Читать онлайн Тонкая грань бесплатно

Осень

Сентябрь выдался теплым. Спали с открытым окном. Даже сквозь сон чувствовалось дуновение теплого ветерка, который скользил по лбу и исчезал где-то между подушками. Противно зазвонил будильник. Удивительное дело, как бы ни был мелодичен звонок, будильник всегда звонит противно.

Опять вставать. Почему первой в доме всегда должна вставать мама? Правда, может быть, не в каждом доме. Но у нас так уж повелось. С трудом разлепляю глаза. Хорошо, что в шесть тридцать уже почти светло. Это в сентябре, а что будет зимой… Нет-нет, не нужно о грустном.

Медленно потягиваюсь, встаю. В ванной – зеркало. Страшное дело – взглянуть в зеркало утром, когда тебе «без пяти» сорок пять. Привыкнуть к этому невозможно, а ведь будет еще хуже. Ничего, пока поддается реставрации. Ежедневный макияж – всего несколько минут, а какой эффект! Дело мастера боится.

Катьку будить – нечего делать.

– Кать, вставай…

И она уже сидит на постели. Так было всегда с детского сада – прыг-скок, прыг-скок. И сейчас, в пятнадцать, только просыпается – расплетает косички, много косичек, которые для нее вместо бигудей. Кстати, неплохое изобретение.

Ох, теперь самое ужасное.

– Леш, вставай, семь часов.

В ответ – то ли вой динозавра, то ли звук реактивного двигателя. Далее по хорошо отработанной до мелочей схеме:

– Ненавижу школу!

Стою, прислонившись к косяку, как обычно, сложив руки на груди, как обычно. Терплю, как обычно.

– Когда это кончится, когда это, наконец, закончится! – вопит Лешка. – В семь утра, каждый день!

Из-под одеяла раздается стон, потом вой, потом опять стон.

– Сегодня уже четверг, один день до выходных, – говорю, как обычно, бесцветным голосом.

– Два! Не один, а два!

Все, спустил ноги с кровати. Могу идти на кухню.

Завтрак с детьми. Катька всегда выходит на пятнадцать минут раньше Лешки, хотя идти им в одном направлении пять минут. Но он идет в последний момент, а она – всегда заранее. Как такие разные люди могли появиться из одной материнской утробы с разницей в какой-то год и восемь месяцев?

Фейсбук по дороге на работу. На машине на работу не езжу, люблю быть точной, а с машиной – не угадаешь. Тем более еду с конечной и всегда сижу. Какое счастье – никто не толкает, можно переброситься с Аленкой словом-другим, она в своем Киле тоже идет на работу, только пешком. Говорит, получит от меня сообщение, сядет на пять минут на скамейку и поболтаем. Чудо какое-то этот фейсбук и скайп тоже. Но на скайп сейчас времени нет, скайп – это вечерком, с чашкой чая.

На работу вхожу без трех минут десять, точь-в-точь. Как говорят девчонки – по мне можно сверять часы. Это потому что я на работу никогда не езжу на машине. Звоню Сашке, Сашка – это муж, «встал, поел? С собой я тебе собрала, взял?» Всегда готовлю мужу с собой ланчбоксы – салаты, зерновой хлеб, кусок мяса или котлету – не покупную, домашнюю, не из фарша, а из натуральной говядины. В нашем возрасте нужно следить за своим здоровьем, питаться здоровой пищей. Общепиты, рестораны – только в виде исключения, по случаю. «Выходишь? Ну и отлично. До вечера».

Лида уже работает. Восхищаюсь. Просто Моцарт она в нашем деле, просто Моцарт. Поучиться бы у нее: так она разговаривает, так предлагает, что ни один клиент от нее не выкарабкается – не купив хоть какую-то самую мало-мальски маленькую поездочку за пределы нашего отечества. Про Лиду я так и говорю – бриллиант турбизнеса. Я – нет, не бриллиант. Почему-то зевота разбирает, как только сажусь на рабочее место. Приходится – кофе, еще кофе и еще раз кофе. А это вредно. Зато я – начальник отдела, по блату, конечно. Но давно, уже девятнадцатый год, так что за стаж уважают, да и за опыт. И еще – на меня всех «проблемных» сбрасывают, если кто чем недоволен – сразу ко мне. Девчонки так и говорят: «Жене-терапия», то есть я – Женя и моя терапия. Мне бы психологом нужно было быть, так говорят. Возможно, возможно. Да только не сложилось, и теперь уж что говорить.

Евро зашкаливает. Работы мало. Никто никуда не едет. В связи с этим зарплаты тоже почти не будет. Хорошо, у меня Сашка работает, да квартиру мамину сдаем. А у Лиды ничего этого, одна тянет дочь и внука и работает… не покладая рук. А что там в фейсбуке? Кто-то что-то пишет. Лайк, а это не лайк. Ладно… обед скоро. Кормят за счет фирмы, обеды готовит тетя Надя, очень вкусно готовит. Удовольствие… У Лиды Гоша – это внук, опять две двойки вчера притащил. Он умный, но с ним никакого сладу, да и как мальчишку без отца поднимать? Татка – это дочь, орет на него, а Лида говорит – зачем орать, чего этим добьешься? Ничего, конечно, не добьешься, соглашаюсь на все сто, только хуже будет. Да, только хуже будет. К психологу бы надо, вздыхает Лида, но нет ни времени, ни денег. Все-таки на это стоило бы найти, возражаю я. Это ведь главное – судьба ребенка. Да, главное, кивает Лида. Только Татке, может быть, еще больше, чем Гоше, нужно к психологу. Она медсестрой работает, работа нервная, да еще за копейки. Правда, любит она это дело, могла бы хорошим врачом стать, да что уж теперь. Так мы с Лидусей всегда о том, о сем за обедом «словцом перекидываемся».

Телефон звонит мелодией «имбирь», это мой благоверный. Раз звонит днем, значит, хочет на выходных поехать на рыбалку.

– Да, Саш, привет, – говорю. – Так в консерваторию билеты на субботу. Конечно, могу с кем-то из девчонок пойти. В воскресенье у детей первый урок английского, так что Лешка с тобой не едет. Ну помнишь, я тебе говорила, студент-англичанин, Наташка посоветовала. Нет, ты для этого не нужен. То есть ты всегда нужен. Конечно, можешь ехать. Знаю, что Серега обрадуется.

– Рыбалка, – не спрашивает – констатирует Лида.

– Она.

– Здорово, когда у мужика такое хобби, – говорит Лида. – Отдохнешь от него на выходных, а он еще и рыбы привезет.

Зеваю. Об этом мы говорим друг с другом часто. Мне повезло, у меня прекрасный муж. Лида не завидует, она меня любит. А с теми, кто завидует, стараюсь держаться на расстоянии. Зачем лишние проблемы?

* * *

В консерваторию в субботу пошли с Наташкой, той самой, которая нашла детям репетитора по английскому. А им нужно английским заниматься, сдать экзамен на международный сертификат, девятый класс – у Катьки и у Лешки – аж одиннадцатый. Желателен уровень фри в наше-то непростое время. Наташка рассказывает про репетитора, глаза горят: настоящий англичанин, породистый, понимаешь? Увлекся русской культурой, учил в университете русский язык, но хотел бы действительно выучить. Потому приехал в Россию, а до этого весь мир объездил – по Кембриджской системе преподает иностранцам английский. В Японии даже жил.

– Дорого, конечно, – морщусь я. – Но что делать…

– Сто долларов, это за двоих, не английских же фунтов… Он квартиру снимает, – оправдывается Наташка.

– Доллар все время растет, – ворчу я.

– Райан того стоит, и даже больше! Будешь довольна, – машет рукой Наташка. – Ты же сама свободно владеешь английским и бесплатно можешь со своими детьми заниматься, а уж если учитель, то должен быть принципиально лучше, чем ты.

Я кивнула. Начинается концерт. Рахманинов, Второй концерт для фортепьяно с оркестром. Божественно.

Неделя первая

Воскресенье. Муж на рыбалке, никто не сопит под боком. Пусто. Из приоткрытого окна врывается прохладный осенний ветер. Нужно закрыть окно. Лень вставать, еще поваляться можно. Половина девятого только. Сходить бы в церковь на позднюю литургию. Но не успею, нам к двенадцати на английский. А как хорошо на душе, когда сходишь все-таки с утра в воскресенье в храм. На раннюю встать невозможно, на позднюю не успеваю. Как всегда. Стыдно.

Ладно, утро воскресенья, нужно смотреть на жизнь оптимистичнее. Зато отдыхаю, сбрасываю стресс.

Провозились до последнего. Медленно вставали, медленно завтракали. Катька, как всегда, не знала, что надеть. Теперь опаздываем. Давайте быстрее, я выхожу, догоняйте. «Да я вообще уже полчаса вас жду» – это извечная реплика Лешки. Что ж, строг, но справедлив.

Вприпрыжку бежим к машине. Благо знаю, куда ехать. Улица Усиевича – адрес, знакомый с детства. Здесь в доме девять жила моя бабушка, Галина Николаевна, Царство ей Небесное. А в доме тринадцать наш учитель английского языка снимает квартиру, хорошее место, престижное. Только тринадцать… терпеть не могу это число.

Дом тринадцать оказался точь-в-точь таким, как дом девять. Входим в лифт, даже сердце защемило, повеяло детством. Дверь квартиры открыл молодой человек с белозубой и… какой-то кроткой улыбкой. Он выглядел гораздо моложе, чем можно было себе представить по голосу в телефонной трубке. Немногим старше Лешки.

Райен или Райан, уточняю, как правильно.

– Райан, это ирландское имя, мой отец ирландец.

Говорит тихо, вежлив до педантичности и немного будто бы скован. Но это от аристократизма, а не от комплексов. Хотя и в комплексах, если в меру, нет ничего плохого. Совсем без комплексов, думаю, живут только недалекие люди… Где чуть более сложно, там и комплексы.

Мои дети рядом с Райаном кажутся слишком развязными. Впрочем, они – все трое – быстро находят общий язык и уже болтают по-английски.

Райан дает им учебник, объясняет, больше обращаясь ко мне, как будет проходить обучение. Полтора часа урок и домашнее задание – обязательно, устно и письменно. Без этого результата не будет: no result, так и сказал. Лешка скисает, и здесь ненавистная домашка, Катька с готовностью кивает, как подобает отличнице.

Какой взгляд у Райана, глубокий, будто даже болезненный немного, выразительный взгляд. Понимаю, что глаза – темные, но не карие… удивительно синие глаза! А волосы – светлые, золотистые. Потрясающе красивый человек! Смерть девушкам, влюбятся сто из ста, как с молодости нашей говорит Аленка.

Райан рассказывает о себе. Родился и вырос в Йоркшире, окончил Оксфорд, ездит по миру, преподает английский. Полюбил Россию благодаря Достоевскому, учил в университете русский язык, но, к сожалению, даже читать на нем не может. Есть какой-то блок теории в голове, никак не соотносимый с практикой, а он хочет знать русский, чтобы читать Достоевского, и еще Булгакова, и других русских классиков в подлиннике. Трудный он, русский язык.

По просьбе Райана Катя и Леша тоже рассказывают о себе. Школа, хобби: у нее – гитара, у него – авиамоделирование. Райан радуется как ребенок, показывает Кате гитару, предлагает сыграть. Конечно, пожалуйста. Катька играет, хорошо играет, музыкально, в удовольствие себе и другим. Райан в восторге. Катя просит его сыграть, он играет неважно – самоучка, а Катька в этом году заканчивает музыкальную школу. Она и поет неплохо. Снова берет гитару, начинает петь «What a wonderful world» в своей обработке. Звучит хорошо, хорошее произношение, кажется, что за эти двадцать минут общения с Райаном произношение стало совсем английским.

Вдруг что-то мелькает в глазах у Райана, какая-то мука, глубокая, на самом дне. Он прикрывает ресницы, прячется. Но я замечаю. Я всегда замечаю малейшие движения. Жаль, не пришлось стать психологом, может быть, кому-то могла бы помочь… Да что уж теперь.

Катя допела, доиграла проигрыш. Все мы аплодируем. Правда, хорошо. Райан без паузы продолжает урок. Он – высокий профессионал своего дела, это ясно с первых мгновений. За прошедшие двадцать минут неформального общения он точно определил уровень учеников, мгновенно подстроился. Тоже Моцарт своего дела. Всех виртуозов в любых профессиях я называю Моцартом. На мой взгляд, точнее не скажешь – соединение легкости, безупречного мастерства и дарования.

На обратном пути дети возбуждены. Очень понравился Райан. Очень понравился. Просто так понравился, что и сказать трудно. Понравился очень.

– А тебе, мам?

– Конечно, понравился. Как он может не понравиться…

Сказала, и что-то екнуло внутри. Отметила и решила подумать об этом позже.

Спокойный вечер у скайпа с Аленкой. Выпили с ней винца. У них там, в Киле, зарядили дожди, они с Петром не любят этого. Ездили вчера в Мюнхен к дочке Петра от первого брака, на день рождения. А Пауль получил диплом – не поняла, от какой организации – не поняла, за какое открытие. Единственный школьник удостоился этого диплома, да еще денежный приз. Небольшой – всего тысяча евро. Я даже присвистнула – и это ты называешь небольшим?! Ну да, неплохо, неплохо в пятнадцать лет.

Первый сын Аленки от первого брака – грек, живет в Греции, программист, дочка и сын – это у них с немецким профессором математики – живут с ними в Киле. Дочка заканчивает школу с высоким баллом, имеет все шансы поступить на спортивную медицину, то есть будет врачом для спортсменов, как я понимаю. У Пауля – они с Катькой одногодки – золотая голова, вундеркинд – физик-математик, в общем, в отца.

Поболтали с Аленкой всласть, я ей про Райана рассказала, она порадовалась за детей – повезло с учителем, теперь с английским проблем не будет, а это так важно в нашей жизни! Жалко, но нужно заканчивать разговор, Аленке – ужином домочадцев кормить. Мои дети на дне рождения у Лешкиного одноклассника, а Сашка только часа через два со своей рыбалки подъедет. Но Аленке нужно идти. Прощаемся.

Выхожу на балкон. Какой же теплый сентябрь! Одна у меня Аленка осталась, единственная подруга, такая, как сестра. Друзей у нас много, но такая – одна-единственная. А было две.

Ленка. Так их и различали, двух Елен – одна Аленка, другая Ленка. Ленка. Ленка!

* * *

Шел 1980 год. Летом в Москве была Олимпиада, но меня отправили в пионерский лагерь, так что представление об этом грандиозном событии я имела только благодаря передачам, которые изредка смотрели на черно-белом телевизоре. Совсем недавно мы с Сашкой посмотрели записи в интернете. Потрясло.

А тогда был год 1980-й, без интернета, без сотовых телефонов и прочих благ, если это можно назвать благом. Осенью мне пришлось перейти в другую школу, тоже английскую, специальную, престижную, но в другом районе Москвы. Новеньких тогда обычно принимали в штыки. Новенький должен был сдать некий экзамен, претерпеть унижения, пройти испытания. Выйдешь с честью – станешь полноправным членом коллектива, дашь слабину – все пропало.

Не особенно я боялась, потому что уже тогда была немного психологом и умела быстро ориентироваться в обстановке. И все же переступила порог класса с трепетом.

Ленку я увидела сразу: очень некрасивая девчонка, в очках с толстыми стеклами – она при этом была безусловным лидером и заводилой. Энергия из нее била ключом, редкие зубы все время обнажались в очаровательную, немного хулиганскую улыбку.

– Новенькая? – подлетела ко мне Ленка.

– Пока новенькая, – улыбнулась я. – Скоро буду старенькая.

Ленка засмеялась, и мы сразу стали друзьями. Вот так, с первой секунды. При такой незавидной внешности Ленка чувствовала себя прекрасно, многие ее не любили за острый язык и незаурядный ум, поражавший проницательностью, которая окружающим, понятно, была неудобна. При этом Ленка всегда оказывалась совершенно непрактичной и могла получить двойку, когда знала урок лучше всех. Недруги прозвали ее «умной дурой», и ей самой это прозвище очень нравилось.

До десятого класса мы с Ленкой дружили – не разлей вода. Вместе готовились, вместе и поступили на филологический факультет МГУ. Ленка была талантливой, с большим литературным дарованием. Писала стихи, прозу, но взбалмошная была – никакую большую форму не могла довести до конца, что-то писала слишком схематично, и я прорабатывала психологические портреты ее героев, безжалостно критикуя. После Ленкиной смерти нам удалось набрать наследия на небольшой сборник. А сколько бы она могла! Да что теперь об этом.

Стемнело, на балконе стало прохладно. Накинуть бы что-нибудь. Нет, не хочу, не хочу терять драгоценные мгновения одиночества. Ленка, да, Ленка. Видит ли она меня сейчас, слышит ли? Шепчу: «Ленка». Как всегда с болью сглатываю горький комок.

Мы с Ленкой вместе вышли замуж. В один день. Ленка за нашего однокурсника – Витю Веснина. Все мы считали его гением. И правда – он писал, как дышал. Больше всего любил Гоголя, понимал его и объяснял с каким-то особенным огнем и глубиной. Врожденная Витина хромота придавала его образу еще больше романтики – Байрон, да и только. Девчонки по нему сохли, а он выбрал Ленку – самую некрасивую, но самую умную и талантливую. Чем-то они были похожи, как брат и сестра. Витя носил клочковатую рыжую бороду, а у Ленки такого же оттенка всегда чуть всклокоченные волосы. Им всегда было о чем поговорить – о литературе, музыке, философии. Жили на одной волне и дружили с нами.

Мы – это я и мой муж Сашка. С Сашкой мы знакомы с пеленок, наши папы – неразлучные друзья и коллеги. В советское время они занимали высокие посты, в постсоветское – тоже посты, немного пониже. Поэтому мы с Сашкой – люди одного круга и одной судьбы. Довольно безалаберные, как почти все благополучные дети благополучных родителей. Когда Сашка предложил мне выйти за него замуж, я совсем не удивилась. Более того, я как будто даже и не представляла, что может быть как-то иначе. Мы понимали друг друга с полуслова и лет с двенадцати любили держаться за руки: держались за руки, гуляли, ходили в театры и на выставки, веселились в компании друзей. Подросли, стали целоваться. Как помню – настолько естественно это у нас в первый раз получилось, и мы оба почему-то расхохотались.

Никогда мы с Сашкой не представляли жизнь друг без друга, и сейчас, спустя двадцать четыре года после свадьбы, так и не представляем. А свадьбу нашу играли 4 ноября 1992-го вместе с Леной и Витей. Так и венчались в церкви – две пары вместе. В церковь всех нас затащил Витька, а его – Николай Васильевич Гоголь. Витька придумал и венчаться на Казанскую. А уже потом этот день сделали государственным праздником – Днем народного единства. И мы всегда отмечали в этот день годовщины нашей свадьбы – мы вчетвером и наши дети, пока… Опять этот горький комок в горле – не выплюнешь, не проглотишь.

В следующем году, если доживем, у нас – серебряная свадьба. Только Ленки нет… А если бы и была жива, то уже без Витьки.

Такие парадоксы порой подкидывает жизнь, что ни в каком романе не прочитаешь. Тогда Валерке, сыну Лены и Вити, было шестнадцать, Лешке нашему – одиннадцать, Катьке – девять. Мы собирались вместе встречать Новый год в нашем загородном доме.

Обо всем договорились, распределили обязанности. Решили закидываться 30-го вечером, мы с Сашкой взяли на 31-е отгулы, а Ленка с Витькой в конторы на службу никогда не ходили – вольные птицы. Витя много писал о Гоголе, преподавал в МГУ, Ленка тоже – то там, то здесь печаталась. Вдруг – на всю жизнь запомнила это число – 29 декабря 2009-го – мне звонит Ленка, каким-то странным голосом просит встретиться и на мой насмешливый вопрос – нельзя ли подождать до завтра, утверждает, что дело не терпит отлагательств.

Тут мое чутье несостоявшегося психолога меня подвело. Думаю – с Витькой поругалась, что ли? Да, кажется, никогда с ними такого не было. Странно. Встретились с Ленкой в кафе. У нее глазищи зеленые за стеклами очков горят, волосы рыжие торчат во все стороны. Взглянула на нее и подумала – а она ведь красавица, моя Ленка, никогда ее такой не видела. И сдуру ей это ляпнула прямо в лицо.

– Это потому, что я от Вити ухожу, я влюбилась, – оттолкнувшись как от трамплина от моего комплимента, выдала Ленка, сверкая глазищами.

Теряю дар речи, ау, психолог, где ты? Нет никакого психолога, не психолог я! Почему я не психолог?! За секунду перед глазами проносится вся наша жизнь. И Витька стоит со своей извечной тростью, брошенный, уже седой – он ведь нас старше. А Валерка как же?

– А Валерка как же?! – выдавливаю я из себя самый идиотский вопрос, какой только можно задать в этом случае. – Ленка, ты-ты-ты что?!

И дальше несу уже полный бред, сама не понимая, что говорю.

– Ну измени ему, если так приспичило, но всю-то жизнь зачем ломать?!

– Ты ничего не понимаешь, – холодно и отчужденно, даже как-то вдруг враждебно говорит Ленка.

– Так объясни мне, раз я не понимаю, объясни! – и впервые тогда ощущаю тот самый огромный комок горькой боли, к которому теперь я так привыкла.

– Без него для меня нет жизни. Понимаешь, мы нашли друг друга раз и навсегда. Это Любовь, все остальное было ошибкой. Для нас ничего не важно, для нас нет никаких условностей, он на двенадцать лет меня моложе. Но и это ничего не значит! Он – моя душа, а я – его душа. Мы встретились во вселенной – и это единственное чудо, ради которого стоит жить!

На двенадцать лет младше?! Фу, какая гадость. Самое противное – это женщина в годах и рядом молодой мальчик… Я смотрю на мою подругу и вижу, что она – сумасшедшая, она определенно сошла с ума, и я – похоже – ничем, совсем ничем не могу ей помочь.

– Ленка, не делай этого, – умоляю, как о помиловании. – Это бред. Это какой-то бред.

– Я так и знала, – она отворачивается к окну, – что ты не захочешь меня понять.

– А как это можно понять?! – спрашиваю, нет, выкрикиваю – истерично, противно.

– Успокойся, – отвечает. – Мне не нужно понимания. Просто я пришла предупредить, что к вам приедут только Витя и Валера, он решил остаться с отцом.

Я смотрела на нее во все глаза и отказывалась верить.

– Прощай, – Ленка пристально смотрела на меня так, как будто хотела наглядеться в последний раз.

От этого взгляда я растерялась, мой гнев куда-то исчез. Я уже не могла, да и не хотела сдерживать слезы. А Ленка… она улыбнулась какой-то нездешней улыбкой, взмахнула рукой и упорхнула – такая же обворожительно красивая, какой пришла на нашу встречу.

* * *

Понятно, что тот Новый, 2010 год для всех нас не стал праздником. Ленки не было, она исчезла из нашей жизни. Мы продолжали дружить с Витей, иногда общались с Валерой, который время от времени виделся с матерью, но о ней не говорили никогда – запретная тема.

На балконе совсем холодно, что-то Сашка не едет. А, еще рано, через час появится, наверное. Забралась с ногами на диван, включила телевизор. Смотреть можно только «Культуру», все остальное «отстой», как говорят дети. Хороший концерт передают, Большой симфонический оркестр…

Звонит мобильный телефон. О, это Райан. Странно.

– Да, Райан.

– Добрый вечер, Евгения, – как смешно он произносит мое имя, впрочем, с приятным таким акцентом. – Ваши дети забыли учебник, по которому они должны готовить домашнее задание.

– О, Райан, извините.

– Учебник лежит у меня в коридоре. Может быть, Алексей подъедет?

– Нет, они сейчас на вечеринке. Я могу подъехать сама.

– Наверное, это неудобно? Но тогда следующий урок не будет столь продуктивен, как хотелось бы.

– Я подъеду, сейчас, по пустой Москве, это займет не более двадцати минут.

– Если это удобно.

Какой интересный у него голос, бархатный, плотный, с проскальзывающими иногда старческими нотками… Не подходит этому мальчишке его голос, решительно не подходит.

* * *

В лифте опять испытываю щемящее чувство – детство, бабушка Галина Николаевна, к ней в гости ходили по воскресеньям. У нее всегда нас ждал красиво, по всем правилам этикета сервированный стол. Бабушка была профессором и никогда не показывала своих чувств, но меня она любила, очень любила, я это знаю.

И Ленку – подругу мою умершую – она уважала за ум и рассудительность. А бабушка была ох как строга, Аленку мою, например, считала легкомысленной.

Райан с белозубой улыбкой, но своеобразной – кроткой какой-то, лучшего слова не найти – открывает дверь. И этот взгляд с внутренней мукой пронзает до самого дна. Райан особенно смотрит, обжигает. Сердце сжимается, падает, внутри разливается тепло. Что это? Что это со мной такое…

– Евгения, можно я буду пробовать говорить с вами по-русски? Наталья сказала, что вы – лингвист.

– Конечно, Райан! Конечно, давайте будем говорить по-русски, буду рада вам помочь освоить наш язык. Он действительно очень красивый, образный, содержательный.

– Да-да. Я изучал его в университете. Но он, если можно так выразиться, заморожен в моем сознании, я не могу им пользоваться. А это язык великой литературы. Мне хотелось бы читать по-русски, а для этого нужно прочувствовать язык, его мелодику. Чтобы язык ожил, нужно на нем говорить. Я помню, как произносить всего несколько слов: «здравствуйте, до свидания, добрый день». Я правильно сказал?

– Да, правильно, – улыбаюсь, но пока говорю по-

английски.

Рано пока говорить с ним по-русски, чувствую это, нужно что-то придумать, чтобы ему помочь.

– Может быть, вы мне подскажете еще несколько слов, наиболее употребляемых?

Задумываюсь.

– Нужна какая-то система, – говорю. – Я подумаю и в следующее воскресенье что-то вам предложу, хорошо?

– Буду вам очень признателен.

– Дети в восторге от общения с вами, – говорю я.

– О, потом они будут сердиться на меня, но не долго. У меня есть некоторый опыт, – смотрит весело, радостно, беззащитно и как-то еще.

– А где учебник? – спрашиваю.

– Пожалуйста. – Райан аккуратно вкладывает в мои руки учебник. – До воскресенья?

– До воскресенья.

Бегу к лифту. Нет, вниз лучше пешком. Будто мотор какой-то внутри включился, лечу как на крыльях. Какой очаровательный мальчик, чудо какое-то. А джентльмен какой! Интересно узнать о нем побольше. Бывает же такая молодежь, а? Просто чудо какое-то, а не человек.

Бегу, потом жму на газ – еду быстро. Сашка вернется, а меня нет. Что он подумает? А ничего не подумает. Вышла к соседке, вот что подумает. А я тут за учебником езжу.

* * *

Дом пустой, темный. Сашки еще нет.

Что это со мной такое? Почему сердце так стучит? Запыхалась, спешила просто, вот и все. Звонит Лида, температура у нее, завтра не придет. Конечно, не приходи, еще не хватало всех заражать вирусом.

А вот и Сашка, с хорошим уловом, довольный. Утопаю в объятиях мужа. Как мне всегда с ним хорошо – тепло и уютно… и безопасно как-то. Чищу рыбу, зачем-то надела перчатки, ужасно неудобно, и все-таки надела. Зачем? Никогда этого не делала, но ведь руки будут пахнуть рыбой, и уколоть можно. Ну и что, что будут пахнуть? Райан. А он здесь при чем? Бред…

Приходят дети.

– Вы учебник у Райана забыли, мне пришлось мотаться, – первое, что говорю вместо приветствия.

– Ты была у Райана? – восклицает Катька.

– Что он сказал? – спрашивает Леха.

– Сказал, что, если не сделаете домашнее задание, следующий урок пропадет, – с сарказмом замечаю я.

– Сделаем, пусть не волнуется, – бросает Катька.

– Это, между прочим, вам нужно, а не ему, – замечаю я.

Не нравится мне, как я произнесла это «ему», что такое, в конце концов, чем меня так задел этот мальчик?

Поздним вечером в объятиях мужа я наконец забыла Райана. Несмотря на годы, прожитые вместе, а может быть – и благодаря им, с Сашкой нам было хорошо, очень хорошо, и всегда как-то по-новому. С годами мы изучили друг друга до мелочей и научились пользоваться этим вполне разумно.

Съели по мандарину, поболтали о том, о сем, Сашка рассказал, как поймал щуку, которую мы ели на ужин. И мы заснули спокойным, глубоким сном.

* * *

Проснулась рано, в пять часов. И первая мысль – Райан. Почему? Что мне, в конце концов, до этого мальчишки? Почему он такой трагический? А с чего ты взяла, что он трагический? Взгляд у него такой, проникающий. Интересно, есть у него девушка? Не похоже… Может, Катькин потенциальный жених? Повезло бы тогда Катьке. Только у Катьки характер – ой, повезет ли в этом случае Райану – еще вопрос.

Интересно, что из Достоевского он больше всего любит? Нужно будет спросить невзначай. И вообще нужно о нем позаботиться, пусть дружит с детьми, он же гость в нашей стране, мы должны проявить гостеприимство. Эта мысль меня вдохновила, вскочила, пошла в душ.

В душе рассматриваю свою фигуру. Возраст почти не виден пока. Почти. И пока. И все-таки виден, а скоро будет совсем виден. А Райан… Боже мой, ты с ума сошла, что ли?! Это ты о чем вообще? Старая перечница! Дура! Только в отличие от Ленки – дура не умная.

Ленка, да, Ленка. А ведь у нее с Витькой не было все так хорошо, как у нас с Сашкой. Она мне говорила иногда, правда шутя и не жалуясь, что Витька любит только Гоголя. А этот ее Макс любил ее, именно ее. Как она могла устоять? Это я о чем? О чем я думаю?! Странно работает мысль. Неужели я тоже могла бы в свои годы влюбиться в человека, который годится мне в сыновья?

Нет, это невозможно, невозможно. Это я? Это чтобы я?!

Бужу Катьку, Лешку, все как обычно. Поехала сегодня на машине, ведь после работы – к Лиде. Выехала рано, рано приехала на работу. Фейсбук с Аленкой – утренний ритуал, разница только в том, что сегодня не в автобусе, а с работы. Спрашиваю у Аленки в письменной форме, могла бы она увлечься – написать «влюбиться» рука не поднимается – человеком, который годится ей в сыновья? Пауза, Аленка что-то пишет. Что-то она напишет. Жду с замиранием сердца, почему с замиранием? Сама не знаю, честное слово.

«Могла бы, – пишет Аленка. – И нравился мне тут один аспирант Петра. Но я даже тебе не говорила. Сейчас он уехал в Англию».

Куда?! В Англию. Мистика какая-то.

Лиды нет, плохо без нее. Завал работы, и пообедать не с кем. Звонит Татка, плачет, Лиду только что на скорой увезли, острый приступ панкреатита. Вечером поеду к ней, но теперь не домой, как планировала, а в двадцать четвертую больницу.

Фейсбук, работа не волк, в лес не убежит. Ничего интересного. Где он, мой мальчик, найти бы его в фейсбуке. «Мой»? Определенно, я окончательно спятила. Лезу на страницу Наташки, которая нас познакомила. А вот и он – Райан Уильямс. Фамилия какая классическая… На его странице – ничего особенного. В основном фотографии вечерней Москвы. Но «если вы хотите посмотреть, чем Райан делится с друзьями, отправьте ему запрос на добавление в друзья». Нет, я не готова. Собственно, а что тут такого? Один общий друг – Наталья Терехова. Нет и нет. Какой я ему друг? Между нами пропасть неодолимая. Лешка ему друг и Катька тоже, может быть. А я ему? Старший товарищ? Смешно и страшно. Ужас. Помрачение. Наваждение. Дурдом. Закрываю фейсбук – в сердцах. Не заходить больше туда, на его страницу, во всяком случае.

Приходят знакомые клиенты, давно знакомые, лет пятнадцать – Олег и Андрей. Предлагаю кофе, болтаем о том, о сем. Евро скачет, налоги растут, нефть дешевеет. Безопаснее ехать в Таиланд и дешевле. Пожалуйста, можем и в Таиланд, отвечаю. Только вот Лида болеет, лучше бы с ней. Мы хотим уже на следующей неделе, говорит Олег. Конечно, я и сама для вас все сделаю. Только я не Моцарт, не Лида я, увы, – конечно, не говорю об этом вслух клиентам, думаю про себя. Поучиться бы у нее на такой случай. Но, конечно, я тоже им все подберу и забронирую все в лучшем виде. Опыт все-таки.

Оплатили сразу сто процентов, они всегда так. Хорошие клиенты, и ребята симпатичные, где-то мои ровесники. Почему бы не кто-то из них залез мне в душу? Да они моему Сашке все равно в подметки не годятся. А Райан, значит, годится в подметки? Ребенок. Но это совсем другое дело. Просто сама себя не понимаю, не могу понять. Люблю ведь Сашку. Да, люблю Сашку, только его одного всю жизнь. И сейчас тоже.

Опять лезу в фейсбук, не посмотрела – бывает он там хоть изредка… Последняя публикация три часа назад. Одинокий фонарь, утро в Москве. Какой-то грустный кадр, бедный мальчик, трагический какой-то. С чего ты взяла, что он трагический? Молодой, красивый, самостоятельный. Почему глаза такие тогда? Да отвяжись ты от него, наконец. Какое ты к нему имеешь отношение?

* * *

Больница номер двадцать четыре. Хорошая больница. Тихо. К Лиде меня пускают прямо в палату. Она лежит под капельницей, улыбается мне. Первый вопрос: что там на работе? Моцарт ты наш, трудоголик. Рассказываю про Олега и Андрея.

– Не знала, что тебе из еды можно, шоколадок и разменных денег принесла для персонала, – говорю. – Хочешь, куплю что-нибудь, тут рядом магазин.

Лида отказывается от гостинцев, просит с ней посидеть просто так. Поболтать, а то скучно.

– Если ты, конечно, не спешишь.

– Конечно, не спешу.

Вдруг выкладываю ей про Райана, хотя стыдно, сама не знаю, как вырвалось. Стыдно ужасно. И говорить стыдно, и даже думать стыдно, а все равно говорю.

– Не знаю, мне хоть бы их всех не было, этих мужиков – хоть молодых, хоть старых. Никого не хочу.

У Лиды муж был испанец, умер четыре года назад. Татка у нее – вылитая испанка, и внешне, и по темпераменту. Понятно, что русский муж с ней и двух месяцев не продержался. А Гоша – беленький и спокойный, как Лида. Лида ему – и папа, и бабушка, и дедушка. Переживает за него, для него бережет всю свою любовь… И правильно, нужно парня человеком вырастить. Мои дети почти выросли. Почти…

– Ничего, что он тебе понравился, подумаешь, тоже проблема, сейчас это модно, вон Пугачева с Галкиным.

Меня передергивает. С какой досадой я всегда думала о Пугачевой, особенно после ее «законных» браков с мальчишками, с одним, с другим, с третьим. Так вот – посмотри теперь на себя! Теперь ты – то же самое, что Пугачева, только без ее таланта, за который многое можно простить.

Помню, как появилась Пугачева со своим «Арлекино». Работал телевизор, шла какая-то музыкальная программа тех лет – «Утренняя почта» или еще что-то, не помню. И вдруг запела неизвестная молодая певица чуть надтреснутым голосом. Тогда все мы невольно повернулись к экрану – папа, мама, бабушка, я. Певица завладевала вниманием, брала за душу, что там говорить.

– Боже мой, – воскликнул через несколько мгновений мой бесконфликтный аристократичный папочка, который не имел привычки говорить о ком бы то ни было плохо. – Этот базарно-бульварный стиль, развязный и вульгарный, теперь будет определять вкусы всей страны на многие десятилетия. Какая пошлось!

Позже, когда мы с папой говорили о феномене Пугачевой, он объяснил, что ее развязность казалась глотком свободы для забитого советского человека, а ее несомненный талант, умноженный на полное отсутствие вкуса, становится особенной разрушительной силой, попирающей подлинную культуру. Впрочем, это было его личное мнение, которое он никогда никому не навязывал и высказал мне только потому, что я спросила. Мой умный папочка, как рано, как трагически оборвалась его жизнь! При невыясненных обстоятельствах. До сих пор мы не только не знаем, но и предположить не можем, кто его убил. Кому он помешал? Мы нашли его задушенным и брошенным в ручей неподалеку от нашей казенной дачи, которая была положена папе по должности. Произошло это через полгода после нашей свадьбы, день в день. 4 апреля 1993-го. Так что мои дети дедушку не знали. Мама пережила папу на пятнадцать лет.

Я вышла от Лиды в половине восьмого, посмотрела пробки на навигаторе. Третье кольцо в моем направлении стоит. Позвонила Сашке, сказала, что задержусь. Дети дома, корпят над уроками.

Звоню по скайпу Аленке, она не может говорить, к ним с Петром пришли гости. Сижу, смотрю в окно. Красивый кадр. Вечерняя Москва, огни иллюминации, фонари, фары машин. Фотографирую смартфоном. Красиво, делаю романтическое селфи – один темный полупрофиль на фоне огней, тоже красиво, выкладываю в фейсбук. Подписываю – одиночество в большом городе. Романтично. Может быть, он тоже ищет меня в фейсбуке? Может быть, он увидит? Что за бред?!!!

Завожу машину, еду к Сашке, скорее к Сашке, к любимому родному мужу, с которым я забываю о мальчишке…

Неделя вторая

Занятия раз в неделю по воскресеньям. Как-то почти забыла я Райана, отпустило. А теперь опять идти к нему? Может быть, без меня съездите, спрашиваю детей накануне.

– Мам, ты что, это сколько времени мы на дорогу убьем, – говорит Лешка.

– Ты нам с домашкой помогаешь, – резонно замечает Катька. – А для этого тебе лучше быть на уроке. Мы с твоей помощью в несколько раз быстрее все делаем, правда, Леш?

– Угу, – кивает сын.

Не спорю – надо так надо. Опять накатывает. Сегодня встала на раннюю службу в храм, сама проснулась, до будильника. Приехала до начала, тихо, свечи мерцают. Моя любимая Казанская икона. Канон – ставлю свечи за упокой. Царство Небесное папочке и мамочке, и Елене.

Когда Ленку отпевали, я не могла поставить свечку, руки так дрожали, и в глазах все плыло. И Ленку мертвую в гробу не помню совсем. А рядом с гробом – Витя, Валера и Макс. Странно. Стояли рядом, как будто Витя с двумя сыновьями. Кто не знал – так и думали. У Сашки кто-то спросил – это Витин сын от первого брака? Сашка мой не знал, что и говорить. Промолчал. Молчанье – золото, Сашка мой, как никто, умеет пользоваться этим богатством.

Пристраиваюсь в конец очереди на исповедь. Что мне говорить на исповеди? Не знаю даже, как это объяснить, как назвать? Влюбилась в мальчика? Нет, я люблю своего мужа! Не знаю, что со мной. Господи, помоги!

– На исповедь нужно приходить вечером, – сердито говорит священник. – Утром только дети и больные.

Отхожу, почти с облегчением, хотя сердце саднит. Почему так раздраженно, мне же – правда – нужно исповедоваться. А нужно ли?

* * *

Райан сегодня совсем грустный, напряженный, почти не улыбается, суточная – модная такая – щетина на щеках. Так он выглядит взрослее. Но в ходе урока узнаю, что ему будет двадцать пять. Ровно двадцать лет разницы у нас. Годится мне в сыновья. Запросто.

Райан занимается сосредоточенно, дает много, концентрированно. Задает большое количество домашки. Лешка спорит, объясняет, что им и так кучу всего задают. Райан непреклонен: вам же мама помогает. Наконец улыбается, но не так ярко, как в прошлый раз. И вдруг сам предлагает нам всем подружиться в фейсбуке. Если будут вопросы – пишите, я быстро отвечу. Спасибо, говорю. Улыбаюсь, стараюсь держаться как… мама для всех троих. Получается ли? Не знаю, ничего не знаю.

На этой неделе у Катьки концерт отделения гитары, она будет играть и соло, и в ансамбле. Мелькает мысль – пригласить Райана. Гоню эту мысль.

– Мам, может, пригласить Райана на мой концерт? – в тот же момент тихо спрашивает Катька.

Вздрагиваю.

– Пригласи, – говорю как можно более безразлично.

Катька очаровательно объясняет Райану на неплохом английском, что у нее в четверг концерт и, если он свободен, она была бы рада его пригласить. Райан расплывается в белозубой, кроткой улыбке.

– Спасибо, Катя, мне очень приятно получить такое приглашение. Но, к большому сожалению, в четверг я не могу. Право, мне очень приятно, что вы меня пригласили.

Катька огорчена, но не подает вида.

– Может быть, в другой раз, – говорит она. – Мы довольно часто выступаем.

– В следующий раз обязательно, – отвечает Райан, – непременно.

Выходим, он стоит на пороге и смотрит. О, этот взгляд, какой-то обреченный, прожигающий до дна души. Прочь, скорее прочь, бегом вниз по лестнице!

– Пойдемте поскорее, – говорю детям. – Мы с папой сегодня на концерт идем.

Сегодня вечером идем с Сашкой на Трофима, это один из немногих современных эстрадных исполнителей, которых мы любим. Он поэт, настоящий поэт. Раньше мы часто ходили на концерты с Леной и Витей. Теперь ходим с Сашкой вдвоем.

Какое счастье, что у меня есть муж, мой родной, моя половина. А те, у кого нет такого преданного и любимого мужа? Например, Ленка или Пугачева? Как они могли устоять, как возможно устоять, когда внутри вспыхивает такое… не хочу называть чувство – это слишком хорошее слово для «такого». Горит эта адская мука внутри, все-таки нужно на исповедь, нужно сходить на исповедь.

* * *

Каждый день одно и то же. Фейсбук по дороге на работу, теперь сначала Райан. Потом уже Аленка.

Райан постит каждый день – то какие-то пособия по английскому, то фотографии. Главная тема – одиночество. У него, оказывается, более полутора тысяч друзей по всему миру. Но лайков немного. Видимо, внутренний он человек, интроверт. День рождения – 30 марта 1991 года, ему двадцать пять уже исполнилось, а мне сорок пять будет только в декабре.

Каждый день хочу ему написать под каким-нибудь предлогом, придумать вопрос по домашнему заданию. Нет, не буду ничего придумывать. Не буду!

В четверг у Катьки концерт. Снимаю фото и видео. Чтобы выложить в фейсбук. Пусть жалеет, что не пошел. Концерт прекрасный. Катька молодец. А я – дура. Дура старая.

В пятницу Лиду выписывают наконец. В понедельник, возможно, выйдет на работу. Жду не дождусь. И воскресенья тоже жду, к своему стыду. Забираю Лиду из больницы, она рада-радешенька. Полторы недели Гошу не видела, и на работу уже тянет – нет сил.

– Как твой мальчик? – спрашивает с доброй улыбкой.

– Ой, Лидусь, не могу, пытка какая-то.

– На исповедь сходи, – говорит Лида, она у нас по-настоящему «церковная». – Это ведь нехорошо как-то, нужно на исповедь.

– Знаю, уже пыталась. Не стал исповедовать.

– Почему? – удивляется Лида.

– Утром только дети и больные.

– Так вечером сходи.

– Не успела еще. Пойду.

И пошла в субботу вечером. Мы в этот храм ходим давно, с самого рождения детей. Тогда храм еще только восстанавливался, а сейчас стоит в полной красе, даже еще краше, чем был до разорения. Так почти все восстановленные храмы у нас, в России. Только не везде со вкусом восстанавливают, а у нас – со вкусом. Иконописцы очень хорошие писали и иконостас, и фрески. В византийском стиле. Классика.

Настоятель исповедует, встаю в очередь. Так уж повелось – всей семьей мы ходим на исповедь и за советом к настоятелю. Так сложилось само собой, и все мы к этому привыкли. Только советы обычно детей касались, а не нас. У нас все было привычно, ровно. А теперь – впервые сердце стучит, кажется, все вокруг слышат, как оно бьется. Неспешно, красиво идет служба. Как же красиво у нас поют!

Покаяться нужно, освободиться. Как покаяться, в чем? Влюблена? Нет, это не так! Я люблю своего мужа! Тогда что? Почему внутри такая боль и такая нежность? Привязанность? Да. Страсть? …Не знаю.

Сказала, как-то неопределенно, криво, косо, но высказалась.

– Это страстишка такая к тебе привязалась, нужно исключить, – голос священника звучит бодро, оптимистично.

Почему-то режет по живому слово «страстишка». Кажется, я бормотала о чем-то другом. Значит, невразумительно выразилась. Исключить.

– А как?

– Молись.

– Да, спасибо, буду стараться.

Выхожу из храма. Оказывается, уже стемнело. На душе легче, не так болит. Но все-таки, что же делать? Как избавиться от этого наваждения? В голове все тот же туман. Поднимается внутренний ропот на священника: как так – не сказать ни одного живого слова, формальный подход. Ну как так можно?! Мне же по-настоящему нужно. Мне же страшно, и больно, и одиноко!

И сразу вспоминаю 2008 год, умирала мама. Пригласила батюшку, а он… даже не буду описывать все коллизии взаимоотношений с этим священником, только поехала я после этого в Троице-Сергиеву лавру. Выбрала самого старенького монаха, подхожу и говорю: вот так и так поступил со мной и с умирающей мамой священник.

А он мне в ответ:

– А ты сама хоть одного хорошего священника родила?

– Я?! Нет.

– Твой сын не хочет быть священником?

– Не хочет.

– Так откуда возьмутся хорошие священники? – спросил старец и закончил со мной разговор.

Я потом долго думала. Действительно, почему мы всегда ждем, что кто-то что-то сделает для нас, за нас? Не родила священника, вот и не ропщи… И сейчас я шла из храма и думала об этом. Лешка ходит в храм, верит в Бога, но стать священником – об этом не может быть и речи.

Слава Богу, Сашка дома. Какой он у меня теплый, уютный, ласковый. С ним всегда есть о чем поговорить. С ним я забываю обо всем, что выбивает из колеи. Почти забыла и Райана. Небольшая передышка. До утра.

Неделя третья

Воскресенье. Утром первая мысль: Райан. Сегодня увижу. Старая жалкая дура. Сашка еще спит, и дети тоже. Пойду-ка в ванную. Томик Достоевского, перечитываю постепенно собрание сочинений. Сейчас у меня мой с молодых лет любимый роман «Идиот».

Опять в зеркало на меня смотрят мои сорок пять. Ну что же – что есть, то есть. Это определенность, константа. И это хорошо, правда, хорошо. Это мой щит. Защита моя – «мои года, мое богатство».

Вдруг пронзает острой болью – Райан. Стреляет. Как нарыв стреляет через все мое существо. Какой ужас. Ужас какой.

Вода смывает слезы. Вспоминаю маму. Когда папа умер, ей было сорок восемь. Тогда казалось – почти пятьдесят! А сейчас думается: всего-то сорок восемь. Прошло несколько лет после смерти папы, не помню – сколько именно. Приезжаю как-то к маме, а у нее сидит и пьет чай аспирант Гена. И я понимаю, кожей чувствую, да и в глаза бросается, что он маме нравится. И вообще – атмосфера тут у них какая-то подозрительная… Что это за фокусы?! Когда Гена уходит, мама пытается мне что-то объяснить про свои чувства.

– Я никогда не смогу понять никаких чувств к человеку, который годится тебе в сыновья. Как мужчина может быть младше?! Это нонсенс! – отрезаю я.

Мама огорчилась, она замкнутый человек и очень редко решалась чем-нибудь со мной поделиться.

– Ты никогда меня не понимала, – сказала только.

Стою под душем и плачу. Да, мамочка, не понимала. Не понимала я тебя. А теперь? Вытерлась, надела халат. Крем от старения, вчера только купила. Глупость какая, и все-таки купила, а сейчас мажу лицо, промокнув слезы. Села в кресло в гостиной, мое любимое положение – в кресле с книгой и чашечкой зеленого чая с имбирем.

Лев Николаевич Мышкин. «Ростом немного повыше среднего, очень белокур, густоволос… Глаза его были большие, голубые и пристальные; во взгляде их было что-то тихое, но тяжелое, что-то полное того странного выражения, по которому некоторые угадывают с первого взгляда в субъекте падучую болезнь». Этого еще не хватало! А так похож. Вылитый Райан, вернее, Райан – вылитый князь. Определенно, я схожу с ума.

* * *

Идем от машины к подъезду. Улица Усиевича, 13. Собираю всю свою волю, только бы не выдать себя. Какой ужас внутри… иду, как на преступное свидание. Голова уже не работает, совсем не работает. Только бы не подать вида. Райан открывает дверь. Улыбаюсь как дура. Чувствую, что улыбаюсь как дура, ничего не могу поделать. Райан помогает мне снять плащ.

Мне хорошо, мы общаемся, говорим обо всем на свете. Нет моих лет, нет его лет. Общение совсем в другой плоскости, вернее, в другом объеме. Вне возраста, вне пространства, вне времени. Где же тогда? Не знаю, замечаю только тему, поддерживаю разговор. Это я умею. Об английской литературе, о русской литературе. Райан блестяще ведет урок. А мне просто хорошо. Непревзойденный Достоевский, говорит Райан, что вы любите из Достоевского – спрашивает у детей.

Лешка морщится и не стесняется признаться, что Достоевский – «не его» писатель, предпочитает Чехова и Астафьева. Катя любит Достоевского, особенно роман «Идиот» – это мое у нее, от меня, об этом романе мы с ней не раз говорили. Райан вздрагивает и даже вскакивает.

– Мой любимый роман «Идиот», – восклицает он. – Князь Мышкин – мой идеал.

– Почему? – поспешно спрашиваю я, мне так нужно это понять.

Райан краснеет, густо вспыхивая, как это свойственно белокурым людям. Не могу оторвать от него взгляд, и Райан смотрит прямо мне в глаза.

– Благородство, аристократизм и одухотворенность, – отвечает. – Те качества, которые отличают настоящего человека. В нем совсем нет мещанства и пошлости.

– Согласна, – говорю. – Я потому и спросила, что моя любимая вещь Достоевского тоже «Идиот», и тоже именно за эти качества я так люблю князя Мышкина.

Райан улыбается кроткой, радостной, нет, пожалуй, даже счастливой улыбкой и почти сразу продолжает урок. Он дает много материала, мне трудно сосредоточиться, в висках стучит. Очень хочу уйти, уйти отсюда.

– Мам, почему ты такая грустная? – шепчет Катя.

– Я? Нет, – отвечаю торопливо и неубедительно. – Я не грустная. Задумалась просто.

Наконец урок закончился. Пытаюсь вникнуть в то, что Райан говорит про домашнее задание.

Прощаемся в дверях.

– Я не забыла о своем обещании по поводу русского языка… – говорю сбивчиво.

– Значит, просто не пришло время. Это совсем не обязательно. До свидания, Евгения, – смотрит мне в душу Райан. – До воскресенья.

Неделя четвертая

Но мы встретились раньше, в субботу. А случилось это потому, что мой муж Сашка опять уехал на рыбалку. Погода-то хорошая, почему не съездить? Конечно, нужно съездить, может быть, уже последний раз до зимы, пока лед не встанет. А у нас билеты в Театр Маяковского на «Женитьбу» Гоголя, и дети решили пригласить на освободившийся папин билет Райана. Они так решили сами, честное слово. Я обрадовалась, потом огорчилась, надеялась, что он откажется, и в то же время ждала, что все-таки мы пойдем в театр вместе.

И мы пошли. Я сразу была уверена – затея эта странная во всех отношениях. Во-первых, идти на спектакль, тем более на Гоголя без знания русского языка – чистая авантюра. Во-вторых, сейчас там целых три, а то и четыре актерских состава – и никогда не знаешь, на кого попадешь. В-третьих, дети сразу сказали, что – в случае чего – переводить Райану буду я. Я?! Значит, я должна сидеть с ним рядом и перешептываться в полумраке зала… Это как-то уж слишком. Хотела сказаться больной, но – как назло – чувствовала себя прекрасно. Лучше не бывает. А обманывать насчет собственного здоровья я не люблю и никогда этого не делаю. Накликаешь еще. Не то чтобы я была суеверна, и все же.

Так или иначе, мы пошли в Театр Маяковского вчетвером – мои дети, Райан и я. Встречались у входа в театр. Издалека увидела его. Высокий, в клетчатом полупальто и такой же кепи – лондонский денди, с благородной – несмотря на некоторую сутулость – осанкой. Белозубая улыбка в суточной – по впалым щекам – щетине. А глаз не видно – скрывает тень от головного убора.

Входим. Райан успевает помочь мне раздеться, потом раздевается сам. Я подталкиваю Лешку локтем.

– Помоги сестре раздеться, учись у Райана хорошим манерам, – говорю.

– Достаточно, что я учусь у него английскому, – бурчит Лешка.

Чувствую себя немного скованно, бросаю взгляд в большое зеркало – еще ничего, вполне. Пока из зеркала на меня смотрит молодая, красивая, ухоженная женщина. Видно, что я его старше. Но не на двадцать лет! Боже, о чем я думаю. Не думать, не думать, не думать. Жить настоящим моментом, не надумывать. Так я решила заранее. Райан мне улыбается, по-детски непосредственно, и, как всегда, смотрит прямо в душу до самого дна.

– Евгения, – говорит, – я хочу думать, что смогу понять Гоголя по-русски.

– Вы совсем не знаете эту пьесу? – спрашиваю.

– Знаю немного, – виновато пожимает плечами, – полного перевода не нашел, читал аннотацию, потом пытался вникнуть через электронный переводчик, но так ничего и не понял.

– Да, настоящая литература и электронный переводчик пока не совместимы, – говорю. – И несмотря на то, что прогресс идет вперед, скорее всего, так и не подружатся.

– У нас в Ирландии говорят, что есть три пары, которые никогда не придут к согласию: две хозяйки в одном доме, два кота, которые ловят одну мышь, два парня, которые ухаживают за одной девушкой. Я сюда прибавил бы четвертую пару: электронный перевод и литературный текст. С моей точки зрения, они не просто не дружат, они дерутся, – отвечает Райан.

Мне становится смешно, смеемся вместе. Глядя на нас, смеются дети. Меня наполняет ощущение полного счастья, и я решаю побыть счастливой. Именно так, как сейчас. Раз так сложилось.

Наши места в партере, хорошие. Сидим локоть к локтю, чуть касаясь друг друга рукавами. «И не краснеть удушливой волной, слегка соприкоснувшись рукавами… Мне нравится, что Вы больны не мной, мне нравится, что я больна не Вами», или как там у Цветаевой. А я краснею. И я больна. Но сейчас я запрещаю себе что бы то ни было, кроме счастья. Мы сидим рядом, мы говорим о пустяках, с нами дети. Только Сашки нет для полного счастья. Я вконец перевернула все с ног на голову. Если бы Сашка был, он заметил бы что-то или нет? Нет, кажется, я ничего себе не позволяю… вроде бы. Да, Райан мне нравится, очень нравится, а что тут такого?

Лешка приносит программку, которую мы поначалу забыли купить. Прекрасно! Лучший состав сегодня: Немоляева, Костолевский, Зоя Кайдановская и даже Джебраилов! Повезло.

Пытаюсь заранее продумать, где Райану может понадобиться мой перевод. Ох, много где. Почти везде. И тут меня осеняет – нахожу на телефоне в интернете текст пьесы – буду следить глазами и пытаться синхронно переводить. Когда-то я занималась синхронным переводом фильмов по монтажным листам. Что ж, тряхнем стариной.

Читаю. Ох, как трудно переводить-то будет! Ужас! Первый звонок. Райан болтает с детьми по-английски, пока я уткнулась в телефон. Я все время чувствую локтем его руку. Нехорошо это. Как-то неправильно. И вдруг – пронзает мысль: а изо рта у меня не пахнет? Ведь придется прямо на ухо шептать, вокруг же люди. Ой, ужас! Судорожно роюсь в сумке, ничего нет. Валидол только, но ладно, хотя бы валидол, хотя нет, запах у него противный, больничный. Нашла! Завалялась пастилка от кашля с лимонным вкусом и, соответственно, запахом. Подойдет. Незаметно кладу под язык.

Как же я буду переводить? «Статский советник»…

– Отключите, пожалуйста, мобильные телефоны…

Извините, не могу. Отключу только звук. Райан послушно отключает телефон. Какие у него пальцы – длинные с ногтями идеальной формы. Какие точные, элегантные движения руки. Третий звонок. Хорошо, что я знаю спектакль, раза три или даже четыре смотрела, нет, три. Этот – четвертый раз.

Начинаю переводить – как хорошо, что первые реплики такие медленные… Подколесин – Степан, Степан – Подколесин. Перевожу почти слово в слово. При появлении свахи становится тяжелее. Нет, не буду тараторить, суть буду переводить. Тем более и не переведешь все эти «великатес» и «прилгнуть».

Смотрю краем глаза, кажется, понимает мой Райан, улыбается, смеется даже. И тут-то происходит то, чего я больше всего боялась. На мой шепот оглядывается дама со второго ряда. Мы на третьем ряду сидим – места с четырнадцатого по семнадцатое. Я на семнадцатом, Райан на шестнадцатом. А она оглядывается так многозначительно со своего восемнадцатого места во втором ряду. У меня, конечно, сердце в пятки ушло, но не подаю вида. Улыбаюсь ей примирительно, развожу руками – уж поймите и простите, иностранец. Дама бросает взгляд на Райана, вдруг выражение лица у нее меняется, она улыбается со всем возможным очарованием и согласно кивает. Боже мой, этот мальчик магически действует на всех престарелых дам! Мысль дурацкая, проносится вихрем. Думать об этом некогда. Переводить, переводить, переводить…

Трудно переводить, сокращаю, комкаю. Это же Гоголь. Был бы английский перевод, неужели его нет, наверное, нет, раз Райан не нашел, и все-таки нужно будет в антракте еще поискать. Но пока перевожу. Райан смеется, задумывается, снова смеется, глаза горят… Не переспрашивает, значит, понимает. Все-таки язык я чувствую, чувствую язык. Эта тщеславная мысль меня сбила, я потеряла нить. Как будто весь английский вышибло из головы.

– Евгения, вы устали? – виновато спрашивает Райан.

– Нет-нет, Райан, мне самой очень интересно на этом перекрестке языков смотреть Гоголя, сейчас. Подколесин говорит, что Агафья Тихоновна ему не нравится, хотя только что говорил, что нравится… – продолжаю перевод.

Звонок. Антракт. Слава Богу!

– Гоголь – гений! Он великий, такой же как Достоевский, великий знаток человеческой души! – восклицает Райан. – А я никогда не читал Гоголя.

Катя поддерживает разговор, рассказывает о «Вечерах на хуторе близ Диканьки», на неплохом английском, между прочим. Только зря она сейчас, не о том. Райан на другой волне. Он вдохновлен, обескуражен даже.

Никакого английского перевода «Женитьбы» Гоголя «Яндекс» не предлагает. Странно, наверное, надо по-английски сделать запрос в «Гугле». Ищу «marriage gogol text», нет ничего. О пьесе есть, самой пьесы нет. Ну и ладно.

Антракт заканчивается быстро. Перевожу. «Если бы губы Никанора Ивановича да приставить к носу Ивана Кузьмича, да взять сколько-нибудь развязности, какая у Балтазара Балтазарыча, да, пожалуй, прибавить к этому еще дородности Ивана Павловича – я бы тогда тотчас же решилась…» Кажется, неплохо у меня получилось перевести. Райан хохочет.

Кайдановская играет великолепно, великолепно. И Костолевский – неотразим, да и все остальные. Звездный состав. Повезло.

Второе отделение как-то даже легче, или уже приноровилась. Вот и последняя реплика… «Еще если бы в двери выбежал – ино дело, а уж коли жених да шмыгнул в окно – уж тут просто мое почтение!»

Да, еще ведь песня… У меня в тексте пьесы нет ее слов. Да это неважно. «Тоска, печаль, надежды ушли. Друга нет, неприветно вокруг… Молчи, грусть, молчи, не тронь старых ран, сказки любви не вернуть никогда». Красиво поют.

Вдруг Райан берет меня за руку своей холодной, холеной рукой. Мне становится жарко и страшно. Бросаю на него испуганный взгляд. Но… кажется, он даже не замечает, что схватился за мою руку. Он весь там, среди мерцающих свечей, проникнут песней, он и без перевода понимает, о чем она. Я замолкаю. Меня тоже всегда до глубины души волнует этот спектакль, пронзает Гоголь. Какой тонкий мальчик, как он все чувствует… точно. Как я. Не освобождаю руку из его руки. Тепло и счастливо.

Выходим из театра в ночь.

– Райан, давайте мы вас подвезем домой, – это Лешка предлагает, ничего себе, вместо меня, все-таки я за рулем!

А что, собственно, правильно предлагает, только ведь Райан не поедет, я это точно знаю. Он пойдет гулять по ночной Москве. Один.

– Нет, спасибо, я хотел бы пройтись, – отвечает Райан.

– Ой, мама, можно мы с Райаном погуляем? – безапелляционно спрашивает Катька. – Спать совсем не хочется. Мы с Лехой и сами домой приедем.

То есть ты поезжай домой, мама, а мы – молодежь – погуляем. Даже обида какая-то меня царапнула, но это ерунда, едва заметно. Я совсем не против, чтобы они погуляли, только ничего-то она не понимает, моя девочка. Я понимаю, он хочет побыть один.

– Нет-нет, Катя, – говорит Райан. – Я сейчас не могу. Мы встретимся завтра на уроке.

– Спасибо, Евгения, – это уже мне. – Я понимаю, что вам пришлось тяжело работать. Но вы открыли для меня Гоголя. Я в неоплатном долгу перед вами. Такая глубина скорби и радости в полной гармонии есть только у русских писателей. Если вы позволите, мне бы хотелось как-нибудь поговорить с вами о Гоголе. Спасибо вам!

– Совсем не за что, Райан. Я рада, очень рада, что вам понравилось, – кажется, я вкладываю в эти слова слишком много чувства, ну и пусть. – Гоголь – это тайна, в него можно погружаться бесконечно. Будем говорить о Гоголе…

Поспешно махнув рукой на прощание, Райан пошел прочь в сторону бульваров. А мы направились к машине. Катя оглянулась, раз, другой, третий. Я не оглядывалась, а провожала его мысленным взором, так и видела высокую худощавую фигуру, проходящую под фонарями и между опутанными иллюминацией деревьями. И еще я знала, нет, была уверена, что Райан выложит сегодня что-то в фейсбук, и знала, что он знает, что я буду этого ждать. Странно все это.

Дорога на машине по пустой Москве не заняла много времени и не отвлекла меня от навязчивых мыслей. Ехала и думала, что нужно позвонить Витьке, давно я ему не звонила. А ведь это свинство. И сейчас решила позвонить ему не из-за него самого, а из-за Райана, и это тоже свинство. Как они там… без Ленки. Ленка, Ленка, Ленка… Ленка!!!

Витьке можно звонить поздно, он не спит. Сразу снял трубку.

– Вить, привет, – говорю виновато и испуганно.

– Женька! – Витя страшно рад. – Сто лет тебя не слышал. Впрочем, все о тебе знаю.

– Да? – я растерялась, не понимая – откуда он может что-то обо мне знать.

– Да, Сашка-то мне на все праздники звонит и все про вас рассказывает, – объясняет Витя.

Да, я всегда знала, что Сашка мой – золото. В отличие от меня. Значит, он все-таки звонит Вите, а мне не говорил ведь. Чтоб не бередить раны.

– А я про тебя ничего не знаю, – говорю и опять сглатываю предательский комок в горле, как всегда, когда дело касается Ленки, истеричка, и все тут.

– Да, у нас тут весело, знаешь, – слышно, что Витя улыбается. – Максика теперь с нами с Валеркой живет.

Максика – Максимилиана – это дочка Ленки и Максима… Немею.

– Она, когда без мамы осталась, – говорит Витя, и не говорит ведь «когда Лена умерла»… – жила с бабушкой, то есть с мамой Макса, мы виделись все время, дружили. Мама Макса на два года меня младше была. Была, потому что она умерла. Больше года назад, позапрошлым летом – тромб оторвался, мгновенная почти смерть. А у Макса долгосрочный контракт в Лондоне…

Боже мой, опять Лондон!

– Так что самыми близкими родственниками мы с Валеркой оказались, – продолжает Витя. – И забрали Максику к себе по просьбе Макса. Он нам деньги присылает, даже неудобно, можно сказать, содержит нас

всех.

– Вить, может, придешь к нам как-нибудь с детьми. Я так соскучилась, ужасно, и по Валерке, – говорю все так же виновато.

– И по Ленке, – подхватывает Витя.

Опять плачу, истеричка, истеричка! Витя и тот держит себя в руках. А я…

– Максика – вылитая Ленка, только зрение у нее пока слава Богу, – продолжает Витя. – Очки не нужны. Так, когда увидимся? Заехала бы сама как-нибудь, ты ж на колесах.

– А завтра если? – спрашиваю. – С детьми, мы после занятий английским можем заскочить. Часа в три. Без Сашки только, он на рыбалке.

– Мы дома все равно, – говорит Витя. – Валерка только с двух до трех ходит в тренажерный зал, но потом и он подтянется, наверное.

– Хорошо, договорились. Я вам обед привезу, и не спорь, – улыбаюсь сквозь слезы. – Что Максика любит? Что ей привезти?

– Что может любить Максика, ты ж знаешь, чья она дочь, – как Витька может так радоваться жизни, не понимаю. – Она любит книжки.

– Да, как это я не сообразила, – кажется, какая-то искорка Витькиного оптимизма передалась и мне.

Попрощались с Витькой, на душе тепло, особенно как-то. Говорю детям:

– Поедем завтра к дяде Вите с Валеркой в гости после английского?

– А Райана возьмем к ним? – тут же соображает Катька. – Дядя Витя ведь крупнейший специалист по Гоголю.

– Посмотрим по обстоятельствам, – отвечаю.

Лешка ограничивается глухим «угу», занимаясь чем-то своим.

После приготовления всего, что только смогла найти в доме, и даже выпечки быстрых пирогов, наконец сажусь за ноутбук. Странно, Аленка в скайпе, в такое время. Впрочем, у них еще только немного за полночь.

Скорее в фейсбук, давно только об этом и думаю, но решила, ни за что не зайду, пока не приготовлю все на завтра. Страничка Райана. Памятник Гоголю. Значит, он прошел до Гоголевского бульвара. Подпись: «Таинственный Гоголь, глубина, высота, ширь и бесконечность». Да. Как тонко он чувствует, как-то в унисон со мной. Эх, Райан, Райан, милый мальчик.

Еще много постов выложил раньше. Фонари, опутанные иллюминацией деревья. Одиночество в большом городе. Именно там я и видела его идущим, когда, не оглядываясь, уходила в другую сторону. Лайк, лайк, лайк. Никаких комментариев. Все и так понятно, без слов. Он должен видеть, что я видела, что я тоже не сплю – и все.

Удивительный феномен, чудовищный феномен, необъяснимый феномен – я и мальчик, мальчик и я?! Это я – такая умудренная, такая всегда знающая выход из тупика, всегда способная дать жизненно важный совет и помочь делом. Я же такая хорошая, нет, конечно, я грешная «делом, словом, помышлением», но в остальном. Могу даже быть примером, все у меня хорошо, на своем месте, я все понимаю, вижу людей насквозь. Как я могла до такого докатиться, какая гадость! Это чтобы я! И мальчик? Посмотри теперь на себя – что ты есть на самом деле. Эти мысли не дают спать. И не дадут. Курить хочу. Но не буду. Завернулась в плед, вышла на балкон. Курить хочу! Не буду! Хочу! Не буду! Не буду! Не буду! И не закурила все-таки.

Вернулась, легла, зарылась носом в подушку и заснула.

На следующий день вместе с детьми в шести руках несли в машину кульки с провизией – для Витьки. Решили не возвращаться домой от Райана, поехать сразу к Вите, только зайти по дороге в книжный за подарками для Максики.

– Может, Райана пригласим к дяде Вите? – снова осторожно поинтересовалась Катя. – Раз он так увлекся Гоголем?

– Давай пригласим, – как можно равнодушнее сказала я. – Надо было Райану пирожков отложить, наверное.

– Давай отложим, – загорелась моя дочь, она все-таки очень моя, эта дочь.

Освободили какой-то пакетик, положили пирожков, чтобы отнести Райану.

Когда вручили – он был очень тронут, смущенно улыбнулся своей белозубой улыбкой. И так посмотрел, до дна. Глаза горят, обрамленные черными кругами. Я отвела взгляд. Слишком многое он может в нем прочитать. А это совсем ни к чему, совсем.

Урок прошел на одном дыхании, все были вдохновлены и возбуждены, Райан умело – как истинный профессионал – использовал это в своих целях. О Гоголе не говорили. Проходили следующую тему – Лондон. Мы расспрашивали Райана, он охотно рассказывал о столице своей страны, впрочем, оставаясь в рамках урока.

На приглашение к Вите Райан ответил отказом. Не знаю откуда, но я знала об этом заранее, еще не задав вопрос. Рассказала о Вите, не о личном, конечно, но как о специалисте по Гоголю. Райан сокрушенно покачал головой, как жаль, что сегодня он никак не может поехать с нами. Причины не объясняет, у них не принято. Это у нас принято оправдываться. А Райан просто не может сегодня, может быть, в следующий раз? В следующий раз он был бы очень рад, если только это удобно, если есть такая возможность. Да, конечно, спланируем.

Больше ни о чем не говорим, но как он смотрит на прощание. У меня просто нет сил выдержать этот взгляд. Скорее, бегом, вниз по лестнице.

Завожу машину, думаю, как хорошо, что Райан не поехал с нами. Сегодня мне так трудно, так больно. Опять я о себе. А Витьке каково? Сколько же я не видела Витю? После похорон Ленки не видела. Да, последний раз на похоронах. В книжном спорим, сколько лет Максимилиане. Стучит в висках, воспоминания наваливаются океанским валом. Гоню прочь, прочь. Беру себя в руки.

– Мы без тети Лены встречали 2010 год, – говорю. – В том же году родилась Максика. Сейчас 2016-й, значит, ей шесть.

Катька с энтузиазмом выбирает книги для этого возраста. Лешка явно скучает.

– А Валерке что подарим? – вдруг спрашивает Лешка. – Сто лет не виделись.

– Вот именно, – говорю. – Валерке уже двадцать два, и мы совсем не знаем его интересов, что же ему можно подарить?

Лешка предлагает подарить Валере магнитную головоломку, которую приятно крутить в руках, она успокаивает нервы, да и вообще интересно. Покупаем. Едем. Такая знакомая дорога, такая родная улица, тот самый дом, подъезд, входим по коду, который помню всю жизнь, этаж, дверь. Катя нажимает кнопку звонка.

Неровные Витины шаги. Открывает. Неизменная тросточка, сдержанная улыбка. Витя всегда был очень закрытым, благородно-отстраненным. Но я другая, я обнимаю его и целую. Слезы душат, давлю их беспощадно, уже набежавшие на глаза незаметно смахиваю, утыкаюсь в Витино плечо. Отстраняюсь, постарел наш Витя, весь седой, но такой же лохматый.

– Прости меня, Вить, – говорю, – прости, что я так исчезла.

– Все прекрасно, Женечка, все прекрасно! Я просто счастлив тебя и ребят видеть здесь и сейчас. Проходите! Валера! – Витя явно воодушевлен нашим появлением, похлопывает по плечу Лешку, обнимает Катьку.

Валера выходит в коридор с Максикой на руках. Валерка улыбается, такой большой, почти на голову выше отца, широкоплечий, но похож на Витьку, сразу видно – сын. А девочка – пока вижу только ее затылок – рыжая и лохматая, как Ленка. Боже мой, какой знакомый родной затылок – обнимает Валерку и прячет лицо у него на плече. Хотя она не маленькая уже, вполне себе барышня – ноги длинные.

– Привет, привет, здрасьте, тетя Жень, – говорит Валерка каждому из нас. – Сейчас она привыкнет, тогда не отвяжетесь от нее.

Максика осторожно поворачивается к нам, косит на нас зеленым глазом и, смеясь, снова утыкается в плечо брата. Входим в гостиную, в ней ничего не изменилось. Ничего. Только большой Ленкин портрет на стене. Удивительно чисто. Все сияет, раньше так не было, при Ленке. Сейчас видна женская рука, а тогда – нет. Ленка не была хорошей хозяйкой.

– Ой, дядя Витя, чистота у вас какая, – непосредственно восклицает Катька. – Красота.

– К нам приходит женщина, три раза в неделю, убирает, готовит. И няня к Максике ходит. Макс нанял, – объяснил Витя. – Водит в садик, забирает, занимается.

Оказывается, все голодные, сели есть мою стряпню. Витя ест и нахваливает. Максика залезла к Катьке на руки и жует пирожок. До чего очаровательная девчушка. Ко мне пока не подходит близко. Жду.

После еды вышли с Витей на балкон. Он закурил. Помолчали.

– Вить, – начинаю, – я такая дура. Ты прости меня, Вить.

– Да просто с годами, Женька, с опытом, начинаешь постигать суть вещей, а не только их оболочку, – Витька дымит, как всегда, как и много лет назад, стоя на этом же балконе. – Значит, пришло время нам с тобой снова встретиться!

– Мне так страшно, что мы с Ленкой не помирились перед концом, – говорю, как камни ворочаю.

– Она с тобой примирилась и со мной тоже, – говорит Витя, по-видимому, безмятежно. – Ну а мы с тобой – с опозданием тоже вернулись к ней. Ты же здесь?

Я кивнула, вытирая слезы.

– Ну вот. – Витя замолчал, переложил сигарету в левую руку, а правую положил мне на плечо.

Вдруг дверь на балкон открылась, и мы услышали голосок Максики:

– Покажи маму, покажи маму, – она тащила за руку растерянную Катьку.

– Вот моя мама, – как-то неловко и нерешительно сказала Катя, кивая на меня.

– А моя? – спросила Максика, распахивая свои зеленые глазищи за рыжими пушистыми ресницами.

Катя не знает, что ответить, лицо у нее становится ужасно несчастным, поэтому я не плачу, а становлюсь большой и сильной. Сажусь на корточки и улыбаюсь Максике.

– Знаешь, как меня зовут? – спрашиваю.

– Как тебя зовут? – эхом повторяет она.

– Женя.

– Женя. Значит, ты – Женя.

– А ты – Максика, я тебя давно знаю. Покажешь мне свои книжки?

– Пойдем, – девочка берет меня за руку.

Так мы и познакомились, и подружились. Максика оказалась чрезвычайно общительной, если не сказать – болтливой, не по годам рассудительной, и была в какие-то моменты настолько похожа на мою Ленку, что я вздрагивала.

С одной стороны, я кляла себя, что столько времени потеряла, не общаясь с ней, с другой – радовалась, что нашла ее хотя бы теперь.

У Вити дела шли неплохо, его приглашали на разные международные симпозиумы, в научном сообществе он считался ведущим специалистом по Гоголю. Готовит докторскую, преподает, правда, за гроши.

И тут я вспомнила о Райане. Как я о нем забыла на битых два часа, поразительно. Рассказала Вите о нем в двух словах, на удивление спокойно, без превосходных эпитетов.

– Конечно, можно встретиться, – сразу согласился Витя. – Раз молодой человек интересуется, это нужно поощрять. Но ты меня поразила. Неужели синхронно переводила «Женитьбу»?

– Скорее пересказывала, – смутилась я.

– Смелая дама! – Витя засмеялся.

Максика в это время перелезла к нему на колени и потягивала за бороду.

– Похожа на Елену мою, правда? – ласково спросил Витя.

– Очень, – сказала я, поражаясь, насколько легко он произнес «Елену мою».

– Дети – это наше спасение, – сказал Витя. – Меня ведь Валерка вытащил… из ада. Представляешь, сижу после похорон и думаю: ну ее, эту жизнь, как бы закончить ее поскорее, проклятую. Вдруг Валерка входит и говорит: пап, ты маму любил? Я отвечаю: почему любил, я ее и сейчас люблю. А раз мы с тобой маму любим, говорит мой сын, мы должны любить и тех, кого она любила. Меня перевернуло. Выплакался и пошел в церковь, а потом – Максу позвонил. Встретились, поговорили. Он еще совсем мальчик, в сыновья мне годится. Вырос без отца, мама его на два года меня младше была, тоже скрипачка. Его любила, Максюху любила до беспамятства. И тоже ушла. У Ленки скоротечный рак мозга, за два месяца сгорела, а у Ларисы – мамы Макса – одно мгновение только – тромб. Какие мы хрупкие – люди, а так мало дорожим этой жизнью, так мало радуемся ей.

Витя замолчал.

– Да… жизнь, – выдохнула я, сама удивляясь глупости своей реплики.

– Что такое жизнь? Это секунда, Жень. И в то же время – это любовь, которая не подвластна смерти, – сказал Витя и улыбнулся безмятежно.

Вдруг мне стало легче – впервые за эти годы. Только сейчас я поняла, насколько Ленкина история давила на меня, насколько не отпускала. Она опутывала меня как сеть, все существо – до мозга костей. И вдруг – после Витиных слов – путы ослабли.

«Спасибо Райану», – подумала я. Иначе я могла бы сейчас не сидеть рядом с Витей. Да совершенно точно не сидела бы, и не держала бы Максику на коленях, и не чувствовала бы, что она простила меня, моя Ленка.

Неделя пятая

Ноябрь начался, как обычно, дождливой серостью, пронзительным холодным ветром и всеобщим унынием. Все омрачилось отъездом Райана, неожиданным и стремительным. Он позвонил мне взволнованный и с извинениями сказал, что урока в это воскресенье не будет, не будет, может быть, и следующего. Райан должен срочно уехать домой.

– Что-то случилось? – спросила я, вопреки своему обыкновению не задавать лишних вопросов.

– Тяжело болен мой дедушка, – сдержанно объяснил Райан и отказался от предложения отвезти его в аэропорт.

Да, это бездна, разделяющая поколения. У мальчика жив дедушка, а я давно похоронила даже родителей, не говоря уже о бабушках и дедушках.

Какая удушливая боль! Не увижу его еще две недели. И какое облегчение! Две недели я его не увижу. Нужно это время потратить на осмысление, на работу над собой. В конце концов, нужно прекращать этот бред.

* * *

На работе в пятницу обычно не бывает рабочего настроения. Все в предвкушении выходных, у меня вообще никакого настроения. А у нас, как назло, наплыв клиентов. Слава Богу, Лида на месте. Она на работе не устает, у нее всегда вдохновение, это она сама так говорит. Моцарт, да и только. Есть хочется, но нельзя пока, много людей. Механически отвечаю на звонки, перебрасываюсь ничего не значащими, но милыми репликами с клиентами. Всем приятно, так поддерживается теплая атмосфера.

И вдруг в дверях появляется отец Павел – старенький монах, который несколько раз ездил через нашу фирму в Сербию. Удивительно добрый и мудрый человек. Давненько его не было видно, по-моему, последний раз я рассказывала ему о Ленке. Да, рассказывала, а он слушал и молчал, молчал. А потом говорит: «Отдайте все это Богу, доверьтесь Ему». И снова молчит. Но в его молчании нет пустоты, это какая-то безмолвная наполненность, так я для себя сформулировала. И мне рядом с ним тогда стало спокойнее, не так больно.

И именно сегодня отец Павел появился в дверях нашего офиса. Я, не думая о приличиях, бросилась к нему навстречу:

– Благословите!

– Бог благословит, Евгения, – говорит отец Павел.

Помнит! Столько лет он помнит мое имя. Значит, молился обо мне. Как мне нужно рассказать ему все о Вите, о Максике, о… Райане. Да, ему, именно ему.

– Батюшка, можно было бы с вами поговорить? – прошу, умоляю.

Человек, который сопровождает отца Павла, – большой и благополучный – по-доброму улыбается.

– Мы, Евгения, снова в Сербию собрались, – говорит отец Павел.

– Да-да, конечно, – отвечаю растерянно.

Опять эгоизм, я решила, что отец Павел появился здесь только ради меня. Хотя, возможно, и ради меня тоже. Лида приходит на выручку, как всегда, приглашает пришедших сесть, начинает оформлять им тур в Сербию. Когда все формальности улажены, идем все вместе пить чай на нашу офисную кухоньку самообслуживания. Заказан у нас и обед, можно было бы угостить отца Павла, как раз мой обед – постный, только с рыбой, отец Павел – монах, мяса не ест. Но они не голодны, только чай, пожалуйста. Черный или зеленый? Зеленый.

Пьем чай все вместе, но потом Лида и спутник батюшки уходят, тактично оставляя нас наедине. Рассказываю про Витю, про Максику, про Ленку, которая, может быть, меня простила.

– Или это вы ее простили? – улыбается отец Павел, и лучи расходятся от его веселых глаз.

– Да, и я, я тоже простила, – опускаю голову. – Только причина очень уж некрасивая.

И выкладываю все про Райана, как я это понимаю. На лицо отца Павла набегает тень – то ли озабоченности, то ли печали. Молчит. Но нет пустоты, как и прежде.

– Я люблю своего мужа, – говорю, – я люблю его и никогда его не предам. Но и Райана я люблю, не понимаю, не могу понять, как это все может уживаться во мне одновременно. Стыдно, больно, и ничего не могу поделать.

Молчит. Опустил голову. Сложил пальцы. Разъединил руки, огладил усы и бороду. Седина у него светло-серебристая, с лучами темного серебра. Борода длинная, волосы тоже длинные, забраны назад и под воротник.

– Узкий путь, – вдруг заговорил отец Павел. – Как по лезвию. Но именно узким путем мы и спасаемся.

– Но что же делать? Как мне избавиться от этого ада? – хотела не плакать, но не получилось. – Это ведь ад, батюшка, настоящий ад.

Молчит. Крестится. Вздыхает.

– Никак, – говорит определенно. – Никак не избавитесь. Терпите и не забывайте Бога. Будьте готовы терпеть до смерти.

– Душа так болит, – мне захотелось стать маленькой, совсем маленькой, как Максика, чтобы отец Павел посадил меня на колени и погладил по голове.

– Псалтирь нужно читать, – строго сказал отец Павел, возвращая меня к реальности.

– Как читать? По кафизме в день? – спрашиваю.

– Хоть по одной строчке, лишь бы смысл доходил до сердца, – сказал батюшка и, открыв свой портфель, извлек оттуда книгу. – Нет у вас такой?

– Псалтирь учебная, – прочитала я. – Нет, такой нет.

– Здесь параллельный текст – славянский и русский, очень хороший перевод, – объяснил отец Павел. – Если по-славянски что-то не поняли, заглядывайте в русский текст. Это вам.

И отец Павел вложил в мои руки книгу, как спасательный круг.

– Ставьте себя и его перед Богом, и Бог проявит, зачем это все происходит, – сказал он, прощаясь и благословляя.

«Проявит». Какое удивительное слово. Не «покажет» и не «явит», а именно «проявит». Люблю такие слова, это совершенно иная точка зрения. Ракурс. Терпеть и ждать, и Бог проявит.

Вечером позвонил Витя, сказал, что в воскресенье улетает в Америку с докладом о Гоголе. Поэтому увидеться не получится. Да что они все как сговорились, мы с Сашкой как раз думали увидеться с Витей в эти выходные. Сашка теперь на рыбалку не поедет, пока лед не встанет.

– А Максика с кем? – спрашиваю.

– С Валеркой и с няней, – отвечает Витя. – Правда, Валерка вечером в воскресенье тоже уедет в Дубну по своей кандидатке материал собирать.

Валерка у нас физик-атомщик, тоже окончил МГУ и остался в аспирантуре. Умница большая, есть в кого.

– Давай я Максику заберу, – предлагаю. – Съездим за город, погуляем там с ней, подышим.

– Жень, боюсь, она без нас да еще на новом месте… растеряется. Давай мы сначала к вам все вместе приедем, а там уж – может быть – когда она освоится у вас, то и одна останется спокойно.

Какой же Витька рассудительный, всю нашу жизнь он такой.

И мы поехали на дачу вдвоем с Сашкой – в кои-то веки вдвоем! Лешка отказался, у него в субботу подготовительные курсы, у Катьки – день рождения подружки Полинки, приглашена. Дети выросли.

Мы с Сашкой набрали всего вкусного, бутылочку вина и поехали. Получились настоящие выходные, с Сашкой я забыла Райана. Отпустила боль.

Неделя шестая

В течение всей недели Райан не появлялся в фейсбуке. Где он, что с ним? Зато я рассматривала его фотографии и изучала его друзей. Наверное, зря. Испытывала чувство вины, а это гадкое чувство, отнимающее силы. С другой стороны, если эти фотографии выставлены для всеобщего обозрения, а я все-таки его друг… Друг? Да, конечно, друг. Старший товарищ.

Увидела необыкновенной красоты девушку из Японии по имени Рико, что значит «дитя жасмина». Райан в Японии с Рико – в полуобнимку. Потом они вместе в Нью-Йорке. Какая она высокая! Таких и японок-то не бывает, но она – исключение. С большими выразительными глазами, которые слишком большие для азиатского лица и потому – особенно красивые. Другая раса, иная культура. Но на фотографиях они счастливы вместе. Это видно. Есть о чем подумать. Поскребло по сердцу – Рико. Поскребло и отпустило: дай Бог, чтобы Райан был счастлив. Как разобраться в себе и своих чувствах? Читаю Псалтирь, подаренную отцом Павлом:

«Вонми души моей, и избави ю: враг моих ради избави мя. Ты бо веси поношение мое и студ мой, и срамоту мою».

По-славянски читать привычнее и мелодичнее, что ли, а по-русски – понятнее:

«Внемли зову души моей, избавь ее, от врагов моих избавь меня! Ибо ведаешь Ты позор мой, стыд мой и посрамление мое».

В субботу позвонил Райан. Когда раздался звонок и я увидела его имя на дисплее, перехватило дыхание. Пришлось подождать, посчитать до пяти – раз и, два и, три и, четыре и, пять и.

– Алло! С приездом, Райан! – Интонация меня выдает, но ничего не могу поделать.

– Здравствуйте, Евгения, извините, что не предупредил заранее, что наш урок может завтра состояться, если вы сможете.

– Как ваш дедушка?

Пауза.

– Дедушка умер, но я успел с ним попрощаться, – отвечает.

– Извините, примите мои соболезнования.

– Мой дедушка светло умер, будто заснул. Он верил в вечную жизнь, – сказал Райан.

– Это дает надежду и утешение тем, кто его любит, – тихо ответила я.

– Да, тем, кто его любит и кого он любил. Мой дедушка был англиканским пастором, через четыре дня ему исполнилось бы девяносто лет.

– Расскажете мне как-нибудь о вашем дедушке, если можно? – попросила я.

– Да, конечно, – просто сказал Райан, – обязательно расскажу.

Мне было так радостно после этого разговора, я уже не лазила в ФБ и почти не думала о Райане весь оставшийся день.

А в воскресенье мы встретились, как родные. Мы принесли Райану домашних пирожков, а он вручил нам подарки, привезенные из Англии. Зная любовь детей к книгам о Гарри Поттере, он подарил им собрание всех книг на английском языке, а чтобы «подсластить» жизнь – по коробке «Волшебного драже Берти Бонс».

Мне же вручил раритетную карту Лондона, изданную картографической фирмой Фрэнсиса Чичестера еще при его жизни. Я задохнулась от восторга: Чичестер для меня идеал человека и писателя.

– Откуда? – только и могла произнести я, переведя дыхание.

– От моего дедушки, – улыбнулся Райан, видно было, какое удовольствие получал он сам, доставляя нам радость.

Урок, как всегда, прошел на одном дыхании. С редким профессионализмом умел Райан подчинить всех присутствующих дисциплине урока. Во время занятия мы, не отвлекаясь, шли по программе, хотя, по-видимому, продолжали все так же непринужденно общаться.

После занятия Райан предложил попить английского чая с нашими пирогами. Не только мы, но и он соскучился по нас, это было очевидно. Благословенно расставание, которое дает нам почувствовать, как мы важны друг для друга.

Катя взяла гитару и начала петь – романсы, песни Трофима и Андрея Макаревича, а потом Окуджаву и Визбора. Хорошо было, приятно и тепло. Я кое-что переводила для Райана из текстов песен. Потом Райан рассказал нам о своем дедушке.

Дедушка его – англиканский пастор – был очень образованным человеком, воевал на фронтах Второй мировой. Лично знал Фрэнсиса Чичестера и его отца, который тоже был пастором. Замечаю нюансы – Райан говорит это для меня, зная, что значит для меня Чичестер. Он тонко меня чувствует, а я – его. Нужно смотреть правде в глаза.

Дедушка оказал на Райана большое влияние. Отец Райана – богатый предприниматель, владелец транспортной компании, и атеист. А Райан с детства задумывался о смысле жизни и, соответственно, о Боге. Дедушка читал Достоевского, Булгакова, Чехова. Именно он открыл этих писателей для Райана.

Позвонил Сашка. Он проснулся, принял душ, поел, почитал и заинтересовался, куда мы пропали.

– Мы у Райана чай пьем, – говорю. – Жаль, ты не с нами.

Быстро собрались, заспешили к «нашему папочке». Райан смотрел, провожая нас, глубоко и светло. Почему-то мне не было больно, и ему тоже. Точно знаю.

Но боль вернулась. Вернулась очень скоро. Буквально на следующий день по дороге на работу. Я ехала в автобусе и смотрела в окно. В этом году снег выпал на удивление рано. Летели большие хлопья. Все тротуары были в высоких сугробах. Вдруг завибрировал телефон, и первая мысль – Райан. А с этой мыслью жгучая режущая боль – как хлыстом – швах!

Что это? Зачем? Почему?

Звонила просто давнишняя приятельница. Есть у вас горящие туры? Есть? Куда? Много куда. Приходи, подберем. Сегодня можно? Можно.

Полезла в ФБ. Нет, не на страничку Райана, а к Аленке. Аленка в сети, обменялись приветами.

– Как ты? Как мальчик? – спрашивает моя подруга.

Мальчик… хорошо. Вернулся из Лондона. Дедушка умер, я ведь Аленке все рассказываю, поэтому она в курсе и болезни дедушки, и отъезда Райана из Москвы, хотя сидит в своем Киле.

Все-таки лезу на страничку Райана. Не выдержала. Последний кадр – фотография через иллюминатор самолета – причудливые валы облаков. Но после этого мы с ним виделись. Вчера виделись. Только вчера, а кажется, так давно.

Снова звонит мобильный. Витька!

– Алло! Привет! Вернулся? – я очень рада Вите. – Как Максика? Соскучилась? Ну что за глупый вопрос, конечно, соскучилась! А я о вас соскучилась. Когда увидимся? Сегодня я до шести. С удовольствием, Вить, и Сашка, наверное, подтянется потом.

Звоню благоверному, конечно, он рад навестить Витю. Тем более я без машины, заедет за мной после работы, и поедем.

Вечером сидим у Вити, вспоминаем Ленку. Смеемся, да, даже смеемся! А она смотрит на нас со своего портрета со стены и улыбается. Взгляну на нее и со стыдом отвожу глаза. Ленка, ты видишь, что со мной творится?

Подходит Максика, хочет поиграть со мной в головоломку, которую я ей только что подарила. Забежали с Сашкой в книжный. Домик, в него нужно вкладывать разные геометрические фигуры, попадать в фигурные отверстия, и еще его можно украшать разными красивостями. Максика смотрит на меня сквозь фигурное отверстие в стене игрушечного домика хитрым Ленкиным глазом и смеется.

Сейчас мне не больно. Странная штука эта боль. Не могу понять закономерности, когда болит и когда – не болит. А если болит, то почему. Звонок телефона. И на этот раз это именно он – Райан. Отвлекаюсь от Максики, хватаю трубку.

Райан спрашивает, могу ли я разговаривать. Да, конечно. Он твердо понял, что должен серьезно изучать русский язык, с педагогом. Он начал читать «Мертвые души» Гоголя, разве можно читать такое произведение в переводе? Нет, конечно. Не соглашусь ли я учить его русскому языку?

У меня захватывает дух, сердце начинает бешено колотиться. Час или полтора часа вместе каждую неделю. Об этом невозможно было и мечтать. Он будет платить. Или он не будет брать с нас деньги за уроки Алексея и Кати. Это как мне удобно. Как мне удобно? Да никак неудобно! Я не могу, к сожалению. Почему? Я не педагог, я не умею учить русскому языку. Да, я филолог, да, я могу взять какую-нибудь программу.

Райан, я вам найду хорошего педагога. Хотели бы со мной? Но почему со мной? Молчание. Пауза. Пауза затягивается. Не знаю, отвечает. Мне кажется, мы понимаем друг друга, отвечает, поэтому мне легче будет учиться.

Хорошо, Райан, я подумаю, посмотрю программы и отвечу вам в воскресенье. Спасибо, Евгения! Надеюсь, решение будет в мою пользу. Как смешно он произносит мое имя. Попрощались.

Сашка с Витькой заняты обсуждением каких-то внешнеполитических проблем. А говорят, мужчины не любят болтать. Ерунда, смотря с кем и смотря на какую тему.

Поскольку я закончила разговор, Витя поворачивается ко мне.

– Что ты там о «Мертвых душах» говорила на прекрасном английском? Мой английский по-прежнему хромает на оба колена. Помнишь, как ты мне помогала сессию сдавать, по английскому подтягивала?

– Нет, не помню. Это что – правда было?

– Конечно, было. Неужели не помнишь, «Алису в Стране чудес» читали. Правда, совсем тоненькую книжку, адаптированную для младшего возраста…

– Что-то припоминаю. А сейчас учитель моих детей – англичанин – просит меня его русскому учить, потому что хочет читать Гоголя в подлиннике.

– Похвально, похвально, – Витя улыбается в усы. – Гоголя в подлиннике – это похвально.

– Притом представь – совсем молодой человек, всего двадцать пять ему, – говорю.

– Тем более похвально, – кивает Витя.

– Предлагает бартер, – обращаюсь к Сашке. – Я его учу, а он за детские уроки с нас денег не берет. Только я не педагог, я не умею этого.

– У тебя получится, – уверенно говорит мой муж. – Ты талантливая.

Бросает на меня взгляд, видит растерянность и смятение мое, видит насквозь, ничего не скроешь. Да я и не собираюсь скрывать. Столько лет вместе, уже как один человек. Чего тут скрывать? А про боль эту, про непонятную мою любовь, что я ему расскажу, когда сама себя не понимаю.

– Но если не хочешь, не надо. Смотри сама, – спокойно говорит Сашка.

– Сама не знаю.

– Да сделай доброе дело. Не для чего-то неважного человек хочет учить язык, а чтобы подлинники читать. Дело Божие, – это Витя советует. – Посмотри программки обучения русскому языку иностранцев, хочешь, я у наших университетских педагогов спрошу.

– Да, если не трудно, – соглашаюсь.

Я уже согласилась, я решилась уже. Сашка – за, Витя – за, да еще Божие дело, говорит. Значит, это правильное решение, у меня мысли путаются, логика хромает. И правда – почему нет? Попробовать можно, можно попробовать. Успокаиваюсь потихоньку, даже веселею.

– Райан не на шутку увлекся Гоголем, любит Достоевского и не чужд духовных исканий. Хотелось бы мне его с тобой познакомить, – говорю Вите. – Он не пустой, знаешь, глубокий мальчик.

– Тем более учи его, – говорит Витя, – будем потом с ним по-русски разговаривать.

Улыбаюсь, на душе легко, радостно. Тут Максика снова подходит, уже без головоломки. По-свойски залезает ко мне на колени, прижимаюсь подбородком к ее рыжим волосам. Как хорошо.

До воскресенья время пролетело быстро. Я съездила в МГУ к Вите – Лида отпустила меня в рабочее время. Поговорила с университетскими коллегами, взяла программы, посмотрела, выбрала что-то. Все свободное время сидела, составляла свой курс, специально для Райана. Неужели получится?

* * *

На пятницу пришлось 4 ноября, день нашей с Сашей свадьбы. Нашей общей – с Витей и Леной. Двадцать четыре года назад. От таких цифр кружится голова. Думали с Сашкой, звонить ли в этот день Вите, может, с Казанской поздравить? Подумали-подумали и звонить не стали. Дети нас поздравили – купили цветы и билеты на концерт легендарного английского пианиста Джона Лилла, который именно четвертого выступал в Москве. День свадьбы, таким образом, мы отметили восхитительно. Лучше не придумаешь.

Аленка одобрила мои занятия с Райаном, чего я никак не ожидала. Это утвердило меня в нелегком решении учительствовать. И нечего нервничать, сказала Аленка, наоборот, делом займешься, все встанет на свои места. Обсудили с Сашкой, решили, что пока буду заниматься с Райаном бесплатно, попробуем, если пойдет дело – тогда поговорим об оплате. Ему нужны деньги, он только встает на ноги, сказал Сашка, нельзя его лишать заработка. Золотой он у меня, Сашка, мой друг и супруг.

Подготовка к занятиям с Райаном, правда, меня успокоила. А ночами, рядом с Сашкой, я и совсем о нем забывала. Ни разу за эту неделю не заглянула в ФБ на его страницу.

И вот наступило воскресенье.

Неделя седьмая

6 ноября, день иконы «Всех скорбящих Радость». Все-таки я поехала в церковь к ранней службе. Хотела на Ордынку, в ахматовский храм, на престольный праздник, но поехала к себе, поближе.

С утра – зябко, да и нервный, наверное, у меня озноб. Страшно. Зачем я в это ввязываюсь? Заниматься с человеком, который… который… к которому я… одним словом, зачем мне это? Не мне – ему. А может быть, это вовсе не нужно ему, может быть, это даже вредно? Но ведь все – Сашка, Аленка, Витя, наконец, – одобрили мои занятия с Райаном. А я привыкла их мнению доверять. Подошла к иконе Богородицы, попросила помощи.

В полдень мы вновь были у Райана. Он встретил нас своей неизменной белозубой улыбкой, одетый в джинсы и поло цвета морской волны. И опять мы с ним оказались в одной гамме – я перед выходом накинула на черную водолазку точно такого же цвета кардиган. Райан тоже заметил это совпадение, нет, он никак это не отметил, но по едва заметной мимике лица я увидела, почувствовала, что он обрадовался. Смотреть на него мне было больно, находиться рядом – радостно.

Урок прошел на одном дыхании. Особенно Катька отличалась, она сидит над домашкой, все выполняет и знает ответы на все вопросы Райана. Он доволен.

– Катя – моя лучшая ученица, – говорит.

Катька вспыхивает от удовольствия и смущения. Все это проходит по краю моего сознания. Меня занимает другое – повторит ли Райан свой вопрос о занятиях русским языком, или я зря мучилась? Урок окончен. Оставляю, как обычно, деньги.

– Евгения, вы подумали о моей просьбе насчет русского? – спрашивает спокойно и кротко.

Но эти глаза. Что за взгляд такой пронизывающий?

– Да, Райан, – говорю как можно непринужденнее, – давайте попробуем. Я уже взяла у друзей учебные пособия.

– Спасибо, Евгения! Какое время и день недели для вас предпочтительнее?

Как он разговаривает! От одних этих манер можно сойти с ума. Или просто я сентиментальная стареющая леди?

– Суббота удобнее, конечно, выходной.

– Какое время?

– А для вас какое удобнее? – подхватываю я в его тоне.

– Я постараюсь подстроиться под вас.

– Я тоже могу подстроиться.

– Часа в три-четыре, – предлагает Райан.

– Давайте в три, – соглашаюсь я.

– Значит, в субботу, 12-го, я буду вас ждать в три часа дня? Или мне куда-то подъехать? – Райан едва заметно выдает свой восторг.

– А как вам удобнее? – задаю неумный вопрос и сразу получаю выговор от Катьки.

– Мам, Райан же без машины! Как он будет к нам ездить? – говорит моя умная дочь на прекрасном английском.

Райан молча улыбается.

– Хорошо, значит, я буду к вам приезжать, – говорю.

– Если вам нетрудно, – уточняет Райан.

– Никаких проблем.

Но проблемы были. Иногда мне казалось, что я не смогу его учить просто потому, что я этого делать не умею. Иногда казалось – что непонятная моя привязанность к этому человеку не даст мне добиться никакого результата. Так меня мотало из стороны в сторону, пока я не решила раз и навсегда отбросить все сомнения. Я уже согласилась, пообещала, все, вопрос решен. Вспомнилось где-то прочитанное высказывание, которое в молодости выписала в свой цитатник: «Ты делай то, что должен делать, а Бог сделает то, что должен сделать». Интересно, как объяснить Райану построение и смысл этой русской фразы…

В общем, подготовка моя к уроку шла полным ходом. Лида меня отпускала еще дважды за эту неделю, чтобы я смогла посидеть с методичками и учебниками. К пятнице учебный план первых семи уроков был готов.

– Серьезный подход, – лаконично кивнул Сашка, когда я попыталась поморочить ему голову проделанной работой.

Катька пришла в пятницу из музыкальной школы и заявила:

– Я перенесла репетицию на двенадцать, так что завтра еду к Райану с тобой.

Это был не вопрос, а утверждение. Честно говоря, я не знала, стоит ли брать Катю с собой, но не знала и того, как отказать ей при такой ее решимости. Впрочем, раз так получилось, поедем вместе.

Телефонный звонок прервал мои размышления. Звонил Витя. Из больницы. Его забрали на скорой с желудочным кровотечением. Валера уехал на очередной научный форум в Афины, няню отпустили до понедельника.

– С кем Максика?!

– Соседка забрала ее из садика, соседка Люся, помнишь? – голос у Вити слабый, больной.

– Я сейчас за ней поеду, заберу к нам, – говорю настойчиво и даже с обидой. – Что же ты сразу не позвонил?

– Думал, меня сразу вылечат, – грустно пошутил Витя.

– Тебе-то самому что-то нужно? Давай заеду к тебе.

– Нет-нет, мне ничего абсолютно. Главное, Максику забери, там у Люси и ключи, если что. Максины вещи.

– Хорошо, Вить, позвоню потом.

Вхожу к Люсе, это пожилая, не очень опрятная и вечно недовольная женщина с несчастным лицом. Живет с сыном, видать, крепко пьющим. Но Максику Люся держит за ручку нежно. Можно даже сказать – с трепетом.

– До чего умная девчушка, ну я просто не могу… – говорит Люся, улыбаясь.

Оказывается, она умеет улыбаться. Максика смотрит на меня Ленкиными зелеными глазищами и не моргает.

– Максюш, поедешь сегодня ко мне в гости? Там Катя и Алеша тебя ждут. Пойдем?

Думает, потом отвечает по-взрослому так:

– Не знаю.

– Валера уехал на форум, а Витя в больнице, – говорю, как со взрослой. – Поедем ко мне, хорошо? Подождем, пока Витю доктора вылечат.

– Доктора вылечат, хорошо, – говорит Максика и берет меня за руку.

– Может быть, ты хочешь взять что-то из дома, мы можем зайти и взять. Хочешь?

– Нет, не хочу. Хочу к тебе в гости.

С Максикой было очень интересно. В свои шесть лет она была какой-то удивительно взрослой. Давно умела читать, прекрасно пела песни, которые когда-то где-то услышала. Причем сразу запоминала и слова, и мелодию, которую повторяла с предельной точностью. Вероятно, у нее был абсолютный слух. Максика была очень похожа на Лену, и все-таки она была самобытна и неповторима. Общаясь с ней, о Лене я забывала. Но не о Райане. Завтра у нас первый урок.

Неделя восьмая

Теперь моя неделя началась с субботы. Я открыла глаза и села на кровати. Рядом спала Максика. До чего красивая девочка, картинка! Но у меня сегодня урок с Райаном. Хотела с утра сходить в фитнес-клуб, потом в парикмахерскую. Появление Максики изменило все планы. Можно, конечно, разбудить Катю или Сашу – Лешку бесполезно будить утром в субботу – и попросить побыть с Максой, пока я съезжу по своим делам. Но они так устают за неделю, пусть поспят. Даже к лучшему, что я не пойду прихорашиваться перед встречей с Райаном. К лучшему.

И хорошая получилась половинка дня семейного отдыха. Максика проснулась поздно, как и все мои домочадцы. Неспешно позавтракали все вместе, поговорили – о том, о сем. Мне пора выезжать.

– Поехали, поехали, мам, – торопит Катя.

– А ты куда собралась? – удивляется Сашка.

– Я с мамой, – голос Кати звучит неуверенно и в то же время непреклонно. Странное сочетание, такое характерное для нашей дочери.

– Зачем? Это же не развлекалово, а урок, – говорит мой мудрый муж. – Только смущать парня.

– Я тоже так думаю, Кать, – невозмутимо поддакиваю я.

– К Райану и без меня?! – глаза у Катьки становятся круглыми от возмущения.

– К Райану и без тебя, – Сашка обнимает ее за плечи. – А мы с тобой остаемся с Максикой. Мне без тебя сложновато будет.

Катя возмущенно фыркает, но понимает, что с папой в данном случае спорить бесполезно. Только Сашка может совладать с ее норовистым характером. Слава Богу, у меня есть муж! Как справляются с подрастающими детьми бедные матери-одиночки? Ума не приложу.

Целую мужа и дочь, выхожу из квартиры. Да, похоже, она серьезно влюблена в Райана, моя девочка. Представляю ли я их вместе? Могу представить, и была бы рада. Искренно рада, без натяжек. Только, по-моему, характеры слишком разные, хотя… все бывает.

Интересный феномен, почему я не ревную. Люблю их обоих? Смешно. Дочь свою, конечно, люблю, как и всякая мать – больше жизни. А Райана? Что это за чувство такое – с болью, но без ревности. Думала об этом всю дорогу до квартиры Райана, доехала, припарковалась, поднялась на этаж, позвонила в дверь. И все это время думала. Опомнилась только, когда услышала шевеление за дверью и звук открывающегося замка. Какой ужас, я сейчас увижу его и должна буду провести с ним наедине полтора часа.

Но, увидев Райана, взяла себя в руки. Очарователен, как всегда, и очень молод. А в прихожей одевается девушка одних с ним лет с копной блестящих вьющихся волос и напряженным взглядом темных пронзительных глаз. Она смерила меня оценивающим взглядом. Это был взгляд соперницы.

– Здравствуйте, – с улыбкой поздоровалась я.

Она кивнула. Смешно, все влюблены в одного Райана. И я тоже? Смешно. Мне правда стало смешно. А оказывается, у моего возраста есть преимущества. Какие? Да самые прозаические. Благодаря жизненному опыту я отчасти могу владеть собой. Слава Богу!

– Райан, не забудьте, вы мне обещали дать текст для перевода, – говорит девушка.

И если в каждом ее слове сквозит чувство и чувственность, то Райан отвечает совершенно спокойно, тем временем принимая у меня пальто:

– Да, Эмилия, я обязательно подберу. До свидания.

– До свидания.

За девушкой закрывается дверь. Мы вдвоем. Вдвоем. Лучше бы я взяла с собой Катьку. Проходим в комнату, садимся за стол.

Райан смотрит на меня своим кротким вопрошающим взглядом. Сколько глубины в этих глазах. Бездонные. Смотрю и тону. Тону – не в смысле катастрофы. Скорее погружаюсь и успокаиваюсь. Я должна помочь этому прекрасному человеку. В моих ли это силах? Не знаю, но постараюсь.

Райан несколько скован, а я – свободна. Хотя должно быть наоборот. Смеясь, говорю ему, что не умею учить, в отличие от него, и прошу, чтобы он мне помогал. Я буду стараться учить его русскому языку, а он будет учить меня – учить. Райан улыбается смущенно и радостно. Милый, очень милый мальчик, думаю я, сколько детского в его облике.

Начинаю урок с местоимений: я, ты, мы, вы, он, она, они…

Стараюсь говорить по-русски, медленно и внятно. Райан все схватывает на лету. Лингвист, у него прекрасные способности. Тем более он уже учил язык, и в его сознании зарыт клад, который просто нужно достать на поверхность и оживить. Райана даже я смогу научить, вернее, он сам научится у кого угодно. Просто нужен человек, в его случае – просто статист, одному учить язык трудно и долго. Значит, я подойду, значит, у нас получится.

Повторяем, показывая на себя, друг на друга, а потом быстро на себя и друг на друга:

– Я – ты – мы.

– Но есть еще одна форма «ты», более уважительная, которая полностью соответствует английскому «you». Это «вы». «Ты» и «вы» – в данном случае одно и то же, только «вы» – более уважительное по отношению к одному человеку, и еще употребляется точно то же слово во множественном числе при обращении к группе людей.

– Я понимаю, – отвечает Райан. – А между нами – «ты» или «вы»?

Колеблюсь мгновение, сладкое чувство близости, вот так просто и легко перейти на «ты». Нет!

– Между нами, учитывая разницу в возрасте, лучше все-таки «вы», – отвечаю с усилием.

– «Ты» – это слишком близко? – спрашивает Райан.

– Да.

Как хорошо, что он западный человек. Он не берет меня за руку, хотя наши пальцы лежат совсем близко. Я с трудом удерживаюсь, чтобы не погладить его по руке, так мы привыкли к тактильным ощущениям. У них, в Англии, не так. Оказывается, мы более развязны. Эта мысль меня удивляет, ладно, подумаю после.

Урок идет дальше – легко и свободно, значит, я неплохо подготовилась. Мгновение самодовольства, и Райан перестал меня понимать. Самодовольство разрушает все, что начинаешь строить, – сколько раз убеждалась на своем опыте и на опыте своих детей. Вот Сашка у меня – эталон, ни разу за все эти годы не замечала, чтобы он впал в самодовольство, потому он всегда ловко, умело и быстро делает любую работу.

А перестал меня Райан понимать в диалоге. «Как тебя зовут?» и подобное прошло легко. А «Ты любишь читать?» застопорилось. Ты любишь, мы любим, вы любите, они любят, она и он любит, а инфинитив «любить». Райан схватился за голову, это слишком сложно. Пообещала ему к следующему занятию найти какое-нибудь удобное пособие на тему спряжения глаголов.

– Любить, love, у этого слова много значений, – сказал Райан.

– Да, в английском почти всегда употребляется это слово, мы иногда заменяем его словом «нравится», что-то вроде like, – говорю я, а сердце бьется.

Подсознательно я выбрала этот диалог или это получилось случайно? Любить, любим. Райан попытался отдать мне деньги, я категорически не взяла, более того, сказала, что буду продолжать платить за детей, пока не почувствую себя педагогом. Когда я говорю таким тоном, со мной невозможно спорить.

– Вы не правы, – ответил Райан, – вы ставите меня в неудобное положение.

Стоим в небольшой прихожей, очень близко, слишком близко. Медлю. Что я делаю? Делаю резкий шаг назад.

– До свидания, Райан.

– До завтра, Евгения.

До завтра, до завтра, до завтра. Стучит в висках, пока спускаюсь по лестнице.

Наступает завтра. После бессонной ночи энергично собираюсь в храм. Сашка мой не сразу проснулся, но тоже хочет пойти со мной. Как я люблю эту его улыбку спросонок, детскую, наивную и такую радостную, что невозможно не улыбнуться в ответ.

Любуюсь им, целую его, чувствую себя его частью, вернее, одним целым. И что же такое горит у меня внутри, что не дает спать, что бросает то в жар, то в холод? Райан. Но почему?!

Все же что-то хорошее в этой истории есть. Например, я стала чаще посещать церковь. А то больше все-таки была не прихожанкой, а захожанкой, как говорит батюшка. Теперь почти каждое воскресенье встаю на литургию.

Да и вообще – положительного очень много. Дети учат язык, я учусь учить языку. Райан нам интересен, мы – ему. Мы дружим, кажется. Только бы все это не испортить.

* * *

Пишу записочку о здравии, потом за упокой – всех наших родителей и Елены, Ленки. Ленка, ты же все видишь, знаешь, ты где-то здесь, рядом со мной. Ты видишь, у меня безумие, раздвоение личности. Раздвоение личности – это уже диагноз, шизофрения. Нужно изо всех сил постараться не разорваться надвое. Господи, помоги мне!

Урок у Райана проходит, как всегда, оживленно. Только со мной он отстраненно как-то держится. Даже напряженно. Что бы это могло быть? Ни минуты не верю, что он ко мне тоже что-то чувствует, двадцать лет – это непреодолимая пропасть, я в мамы ему гожусь. Отдаю деньги. Он очень строго говорит, что не возьмет. Тогда я еще строже говорю, что тогда отказываюсь с ним заниматься. И это абсолютно серьезно. Но. Нет, не но, никаких но. Сдается. Смешно. Все-таки я мама. И вдруг в прихожей на прощание он обжигает меня взглядом. Нет, не верю. Не верю, но вижу. Мы с Райаном стоим друг напротив друга и отражаемся в зеркале. Смотримся рядом очень красиво, несмотря на разницу в годах. Я еще ничего, конечно, могу и понравиться. Бред. Догоняю детей на лестнице.

Вечером везем Максику домой. Сашка, вижу, переживает. Нанянчился с ней все эти дни, и теперь трудно расставаться. И мне трудно. Дверь нам открывает няня, восточная женщина с открытой доброй улыбкой. Ее зовут Мамура. Бойко и приветливо разговаривает на невыносимом русском языке. Ну и что? Я на ее языке вообще ни одного слова сказать не могу. Видно, что любит Максику, соскучилась по ней. Вон как обнимает. И Максика ее обнимает, а смотрит на меня.

– Максюш, может, обратно к нам поедем? – Сашка подхватывает ее на руки и подбрасывает.

– Мне нужно завтра в садик, – серьезно так, по-взрослому говорит эта, крошечная в Сашкиных лапах, девчушка. – У меня подготовительная группа, мне же в школу.

И я снова глотаю Ленкин горький ком.

– Переезжай к нам, – не унимается Сашка. – Будешь жить у нас. И в садик пойдешь рядом с нашим домом, куда Леша с Катей ходили.

– А Витя? А Валера? А Мамура? – с укоризной говорит Максика. – Но мне у вас очень понравилось. Особенно Женя.

Вздрагивает что-то так глубоко внутри меня. Смотрю на нее, сейчас разревусь, ей-Богу. Беру на руки от Сашки, зарываюсь носом в ее рыжую шевелюру. Какая она тяжелая, едва стою, удерживая ее на руках.

Сашка смеется.

– Она мне тоже очень нравится, – говорит он. – Очень много лет.

Мамура смотрит на нас с Максикой и вытирает глаза краем передника, белого как снег. Какая приятная женщина, и очень хорошо, что она так любит Максику. Наконец Максика идет в свою комнату, а мы с Сашкой выходим за дверь. Смотрим друг на друга. И тут я начинаю реветь, уткнувшись в плечо мужа. Какое счастье иметь рядом такое плечо.

Неделя до следующей субботы пролетела, как миг. Работы было много, все готовятся куда-то поехать на Новый год, клиенты в очереди – давно у нас такого наплыва не было. А я не хочу ни в какие страны. Хочу в наш загородный дом, поговорили с Витей, может быть, и они с Максой к нам приедут. Страшно подумать – 2017-й на носу.

Вечерами и в свободные минуты на работе – ох, как их мало – готовлюсь к субботнему занятию. Меня это вдохновляет. Опираюсь на диалоги, приведенные в разных пособиях, и стараюсь найти что-то подобное у классиков. Интересно. Вспоминаю свои любимые книги. К Достоевскому и Гоголю добавляю Чехова и Бунина – красоту их русского языка никто не превзошел.

Неделя девятая

Ноябрь выдался мрачным и дождливым. В эту субботу все обледенело, и ехать даже на зимней резине было скользко. Заносит на поворотах. Белая «Ауди» врезалась в ограду эстакады. Еду мимо, не сильно они разбились, слава Богу! Боюсь аварий. Как бьются, и в каком количестве! На дорогах погибает сейчас больше людей, чем на Великой Отечественной войне. Жуть.

Райан одет в теплый свитер и шерстяные носки. У него плохо топят последние два дня, кажется, какая-то авария. Вообще, англичане привычны к холоду, исторически в их домах тепло было только у камина. Но я для такой температуры в квартире не одета – тонкое шерстяное платье и тонкие колготки. А особенно ноги у меня всегда мерзнут.

– Евгения, у меня прохладно, – Райан определенно читает мои мысли. – Вы можете не снимать куртку. Если хотите, у меня есть новые шерстяные носки.

Остаюсь в своей меховой курточке и с готовностью соглашаюсь на носки, совсем необязательно новые. Райан дает все-таки новую пару, толстой вязки. Они мне велики, конечно, но это неважно, главное – тепло.

– Это вяжет моя бабушка, – говорит Райан, – и свитер тоже.

Сразу представляю себе английскую чопорную старушку, вот что значат стереотипы, бабушка Райана, скорее всего, совсем не такая. Занятие проходит хорошо. За неделю Райан выучил местоимения, разобрался в склонениях глаголов. Многое вспомнил из своего багажа знаний русского. Какой же талантливый и трудоспособный у меня ученик!

Но я замерзаю и в своей меховой курточке, кутаюсь. Райан сразу замечает малейшее движение. Кажется, от него не может ускользнуть не только жест, но и взмах ресниц. Такой тонкий, трепетный. Очень высокая организация личности, вот что. Он предлагает мне надеть еще один, самый теплый бабушкин свитер. Правда, он его носит, но это ничего? Конечно, ничего, главное, чтобы тепло. Да и это не главное, положа руку на сердце. Ныряю в свитер, как в воду с обрыва, и сразу ощущаю себя в объятиях Райана. Становится жарко, я горю. Пытаюсь сосредоточиться на уроке, бесполезно.

О Боже, он обязательно это заметит, что делать? Ухожу в туалет, смачиваю виски холодной водой, хорошо бы умыться, но боюсь за макияж. Косметика у меня хорошая, и все же. Возвращаюсь к Райану, стараюсь взять себя в руки.

Заканчивается урок. Вижу, что Райан доволен. Вдруг он начинает интересный разговор.

– Евгения, вы бывали в Оптиной пустыни?

– Да, и не один раз.

– Это оттуда старец Зосима из «Братьев Карамазовых», вернее, там жил его прототип, отец Амвросий?

– Не уверена, что прототип, скорее всего, старец Зосима – собирательный образ, но, возможно, навеян встречей Достоевского со старцем Амвросием.

– Я очень хотел бы побывать в Оптиной пустыни, не подскажете, как мне туда добраться?

Его? Отпустить одного в Калужскую область? Да ни за что на свете!

– Поедемте вместе, – говорю. – Я вас отвезу, – звучит как-то слишком эмоционально, по-моему. – Наташа, которая нас с вами познакомила, у нее там духовный отец, она часто там бывает. Можем поехать все вместе. Я с удовольствием побываю в Оптиной, – добавляю я.

– Боюсь, у вас не будет времени в будние дни, – отвечает Райан. – А у меня неожиданно появились два выходных – в среду и в четверг на будущей неделе. Мне хотелось бы съездить в эти дни.

– Я попробую отпроситься с работы, – у меня в висках застучало: в Оптину вместе с Райаном.

Пока человек хочет поехать в монастырь, нужно его везти, отбросив все остальное. Это же ясно, как белый день.

– Если это удобно, я был бы вам очень благодарен, только мне бы не хотелось вас затруднять. Наверное, я смогу добраться сам.

– Мне совсем не трудно, думаю, и Наташа будет рада.

Райан улыбается своей кроткой удивительной улыбкой, от которой у меня кружится голова. Взять себя в руки! Командую, но не слушаюсь.

– Спасибо, Евгения. Вы так добры ко мне, – смущенно говорит Райан.

– Не за что, Райан. Поездка эта сможет стать выездным уроком русского языка. Кроме того, я всегда рада помочь вам во всем, в чем угодно. Мы все уже успели вас полюбить.

Что я говорю? Без сомнения, я сошла с ума. Что же мне делать с собой? Надеюсь, Райану и в голову не может прийти, что я чувствую, снимая его носки и свитер. Сердце стучит громко – на всю квартиру. Пообещав позвонить вечером насчет поездки, поскорее закрываю за собой дверь. Но успеваю заметить, как Райан смотрит мне вслед своим неповторимым взглядом.

Еду домой, почти не замечая скользкой дороги. Думаю только о поездке в Оптину. Лида меня отпустит, то есть прикроет, возьмет на себя мою работу. Хорошо, что я ей рассказала про Райана, теперь она в курсе и отпустит обязательно. Наташка. Приеду и срочно ей позвоню. А вдруг она не сможет? Она сможет, она тоже не ровно дышит к Райану. Смеюсь. Хохочу, как сумасшедшая. Хорошо, одна в машине. И правда сумасшедшая. Абсурд.

Паркуюсь во дворе. Как рано стемнело, еще из-за низких туч. Как мы поедем? В световой день не уложимся с дорогой, значит, можно часа в четыре утра выехать, все равно ехать в темноте. К девяти там будем или к десяти. Если Бог даст.

Нет, прежде чем звонить Наташке, позвоню Аленке. Хорошо, она в сети по скайпу. Быстро отвечает. Рассказываю ей ситуацию.

– Хорошо придумала – третьей женщину взять с собой, – говорит она. – Вдвоем все-таки опасно.

– Ты что, сестренка, – это мы так называем друг друга по родству душ, – я же не до такой степени… – говорю и осекаюсь.

– Ой, – качает головой Аленка.

Мне становится страшно. Неужели я и правда до такой степени влюблена в него, что способна… Не хочу даже думать об этом. Но если говорит моя родная подруга, с которой мы всегда чувствуем одно и то же, она знает.

– Мне страшно, – говорю.

– Вот и хорошо, что страшно, – рассудительно замечает Аленка. – Ты ведь себе потом не простишь.

Закрываю лицо руками.

– Ужас какой, – шепчу.

– Да нет пока никакого ужаса, – говорит Аленка. – Не накручивай.

– Ужас в том, что я теряю голову.

– Голову всякий может потерять, на то мы и люди, – заключает Аленка. – Но ты не теряй лучше.

– Буду стараться.

Наташке звоню, успокоившись, сникнув как-то. Зато она пришла в полный восторг. С Райаном?! В Оптину?! Да хоть сейчас.

– Конечно, могу, – говорит. – Ты же знаешь, у меня свободный график.

– Знаю, график. А я? А я отпрошусь. Да, среда, четверг, ночлег найдешь? Прекрасно, что не будет головной боли. Спасибо, Наташ.

– Да это тебе спасибо, что обо мне вспомнила!

– Ориентировочно выезжать будем часа в четыре утра, я за тобой заеду. Райан? И за ним заедем потом, с тобой. Договорились, в понедельник созвонимся подтвердить. Да.

Следующий звонок Лиде. Конечно, поезжай, о чем речь. И я бы с вами поехала, да работать тогда кто будет? Я с тобой записочки передам на литургию и сорокоуст.

Хорошо, все очень быстро решилось. Можно звонить Райану. Нет, все-таки сначала нужно поставить в известность моих домашних. Скорее всего, они не будут против. Катька с нами не поедет, у нее в среду гитара, не пропустит ни за что, думаю. Жаль, Сашка работает, а то бы с нами поехал, и рулить вдвоем легче. При мысли о муже сжалось сердце. Неужели я могла бы ему изменить? Все-таки, кажется, не могла бы. Но почему Аленка так сказала? Все, хватит, даже думать об этом не хочу.

Домашние согласились, что Райану нужно побывать в Оптиной, конечно, раз он хочет и интересуется.

– Только ехать нужно медленно, – предупредил Сашка. – Скользко.

– Думаю, часа в четыре выехать, забрать Наташу, потом Райана. Через Третье кольцо на Ленинский проспект, потом на Профсоюзную и на Калужское шоссе. Ночлег Наташа устроит у своих знакомых. И днем в четверг – назад.

– А почему среди недели? – бурчит Катя.

– У Райана всего два выходных – среда и четверг.

– А если я у Артура Александровича отпрошусь, можно с вами? – капризно спрашивает дочь.

– Конечно, можно! И было бы очень хорошо, если бы ты составила нам компанию, только еще и из школы нужно отпрашиваться, – отвечаю.

– Поезжай, конечно, – одобряет Саша. – Съездить в монастырь – святое дело.

Только Лешка хмурится:

– У Кольки день рождения, забыла, что ли?

– Ой, – Катя хватается за голову. – Я хочу в Оптину… А как же Коля, он обидится. Что делать?

– Он из-за тебя среду выбрал, потому что ты после гитары свободна единственный вечер, и ты обещала, а теперь уедешь, да? – Лешка начал злиться.

– Не уеду, – стучит кулаком Катька. – Не уеду! – рычит брату, будто он в чем-то виноват.

Убегает в свою комнату и закрывается там.

– Ну вообще, – возмущается Лешка.

– Что поделаешь, женщины! – спокойно улыбается Сашка.

Что за муж у меня такой? Ничего не может вывести его из себя. Вокруг бушуют «житейские волны» и разбиваются в ничто о его золотое терпение и мягкий юмор. Как же я его люблю! Всю жизнь хочу у него этому научиться и не могу. Вот и сейчас пальцы дрожат, когда ищу имя Райана в телефоне. Сейчас услышу его голос и… что за пытка!

Райан обрадовался. Едем.

На следующий день пошла в храм к ранней. Батюшка, к которому мы ходим всей семьей, вышел на исповедь. Подошла. Трудно мне говорить о привязанности к молодому человеку. О том, что едем в Оптину втроем – с ним и с приятельницей.

– Будьте внимательнее к себе, Евгения, – говорит батюшка. – Помните, как в Евангелии, кто соблазнит одного из малых сих, лучше было тому не родиться.

Да, сурово. В смысле – по отношению ко мне. «Будьте внимательнее к себе, Евгения». А как?!

* * *

Урок детей у Райана, как всегда, проходит на одном дыхании. Катя блещет знаниями, получая явное удовольствие от того, что производит на Райана хорошее впечатление. Леша, правда, тоже старается. Райан и им доволен. Смотрю на них – трое детей. Моих. И как-то легче от этой мысли. Мне необходимо «усыновить» Райана в своем сознании. Задача не из легких.

После урока Райан советуется со мной, как одеться, что взять в Оптину. Носки, свитер, одеваться как можно теплее. Брать ничего не надо.

Опять не хочет брать у меня деньги. Несносный мальчишка. Но разве меня переспоришь. Уходим.

Завожу детей домой, забираю Сашку. Едем к Вите. Очень соскучились по Максике. Что-то нужно ей купить, порадовать. Давай заедем в книжный. Давай.

Люблю ходить по книжному магазину среди полок с книгами и пересматривать разную милую ерунду на полках с другими товарами – для рукоделия, тетради, блокноты, записные книжки – самые причудливые и разнообразные. Но не будем терять время… Развивающие игры и игрушки. А вот и они.

Открытки своими руками. Рано или уже можно? Мы оба с Сашкой согласны, что Максике нужно брать с опережением по возрасту, она слишком умная. Взяли набор для изготовления открыток, мозаику, не очень сложную магнитную головоломку. Вернулись к книгам, выбрали книжку сказок с объемными на разворотах картинами – мне такие в детстве особенно нравились. В них оживает сказка.

А Вите что? Давай, говорю, Вите купим блокнот для записей – какой-нибудь причудливый, красивый. Зачем? Он ведет дневник, насколько я помню, очень аккуратно ведет, каждый день записывает. Тогда давай покупай быстрее, сколько можно ходить по магазину! – шутя, возмущается Сашка. Но я знаю, он не любит магазины. Выбираю на скорую руку красивую книгу для записей – темно-синюю с серебристым летящим под парусами большим кораблем на обложке, с магнитным замочком. В общем, чудо просто. Я довольна.

Максика выбегает навстречу в немыслимых колготках, которые морщат на коленях и собираются складками на щиколотке. Они, конечно, натуральные, из хлопка. Но вид… Вспоминаю нас с Ленкой. Какие только способы мы не изобретали, чтобы подтянуть такие колготки, которые особенно со школьной формой смотрелись просто ужасно. Брали резинку, белую такую, в сантиметр шириной – покупали моток в галантерее. Отрезали кусок и завязывали на поясе и еще по отрезку вокруг каждой ноги, у основания. И натягивали на эти резинки лишнюю длину колготок. Но такое приспособление не было основательным. Колготки все равно сползали, и приходилось каждую перемену бегать в туалет, чтобы их подтянуть. А сейчас для детей так много удобной, красивой одежды. Максике в таком кошмаре ходить совсем необязательно. Надо будет купить ей побольше хороших колготок.

Продолжить чтение