коротко, без колебаний, даже не дав договорить.

— У тебя мышцы активны на тридцать пять процентов, — сказал я, чувствуя, как во мне закипает раздражение. — Тебя тошнит. Ты еле стоишь. Я в форме, в скафандре и я...

— Нет, — повторила она, и в голосе появилась сталь. — Ты не понимаешь. Во-первых, ты не сможешь получить доступ к боевой машине, а во-вторых, я пилот-линковод. Это другое...

— Линковод? — немного обалдел я.

Она посмотрела на меня — коротко, быстро, будто решала, стоит ли тратить силы на объяснение. Потом махнула рукой, свободной, той, что не впивалась в моё плечо.

— Потом. Помоги дойти. И помоги залезть в кабину. Там разберёмся.

Грузовая переборка была массивной, толще стандартной, с поворотным штурвалом запора и предупреждающей маркировкой: «Декомпрессионная зона. Проверь герметичность». Я крутанул штурвал одной рукой, придерживая Тиссайю другой. Механизм поддался с натужным, застарелым скрипом, будто его не открывали месяцами, а может, и дольше. Металл лязгнул, плита ушла в стену, и за ней открылся ангарный отсек. Вернее... Как «ангарный»? Нет. Это был грузовой корабль и ангаров или посадочных палуб в изначальной конструкции предусмотрено не было. Однако этот конкретный трюм был переделан в ангар.

В ангаре было на несколько градусов прохладнее, чем в коридоре, и этот холод сразу забрался под комбинезон, пробежал по спине липкими пальцами. Помещение вопреки ожиданиям оказалось небольшим, рассчитанным на один, максимум два аппарата и техника, который его обслуживает. Потолок низкий, покрытый решётками вентиляции и кабельными лотками, из которых торчали обрезанные хомуты и забытые обрезки кабелей. Стены обшиты рифлёным металлом, тем же грубым, утилитарным, что и в грузовом отсеке, но здесь обшивка была кое-где тронута ржавчиной — мелкими рыжими пятнами в углах, где скапливался конденсат. Пол решётчатый, мелкоячеистый и под ним, в прорезях между планками, я видел трубы топливной подачи, силовые кабели в толстой чёрной изоляции и направляющие стартовой катапульты, утопленные в палубу.

Вдоль левой стены тянулся рабочий верстак с инструментами: зажимы, отвёртки и универсальный диагност с погасшим экраном. У правой стены стоял стеллаж с запчастями — ящики с маркировкой, бухта буксировочного троса, несколько внушительных цистерн, на которых белели этикетки с предупреждающими глифами «ОГНЕОПАСНО». Два ряда промышленных ламп давали жёсткий белый свет, от которого предметы отбрасывали короткие, чёткие тени, и в этом свете каждая царапина на стенах, каждое масляное пятно на полу выступали с фотографической ясностью.

В дальней стене располагался стартовый створ. Двойные бронированные плиты, сомкнутые герметично, с жёлтой разметкой зоны выброса и красными сигнальными огнями по периметру, сейчас погашенными. Над створом висело табло статуса:

«СТВОР ЗАКРЫТ. ДАВЛЕНИЕ ШТАТНОЕ. ОЖИДАНИЕ КОМАНДЫ».

Иероглифы лубасири горели ровным зелёным, и от этого становилось спокойнее — по крайней мере, здесь не было разгерметизации, и пробоин в корпусе, ничего из того, что могло убить нас до того, как Тис сядет в эту штуку.

В центре помещения стоял истребитель.

Глава 5

Мы остановились. Тиссайя на моём плече тоже замерла, и чувствовалось, как её хватка ослабла. Она посмотрела на боевую машину, и в эту секунду я перестал для неё существовать. Её лицо поменялось стало жёстче, собраннее. Осанка изменилась, будто внутрь позвоночника ей вставили титановый стержень.

Истребитель был небольшим. Метров двенадцать от заострённого носа до блока маршевых дюз, с размахом коротких, скошенных назад плоскостей в четыре с небольшим метра. Обводы угловатые, рубленые, без малейшей попытки обтекаемости, в вакууме она не нужна. В космосе считаются только масса, тяга и площадь поражения, но и неаэродинамичной форму фюзеляжа назвать было нельзя.

Корпус был собран из бронепанелей, закреплённых на силовом каркасе видимыми заклёпками и сварными швами, и покрыт матовой серо-чёрной краской, стёршейся в десятке мест до голого металла. На левом борту, ближе к кабине, виднелась заплатка — квадрат свежей обшивки, чуть отличающийся по оттенку, приваренный грубовато, но вполне надёжно. Кто-то латал пробоины и латал грамотно, но времени на покраску не нашлось, да и нужды, видно, не было.

Под плоскостями висели подвески вооружения: две ракетные кассеты, каждая на четыре ракеты ближнего боя, с предохранительными чехлами на боеголовках. Чехлы были серыми, матерчатыми, с липучками, и один из них топорщился, видно плохо закрепили. На центральном пилоне под брюхом спаренная плазменная пушка, массивная, с длинными стволами и радиатором охлаждения, покрытым матовой сажей от выстрелов.

Машина была старой, рабочей, много раз чиненой.

Тис отпустила моё плечо и сделала шаг к истребителю. Покачнулась, но удержалась, даже руку не выставила для равновесия, просто перенесла центр тяжести и замерла на мгновение, давая телу привыкнуть к новому положению. Одной рукой она взялась за край плоскости, и я увидел, как изменилось её лицо. Минуту назад это был больной, ослабший человек, который еле стоял на ногах, разбуженный насильно и не до конца. Теперь же она преобразилась. Взгляд стал острее и цепче. Губы сжались в тонкую линию, почти исчезли, движения стали экономнее, без лишних трат, будто тело включило внутренний резерв, о котором никто, кроме неё, не знал, или знал, но не имел к нему доступа.

Она провела ладонью по бронеобшивке быстро и привычно. Пальцы пробежали по заклёпкам, задержались на заплате, ощупали её край, проверили, не топорщится ли, не отошла ли, потом скользнули дальше по кромке плоскости, по стыку бронепанелей. Это был не осмотр, по крайней мере не тот осмотр, который делают механики с чек-листами в руках. Я наблюдал за ритуалом. Она здоровалась с машиной, и машина, мне показалось, отвечала.

Потом Тиссайя обошла истребитель кругом, придерживаясь рукой за корпус, скользя ладонью по холодному металлу, будто читая его шрифтом Брайля. Я шёл за ней на полшага, готовый подхватить, если ноги откажут, но женщина держалась. Она осмотрела дюзы маршевых, заглянула внутрь каждого сопла, провела пальцем по кромке, проверяя нет ли нагара или оплавлений, потом перешла к маневровым движкам на консолях, проверила их крепление — качнула, надавила, убедилась, что сидят жёстко. Присела у шасси, я отметил, как напряглись мышцы стройных ног, удерживая тело в полуприседе, ощупала амортизаторы, провела рукой по штокам, проверяя нет ли масляных потёков или следов утечки. Каждый жест был заученным, привычным до автоматизма. Пальцы знали, что и где проверять, и делали это сами, пока взгляд перемещался дальше, сканируя следующую точку, следующую зону риска.

— Предполётная, — сказала она, выпрямляясь. Голос стал суше, деловитее, без той хрипотцы, что была в коридоре. — Топливо?

Я оглянулся, ища панель подачи, и нашёл её на стене слева от створа, стандартный блок с тремя индикаторами и запорным вентилем, какие ставят на всех грузовых кораблях построенных в Империи Лубасири, чтобы даже ребёнок разобрался. Зелёный, зелёный, зелёный. Основной бак, резервный, аварийный. Все три горели ровно.

— Полный бак... — доложил я.

— Вооружение?

Я обошёл подвески, пригибаясь под низкими плоскостями. Ракетные кассеты были снаряжены, я видел матовые цилиндры ракет в гнёздах, четыре с левого борта, четыре с правого, их боеголовки закрыты синтетическими предохранительными чехлами. Контрольные индикаторы на кассетах горели жёлтым — ожидание активации, штатный режим. Пушка под брюхом выглядела готовой к бою. Затворы в боевом положении, стволы смотрят в пол, система охлаждения подключена, толстый кабель питания уходил в корпус, в разъём обмотанный лентами герметичного изолятора, явно чинили на коленке.

— Кассеты заряжены неуправляемыми снарядами, по четыре в каждой, — сказал я. — Затворы пушек в боевом положении...

— Увидишь из кабины. Открой фонарь. Вот тут, — она указала на скобу сбоку фюзеляжа, утопленную в обшивку так, что без подсказки я бы её и не заметил, — только нащупал бы случайно, если б шарил по корпусу.

Я потянул за неё. Механизм щёлкнул сухо с металлическим отзвуком, и фонарь кабины начал подниматься на гидравлических стойках — медленно, с тихим шипением, будто нехотя открывая внутренности.

Кабина оказалось тесной, одноместной, рассчитанной на пилота и... Ничего лишнего, ни сантиметра свободного пространства. Кресло утоплено глубоко внутрь, обложено панелями компенсаторов перегрузки похожими на массивные, формованными подушками из материала, который под нагрузкой становился жёстче камня, распределяя давление по всему телу, не давая крови отливать от мозга и внутренностей. Подголовник широкий, с выемкой для затылка, и в центре этой выемки я увидел разъём. Массивный, с мягкими контактными площадками и направляющим кольцом, он был утоплен в подголовник и выглядел не как дополнительное оборудование, а как часть кресла неотделимая от него, необходимая, как ремни безопасности. Устройство для подключения к нейрошунту на затылке пилота. Слово «линковод» всё ещё крутилось в голове, не находя себе места среди знакомых терминов.

Приборная панель полукругом охватывала кресло — дисплеи, тумблеры, рукоятки ручного управления по бокам, со множеством кнопок под большой палец. Педали внизу с фиксаторами для ступней. Над головой дополнительная панель с аварийными выключателями и системой катапультирования — красная рукоятка, закрытая прозрачным предохранителем. Всё было компактным, плотно пригнанным, без зазоров и пустот, каждый сантиметр кабины использован, каждый миллиметр работал на боеспособность и выживание. На боковой панели у правого подлокотника, я заметил крепление для шлема и трубку подключения скафандра к системе жизнеобеспечения истребителя, свёрнутую аккуратной петлёй и зафиксированную зажимом.

Тис стояла рядом, опираясь рукой о борт, и смотрела внутрь с тем выражением, с каким возвращаются в давно знакомое место — в комнату, где прошло детство, или в класс, где просидели пять лет. Без восторга, ностальгии и лишних эмоций. Она проверяла всё ли на месте. Можно ли работать.

Потом отошла от кабины и направилась к стене, где стоял бокс с её позывным, я не разобрал глифов, слишком мелкие, чужие, открыла его привычным жестом, даже не глядя, просто рука сама нашла защёлку. Достала лётный комбинезон. Тёмно-серый, плотный, с усиленными вставками на груди, бёдрах и предплечьях — компенсаторы перегрузки, встроенные прямо в ткань, нашитые поверх основного слоя. Невесомая гибернационная ткань всё ещё влажного комбинезона скользнула на пол, демонстрируя мне Тис, в чём мать родила. На секунду у меня, естественно к такому повороту не готовому, буквально отвалилась челюсть. Взгляд успел выцепить все особенности подтянутой женской фигуры, прежде чем меня вернул в действительность голос де Авен.

— Помоги...

— Да, — ответил я, разом вспоминая про пиратские корабли и ситуацию вообще. — Конечно...

Подошёл и присел на одно колено, помогая пилоту облачиться в лёгкий скафандр. Главное было помочь вставить ноги. Дальше она натянула его без посторонней помощи, и комбинезон сел плотно, обтянув тело, подчеркнув худобу и острые углы плеч. Застегивать застёжку вроде молнии от паха до горла, пришлось тоже мне. Руки Тис дрожали.

Потом мы вернулись к контейнеру Риваша, который я оставил у входа, она открыла крышку, достала второй инъектор со стимулятором — такой же как первый, с синей полоской на корпусе, и без колебаний воткнула себе в шею, чуть ниже уха в специальный разъём пилотского лёгкого скафандра. Я видел, как нажался поршень, как жидкость ушла под кожу. Зрачки Тис расширились мгновенно, почти до края радужки, по телу прошла быстрая, крупная дрожь — от макушки до пят, — и через несколько секунд она выпрямилась, резко, будто стержень вставили в позвоночник. Бледность никуда не делась. И тёмные круги под глазами остались, но центр тяжести сместился, плечи расправились, голова поднялась. Стимулятор дал основательного пинка организму.

— Подсади... — приказала она.

Я подставил сцеплённые руки, ладонь в ладонь, чуть присел, давая опору. Она оперлась ступнёй, и я приподнял её, чувствуя как вес перераспределяется, как она ловит баланс, и она закинула ногу через борт кабины, скользнула в кресло одним текучим движением без пауз и примерок. Тис устроилась в кресле, вжалась спиной в подушки компенсаторов, и её руки легли на подлокотники, пальцы сами нашли выемки для захвата вытертые до блеска ладонями. Ремни безопасности вышли из пазов автоматически с тихим сервоприводным жужжанием, обхватили плечи, грудь и бёдра, прижали к креслу плотно, с характерным щелчком замков безопасности.

Я стоял рядом, держась за борт кабины, и смотрел на неё сверху. Откровенно говоря, она не выглядела пилотом готовым к бою, скорей наоборот. Бледная, худая, с тёмными кругами под глазами и расширенными зрачками, затянутая в серый комбинезон, пристёгнутая к креслу, которое было для неё ложем, рабочим местом и, возможно, гробом, если стимулятор откажет раньше, чем она справится с задачей. Или если сердце не выдержит, если что-то пойдёт не так. Тис сидела неподвижно, закрыв глаза, и я не знал, что она делает — молится, сосредотачивается или просто ждёт, пока препарат разойдётся по крови до последнего капилляра.

Потом она откинула голову назад, и затылок вошёл в разъём.

Я услышал тихий щелчок — контакт. Направляющее кольцо совместилось с физическим разъёмом нейрошунта на её затылке, под волосами, которые она так и не убрала, и контактные площадки прижались.

Лицо её изменилось, глаза закрылись, и показалось, будто свет внутри неё погас, оставив только оболочку. Черты разгладились, мышцы расслабились, и выражение стало отрешённым, пустым, словно человек ушёл куда-то глубоко внутрь себя, бросив тело снаружи за ненадобностью. Губы чуть приоткрылись. Дыхание замедлилось, стало едва заметным, и я поймал себя на том, что задерживаю своё, будто боясь помешать. Длилось это секунды три, в течение которых я смотрел на лицо, переставшее быть похожим на лицо живого человека и ставшее маской. Где-то внутри груди шевельнулось что-то похожее на страх, хотя чего было бояться? Передо мной просто сидел пилот в кресле пристёгнутый ремнями и молчал.

А потом глаза Тис открылись, и я непроизвольно отшатнулся.

Это были те же тёмно-карие глаза, что смотрели на меня в коридоре, когда она висела на моём плече и откидывала мокрые волосы с лица. Но смотрели они иначе. Фокус изменился, они глядели на меня и одновременно мимо меня, сквозь стены ангара, сквозь обшивку корабля, сквозь броню и переборки, в пространство, которого я не видел и не мог видеть. Глазные яблоки двигались быстро, резко, с нечеловеческой точностью, отслеживая потоки недоступных мне данных.

Приборы в кабине ожили все разом, без последовательного запуска, без прогрева, без той стандартной стартовой процедуры, которую я проходил сотни раз в симуляторах. Дисплеи вспыхнули, тумблеры встали в рабочее положение сами, с сухим металлическим щелчком, ионный каскадный двигатель загудел глубоко и ровно, набирая обороты. Стартовые огни на консолях зажглись зелёным. Система вооружения активировалась, индикаторы на подвесках под плоскостями перешли из жёлтого в тревожно-красный, плазменная спарка резко дёрнулась. Истребитель просыпался вместе с ней, от одного её присутствия в кресле, от того разъёма в затылке, который соединял пилота с машиной.

Она не касалась ручного управления. Рукоятки стояли в нейтральном положении, педали не двигались, пальцы лежали на подлокотниках расслабленно, без малейшего напряжения. Всё шло через затылок, через тот тихий щелчок, после которого Тиссайя перестала быть просто человеком в кресле и стала чем-то большим. Чем-то, чему я пока не знал названия, но что заставило меня отступить на полшага, убрать руку с борта, будто металл вдруг нагрелся.

— Закрой фонарь, — сказала она, и голос её был ровным, спокойным, лишённым всего человеческого.

Стимулятор и подключение убрали всё лишнее — слабость, боль, дрожь в руках, даже усталость во взгляде. Осталась только функция, чистая и острая, как лезвие острооточенного клинка.

— И уходи из ангара. Когда открою створ, здесь будет вакуум. У тебя двадцать секунд. Девятнадцать, восемнадцать...

Я захлопнул фонарь. Стекло опустилось плавно, с шипением гидравлики, герметичные уплотнители легли на место, и через прозрачный колпак я видел её лицо — сосредоточенное и неподвижное.

Я отступил к переборке. Тяжёлая дверь ангарного отсека закрылась за мной, отрезая от предстартовой зоны, и я слышал, как лязгнули гермозатворы, вставая на место. Через секунду стены отозвались вибрацией, створ открывался. Ещё через три вибрация стихла, а потом палубу качнуло, и «Тэбити» едва заметно вздрогнула, освобождаясь от массы истребителя, выстрелившего из ангара, как снаряд из ствола. Сравнение дурацкое, но в голову пришло только оно.

Тряхнув головой, я собрался. Мои задачи здесь выполнены, теперь — мостик. Мне нужно торопиться на мостик. И я побежал.

Тяжёлый скафандр мешал — жёсткие элементы нагрудника не добавляли прыти и скорости, ранец на спине раскачивался, сбивая центр тяжести. Каждый шаг отдавался в пояснице, в уставших ногах, в горящих мышцах. На ходу расстегнул замки нагрудника, стащил его через голову и швырнул на палубу — пусть лежит, когда бой закончится — подберу, или не подберу, но в этом случае мне уже будет всё равно. Наплечники я отстегнул следом, набедренники, защитные пластины на голенях, которые я сдёрнул, не останавливаясь, оставляя за собой след из снаряжения. Перчатки я снял ещё в медотсеке, а ботинки оставил, снимать их на бегу было бы глупо, да и пол холодный. Реактивный ранец отстегнул у поворота на вторую палубу, аккуратно прислонил к переборке и побежал дальше, чувствуя, как пот заливает глаза, а нательный комбинезон мокрый насквозь, облепил тело, как вторая кожа.

Ноги горели. Время в открытом космосе, буксировка модуля, перетаскивание спаскапсулы по палубам, потом коридор с Тиссайей на плече — тело требовало отдыха, еды, воды, требовало остановиться и рухнуть, но я бежал, потому что «Тэбити» получила огневую поддержку не для того, чтобы сбежать с поля боя.

Наш корабль неизбежно попадёт под огонь, и моё место за пультом. Рот пересох, в висках стучало, и каждый вздох отдавался болью в боку, но я бежал.

Глава 6

На палубе мостика пол был другим — мягкое покрытие, гасящее шум шагов, и мои ботинки, грохотавшие по металлу в коридорах, здесь зазвучали глухо, приглушённо. Дверь была открыта, из проёма лился холодный, голубоватый свет экранов, и я влетел внутрь, на секунду замер, приспосабливаясь к освещению после полумрака коридоров.

Мостик «Тэбити» был невелик — метров семь в ширину, четыре в глубину, но каждый сантиметр пространства заполнен экранами, пультами и креслами. Лобового иллюминатора не было — вместо него всю переднюю стену занимала проекционная панель, на которую выводилась картинка с внешних камер. Сейчас на ней горело звёздное поле, и где-то на его фоне мигали две тусклые точки, подсвеченные красными маркерами системы наведения — пиратские корветы, невидимые невооружённым глазом, но чётко обозначенные для тактического комплекса.

Харк сидела в капитанском кресле по центру, чуть приподнятом над остальными, — прямая спина, гарнитура на голове, руки на подлокотниках. Перед ней полукругом светились экраны: тактическая обстановка слева, навигация по центру, связь и энергетика справа. Она управляла всем этим одновременно, и лицо её было спокойным, сосредоточенным, без тени паники или напряжения. Становилось понятно, что Желлия делала это десятки, если не сотни раз.

Слева от неё за пультом вооружения, сидел Олик. Крупный, широкоплечий, с наголо бритой головой и массивными руками, которые ложились на панель управления торпедами и орудиями с неожиданной ловкостью, пальцы двигались быстро, точно, без лишних движений. Перед ним светился экран тактической обстановки с метками кораблей, захватами целей и индикаторами боеготовности. Олик отвечал за огневые точки «Тэбити»: орудия, торпеды, щиты — канонир, и сейчас он был собран, как пружина, хотя лицо оставалось спокойным.

Правее, за отдельным пультом, сидел Кито. Инженер выглядел здесь иначе, чем в мастерской, где я видел его впервые. Спина прямая, лицо сосредоточенное, длинные синие пальцы бегали по двум экранам. Верхний показывал статус бортовых систем, нижний отвечал за управление дроидами, производившими ремонт на внешней обшивке звездолёта. На нижнем экране мерцали четыре маленьких зелёных треугольника, выстроенных ромбом вокруг синей метки «Тэбити». Дроны — разведывательные и атакующие — уже выпущенные и работающие, и Кито управлял каждым из них, переключаясь между потоками данных с быстротой, выдававшей многолетнюю практику.

Олик мельком глянул на меня и кивнул — коротко, без слов, обозначая, что заметил, и возвращаясь к экранам. Кито даже не повернулся. На тактическом дисплее горели метки: две красных — противник, одна зелёная — истребитель Тиссайи, уже вышедший из ангара, и крупная синяя — «Тэбити». Четыре малых зелёных точки дронов обвешивали синюю метку, как свита короля.

— Второй пульт, — сказала Харк, не оборачиваясь.

Голос её звучал ровно, деловито, без тени сомнения.

— Садись. Подключайся. Мне нужны маневровые и щиты.

Я занял кресло второго пилота. Пульт был знакомым — стандартная конфигурация для грузовых звездолётов, которые я изрядно поводил в симуляторах. Маневровые двигатели, управление щитами, контроль распределения энергии. Я вывел системы на экраны, проверил параметры — всё в норме, — и положил руки на панель, на контактные площадки, встроенные в подлокотники.

Нейрошунт в моей голове активировался сразу — лёгкое покалывание в затылке, потом тепло, разливающееся по позвоночнику, а затем расширение восприятия, будто к собственным глазам добавили ещё десяток, а к телу — новые органы чувств. Я ощутил корабль. Не увидел и не услышал — ощутил, как чувствуют собственное тело. Маршевые двигатели отдавались глубокой пульсацией в пояснице, ровной и мощной. Маневровые покалывали кончики пальцев, готовые откликнуться на любое движение. Щиты давили на кожу равномерным теплом, и я чувствовал, где они слабее, где плотнее, где энергия распределена неравномерно. Реактор гудел где-то в солнечном сплетении — глубоко, ровно, успокаивающе.

Это был нейрошунт — частичная интеграция, тактильная обратная связь, без полного слияния. Я чувствовал корабль, но оставался собой. Мои мысли были моими, мои глаза видели мостик, руки лежали на пульте, и я мог в любой момент отключиться, просто убрав руки. Шунт давал ощущения, но не забирал контроль, не вторгался в сознание, не делал меня частью машины, только машину делал частью меня, продолжением тела.

— Готов, капитан, — доложил я. Голос прозвучал хрипловато, сказалась беготня и сухость во рту. — Маневровые в норме. Щиты на шестидесяти процентах, распределение штатное.

— Хорошо, — Харк смотрела на тактический экран, не отрывая взгляда от меток. — Тис, ты в канале?

— В канале, — ответила Тиссайя, и голос её из динамика был неузнаваем. Ровный, без человеческой теплоты, что пробивалась даже сквозь слабость в коридоре. Механический и точный голос автопилота, как синтезатор речи, лишённый эмоций.

— Визуальный контакт с целями. Два корабля, класс «корвет», дистанция сорок кликов. Захожу с верхней полусферы.

— Олик, — сказала Харк. — Торпеды?

— Две готовы, — ответил Олик, и голос его был совсем другим, чем я ожидал, — собранный, без сленговых словечек, подколов, ругательств, без расслабленности, что я слышал раньше. — Захват цели по команде, капитан.

— Тис, начинай. Олик, бей по её наводке. Ар — маневрируй, держи нас на дистанции, не давай зайти на корму. Работаем, коллеги.

Я положил руки на пульт, чувствуя, как под пальцами отзываются маневровые двигатели, как щиты перераспределяют энергию, готовясь к удару. На тактическом экране зелёная метка истребителя отделилась от синей и двинулась к красным, быстро, уверенно, без колебаний. Тиссайя вступила в бой.

А я смотрел на экран и думал о том, что через несколько секунд и мне предстоит ввязаться в собачью свалку с двумя корветами, на пусть модифицированном, но торговом звездолёте, в общем-то для такого, просто не предназначенном конструктивно.

Кито первым делом развёл дроны, пальцы его забегали по нижнему экрану с такой скоростью, что я перестал различать движения, только видел, как четыре маленьких зелёных треугольника на тактической схеме пришли в движение. Два разведчика ушли вперёд, набирая скорость, разворачивая сенсорные массивы, и на экране Олика начали появляться первые данные. Я выхватил контуры корветов, их энергетические профили, маркеры вооружения. Два атакующих дрона заняли позиции по флангам «Тэбити», повиснув в пустоте на расстоянии километра от борта. Достаточно далеко, чтобы не попасть под случайный выстрел, и достаточно близко, чтобы успеть на перехват.

Четыре зелёных треугольника расползлись в стороны, формируя защитный периметр вокруг синей метки нашего корабля. Кито управлял каждым из них отдельно, переключался между потоками данных с быстротой, от которой у меня начинало рябить в глазах. Левая рука задавала курс разведчикам, правая корректировала позиции атакующих, и при этом он ещё успевал отслеживать статус бортовых систем на верхнем экране, сканировать параметры реактора и щитов. Олик тем временем вёл захват целей торпедной системой «Тэбити», сверяя данные с разведчиков с собственными показаниями сенсоров системы наведения.

— Разведчики дают картинку, — доложил он через полминуты.

Голос звучал ровно, без лишних эмоций, и я вдруг понял, что все они здесь — профессионалы, которые попадали в подобные ситуации дестки раз, просто раньше у меня не было случая увидеть их в настоящем деле.

— Первый корвет — «Мако», серийный охотник, стандартная комплектация: две турели верхнего полушария, ракетные подвески, четыре торпеды класса «борт-борт». Второй — «Мако-М», модификация с усиленными щитами и дополнительным генератором. Оба идут параллельным курсом, дистанция между ними четыре километра. Координируются через общий тактический канал.

— Тис, — спросила Харк, и в голосе её не было вопроса, была лишь констатация, проверка связи. — Ты слышишь?

— Слышу ясно и отчётливо. Вижу их. Беру на себя первого, стандартного. Он слабее, уберу быстрее. Кито, держи второго дронами, просто не давай ему развернуться на «Тэбити», пока я работаю.

— Помечаю «Эмку» приоритетной целью, — ответил Кито коротко, и пальцы его снова забегали по экрану, перестраивая атакующих дронов в линию заграждения между вторым корветом и нашим кораблём.

— Затащим, — добавил Олик, положив руку на панель торпедного захвата, и в этом коротком слове мне послышалась усмешка, хотя лицо его оставалось неподвижным.

Я сидел за пультом и следил за тактическим экраном, чувствуя через нейрошунт каждую вибрацию «Тэбити», каждое напряжение корпуса, каждое изменение в работе двигателей. Тело жило своей жизнью, пот всё ещё заливал глаза, сердце стучало где-то в горле, ноги гудели от только что закончившейся пробежки, пришлось заставить себя сосредоточиться, отключить усталость и смотреть в оба на экран.

Зелёная метка перехватчика Тиссайи начала разгон. Сначала медленно, будто примериваясь, проверяя, как откликается машина. Потом резче. Потом ещё резче. Цифры ускорения на её истребителе поползли вверх — три g, пять, семь, — и я смотрел на них и пытался представить, что сейчас чувствует она, сидя в этом кресле, пристёгнутая ремнями, подключённая к машине через затылочный разъём. Непроизвольно вспомнились свои полёты в полном погружении и... Внезапно поймал себя на мысли, что страстно желаю занять место Тис и снова ощутить ту степень беспредельной свободы, что рождается только когда жмёшь на всю железку.

Тем временем перехватчик набирал скорость, двигаясь по пологой дуге, заходя на первый корвет с верхней полусферы, откуда его турелям было труднее отслеживать цель, труднее разворачиваться, труднее стрелять. Ещё немного и Тис совсем спрячется от него в мёртвой зоне.

На тактическом экране зелёная метка рванулась вперёд с ускорением, от которого у меня перехватило дыхание, хотя я сидел в сорока километрах в кресле грузового звездолёта на посту второго пилота, и единственная перегрузка, что давила на меня, была земной тяжестью, прижимающей к спинке. Восемь g. Десять. Двенадцать. Цифры горели красным, мигая предупреждением о критической перегрузке, и я знал, что при такой нагрузке обычный пилот теряет сознание через несколько секунд, тренированный, в компенсационном костюме, — через двадцать.

Тиссайя летела на двенадцати и маневрировала, меняя вектор каждые три-четыре секунды, описывая ломаную кривую сближения, которая на экране выглядела как кардиограмма сердечного приступа. У неё мышцы работали на тридцать пять процентов. Её тошнило сорок минут назад. Девять дней криостазиса. Как она это выдерживала, я не знал, и от этого незнания в груди шевельнулось что-то тяжёлое, похожее на уважение, смешанное со суеверным страхом. Она вообще человек? Появился этот закономерный вопрос совсем не случайно, то что вытворяла на лёгком перехватчике Тис, было за пределами человеческих способностей.

Первый корвет засёк её на подходе. Турели развернулись, и на экране замерцали тонкие линии трассеров, перечёркивающие пространство между кораблями. Импульсные очереди шли веером, пытаясь накрыть зону, в которой двигался истребитель, и каждая очередь состояла из десятков выстрелов, каждый из которых нёс достаточно энергии, чтобы прожечь обшивку и превратить кабину в вакуумную камеру. Тиссайя уходила от них, меняя курс с такой частотой, что её траектория на экране дёргалась каждую секунду, ломалась под острыми углами, уходя из-под огня с запасом в сотни метров, будто она видела выстрелы до того, как они покидали стволы.

Ни один выстрел её не задел. За тридцать секунд сближения корвет выпустил не меньше двадцати очередей, и каждая прошла мимо, и я смотрел на это и не верил своим глазам, хотя глазам верить было можно, цифры не врали, метки не ошибались.

Одновременно второй корвет, тот, что с усиленными щитами, начал разворот в сторону «Тэбити». Я ощутил это через нейрошунт раньше, чем увидел на экране, щиты с правого борта напряглись, давление на коже стало жёстче, горячее, будто к правому боку приложили нагретую металлическую пластину. Система раннего предупреждения зафиксировала облучение, и на экране замигал красный маркер. Система наведения корвета нащупала нашу «Тэбити» и взяла на захват, определяя дистанцию до нас, наши скорость и вектор.

— Второй меняет курс, — доложил я, и голос мой прозвучал хрипло. — Разворачивается на нас. Дистанция тридцать километров, сближение.

— Уже вижу, — Кито перебросил атакующих дронов на перехват.

Пальцы метнулись по нижнему экрану, задавая новый курс двум зелёным треугольникам, и те послушно развернулись, набирая скорость, выходя на линию атаки.

— Дроны на позиции, готовы отработать. По вашей команде, капитан.

Через секунду на экране появились маркеры — ракетный пуск. Две красные точки отделились от метки второго корвета и рванулись в нашу сторону, набирая скорость с каждой секундой. Цифры на них горели зловеще-красным: класс «борт-борт», скорость сближения три километра в секунду. Восемь секунд до контакта. Семь. Шесть.

Я ощутил, как щиты напряглись ещё сильнее, давление по всему телу возросло, будто корабль инстинктивно сжался, готовясь к удару, хотя щиты — это не мышцы, их не напряжёшь усилием воли. Но нейрошунт передавал каждое изменение, каждое перераспределение энергии, и я чувствовал, как энергия от маршевых двигателей перебрасывается на правый борт, усиливая защиту, оголяя левый.

— Ракеты с второго, — доложил Кито, и голос его оставался ровным, хотя пальцы забегали быстрее, переключаясь между дронами. — Перехватываю. Дрон-один, дрон-два, наведение.

Два атакующих дрона рванулись навстречу ракетам. На экране маленькие зелёные треугольники понеслись к двум красным точкам, сближаясь с каждой секундой, и я смотрел на цифры дистанции и считал про себя. Пять секунд до контакта. Четыре. Дроны вышли на дистанцию поражения и открыли огонь. Вспышка, и первая ракета исчезла в облаке обломков — мелкие осколки разлетелись в стороны, сверкнув на экране россыпью бледных точек. Вторая вспышка, и вторая ракета разлетелась в пятнадцати километрах от «Тэбити», и красные маркеры погасли, сменившись серыми отметками уничтоженных целей.

Я выдохнул и только тогда понял, что задерживал дыхание. В груди кольнуло, и я перевёл дух, чувствуя, как воздух входит в лёгкие с хрипом.

— Чисто, — сказал Кито. — Перехват подтверждён. Дроны целы, повреждений нет, возвращаю на позиции. — Он помолчал секунду, сверяясь с данными на экране. — Боекомплект: семьдесят процентов.

Но второй корвет не остановился. Он продолжал сближение, переключившись на турельный огонь. Очереди, состоявшие из плазменных болтов, начали долбить по щитам «Тэбити» с двадцати километров, и через нейрошунт я ощущал каждое попадание — горячие, резкие уколы, сродни укусам крупных насекомых. Правый борт. Верхняя полусфера. Корвет бил прицельно, концентрируя огонь на одном секторе, стараясь прожечь дыру, пробить защиту, добраться до брони.