Читать онлайн Безупречная тирания бесплатно

Пролог

A caelo usque ad centrum.

(лат. «От небес до центра Земли»)

Священная Римская империя, 974 год от Рождества Христова.

Поздняя соловьиная трель пронзила сумерки и, казалось, весь необъятный Шварцвальд разбился на осколки.

Лес за деревушкой Бла́убах укутал серебристый туман, воздух напитался влагой и ароматами хвои, пыльцы и дерзких июньских цветов. Стройные ряды буков и елей теснили друг друга, цеплялись руками-ветвями, слушали птичью балладу и чуть заметно покачивались ей в такт. Вот только чем гуще становилась мерцающая дымка, тем плотнее была стена из стволов и страшнее — звериная тропа, петлявшая у корней. Глухие заросли папоротников наступали на неё, скрывали от глаз. Отбрасываемые ими тени напоминали когтистые лапы, что тянулись к подолу в стремлении утянуть. Сбить с пути и заманить в сердце бурелома, туда, где скрывается ведьма — та самая карга-людоедка из басенки, которую маленькой Гре́тель рассказывала покойная матушка.

Ох и давно это было! Но девушка как сейчас помнила долгие зимние вечера, когда они с братцем Ге́нзелем задирали худое одеяло до самых ноздрей, слушая сказки. Мама, в неизменном чепце и засаленном фартуке, стояла на коленях близ их кровати и низким, грудным голосом бормотала слова этой истории — страшные и интересные одновременно. Лучина светила тускло, и лицо матери делалось сплошь чёрным, оттого оно столь скверно отпечаталось в памяти пастушки. Резкое уханье совы, что пронеслась прямо над головою, заставило подскочить и вспомнить пронзительный чахоточный кашель. Им, а не «жили вместе долго и счастливо», кончалась каждая история.

Девушка оправила шаль, соскользнувшую с плеча, и ускорила шаг. Когтистые тени да шёлковые травы скрадывали стук деревянных башмачков, и хорошо. Ей не хотелось спугнуть соловья, затмить нежный свист несмелой дробью — равно как и запахи лесные, столь отличающиеся от тех, что царили в деревне. Словно украдкой, она откусила от подсохшего ржаного ломтя и ругнулась про себя, увидев, как сильно тот крошится на тропинку. А вдруг запах выпечки привлечёт вепря? Гретель упрятала надкусанный ломоть в передник, оглянулась по сторонам. Ах, она почти добралась!

Вот же разбитая молнией сосна с выгоревшим дотла нутром, их с Хорстом ориентир. Тропка исчезала в десяти шагах от неё, вот только это уже было неважно. «Повернуть налево и идти в горку, не сворачивая, покуда не приметишь просвет меж молодых ёлок — тех, что мне по грудь, — жарко шептал возлюбленный. — Там-то и опушка будет. Наша, потайная».

Каблук зацепил оплетённый травами камень, и соловей умолк. Деревья укоризненно качнулись, и девица, всхлипнув, поспешила к поляне — срываясь на бег. Ржаная краюшка выскользнула из передника и рассыпалась крошевом, но Гретель почувствовала только мимолётную досаду. Сердце колотил страх темноты, сгущающейся по бокам. Кроны здешней чащобы смыкались плотно, придерживая трепет первых звёзд лишь для себя. С губ сорвался сдавленный всхлип, когда бедняжка прошмыгнула мимо двух пушистых елей, сверкающих каплями вечерней росы. Влажная лапа погладила щёку и осела кляксой на плече, шаль сбилась и едва не упала на землю. Гретель опомнилась и подхватила тряпицу. Девица выскочила на поляну, сделала несколько суматошных шагов и выдохнула счастливо, завидев перед собой крепкий стан Хорста.

Парень вскрикнул, но не обронил и слова — объятия пастушки сдавили его с силой, которую едва ли можно было ожидать от такой тростинки.

— Хорст, дорогой… — невнятно сказала она и оторвалась от груди возлюбленного.

Взгляд мазнул по деревянному крестику, висевшему на грубом шнурке, и заплутал в чертах подмастерья кузнеца. Лесные тени не мешали Гретель любоваться могучим размахом плеч, широкими скулами и подбородком с ямочкой; она и в кромешной темноте могла вообразить каждую его щетинку, каждую искру в глазах, что на других смотрели сурово, неприветливо, а на неё одну — с нежностью и снисхождением. Девки со всей деревни Блаубах шипели на пастушку, словно змеи, досадуя, что самый видный парень в поселении выбрал её. Именно Гретель, не Марту или Лизу, он одарил цветочным венком на празднике весны. И ворковать тайком ото всех сбежала она — как бы боязно ни было, каких бы розг ни сулил строгий папаша.

— Ты что же, из пугливых? — поддразнил Хорст.

— Нет же!

— Так и скажи, если страшно выходить за ограду. В следующий раз позову на сеновал.

— Дурак, — Гретель ударила кулачком чуть ниже крестика, не сильно — так, для острастки. — Тут темно… Найдём ли мы дорогу обратно?

— Глянь наверх, — он ухватил её подбородок и вздёрнул так, чтобы можно было рассмотреть небо над поляной.

Чёрная пелена прорезалась хладными огнями. Они дрожали, точно подвешенные на нитках, и чем больше разгорались — тем светлее становилось в лесном тайнике.

— Тут на днях заходил ко мне Альберт, ну тот, что возит свинину в монастырь. Зенки навыкате, руки трясутся, представляешь? — парень отпустил Гретель, и она отстранилась. — И болтает, мол, этой ночью небо полыхнёт, и звёзды падут на грешную землю.

— Что за глупости!

— Вот и я ему о том же. Говорю: «Ты, братец, никак с возу рухнул и башкой ударился». А он всё — падут, так настоятель Андреас сказал…

— Что за чертовщина, — пастушка спешно перекрестилась. — Страсти какие, любимый, зачем ты всё это мне рассказываешь? Тут и так совы да тени клыкастые!

— Не пугаю я тебя, — ухмыльнулся парень. — Толкую о том, что подслушал трусливый Альб. А подслушал он, как оказалось, занятное. Настоятель-то наш втайне мудрецом заделался да над облаками глядит, не иначе как Господа Бога и ангелов Его воочию ищет. Да, грешно, — одобрил он хмыканье милой да смурное её покачивание головой. — Но бормотал он, что светила небесные порой падают и блестят, как камни на тиаре самого Папы.

— А ты будто видел её, эту тиару.

— Смеёшься? Ну смейся. Не видел, конечно, да то неважно. Важно, что старик Андреас уверен: этой ночью над лесом будет дивно сверкать. А потому не на сеновал я тащил тебя, а сюда: полюбоваться чудом.

Гретель улыбнулась и невольно подняла взор. А ведь и правда — драгоценные каменья…

— Глаза твои искрятся, — вдруг прошептал Хорст. — Ну, прямо как они.

Любимый сорвал жаркий поцелуй, не первый и не последний, и прижал пастушку к себе. Гретель словно взлетела и ощутила почву под ногами лишь тогда, когда широкие мужские ладони скользнули по талии и забежали на шею, поддели пальцами воротник и вздыбили кожу мурашками.

Оторваться друг от друга было непросто. Молодые кое-как отдышались и, взявшись за руки, отошли от кромки леса. Там, почти в центре опушки, расположился ребристый обломок скалы, стёсанный ветрами. Дневное тепло согрело его поверхность, вот только шаль всё равно пришлось подстелить.

— Глянь-ка, — Гретель ткнула в кроны. — Кажется, его святейшество был прав.

Первый «камешек» сорвался с места и, прочертив дугу, скрылся за стеной буковой чащи. А следом ещё один, и ещё… Звёзды падали нечасто. Не как губительный град или капли с крыши после дождя, но точно если бы некий шкодник кидал их на спор, мол, смотри, как далеко и размашисто я могу! Зрелище это наполнило душу благоговением, и пастушка мечтательно склонила голову на плечо подмастерья. Вот ведь девки обзавидуются. Хорст-то её не простой мужлан, смыслит в красоте не хуже иного вельможи!

«Оттого меня среди вас и выбрал», — на языке вертелись дерзости, что так хотелось высказать всем в лицо. — «Стану его женой и помогу освободиться от затянувшейся службы при старом мастере. А там заживём, деток заведём…»

Высоко-высоко над головами вспыхнуло, как если бы в лицо засветило солнечным зайчиком. Одна из небесных жемчужин окуталась дымкой и устремилась вниз, рисуя за собой диковинный след. Падение её отличалось от остальных и навевало смутное беспокойство.

— Хорст…

— Иди сюда, — хрипло молвил он и заслонил целый мир своей широкой, натруженной спиной.

Они скатились за землю, переплетясь руками и мыслями. Однако мху не дано было стать им постелью, а валуну — укрытием от очей господних. Парень только и успел, что ослабить тесёмки на рубахе пастушки и приручить её дрожь добрым словом, как поляну озарила вспышка куда более яркая, чем та, что тревожила Гретель. Он скатился с милой и вскочил на ноги, не подав той руки; девица заворчала и поднялась сама, не понимая, что ощущает: разочарование или куда более уместный стыд.

Светало. Вот только до первых петухов было ещё очень, очень много времени…

Уши заполнил гул сродни тому, что издают осы в растревоженном улье. С каждым биением сердца он усиливался — и ближе становилась падающая с небосвода звезда, залившая белизной всю округу. Влюблённые прижались друг к дружке и зажмурились, понимая: от такого не убежать. Скорость неземного самоцвета была слишком велика.

— Хорст! — не стерпев, вскрикнула Гретель, и в следующий миг земля содрогнулась.

Парочка не устояла на ногах. Упав, девушка всем телом ощутила волну, что прошла под почвой и, казалось, сдвинула с места обломок скалы, на котором всё ещё лежала худенькая шаль. Деревья зашумели, внезапный порыв ураганного ветра прижал к земле и выдавил слёзы. Пастушка готова была взвыть от страха и молить Богородицу о защите, но слова не шли с языка. Хорошо, что Хорст, тёплый, могучий Хорст был рядом: сжал её в охапку и вдавил лицом в кочку, пряча от непонятной угрозы.

Нескоро всё утихло, и молодые смогли подняться и в ужасе воззриться на зарницу, что опалила верхушки сосен в половине лиги от поляны. Дым уже повис в воздухе и выел даже память о сумеречной свежести.

— Пошли домой, — как маленькая, захныкала девица.

— Это не пожар, — пробормотал Хорст, словно не слыша любимую.

— Прошу, бежим отсюда!

— Я хочу поглядеть на павшую звезду, — сказал парень.

Гретель вздрогнула и потянулась к нательному крестику.

— Избави нас от лукавого.

— За мной, Гретхен[1].

— Нет!

— Если уж в небе они столь ярки, эти каменья, — голос подмастерья дрожал от волнения. — Какими самоцветами разбиваются оземь?

Она не ответила.

— Ну же, ясноглазая, — подбодрил он, храбрясь. — Наберём тебе полный передник и спрячем. А там и свадебку будет на что сыграть, и хозяйство отстроить… Или даже так: уедем в город. Я свою кузню открою и буду не только подковы да кочерги клепать, мечи тоже… А может, латы научусь делать. Заживём, а?

Гретель колебалась, перебирая в голове образы их, женатых и с детками на руках, и память о пожаре, что пару зим назад подчистую спалил дом старой знахарки, которая жила на отшибе.

— Я тебе шаль новую куплю. И колечко медное.

— Одним глазком, — неуверенно протянула пастушка.

— Договорились! Давай, поспешай за мной.

Они шли быстрым шагом, вот только на месте оказались нескоро: пришлось изрядно петлять меж вековечными буками и зарослями бузины, а затем и огибать вывороченные с корнем деревья. Неуёмная зарница, пульсирующая над Шварцвальдом, освещала их путь. В той части леса, где приземлилось небесное тело, не иначе как сам чёрт бесновался: верхушки елей были надломлены, под ноги сыпало палёной листвой и сбитой сосновой корой, липкой от живицы. Гретель ахнула, когда обратила внимание на вспаханную борозду, в колее которой смогли бы спокойно разъехаться телеги три, не меньше. По сторонам от взрытой земли валялись древесные обломки и кое-где гладкие листы… железа?

Пахло так, как, наверное, пахло бы в геенне огненной. Вот только пожарища не было — и хорошо, иначе бы девица ни за что не сунулась бы в этот бурелом. Они следовали по пути борозды, и вот перед ними всплыла громада величиной не иначе как с башню. Гладкая, точно куриное яйцо, испещрённая ровными линиями, это она отбрасывала странное свечение, что обращало ночь в день по крайней мере в этой части леса. Пастушка, приставив ладонь ко лбу козырьком, опасливо подалась вперёд. При ближайшем рассмотрении стало видно, что небесная глыба — звезда ли? — местами промялась, а кое-где её украшали пробоины с рваными краями. Из самого крупного отверстия сочился смрадный дым.

— Это не…

Душераздирающий лязг — и где-то за глыбой взметнулся столб пламени, который, впрочем, тут же угас, не успев перекинуться на растительность. Вот только от рыка, что прошил борозду вслед за грохотом, кровь будто обратилась студёной родниковой водой.

Хорст бросил на любимую быстрый взгляд и жестом наказал молчать. Гретель и рада была утихнуть, замереть, спрятаться — но вынужденно семенила за широкоплечей фигурой, хотела она того или нет: одной всяко уж страшнее. Металлическое «яйцо» показало обожжённую сторону, ту, с которой недавно полыхнуло, а также явило источник жуткого рыка. Хватка подмастерья стиснула ладонь не хуже мельничных жерновов, а пастушка едва ощутила боль. Всю её голову, всё немудрёное существо затмил образ, что метался по борозде и разил рокочущих противников.

Он остановился на миг, показавшийся вечностью. Молочная чешуя покрывала мощное тело, опирающееся на четыре длинные лапы, каждая из которых кончалась кривыми когтями. Поджарое брюхо защищали желтоватые пластины, похожие на жучиные надкрылья, змеиный хвост бился плетью, а короткая шея правила вытянутой треугольной мордой с глазами золотыми, точно лепестки календулы. На существо наседали багровые твари, даже отдалённо не похожие на человека или зверя. Больше всего они напоминали огромных насекомых, донельзя уродливых. Тощие тела цвета крови извивались и дёргались, многочисленные лапы, похожие на паучьи, скребли по чешуе. Ртов или ноздрей Гретель не различила: их то ли не было вовсе, то ли располагались они на брюхе или в иных укромных местах. Казалось, сами черти полезли из преисподней, чтобы утопить лес в своей визжащей мерзости. Создание ощерилось, явив два ряда вострых зубов, и неуловимо рванулось в сторону. Клац! Мощные челюсти сомкнулись на багряной твари и перекусили её надвое.

Но силы были неравны. Вслед за одним бесом появилось три новых, и жемчужное тело застонало, сгибаясь под их гнётом. Багряные конечности, худенькие и коленчатые, скрипели по чешуе в попытках пробить, но не справлялись.

Девушка вздрогнула, почувствовав тычок в спину. Ухо согрел шёпот:

— Нужно бежать. Зря сюда только сунулись…

Увидев кивок, парень опёрся о стенку «яйца» и приготовился улепётывать, как вдруг что-то свистнуло, гладкий металл просел под весоммужского тела, и свечение над местом, где рухнула звезда, стало плотнее и замерцало подобно крылу стрекозы. Шум драки утих. Громадная ящерица замерла, а вот неведомые бесы подобрали конечности и ринулись на молодых людей.

Хорст грязно выругался и, не глядя на суженую, что есть мочи побежал прочь, но, достигнув переливающейся границы, врезался в неё и упал навзничь.

— Хорст! — взвизгнула Гретель и тут же шлёпнула рукой по устам.

Девушка села на корточки и скрючилась, вжалась спиной в горячий металл неземной скорлупы. Грызя пальцы и сдавленно рыдая, она смотрела, как бесы терзают любимого, отрывают кусок за куском, разбрызгивая кровь по полупрозрачной преграде. Одна багряная тварь случайно коснулась её и вдруг завизжала, словно от боли. Этот звук вдохнул новые силы в белого ящера, и он, грациозно подпрыгнув, всем весом упал на скопление тварей, подмяв их под себя.

Всё кончилось быстрее, чем чтение молитвы перед обедней. Гретель зажмурилась, готовясь отдать Богу душу, а смерть всё не приходила. Распахнув веки, девица разлепила губы в немом крике, приметив гадину в паре шагов от себя. Внутренности свело от ужаса, мочевой пузырь не выдержал, но первая волна испуга быстро прошла, как по волшебству. Тварь пошевелила передними лапами и встала на задние, сгорбив плечи. Вытаращилась на крестьянку и моргнула третьим веком, мутным, как капля сивухи.

— Кх-хо-о-оррррст, — гортанно выговорила она и мазнула по зубам бледным раздвоенным языком.

— Изыди, демон…

— Де-е-еррр? — треугольная морда качнулась, раздув ноздри.

Ящер сгорбился, склонился над Гретель и медленно протянул к ней переднюю лапу. Пастушка ожидала чего угодно, но только не аккуратного, чуть ли не робкого касания к своему предплечью — и бедняжка испытала то, что умные старцы наверняка назвали бы откровением. Она собрала в сердце всю оставшуюся храбрость и глянула в златые буркала с крестовидным зрачком.

— Или ты ангел? Ты пал с небес?

Тонкий голосок её подёрнул чешую монстра рябью, и та осыпалась на землю перламутровым градом. Силуэт существа истончился, с хрустом выпрямился и постепенно обрёл человеческие очертания. Гретель ахнула: перед ней возвышался Хорст, нет, кто-то как две капли воды похожий на него — вот только кожа стала светлой, нежной, словно у вельможи, а волосы были не цвета соломы, а белые с золотом, будто в молоко капнули мёдом. Поддельный возлюбленный был нагим, но держался уверенно и не ведал смущения. Его движения рисовались плавными, как если бы то было не тело кузнеца, а танцора, однако змеящийся ниже спины хвост выдавал в существе нелюдя.

Гретель заворожённо смотрела на ладные мускулистые руки, что совсем недавно сжимали её в пылких объятиях, и облизнула пересохшие губы. Хотелось кричать, но что-то внутри давило испуганный вопль. Более того: девушка вдруг ощутила неестественную тягу к странному созданию.

— Я Гретель, — проговорила она, сменив позу и выкарабкавшись из своего плохонького убежища.

Коленки дрожали и подгибались, и всё-таки она смогла подойти к неземному существу и, сглотнув тугой ком, повторить:

— Гретель из деревни Блаубах. Что ты… — она споткнулась, и тут же крепкая рука поймала её под локоть и притянула к себе.

— Я, — проговорила тварь, с видимым интересом подбирая слова. — Я-а-а…

Существо осеклось и задрало голову. С небосвода сорвалось ещё несколько звёзд; мигая, они устремились к земле. Лицо поддельного Хорста скривил хищный оскал. Губы натянулись, обнажая острые, как у собаки, зубы и раздвоенный язык.

— Я…

Девушка всхлипнула, когда хватка на локте сжалась, а кожу пробили кинжальные когти.

— Мы — дрáукин. Теперь этот мир наш.

***

[1] -хен — уменьшительно-ласкательный суффикс к именам в немецком языке.

Глава 1

Consumor aliis inserviendo

(лат. Светя другим, сгораю сам)

Франкóния, Священная империя Драукин, июль 1447 года от Рождества Христова.

Во внутреннем дворе образовалась свалка. Если ещё совсем недавно мужчины оттачивали мастерство владения мечом и алебардой на соломенных чучелах или в парах, то сейчас пошли стенка на стенку — орали, давили друг на друга, лупили железом по дубовым щитам. За всем со стороны наблюдал сир Хáльмерих, которого назначили обучать набранный из самых низов сброд: герцог-де загорелся идеей создать баталию[1]кнехтов и по готовности направить их в южные гарнизоны. Судя по тому, что болтали слуги, старый рыцарь без должной отрады принял назначение. На людях и особенно перед благородными господами вояка вытягивался по струнке и заявлял, что солдаты, прошедшие его школу, все до единого смогут достойно показать себя в схватке. Вот только оруженосцу своему, юному Фрицу, он по пьяни жаловался, мол, на что Касси́диусам лишние рты на границе с владениями императора? Мальчишка сболтнул, как ругался Хальмерих. «На кой бес, — на этом слове он смачно харкал на пол. — Герцогству в самом сердце империи бояться за свои границы? Лучше бы пустить золото на иные, более высокие нужды». Замковые стены-де требовали починки, да и простой люд потихоньку затухал. Вымирал, если уж говорить начистоту.

Служанка, что стояла под галереей и наблюдала за учебным сражением, не разделяла сомнения Хальмериха. Иные сказали бы, не её ума дело, знай себе мой каменный пол да стирай бельё. Вот только Фрида хотела понимать, что происходит на родной земле и почему нынче в замке стало так суетно. Неужто готовится новый крестовый поход? Девушка ощущала подступающее беспокойство, вот только она молчала, не доверяя как товаркам, так и благородной госпоже.

— Эй, Фрида, вот ты где!

Укромный тенистый закуток стал вдруг полем брани, стоило только дочери кастеляна открыть огромный рот. Девчонка на побегушках запыхалась и взволнованно комкала юбку, смотрела волком — ну а как же иначе, её ведь послали за той самой Фридой — но нашла в себе силы выдавить:

— Астра[2]Кассáндра тебя зовёт.

— Сейчас? — служанка недоверчиво покачала головой. — Побойся Бога и ангелов Его, Хе́ди. Госпожа спит до полудня. Поднявшись, терпит подле себя лишь…

— Зовёт, ещё как зовёт. Ты взбучки захотела, чудная?

Фрида бросила взгляд во двор. Куча-мала из будущих кнехтов расцепилась и выстроилась вдоль стены. Сир Хальмерих рявкнул что-то, и все как один тут же попадали на колени. До уха донёсся металлический топот, и вот в поле зрения вступила высокая фигура в чернёных доспехах с белыми эмалированными полосами. Бархатный плащ собирал поднятую пыль, золотая брошь в форме креста ловила солнечные блики. Кажется, сегодня весь замок перевернуло вверх дном, раз уж сам наследник решил почтить солдатню своим присутствием.

— Поняла тебя. Иду, — бросила служанка и, оставив Хеди переводить дух, устремилась в узкий проход, ведущий в помещения для прислуги.

Ей предстояло пройти пару коридоров, миновать оживлённую кухню, в которой вечно было жарко и суетно, прошмыгнуть мимо комнатки кастеляна и выйти в женскую половину замка. Сколько лет прошло, а девушка так и не стала частью узкого сообщества мужчин, женщин и детей, что денно и нощно трудились во благо Кассидиусов. Вот и сейчас она, как бы не тупила взгляд и как бы быстро не шагала, уловила паскудные шепотки и еле увернулась от тычка старой кухарки.

— Опять без дела валандаешься, девка? Мало тебе с зари работы выдали?

— Немало, — огрызнулась Фрида. — Юная астра зовёт. Видать, забот у меня в подоле прибавится вам на радость.

Дородная тётка не решилась преградить ей путь, лишь проворчала что-то о зазнавшихся потаскухах. Девушка прикусила язык с досады и поспешила прочь, кляня собственную дерзость. Нужно было держать себя в руках, а что теперь? Наверняка снова ляжет без ужина: с кухарки станется проучить ненавистную Фриду. В спину ударились тихие насмешки. Обычный день, ничего нового.

Нет, не обычный, оттого на языке и ворочались дерзости. Оттого сердце колотилось при виде наследника во внутреннем дворе — стиснутого латами, не бархатом и парчой. И потому столь волнительным чудилось обстоятельство, заставившее герцогскую дочку встать до обеда и призвать к себе любимую зверушку.

В той части замка, где располагались покои астры Кассандры, её младшей сестры и их камеристок, вкусно пахло свежим тростником и шалфеем. Ни следа паутины, ни тараканьей ножки — госпожа радела за идеальную чистоту и без жалости велела пороть тех прислужниц, что недостаточно тщательно скребли каменный пол. Пару раз даже Фриде попало, но то было в самом начале её службы в замке. Сейчас же, получив наказ выдраить коридор до блеска, она не разгибалась часами и делала всё, чтобы юная астра была удовлетворена. Девушка знала: чем довольней госпожа, тем собранней. Праздность же взращивала в благородной деве дурные плевелы. В такие моменты сытой кошке хотелось играть, и чаще всего её мышью становилась Фрида. Та, которая даже если могла бы, едва ли посмела возразить или воспротивиться.

У дверей несли караул двое рыцарей в парадном облачении. Плащи ниспадали драпом цвета ночного неба, в котором терялись вышитые жемчугом созвездия. Опущенные забрала давали обоим индульгенцию видеть и слышать лишь то, что угодно им и их подопечной. У ног одного из мужчин скорчилась старшая фрейлина, леди Изольда: Фрида узнала её по тугой золотистой косе, выбивающейся из-под филлета[3], и некрасиво широким плечам. Женщина плакала навзрыд, уронив лицо в ладони, и по всей вероятности едва заметила постороннее присутствие. Служанка присела перед рыцарями, доложила о цели визита и, постучав, вошла в покои.

— О, Фрида! Ну наконец-то.

Астра Кассандра приветствовала её радушно, будто бы порог преступила не сирая поломойка, а по меньшей мере дворянка из числа тех потомков франконских феодалов, что за века службы драукин умудрились доказать свои лояльность и преданность. Тем не менее Фрида, как ей и полагалось, пала ниц и едва дышала в ожидании, пока приказ госпожи не поднял её с колен.

В комнате помимо девы Кассидиус находилась камеристка, Трýде. Она ожидаемо нахмурилась, увидев вошедшую, но повела себя достойно и присела в поклоне. Лицо её было красным, губы искусаны до крови, однако руки крепко держали изящный гребень, без которого не обходился утренний туалет дочери герцога. Сама благородная дева не придавала значения состоянию обеих дам; всё её внимание переключилось на низкородную гостью. Касс небрежно махнула рукой, и Труде, оставив гребень, безропотно скользнула за дверь — лишь зашуршали пышные юбки.

— Прибыла по первому зову, астра.

— Ты не торопилась, — пожурила её госпожа. — Помнится, сегодня именно ты отвечаешь за чистоту в наших с сестрицей покоях.

— Прошу прощения, астра, — Фрида уронила подбородок на грудь. — Я закончила слишком рано и спустилась вниз. Хотела узнать, чем могу быть полезна…

— Ты будешь полезна здесь и сейчас. И в течение дня не смей сегодня отлучаться дальше, чем на двадцать шагов. Поняла?

Голос Кассандры звучал обманчиво мягко, но Фриду всё равно передёрнуло. В живот словно ужа зашили — так ощущался трепет перед той, кому девушка была обязана жизнью. Чувство это юная драукин внушала мастерски, почти так же, как любовь и восхищение: порой служанка сама путалась, какая эмоция родилась под её человеческим сердцем, а какая пришла извне — как шёпот далёких звёзд.

— Да, я поняла.

— Ты такая славная, — пропела госпожа. — Труде не закончила. Заплети волосы и помоги подготовиться к выходу. Сегодня особенный день. Ах! Что это я. Вся седмица будет такой…

Ах вот как! Похоже, предчувствие не обмануло. И всё-таки торопить события было рано: дева не удержится, сама разболтает, что происходит.

Фрида пошевелила огрубевшими за годы тяжёлой работы пальцами и приняла увесистый гребень. Посмотрела на Кассандру и издала привычный восхищённый вздох: облик благородной госпожи был воистину неземным. Как и все драукин из ковчега[4]Кассидиус, она была очень бледной: сквозь обманчиво тонкую кожу просматривалось кружево вен. Белое золото волос струилось по плечам, золотые же глаза в обрамлении редких прямых ресниц казались манящими, но вплоть до тех пор, пока не туманились третьим полупрозрачным веком. Эту особенность, а также зрачок в форме святого креста, потомки павших с небес не желали искоренять и наоборот подчёркивали. Угольные чёрточки взирали на прихожан с церковных фресок, портретов герцогов и герцогинь. Перекрещённые линии рисовали на веках покойников, готовя их в последний путь — на небеса или в геенну. Подобную форму драукин стремились придать всему, что изредка создавали, будь то поделка из металла и камня или вышивка на церемониальных одеждах.

Кассандра уже облачилась в цвета своего дома. Пышное чёрное платье украшали золотые нити и бесценная брошь с янтарём. Корсет камеристки затянули так туго, что талию герцогской дочки можно было обхватить четырьмя ладонями. Заплетая длинные — по щиколотки — волосы юной астры, Фрида дивилась, зачем благородные господа пополудни разоделись в пух и прах. До дня Святого навигатора[5]Конве́ны ещё полторы недели, совершеннолетие старшей дочери герцога — в сентябре. Именно тогда, в золотую урожайную пору, Касс должно было исполниться тридцать пять земных лет. Может, прибудут высокие гости из соседнего герцогства? Или же…

— Фрида, ты снова витаешь в облаках, — юная хозяйка вернула служанку в реальность. — Скажи, что у тебя на уме.

— Думаю, почему вы выбрали именно это платье.

— К какому случаю оно бы подошло, ты так хотела сказать? — драукин дёрнула головой, так, чтобы зачаток косы выскользнул из ладони прислужницы. — Тебе велено ничего не утаивать от госпожи и благодетельницы, напомню.

— Просто неправильно подобрала слова, милосердная астра.

— Врёшь. Я с детства учила тебя подбирать слова и ценить их вес, человек.

Фрида вздрогнула.

— Труде и леди Изольда уже знают. Будь в курсе и ты: сегодня после службы отец объявит о моей помолвке.

— Но, — девушка перехватила локоны и затянула петлю. — Ваше совершеннолетие ещё нескоро.

— Так надо. Так решили оба наших ковчега.

— Вы звали меня, чтобы поведать об этом?

Кассандра промолчала. В голове же Фриды роились мысли, одна грустнее другой.

Скорбь Изольды и смятение Труде можно было понять: любимая госпожа вот-вот покинет отчий дом и лишит замок Ште́йнау своей удивительной силы. Её крошка-сестра совсем мала и не вошла в ту пору, когда в драукин просыпается способность творить чудеса. Старшим членам ковчега не пристало растрачиваться попусту; герцог и его благородная семья берегли силу на более возвышенные деяния, нежели те, которыми баловались юнцы. В конце концов, на их неземной крови стояла граница Священной империи. Их усилиями удавалось сдерживать орды бесов, что растерзали полмира и точили зубы на центральную Европу.

Чем обернётся для неё, Фриды, отъезд госпожи? Боязно даже предположить. Она попала в замок только благодаря прихоти юной астры, о чём знала каждая живая душа. Лишившись покровительства, девушка, скорее всего, окажется на улице — без дома, без друзей, без шанса пережить ни зиму, ни вспышку Багровой смерти. Быть может, она отправится на кухню или того хуже, достанется с потрохами старшему брату Касс. Наверное, лучшим исходом станет монастырь. Прислужница было решила во что бы то ни стало вымолить у госпожи эту милость, вот только случай распорядился иначе.

— Ты поедешь со мной. Как камеристка и… память о доме.

— Это невозможно, — пробормотала шокированная Фрида. — Я принадлежу ковчегу Кассидиус.

— Ты принадлежишь мне. Не спорь, лучше затяни косу потуже.

Когда прическа герцогской дочери была завершена, та заявила:

— Раздевайся.

Кошка поймала мышку в цепкие лапы и ни за что не отпустит. Её власти вполне хватит, чтобы возвысить простолюдинку и ещё крепче привязать ту к себе.

Фрида покорно стянула передник, серое платье, вслед за исподним осторожно сняла чепец. Руки тут же метнулись прикрыть срам, но строгость на лице Касс остановила девушку от столь опрометчивого поступка. Драукин осмотрела служанку с макушки до пупа, насмешливо подняла брови, увидав пушок на лобке и цокнула языком, обозрев покрытые слоем пыли ноги.

— Ходила во внутренний двор, — констатировала она. — Запачкала мне ковёр.

Дева обошла вокруг нагой Фриды, касаясь её холёными пальцами. — Ничего. Отмоешься, расчешешь нормально волосы, и всё наладится. Изольда! — вдруг рявкнула она.

Зарёванная фрейлина почти сразу вбежала в покои госпожи. Охнула, узрев Фриду, зажмурилась и пролепетала слова извинения.

— Принеси моей новой камеристке пару своих туалетов. Да, да, в плечах будет широковато, хотя это легко исправить.

Дождавшись ухода леди Изольды, астра Кассандра велела Фриде встать на колени.

— В честь моей помолвки, — объявила неземная. — Сегодня ты дважды примешь причастие. Открой рот. Хорошо, — она взяла в руки резную шкатулку, отворила её и достала нечто золотистое. — Прими же тело моё и кровь мою, человек. Будь моей ныне, и присно, и вовеки веков… И храни тайну об этом до смертного одра.

— Буду, — привычно ответила новоиспечённая камеристка, приняла на язык терпкую мякоть и проглотила.

Прошло всего несколько мгновений, и тело свело адской судорогой. Фрида выгнулась, как скотина на клеймении, и заорала было, вот только крепкая ладонь госпожи закрыла рот и загнала крик обратно. Кожа девушки будто загорелась, по венам пустили кипяток, а глаза стали терять привычное человеку зрение. Внутренний взор заполонили яркие краски и тысячи тысяч тонких лент всех цветов радуги; они тянулись от неё до Касс и протягивались вовне, связывая юную драукин с предметами в роскошных покоях. Что это были за линии? С каждым тайным причастием прислужница, казалось, всё ближе подходила к пониманию, но оно неизменно ускользало, стоило только жилам остыть, а золотистому вкусу — испариться с языка.

Вот и сейчас, когда муки покинули тело, Фрида едва ли могла описать, что с ней произошло и что именно она созерцала. Мысли спутала тяжёлая дымка, и дальнейшие её действия были как во сне. Девушка помнила, как кто-то обтёр мокрой тканью её покрытые испариной члены, помог влезть в шерстяное платье, убрал волосы. «Пора на службу», — замерцал в голове приказ астры Кассандры, и Фрида последовала за ней. Ленты, те самые, что касались кожи драукин и намертво связывали обеих, тянули за собой. Их девушка всё ещё различала, пусть те теряли видимость с каждым биением сердца.

На выходе из замка процессия их пополнилась десятками людей — рыцарей, фрейлин, пажей — и тремя драукин, которые приветствовали дочку герцога с особой любовью. Фрида избежала взгляда старшего брата Касс, наследника Кайле́стиса, сгорбившись в глубоком поклоне. Крошка Карла семи лет от роду протянула к сестре бледные пальчики, вот только суровая нянька не позволила той коснуться длинных кос. Будучи малышами, потомки навигаторов не могли контролировать обращение и зачастую ранили окружающих. За дочуркой, пряча довольную улыбку, смотрела герцогиня. Лишь на пару минут она оторвалась от младшенькой и обняла Кассандру. Шепнула напутственные слова и отступила, позволив той возглавить вереницу прихожан.

Фрида шла позади рыцарей в узорчатых плащах, стараясь не спотыкаться: ноги заплетались. В уши словно хлопка набили, но она всё же смогла различить шепотки благородных фрейлин, раздосадованных внезапным возвышением прислужницы. Однако вряд ли кто-то из них смог бы в открытую поделиться недовольством с хозяевами, ведь каждая живая душа в Штейнау знала об особой благосклонности Касс к чудной прислужнице.Вскоре их внимание отлипло от Фриды: парадные ворота замка остались позади, и процессия окунулась в шум и гам старого города Вормс. Близкий звон колоколов ознаменовал схождение благородных вельмож к простым людям, и те, кто мог оторваться от дел, стекались на широкую улицу, чтобы узреть воочию своих хозяев. Дамы как по команде прикрыли носы надушенными платками, а рыцари образовали кольцо, положив латные лапы на рукояти мечей. Страх перед воинами, замешанный на почтении к драукин, мог сдерживать человеческую массу, однако некоторые из них — особо отчаявшиеся — тянули руки и стенали, моля о чуде.

— Огреть бы их плетью, — пробормотала одна из фрейлин.

Среди толпы Фрида выцепила несколько человек, чьи лица и оголённые части тела были расписаны сухой буроватой коростой, чем-то напоминавшей змеиные чешуйки. Вот и счастливцы, одни из немногих, что смогли пережить Багровую смерть. Зараза навестила Франконию прошлой осенью и унесла на тот свет сотни жизней, однако чудо, явленное астрой Кассандрой, помогло погасить эпидемию. Надолго ли? Никто не знал, но многие наверняка понимали: болезнь может вернуться в любой момент, и горе тому герцогству, в котором не останется ни одного непорочного драукин.

— Милосердная астра! О, госпожа, помоги!

— Защити, хозяйка! Не оставь, не оставь…

Женские голоса стали громче. Многие следовали за продвигающейся вперёд вереницей обитателей замка. Рыцари смотрели поверх их голов, наряду с потенциальной опасностью высматривая тех, кто мог показаться недовольным или, упаси Бог, сплюнул бы перед хозяевами. Вдруг шествие замедлилось. Астра Кассандра встала и глянула по сторонам, а затем широко улыбнулась и приказала рыцарю слева открыть проход. Фрида протиснулась к госпоже; та, не замечая обеспокоенности телохранителей, приблизилась к одиноко стоящей девушке с большим животом.

— Ты молилась о чуде? — произнесла Касс.

Беременная крестьянка ахнула.

— Ну же, — подбодрила её драукин. — Я всё слышала.

— Да, милосердная астра, — ответ был робок и тих.

— Боишься за малыша?

У бедняжки хватило сил лишь на кивок.

— Правильно боишься.

На улице вдруг стало почти тихо: так просто и одновременно грозно звучала герцогская дочь. Вокруг перепуганной девки споро образовалась пустота. Мужчины и женщины, крестясь, отпрянули, подозревая худшее, но белая длань Кассандры развеяла их предубеждение. Она коснулась живота просительницы и проговорила:

— Терпи, ибо терпение есть величайшая добродетель.

Внутри Фриды что-то натянулось. Она была готова поклясться на Библии Пятерых ковчегов, что вырвавшуюся из ладони госпожи золотистую ленту видели только драукин и она, удостоившаяся причастия. А вот беременной девушке пришлось несладко: она вскрикнула и взвыла, не смея двинуться с места; лишь напряглись покатые плечи да живот зашевелился.

— Повторяй за мной, — приказала Касс. — «Для тех, которые желают получить спасение…»

Крестьянка повторила.

— «Терпение с надеждою выжидает покаяния, страстно жаждет его, вымаливает его. Сколько блага оно приносит и той, и другой половине»[6].

Повторив фразу слово в слово, девушка опустилась на колени и обняла своё бремя. Касс присела напротив, будто бы не заботясь о чистоте парчовых юбок.

— Плод в твоём чреве был обвит пуповиной. Теперь с ним всё хорошо.

Толпа утонула в ликовании и благоговейных слезах. Славя дивных хозяев, они селевым потоком текли вслед за продолжившей шествие процессией вплоть до собора Святого Петра. На подходах к величественному зданию толпа отстала, но не рассеялась: сотни бедняков и мастеровых, пахарей и свинопасов, подмастерьев и гулящих девок остались у подножия дома Господня в ожидании новых чудес.

Терракотовая громада поглотила Кассандру и Кайлестиса, а следом за ними — слуг и защитников. Сумрачный центральный неф, окуренный ладаном, унял беспокойство фрейлин и даже смог поселить нечто вроде умиротворения под сердцем самой Фриды. Она по привычке засмотрелась на свод, расписанный фресками; некоторые изображали сцены из жития Святого, иные рисовали его прощание с навигатором Конвеной и снисхождение той на бренную землю. Почему-то девушке казались неправильными образа с крестовидным зрачком, облачённые в струящиеся тоги; Святые навигаторы, канонизированные Папой Рýпрехтом I, уж больно заметно отличались от крылатых бесполых обитателей Рая. Возможно, это шло из детства, и породившие девушку вероотступники зашили ей в голову сомнения и колебания. Потому Фрида в который раз отринула богохульные мысли и сложила персты в молитвенном жесте, решив погрузиться в службу задолго до её начала.

Она молилась о том, чтобы границы Священной империи Драукин и впредь выдерживали натиск бесов геенны. Дабы распространяемые ими споры Багровой чумы не трогали добропорядочных людей. А ещё о том, чтобы дева ковчега Кассидиус в новом доме нашла себе иную зверушку и перестала мучить Фриду страшными причастиями, убивающими в ней остатки человечности.

***

На ночь новую камеристку определили в общую для фрейлин спальню, отличавшуюся от её предыдущего места отдыха простором и личным уголком с плотным одеялом. Когда другие женщины улеглись и перестали ворочаться, Фрида изобразила потугу от регул и, охая, покинула помещение. Ни одна из новых знакомых не удосужилась справиться о её самочувствии или возмутиться лишним шумом; строго говоря, благородные и не очень дамы выбрали попросту игнорировать её существование. Она не расстроилась.

Фрида слыла чёрствой и нелюдимой, и это заметно углубило ров между ней и прочими обитателями замка Штейнау. Прислуга взирала на девушку, обласканную вниманием герцогской дочери, со смесью зависти и неодобрения, будто было в их связи что-то порочное, даже противоестественное. Впрочем, если отчуждённость и ранила чудачку, то только в первый год службы. Потом Фрида начала меняться и в конце концов перестала тянуться к людям. Повзрослев, она даже возгордилась тем, что стоит особняком от прочей челяди. Что знает историю, умеет читать и писать, хоть и вынуждена скрывать это от остальных. Гордость служила ей утешением в предрассветные часы, когда нападала тоска по родному дому, и в моменты, которые она проводила рядом с юной астрой и её жестоким братом. Вот и сейчас камеристка взбодрилась и высоко подняла голову, осознавая, что едва ли кто-то кроме неё самой оценит эту стать.

Прокравшись мимо закутка кастеляна и опустевшей кухни, она оказалась во внутреннем дворе. Непривычная тишина пала на место, где утром рубились будущие кнехты, и девушке это было по душе. Она знала, что часовые на донжоне не станут смотреть по эту сторону замковой стены, а потому позволила себе не торопясь пройтись мимо искромсанных чучел и стойки с копьями да пиками. Ощутив знакомую дрожь, Фрида коснулась древка одного из них и сосредоточилась. Не сразу ей открылись смутные золотистые отпечатки рук и ленты, что тянулись к стальным наконечникам, а от них — то к тренировочным чучелам, то к земле. Вкрадчивый голос за спиной настиг её почти сразу.

— Ты получила моё послание.

Фрида сглотнула. Кайлестис вызывал в ней и страх, и восхищение, и чувство собачьей преданности, потому она ненавидела каждый час, проведённый в его присутствии. Вот только встреч избежать не могла.

— Да, благородный астер[7].

Девушку уже давно не удивляло, что неземной виделся с ней тайно и в одиночку, без свиты. Но уж таков был брат её благородной хозяйки: властный, самоуверенный и презирающий человеческие правила.

Кожу обожгло воспоминанием о кусочке пергамента, что он сунул ей за шиворот на выходе из собора.

— Сегодня я получила очередное причастие. Всё ещё вижу намерения и отпечатки присутствия других людей.

— Очень хорошо, — одобрил наследник герцога и вошёл в поле её зрения.

Драукин снял чернёные латы и оделся по-простому, в брэ с шоссами[8]и длинную рубаху. На поясе крепились ножны с мечом, и Фрида знала: он был острым, как кромка осоки. Рослый и бледный, точно высеченный из глыбы итальянского мрамора, Кайл во всём походил на свою прекрасную сестру. Вот только если Касс порой казалась легкомысленной и общалась как с фрейлинами, так и со слугами одинаково приветливо, брат её был суров и обликом, и словом, и деяниями. Более того, он слыл ненасытным и образно, и буквально. В начале апреля драукин сам сказал Фриде — для острастки — что способен в одиночку пожрать девушку её комплекции. Служанка верила.

Мужчина поманил её за собой, и она послушно пошла мимо галереи. За потайной дверью, ведущей внутрь стены, прятался тесный проход под замок. Там были не крипты, о нет: неземные хоронили своих великих предков под собором. Подземелья скрывали темницу, пыточную и вторую кухню, запретную для большинства слуг. Путь человека и драукин лежал в просторное судилище по соседству с крюками, дыбой и масками позора, усеянными металлическими колючками. Здесь, в каменном мешке, свет дарили лишь масляные лампы, зажжённые по велению его милости. Наверняка именно его доверенные лица, скрежеща зубами, притащили сюда деревянное чучело с ристалища и несколько видов оружия: мечи, алебарды и кинжалы.

Фрида и Кайл приходили сюда не менее трёх раз в неделю, тайком ото всех. Презрев законы людские и божьи, астер велел девчонке, а затем уже девушке раздеваться, натягивать мужские брэ[9]и жёлтую от пота рубаху, брать в руки оружие и драться. Он не учил Фриду сражаться, просто велел нападать; ещё ни разу ей это не удавалось, а за особенно жалкими попытками следовало наказание. Что же будет сегодня, гадала девушка? Болезненный провал или молчаливое удовлетворение в его неземных очах?

Под пристальным наблюдением драукин она стушевалась; неудобные брэ будто стали сильнее натирать внутреннюю поверхность бёдер, а выбранный меч клюнул остриём в пол.

— На колени, — скомандовал астер и обнажил свой клинок.

Вот и оно, третье причастие: первое было от Касс, второе — хлеб и кислое вино — от святого отца, а это... Фрида закрыла глаза и открыла рот, куда вскоре скользнул влажный комок плоти. Кайл не разменивался на высокопарные фразы и не требовал клятв, как делала его сестрица. Он знал, что она будет безмолвна; он просто ждал, пока причащённую корёжит на холодном полу, и наслаждался её недостойным видом. На этот раз кожа Фриды уплотнилась и стала грубой подобно панцирю. Собственные движения показались раздражающе медленными, оттого девушка разозлилась и прыжком поднялась на ноги. Издав гортанный рык, она схватила полуторник и ринулась на противника раз, другой, третий… Кайлестис уклонялся, но стал чуть медленнее, чем на прошлых тренировках; сблизившись с ним, камеристка вдруг различила ленту, яркостью своею схожую с солнечными лучами. Она тянулась от локтя мужчины до рукояти его меча, обвивала остриё и рвалась прямиком в её грудь. Мышцы заболели, когда она рваным движением ухватилась за ленту и потянула с такой силой, что низ живота свело дикой болью. Противник дрогнул и опустил оружие; мутное третье веко прикрыло чернильный зрачок, и лишь этим драукин выдал замешательство.

Тупое лезвие зависло в ладони от его живота.

— Ну наконец-то, — похвалил он и явил Фриде яростный оскал. — Зверушка моей сестрицы покрывается чешуёй.

***

[1] Баталия — 300-400 солдат.

[2] Áстра — почтительное обращение к дамам драукин.

[3] Филле́т — женский головной убор, представляющий собой полосу из шёлка или льна на жёстком каркасе; держался при помощи ленты, повязанной под подбородком.

[4] Ковчег — название благородного семейства драукин.

[5] Навигатор — первый представитель неземного ковчега, ступивший на Землю.

[6] Тертуллиан, «О терпении».

[7] Áстер — почтительное обращение к господам драукин.

[8] Шóссы — мужские чулки, доходившие до бедра.

[9] Брэ — деталь мужского костюма; имела вид широких штанов, длина которых доходила до середины икры.

Глава 2

Si vis pacem, para bellum.

(лат. Хочешь мира — готовься к войне).

Франкóния, Священная империя Драукин, 1447 год от Рождества Христова.

Кайлестис выходил из подземелья, еле сдерживая клокочущий под диафрагмой хищный трепет. Вспоротая ладонь саднила, но уже почти зажила, и чувство это едва ли могло затмить свежую память о схватке с Фридой. Её хриплый вскрик, стремительные взмахи клинка, плоть, чуть заметно искрящаяся позолотой… Разжигали предвкушение скорых перемен.

Перемен, которые спасут империю от распада и смогут привести ковчег Кассидиус к величию.

Люди — занимательные создания. Впервые услышав это от матери, сын герцога недоумевал, и только в последние годы склонялся к принятию сего тезиса. Даже если начать издалека, с самого зарождения этого разумного вида живых существ, эволюция совершала множество ошибок, однако не смогла подвести к вымиранию этих слабых созданий с мягкой кожей, хрупкими суставами и зубами, неспособными прокусить толстую шкуру любого хищника. Они отдали слишком многое за дар прямохождения: хвост, мощь задних конечностей и деформированный таз, что, в свою очередь, критически понизило выживаемость детёнышей. Это звучит как шутка, никак иначе. Человек рождается на свет хрупким, орущим комочком, неспособным найти материнский сосок без подмоги. Его иммунитет поддаётся напору мельчайшей инфекции, ручки и ножки слабы, шея не держит вес огромной головы. Пока он существует от кормёжки до кормёжки, не отпуская от себя измученную мать, оленёнок встаёт на ноги и уже знает, что не выживет, не научившись таиться в кустах. Пока младенец орёт и гугукает, привлекая к себе всеобщее внимание, слепые щенки тихо сопят в норе в ожидании насытившейся волчицы. Даже мышата, рождающиеся лысыми, глухими, немощными, лежат себе спокойно в кучке и греют друг друга, пока дети людские простужаются и чахнут от сквозняка.

И всё же именно людям удалось покорить этот мир и стать одним из самых успешных видов на планете. Высокую смертность и скромную продолжительность жизни они компенсировали поразительной плодовитостью и циклом, дающим возможность беременеть каждую луну. Почти стёршиеся инстинкты выживания заместил стадный, который дал особям шанс объединиться и окружить себя стенами, палками, огнём. Этот же разум век за веком, тысячелетие за тысячелетием облекался социальными конструктами вроде морали и веры, что пусть и не предубеждали людей от конфликтов и войн, но давали волю иногда прекращать и развиваться. Орудия труда проделали большой путь от первобытного до механического состояния. На смену пещерам и частоколам приходили города и глиняные, порой даже каменные стены. А ещё ни с того ни с сего появились язык, письменность и культура.

Этого, как считала герцогиня, не хватило цивилизации драукин на материнской планете. Общего языка и культуры самоограничений, что могли бы объединить великих предков и остановить беспощадную экспансию в иные миры. Их популяция разрослась бы на целые галактики, если бы благословлённые чешуёй умели тогда договариваться. Их не постигли бы крах и поражение, если бы не были пробуждены Миазмы, форма жизни, что теперь именовалась не иначе как «бесами». Вот только злиться или скорбеть уже поздно. Нужно было принять ошибки прошлого и сражаться за будущее, пусть даже ради него приходилось учиться у хилого человечества. Это поняли навигаторы, приведшие остатки драукин на Гею. Это они завещали своим потомкам.

Государственность. Вера. Семья. Человечность.

Первые три ограничивающих конструкта неземные переняли безо всяких проблем, вплетая свою правду во все сферы жизни нового общества. Последнюю не могли понять до сих пор.

Кайлестис слушал мать со всем уважением и, став зрелым драукин, взял за правило громко соглашаться с её мнением. Вот только сам полагал, что человечность вряд ли нужна тем, кто пришёл с далёких звёзд. Будущее крылось в ином, и Фрида могла стать тому живым подтверждением; по крайней мере, мужчина очень на это рассчитывал.

Когда он вышел на плац во внутреннем дворе, уже светало. Отпечатки Фриды почти исчезли с песка, следов присутствия будущих кнехтов не было и вовсе. Только золото солнца и еле уловимые завихрения воздуха мерцали перед неземным; они и томление в верху живота, которое значило для него отнюдь не голод до плоти.

Совсем скоро сюда явятся заспанные мужчины, что обязались стать солдатами, и верные знамёнам герцога Кáритаса рыцари. Их священным долгом было уверенно держать меч, денно и нощно совершенствовать навыки и по первому зову встать на защиту замка Штейнау — или же отправиться в крестовый поход против Миазмов. У наследника были иные обязанности, первая из которых являлась совместным приёмом пищи. Точнее, завтраком в кругу семьи. И чем бы герцогский сын ни занимался накануне, повинностью этой он не пренебрегал.

Встреченные по пути слуги сгибались в поклонах, некоторые падали ниц, а Кайлестис даже не смотрел на них. Он не спеша добрался до своих покоев, скинул льняное тряпьё и облачился в кремовую камизу[1], а затем и чёрный дамастовый[2]дублет, доходивший до середины бедра. Рукава решил не пристёгивать: в такое томное утро незачем звать слуг. Подпоясавшись и поправив неприятную складку на левом шоссе, драукин пригладил волосы перед зеркалом. Коротко стриженная шевелюра цвета золотистого кварца послушно легла под пальцы, пряча бессонные вихры. Теперь всё опрятно, не придраться. Пора.

В трапезной собралось почти всё благородное семейство Кассидиусов, кроме малышки Карлы и Кассандры — та была поздней пташкой. Но ей и простительно многое — чудотворица, как-никак. Отец, по своему обыкновению суровый и сдержанный, с бровями в одну линию, сидел на высоком троне. Широкие плечи мужчины покрывал плащ, прикреплённый к дублету массивными фибулами с ониксом и кровавой яшмой, а радужки глаз перекликались золотом с перстнями на крепких коротких пальцах.

По правую руку от него ссутулился дед, более известный как прелат Конрад, Архиепископ Вормсский. Он не выглядел старо, пусть даже единственный из семьи отпустил бороду; из-за его привычки смотреть исподлобья и шевелить губами в тон собственным мыслям многие люди верили, мол, старик настолько набожен, что читает псалмы ежеминутно, разве что когда не ест и не пьёт. Мать-герцогиня сидела слева, чуть поодаль от нее цедила вино из кубка матрона Контиция.

— Доброго дня, сын, — низко прогудел Каритас.

Наследник поклонился и занял своё место.

— Утреннюю мессу опустим, — каркнул прелат; голос его был почти старческим, что резко и страшно контрастировало с моложавой внешностью. — Вчера был особенный день.

Дождавшись момента, засуетились слуги; господам подали белый хлеб, исходящий ароматным паром и запечённых каплунов, летнее вино и твёрдый сыр с мёдом. Последний очень любила матрона; женщина сразу подтянула к себе блюдо и взяла тремя пальцами ломтик.

— Особенный для всего дорогого семейства.

Неземной едва посмотрел на птичью тушку, извалянную в травах и чесноке. Мясо хорошее, вот только не очень подходило к его настроению.

— Не стоит ли по такому случаю, — протянул он. — Дождаться сестрицу? Всё-таки её венчание намечается.

— С ней я поговорю сама. Наедине, — мать, прекрасная Корвина, тоже не спешила приступить к трапезе. — Детство — чудесная пора. У людей оно скоротечно и завершается, как только мальчик или девочка смогут удержать в руках меч, мотыгу или иглу… Мы не они. И достойны большего, — неземная ущипнула себя за губу, выдавая тревогу. — Скоро минует последнее безмятежное утро Кассандры; она покинет родное гнездо, венчается, породит отпрысков и до самой смерти будет служить интересам ковчега. А пока пусть отдыхает…

— Вы не назвали ковчега, которому станет служить Касс, драгоценная невестка, — молвила Контиция. — А пора бы.

Герцогиня прикрыла рот рукой. Отвечал отец.

— Ковчегу Тирáннес.

Кайлестис моргнул от неожиданности. Взял, чтобы потянуть время, ломоть хлеба и смял его, наблюдая, как драгоценные крошки падают на пол. Мужчина зачем-то подумал, что там, за стеной, крестьяне готовы зарезать за хлеб, испечённый из белоснежной тонкой муки, и издал короткий смешливый рык.

— Насколько я помню, именно наследнику ковчега Тираннес пророчили стать мужем императорской дочки.

— Так было, сын. До недавнего времени.

— Вторые[3]попали в немилость? Коли так, мудро ли будет отправить сестрицу в Прагу?

— Твоё предположение метко, — отвечал отец. — Вот только на самом деле всё в точности наоборот. Мы довольно долго поддерживали связь с Его Светлостью императором… Вы, дети, не знали. Не ведала и супруга, и моя досточтимая родительница.

Матрона Контиция недовольно кашлянула.

— Знал я, — буркнул Конрад.

— И о чём же не знал я, ваш первый сын и наследник?

— Император заметил твои успехи в созидании нового рода… войск. И предпочёл Тираннесам нас, тех драукин, которые смотрят в будущее и готовы внести наибольший вклад в борьбу против бесовской орды, — герцог заметил, что первенец нахмурился и заготовил очередной вопрос, но остановил его властным жестом. — Мне казалось, ты разделяешь наш с Корвиной взгляд на вещи. Неужто я ошибался, и сын на пороге пятьдесят третьих именин так и не возымел амбиций?

Затянувшаяся рана на руке кольнула болью, точно оголённый нерв вдруг вспомнил касание острого меча. Аппетиты Кайлестиса пошли в рост, оттого он предпочёл послушно склонить голову и не высказать за столом всё то, что на самом деле думал о зверином и человеческом.

— Ковчег монарха ослабел, — проскрипел Его Святейшество прелат. — Об этом твердят не только шпионы, но и простые люди. Силовой купол империи со стороны Итальянского королевства сквозит дырами, как пчелиные соты, и едва справляется с натиском Миазмов. Усугубляет ситуацию то, что его земли окружены осквернённым морем; твари скрываются под водой и подбираются вплотную к Риму. Сил Его Величества недостаточно, чтобы отражать бесовские атаки.

Молодой драукин отбросил искромсанный хлеб и сцепил руки в замок.

— Недостаточно, значит?

— Верно.

— Разве мало людей присылают ему ежегодно все четыре ковчега?

Отец воззрился на него испытующе. Зрачки его расширились и едва не поглотили золото широкой радужки.

— Император опасается, что придётся сдать Рим.

Конрад машинально перекрестился.

Да, силовой купол был не самой надёжной защитой, хотя уже несколько сотен лет справлялся со своей основной задачей и оберегал поселившихся под ним драукин. Периодически он сбоил, и открывались бреши, но их появление легко было предугадать, а потому — закрыть. Герцоги на подверженных риску территориях успевали собрать знамёна и выступить в крестовый поход против Миазмов, а преторы в то время служили мессу Распятия. Новая благородная жертва перекрывала пробоины, бесы отступали, а неземные возвращались с победой, купленной людской кровью.

Багровые порождения Космоса были стремительны и беспощадны. Пытаясь прорваться к своим врагам, драукин, они истребляли целые деревни, оставляя на их месте изжёванные кости да споры Багровой чумы. Как бы победоносны ни были походы приграничных герцогов, все они год за годом теряли людей. Ещё пара веков — и человечеству будет грозить вымирание. Кто тогда станет защищать владык? Кто будет их… кормить?

Кайлестис был участником четырёх последних походов. Он начал оруженосцем при герцоге Швабском, его дяде по отцу, и быстро заслужил посвящение в рыцари. После он сражался в Бургундии, в кровавой Семилетней войне, когда ковчег Осо́рцис допустил крушение купола в паре лиг от Арля. Герцог Óдис был на грани того, чтобы отдать часть собственных территорий на откуп Багровым тварям, но всё-таки обошлось. Император тогда разгневался и повелел провинившемуся драукин распять на крестах двух младших детей. Воля Его Светлости гласила: «Vetus sanguis verecundiam tuam abluere non potest»[4].

Интересно, на какие жертвы был готов пойти сам монарх, невольно встав на место провинившегося вассала?

— Выходит, что мы тренировали кнехтов, — молвил наследник. — И делали из них нечто большее, чем просто люди, чтобы отправить подмогу императору? — получив утвердительный ответ, он поразмыслил ещё немного и выдал. — И чтобы ценой тайны их происхождения стать ближе к престолу. Я был невнимателен, отец, прошу меня простить: скорая свадьба сестрицы едва ли сравнится с этим делом.

— Нет вины в том, чтобы быть послушным детёнышем и избегать взрослых дел, — усмехнулся Каритас. — Ну, не расстраивайся. Ты отправишься на юг, но не только лишь для того, чтобы махать цвайхандером[5]и попусту растрачивать свой потенциал.

Он не успел договорить. Дверь в трапезную распахнулась и впустила в полутёмный зал полуденный зной, тонкий аромат фиалковой эссенции и шорох множества юбок чудотворной девы. Кассандра ворвалась в помещение и встала перед порогом, улыбаясь лучезарно и словно веля всем присутствующим отставить беседу и любоваться её манящей красой. Кайлестис цокнул языком. Затянутая корсетом талия побуждала затаить дыхание в знак солидарности с юной драукин, а прямая спина девушки, казалось, была создана для того, чтобы носить ангельские крылья. Вот только библейские небожители не смотрели бы так хищно, так необузданно. Вряд ли они были способны таить в светлых головках скверные мысли и греховные предпочтения.

Кассандра, невинная дева ковчега Кассидиус, вдоволь насладилась вниманием родни и негромко произнесла:

— Ave, Caelestis[6]. Вчера был особенный день.

Она проследовала к своему месту рядом с матушкой и уселась, расправив жаккардовую парчу на бёдрах.

— И тебе всего доброго, сестрица, — проговорил мужчина. — Не переживай: мы никоим образом не смели обсуждать за твоей спиной вопросы брака.

— Отрадно слышать. Матушка, отец, — Кассандра даже внимания не обратила на яства, остывающие на дубовой столешнице. — Вы столь добры, что доверили мне рассказать братцу о его скором венчании?

Над столом повисла тишина. Матрона Контиция спрятала улыбку за сырным ломтиком.

— Сын мой, — густой герцогский бас звучал рыком неземного чудовища. — Ты прибудешь в Рим и возьмёшь в жёны старшую дочь Его Величества. В ковчеге императора уже два столетия подряд не рождались мужские особи, понимаешь, что за ноша возлагается на твои плечи?

— А как же мои кнехты? — хрипло спросил рыцарь.

— Защитят Рим. И, — Каритас понизил тон. — Что бы ты там с ними ни делал, сын, продолжай. Множь их число, усиливай гарнизоны Итальянского королевства и… выжидай.

Хаотичные штрихи и точки в разуме молодого драукин соединились между собой и явили чёткое созвездие понимания.

Семья. Вера. Государственность. Всё это стало основой жизни на чуждой планете, зыбкой, но как-никак действенной. Для полной ассимиляции Геи, для победы над озверелыми Миазмами цивилизации драукин не хватало чего-то куда более сложного: человечности. Быть может, на это намекала мать? Не к этому ли вели его собственные амбиции, успехи и непреодолимое желание создать идеальных воинов, тех, кто будет способен противостоять угрозам пришельцев?

Люди слабы. Ничтожны и жалки, как насекомые. Вот только и те, и другие отлично умели приспосабливаться к новым условиям жизни, будь то прямохождение, эпохи оледенения или лютой жары; они переживали голод, чуму и спасительное иго пришельцев с далёких звёзд. С начала времён человечеством двигало желание жить и размножаться вопреки всем невзгодам, и это, пожалуй, роднило их с расой драукин. Вот только когда последние по природе своей часто поддавались гордости, гневу, чревоугодию и прочим звериным грехам, первые выбрали для себя стратегию коварнейших из добродетелей.

Они говорили: почитай отца и мать, чтобы продлились дни твои на земле. Не убий, дабы род твой не прервался. Не произноси ложного свидетельства на ближнего, ибо вместе мы сила. А ещё — не так громко, но куда более проникновенно — si vis pacem, para bellum.

Кайлестис следовал сентенции Фла́вия Вегéция Рена́та, искренне веря в её силу. Он воевал, убивал, пожирал и побеждал, не забывая готовить рыцарей Кассидиусов к новой войне. И только сейчас он смог осознать, что нравоучения делали его намного более похожим на людей, чем хрупкая внешность и показная набожность.

Он уставился на мать, ту, что с малолетства пестовала в нём неприятие древних традиций драукин. Женщина улыбалась, обнажив острые зубы. Меж бровей её и в уголках глаз скопились человеческие морщины, и рыцарю вдруг стало любопытно: как давно Корвина в последний раз принимала истинную форму?.. О, нет, не так. Какую форму она почитала за свою истинную?

Человечность — неплохое оружие, если посмотреть на проблему под таким углом.

— Сильный император сможет изничтожить Миазмы и подвести цивилизацию драукин к былому величию. Ты справишься, сынок, — молвила она. — Просто делай то, что умеешь, и мы будем спасены.

***

Сестра догнала его немногим после того, как мужчина добрался до ведущего во внутренний двор коридора. Она ухватила Кайлестиса за рукав и поволокла в закуток, где лишь немногие слуги могли бы их увидеть — а ежели бы и увидели, то поспешили бы скрыться, дабы не навлечь на себя беду. Мужчина вырвал руку и обернулся, ожидая явления лучезарной Кассандры, и опешил. Пред ним стояла хрупкая девушка, бледная, лишённая чешуи и брони крепкого духа. Она раздосадованно потрясла рукой и сложила ладони в молитвенном жесте.

— Не гони меня, прошу.

— Что надо, Кассандра? — рявкнул он. — Неужто не могла сказать?..

— Не могла, брат, мне жаль. Пойми, если бы узнал о помолвке чуть раньше… Ты бы забрал её у меня. Увёз на далёкий юг, а там… кто знает.

Драукин не умели плакать: слёзные железы отсутствовали, и даже если бы кто-то из них захотел перенять эту способность у людей, то не смог бы. Но в тот миг сестра выглядела так, словно вот-вот с её ресниц сорвутся солёные капли. Белёсые бровки сошлись на лбу жалобной дугой, совсем как у маленькой Карлы, когда она не получала от матери ласки или свежего мяса.

— Увёз бы, ты абсолютно права. Более того, — мужчина смотрел на деву Кассидиусов сверху вниз, поджав губы и всем своим видом давая понять: его ничуть не задевает этот балаган. — Как тебе вообще на ум пришло, что я могу отказаться…

— Фрида моя, — прошелестела сестрица. — Не надо. Не отнимай её.

Он отвернулся. Что бы ни говорили старшие, сестра — давно уже не ребёнок. Даже человеческие женщины, отправляясь к алтарю, оставляют любимые игрушки в отчем доме, ну а драукин и подавно. Но, что куда более важно — и рыцарь никогда бы не сознался в этом вслух — Фрида была его лучшим творением, той, которую хотелось изучать. Кого нужнобыло изучать во благо его будущего войска, редкий кнехт мог пройти внутренние преображения, которые так легко давались служанке. А ещё… Сожрать бы её. Познать до конца, подчинить, а затем подмять под себя, обратиться и сомкнуть зубы на ароматной девичьей плоти. Наследник облизнулся, представив на губах вкус Фриды, и мечтательно прищурился.

— Ты её хочешь, я чувствую, — сквозь туманную пелену до него донёсся тонкий голосок сестры.

Кассандра даже не представляла себе, как сильно он хотел Фриду.

— Она моя. Кто, как не ты, должен это понять, братец? Или не твой кошмарный меч отрубил мне хвост, чтобы прокормить девчонку?

— Мой, — нехотя признал он.

— Разве не благодаря мне ты понял, что пробуждает «золото» в людской крови?

— Твоя правда. Касс…

— Пока ты будешь нежиться под солнцем Италии, — тон девушки неуловимо стал твёрже, увереннее. — Совокупляться с дочерью ковчега Регнатóрес и примерять корону императора, я буду выживать среди Тираннес. И мне не стыдно говорить следующие слова: из-за тебя я точно кусок плоти, выданной на откуп чешским ублюдкам. Думаешь, — она глухо зарычала. — Они простят Кассидиусам то, что мы увели престол у них из-под носа?

Нечто дрогнуло где-то внутри, под пятикамерным органом. Возможно, он не ел уже слишком долго.

— Что тебе надо? — спросил мужчина. — Не твоими заслугами было получено благоволение Его Величества. Всё решили мои победы и мои воины.

— У тебя их так много. Рыцарей и кнехтов, что вкусили неземную плоть и готовы сражаться во имя драукин. Да, очевидно, ни один из них не может пока сравниться с Фридой… Просто дай им время, ладно? Ещё пару-тройку лет, этого будет достаточно. А её оставь своей милой сестре — для защиты и опоры.

Наследник герцога Каритаса долго подбирал слова для ответа. На уме, подобно июльской мошкаре, вертелись мысли о том, что дева в чём-то была права. Тираннес слыли самым жестоким и кровожадным ковчегом во всей империи. Его герцоги издревле ни во что не ставили женских особей, а людей так и вовсе мешали со скотом вроде тех же овец или мулов. Даже если Кассандре и удастся каким-то образом найти общий язык с будущим супругом, она едва ли избежит издёвок его родичей и местного дворянства. Чем бы могла в этой ситуации помочь Фрида? Сестрица была глупа и легкомысленна, хотя что-то подсказывало молодому драукин, что даже между её симпатичных ушек мог родиться какой-никакой, но план.

— Девчонка умрёт в первую же ночь под небом Богемии, — наконец протянул Кайлестис.

— Нет, если правильно её подать.

— Что ты замышляешь?

Кассандра задрала подбородок, и вся её фигурка засветилась немым вызовом.

— Если всё получится, — выпалила она. — Мне не придётся рожать обречённых детей для того, чтобы латать дыры в их куполе. Я покажу герцогу, что есть иной выход — воины, куда более способные разить Миазмы, чем перепуганные крестьяне с вилами и факелами, — она тряхнула головой, и выбившаяся из косы прядка упала на высокий лоб. — Ты будешь служить интересам нашего рода на юге, а я — на востоке. И, если всё получится…

Империю удастся спасти. Овцы останутся целы, драукин — сыты, Миазмы отступят или вовсе будут изгнаны с Геи.

— Родители знают?

— Нет, — дочь герцога моргнула третьим веком, предвкушая приятный ей исход разговора. — Они могут догадываться, однако вряд ли хотят знать, как рождаются твои бесстрашные кнехты. Что касается Фриды… Кому вообще есть дело до сироты?

Кайлестис уступил. Брат с сестрой расстались в том же коридоре и разошлись в разные стороны. Девушка упорхнула в свои покои и наверняка предалась сборам: Тираннесов стоило умаслить как можно скорее, оттого путешествие её должно было вот-вот начаться. Наследник же, окутанный спорными чувствами, какое-то время постоял в тишине и только спустя четверть часа двинулся вперёд — во внутренний двор. Там он, скрываемый полуденной тенью, выискал силуэт Фриды. Девчонка вновь отлынивала от обязанностей и, думая, что её никто не видит, смотрела за рубкой будущих кнехтов. Как пить дать, созерцала золото их намерений, пыльцу мужских касаний… И делала неправильные выводы.

Узкие плечи, крепкие бёдра, напряжённо сведённые лопатки, — всё это волновало до предела. Обратившись к своей звериной натуре, драукин вдохнул пыльный воздух и уловил запах кожи служанки. Она мылась не так давно: об этом кричал тонкий флёр ароматного масла, перекрывающий нотки девичьего пота и металла, что крепко въелся в ладони и под ногти. В какой-то момент Фрида чуть повернулась, как если бы ощутила тяжёлый взгляд на спине, и поёжилась. А неземной съел глазами полумесяц её лица, покрытый веснушками.

После он, возбуждённый до предела, доведённый до белого каления, добрался до северного крыла замка Штейнау; там дошёл до конца самого дальнего коридора проник под проеденный молью гобелен, изображавший единорога, что прикорнул на коленях невинной принцессы. Тот скрывал потайной проход внутрь каменной кладки, коим и воспользовался наследник. Ближе к выходу на стену, ту, что была обращена к трущобам Вормса, Кайлестис будто оброс чешуёй — всё тело зудело, томилось, чесалось. Он перешёл на бег, на ходу срывая с себя ставшие тесными брэ и прочую одежду. Выйдя на свет Божий, рявкнул утробно и плотоядно. Волна жара прошлась по хребту, склонила к земле потяжелевшее чело, разворотила с хрустом рёбра; плечи сдвинулись к груди, конечности удлинились. Драукин грузно опустился на четвереньки и приоткрыл пасть.

Город, лежавший под замком, расцвёл богатейшей палитрой красок, пусть и забил раздувшиеся ноздри запахами навоза, скисшего молока, болезней и прогорклого масла. Как бы ни старались златоглазые хозяева следить за чистотой, люди превращали родные улицы в свалки: смердящие, разлагающиеся. О душах заботились куда больше… Непонятные. Кайлестис уцепился когтями за мерлон, повис на передних лапах, а затем рухнул к трущобам. Здесь порядка было ещё меньше, чем поблизости от замка и соборов; вдоль домов змеились сточные канавы, полные гнили и объедков, среди которых пировали жирные серые крысы.

Явление зверя не осталось незамеченным: неподалёку раздался визг, и драукин различил топот детских ног. Человечьи детёныши не интересовали наследника — по крайней мере сейчас.

Большая часть города попряталась по мастерским, лугам да коровникам: бездельников драукин в своих землях не жаловали. Однако неземной перемещался как можно более скрытно, стараясь придерживаться безлюдных улиц. Белые с золотой искрой лапы несли его вперёд неумолимо и стремительно, и вот он уже добрался до окраины. Зверь обернулся, обозрев терракотовую громаду Вормсского собора: далёкие витражи смотрели с безмолвным укором, вызывая насмешливый оскал.

За чертой города началась полоса ухоженных полей. Драукин привстал на задние лапы и вдыхал грязный воздух до тех пор, пока не нашёл то, что нужно.

Девушка лет семнадцати-восемнадцати шла по полю с корзиной на плече. Пахло мокрой шерстью и хлопком, видимо, прачка возвращалась с постиранным бельём от ручья или с самого Рейна. Острое зрение помогло распознать, что девица ни на каплю не походила на Фриду. По плечам разметались тёмно-русые волосы, пышная грудь выдавала зрелость, натруженные руки с толстыми запястьями отличались сухой, шелушащейся кожей — печатью проточной воды. Здоровая, симпатичная, аппетитная. Раздвоенный язык мазнул по чешуйчатым губам, и зверь вновь встал на задние лапы, обретая черты человека.

Завидев незнакомца, прачка сдавленно вскрикнула, но Кайлестис прижал палец ко рту и потянулся к девушке эманациями внушения. Корзина упала на землю, разметав влажные тряпки, вот только для крестьянки это уже не имело никакого значения; всё её существо прониклось интересом и трепетом перед нагим мужчиной — красивым, мускулистым и излучающим страстный ореол.

Наследник герцога Каритаса подошёл вплотную и без лишних слов взял лицо девушки в широкие ладони. Она пискнула, когда возбуждённый орган упёрся ей в живот, но неземной заткнул рот прачки поцелуем, жестоким и жёстким, таким, от которого нежные губы лопаются, как перезрелые плоды. Пока шелушащиеся пальцы робко гладили его по плечам и груди, мужчина сорвал с красавицы платье и уронил в высокую траву. Податливая плоть отдалась ему без остатка. Широко расставленные колени забавно стискивали бока, пока он входил и выходил, мял пышную нежную грудь и кусал тонкую шею. Когда наслаждение достигло своего пика, тяжесть под пятикамерным органом расширилась до предела, невыносимого ни для человека, ни для драукин, и даже редкий ангел смог бы справиться с подобным низменным зовом. Сладкие стоны резко обратились вскриками боли и ужаса, когда тело Кайлестиса вновь начало меняться.

Он съел её почти целиком. Прислушался к себе и вдруг понял с досадой и злостью, что был удовлетворён, но вовсе не доволен.

***

[1] Ками́за — нательная туника, сорочка.

[2] Дамáст — дорогая шёлковая матовая ткань с узором, образованным переплетением блестящих атласных нитей.

[3] Вторые — так называют ковчег Тираннес, навигатор которого вторым ступил на Землю.

[4] лат. «Старой крови не по силам смыть твой позор».

[5] Цвайхандер — огромный двуручный меч длиной около 180 см, из которых 120-150 см занимает клинок.

[6] лат. «Радуйся, Небесный».

Глава 3

De laude flagellorum.

(лат. Похвала бичам).

Франкóния, Священная империя Драукин, 1447 год от Рождества Христова.

Сборы милосердной астры Кассандры из дома Кассидиус стали хлебом, зрелищами и паломничеством для Фриды. Такая эфемерная вещь, как свободное время, начисто вымаралась из и прежде насыщенного распорядка дня и являлась новоявленной камеристке во снах, не давая передышки. Пока высокородные фрейлины стайкой перелётных птиц окружили госпожу, спешно готовя приданое, Фрида и несколько других служанок из простонародья метались по Штейнау и улочкам Вормса. Как и все, она выполняла мелкие поручения, контролировала закупку припасов в дорогу — смешно, учитывая то, как мало требовалось Кассандре для пропитания — и передавала записку за запиской, слово за словом, невольно становилась поверенной франконских драукин.

Вся эта беготня, несомненно, следовала за ежеутренней процедурой омовения чудотворной астры, одеванием и заплетанием волос в косы, что доходили неземной до колен. Будучи незамужней, герцогская дочь имела вольность носить локоны распущенными, вот только упрямо не пользовалась ею. Кассандра любила порядок во всем и могла выйти из себя, обнаружив среди прядей колтун или, того хуже, зацепившись прядью за брошь или перстень. Утренний туалет госпожи стал труднее, продолжительнее: они обе, хозяйка и прислужница, точно тренировались перед отбытием в стан богемских драукин. Фриде казалось это почти забавным: пока кнехты, муштруемые сиром Хальмерихом и лично астером Кайлом, тупили мечи да алебарды, она сама и благородная её госпожа стёсывали гребни да шпильки. Про исколотые пальцы фрейлин и портних и заикаться не приходилось.

Перевести дух девушке удавалось лишь на утренних мессах. Усаживаясь на резную скамью как можно дальше от алтаря, Фрида истово сплетала пальцы, жмурилась и шептала псалм за псалмом, уповая на спасение… вот только от чего? Исполненный под сводом Собора Святого Петра «Kyrie[1] caelestis eleison» не приносил заветного успокоения, шелест одеяния святых отцов и самого претора Конрада не обещал божьей милости. Евхаристии[2]и вовсе вселяли в слабое тело трепет, далёкий от религиозного.

Причастия же тайные Фрида принимала через день. Кассандра потчевала её сушёными кусочками из шкатулки и отправляла восвояси, едва только камеристка приходила в себя. Раньше госпожа ограничивалась одним-двумя таинствами в неделю, а теперь словно уверилась в силе и стойкости своей мышки. Стало ли милосердной астре известно об их с Кайлестисом встречах под замком? Кто знает, а Фриде не у кого было поинтересоваться. Она глотала, не жуя, елозила по ковру в судорогах, но раз за разом вставала — и продолжала работу.

Однажды после очередного «кормления» госпожа посмотрела на камеристку как-то иначе. Крестовидные зрачки сузились до двух игл, губы дрогнули, образуя невинную улыбку. Касс спросила:

— Что ты чувствуешь, дитя?

«Боль, смятение, благоговение» — могла бы ответить Фрида, но всё-таки она не должна была лгать. Созерцая золотистый ореол вокруг чела Касс, она вдруг уловила что-то важное, что-то сакраментальное. Девушка сглотнула, поморщившись, и еле слышно проговорила:

— Родство.

— Повтори.

— Я чувствую… родство.

Смешок астры огрел её подобно оплеухе.

— Близко, Фрида. Близко, вот только не настолько, насколько нам обеим бы хотелось.

Ореол ослепил, явив внутреннему взору сонм золотистых лент. И, как бы прислужница ни противилась, ей пришлось поддаться очередному внушению госпожи. На грудь упали слезинки, и каждая солоноватая капля полнилась ненавистью к себе.

Спустя месяц подобной жизни горло девушки будто покрылось коростой от многочисленных царапин, а кожу от ног до локтей разукрасили синяки всех цветов предрассветного неба. Лиловые, зеленоватые и болезненно-жёлтые пятна вели отсчёт встречам с Кайлом, которые, пусть и стали заметно реже, не прекратились. Однако жалость к себе Фриду не терзала. Наоборот, девушке казалось, что после стольких лет жизни в Вормсе она наконец-то начала догадываться, зачем была спасена и с какой целью её привели в замок Штейнау. Отчего Касс держала её при себе и пичкала «облатками», а её брат гонял девчонку по подземелью.

— Не вздумай подвести сестрицу, — обмолвился наследник ковчега. — Ты принадлежишь ей, помни. Дева Кассидиус спасла твою жалкую жизнь потому, что нашла в тебе нечто важное. Потому не смей сдаваться, человек. Прорви оболочку и докажи…

Он не договорил, вдруг сделал пируэт и ударил особенно сильно. В ту ночь Фрида видела каждую ленту его намерений, потому ловко избежала пореза и смогла уколоть драукин в плечо. Из места прокола полилась тонкая струйка крови — вот только свернулась она столь же молниеносно, сколь быстро просвистел следующий выпад мужчины. Пальцы его, сочетание холёной мягкости и твёрдости гранита, стиснули горло и выдавили хрип. Кайлестис вырвал из её рук оружие, отбросил в сторону и притянул девушку к себе вплотную, так, что она ощутила на лице неровное, рваное дыхание мужчины. В голову закрались странные мысли: точно тонкий девичий голосок зашептал наивно. В ином мире — лиричном и безопасном, как песни менестрелей — их губы соприкоснулись бы в пылком поцелуе. Драукин отбросил бы личину жестокости и заключил бы «ученицу» в объятия… И завертелась бы вереница дней спокойных и полных заботы о той, кто смогла доказать свою важность, незаменимость.

Вот только в реалиях замка Штейнау — да и по всей империи, разъедаемой бесами, регулярными неурожаями и нищетой — не было места подобным сюжетам. Кайл прорычал что-то нечленораздельное и отшвырнул Фриду на пол, как тряпичную куклу, развернулся на каблуках и вылетел из подземелья. К счастью, в последующие несколько недель они больше не виделись.

***

В день отъезда благородной Кассандры и её свиты в город вошли флагеллáнты.

Вормс растворил ворота пред страдальцами христовыми, и они хлынули на улицы подобно стае серых крыс. Процессия из сотни полуобнажённых мужчин в капюшонах с прорезями привлекла внимание большей части горожан: все, кто не был занят тяжким трудом, восхищённо наблюдали за аскетами и провожали их до самой рыночной площади. Следом семенили женщины в ворсистой мешковине, извечные спутницы и прислужницы флагеллантов, и верещащие дети, грязные, оборванные, с ногами по голени в коросте. Их пристально осмотрели стражники на входе да соборные остиарии[3]; судя по бездействию последних, признаков Багровой чумы на вошедших за городские стены найдено не было.

Спасёт ли грешника Господь?

Хранит ли пламя фитилёк!

К вратам небесным да взойдёт

Лишь тот, что плоть с костей отрёк.

Нестройный гул распеваемых лаудов[4]проник в господские покои сквозь узкие стрельчатые окна и добавил сумбура в сборы. Сир Отто фон Квéрфурт, первый над рыцарями ковчега Кассидиус, ходил красный точно кардинальская сутана от гнева и порывался разогнать неуместных гостей, вот только сам герцог запретил.

— Негоже, — изрёк он. — В час прощания с моей дочерью подогревать народное недовольство. Аскетов принято привечать и осыпать почестями, сир. Или вы забыли, что молятся они и хлещут себя плетьми во благо человечества, во спасение герцогств от пагубных спор?

Отто сконфуженно опустил глаза, ожидая кары, но Каритас лишь добавил:

— Они пришли так вовремя, спешу заметить. Ещё поутру вормссцы были готовы рвать на себе волосы, выть и предаваться унынию, провожая чудотворицу — защитницу города от заразы. А сейчас глянь на них, — драукин указал в окно. — Ликуют. Вторят лаудам и возносят хвалу Богу. Верят, что всё это неспроста и что Франкония будет спасена от новой эпидемии. Пусть себе пляшут фанатики, о да. Пускай бичуют спины и груди свои и делают это громко, очень громко. Как только всё достигнет пика, вы поведёте процессию на восток.

— Милорд астер, — пробормотал рыцарь, осмелившись поднять взор. — Неужто вы сами позвали этих?..

— Даже думать о таком не смей.

— Прошу меня простить, господин.

— Ступай к моему наследнику, время строить кнехтов.

Отто, рослый и массивный, как бык, согнулся в поклоне и поспешил ретироваться. Фрида, ставшая невольной свидетельницей этой сцены, вжалась в каменную кладку и затаила дыхание. Рыцарь пронёсся мимо, не замечая ничего вокруг, а полы его смоляного плаща чуть не задели колени камеристки. Наверное, ей стоило было испугаться, вот только девушка чётко видела бронзовое намерение Отто; тот уставился строго перед собой, не осмеливаясь блуждать вниманием по сторонам. То же касалось и благородного герцога. Тот вполне мог почуять чужое присутствие, услышать стук сердца камеристки — одному Господу ведомо, на что способны драукин — вот только он не счёл важным заботиться о конфиденциальности этого разговора.

Дождавшись, пока астер Каритас уйдёт, Фрида расслабилась и поспешила удалиться. В руках камеристка сжимала мешочек со своими нехитрыми пожитками; больше в комнату для камеристок она не вернётся, равно как и в покои Кассандры в женском крыле. Ноги несли девушку во внутренний двор. Там сир Отто, скорее всего, уже пересёкся с Кайлестисом, и вот-вот должны были построиться те кнехты, которые удостоились чести сопровождать госпожу и её свиту на пути в Богемию.

Словно образцовая камеристка, Фрида оказалась близ обозов с приданым в числе первых. Хотелось рассмотреть поближе смертоносный цвайхандер Кайлестиса, который тащил пыхтящий от чувства собственной важности оруженосец Ганс, но удержалась. Помогла Труде погрузить на повозку пару сундуков — та нехотя обмолвилась с товаркой любезностями — а там и Касс подоспела, преследуемая сворой хнычущих фрейлин. Как бы ни причитала та же леди Изольда, никому из женщин Штейнау, кроме Фриды, не было дозволено уехать вместе с милосердной астрой. Оттого они хватались за полы пышного облачения хозяйки крепче, чем утопающий за соломинку, стремясь урвать последние искры ускользающей благодати.

— Госпожа, шлите весточки!

— Как же мы без вас.

— Астра, о, астра…

— Ну всё, всё, — Кассандра наконец-то пресекла надоедливый ропот и вырвала ниспадающий рукав из пальцев леди Гизе. — Такая вещь, как «достоинство», будет тебе к лицу, — прошипела она.

Гизе, дородная дева с веками, опухшими от плача, исторгла надрывный всхлип и дёрнулась, как от пощёчины. Мельком глянула на Фриду и, встретив на лице той насмешку, некрасиво прикусила губу.

— Мы готовы, разящий астер, — громогласно отчитался Отто фон Кверфурт, и над двором повисла волнительная тишина.

Кайл вышел вперёд и изучил своих подопечных. Он вновь облачился в доспехи, сверкавшие позолотой и витиеватыми декоративными элементами. Латы на нём заклепали грозные, чернёные; если присмотреться, от острых мысков сабатонов[5] до горжета[6] их покрывали еле различимые царапины и вмятинки — отпечатки былых сражений. Не учебных. Наследнику поручили проводить сестру до богемского города Хеб и, похоже, он всерьёз считал, что путь их будет трудным и небезопасным. Отчего-то при виде мужчины Фриде захотелось прикрыться. Не вуалью или монашеской рясой, нет: она прекрасно понимала, что сможет избежать его власти, лишь став частью ковчега Тираннес. Просто девушка вдруг почувствовала себя голой, даже невзирая на нижнюю камизу, плотное платье и походный плащ. Если уж драукин подозревал недоброе, то, быть может, и ей стоило задуматься о броне?

Фрида тонко улыбнулась нелепости этих мыслей. Нет, она лишь женщина, условно слабая. Ей не положен…

Сир Отто будто бы невзначай подошёл к ней и толкнул плечом. Камеристка нахмурилась и покосилась на рыцаря, однако тот не спешил устанавливать зрительный контакт. В бедро девушки что-то уткнулось, и она, почти не мешкая, приняла в ладонь нечто продолговатое и тяжёлое. Неужто кинжал?

— Спрячь под плащ и никому не показывай, — Отто говорил, едва раскрывая губы, а тон его свербел недоумением и стыдом. — Астер приказал.

Убедившись, что девушка послушалась, он покачал головой и зашагал к своему коню.

Как только Кассандра расположилась в крытом экипаже, оба рыцаря — в сёдлах, а кнехты и пяток слуг наряду с Фридой и оруженосцем фон Кверфурта заняли позиции позади и по обеим сторонам от обозов, Кайлестис приказал трогаться. Скрип колёс, лошадиное ржание, тяжкий вздох, и вот путь франконцев до Праги начался.

Фрейлины и челядь, вырвавшаяся из-под гнёта рутины, шептались и махали вслед чудотворной деве. Отец её, мать, даже младшая сестричка Карла не вышли на проводы. Возможно, они обнимались и бормотали прощания ранним утром, вдали от человеческих взоров — то могли продиктовать им гордость и господский престиж. Но Фрида отдала бы руку на отсечение, что всё иначе. Драукин на то и неземные, стоящие над людьми. Такие мелочи, как любовь, скорбь и привязанность, должны были проживаться ими иначе. Глубже. Страннее.

Интересно, окажись она на месте госпожи, как чувствовала бы себя, за что бы переживала? Будь живы мать и отец, братья… Любимая кошка Гертру́да, которая вечерами ложилась Фриде на грудь и согревала безусловной лаской. Как бы они провожали девушку на чужбину?

Камеристка прикрыла рот рукой и оскалилась, заскрежетала зубами, перемалывая тоску об отжившем и оставшемся в глубоком, как могила, прошлом.

Но вот стальные пятки тронули бока серого жеребца. Копыта и каблуки взметнули пыль, а спустя некоторое время дробно застучали по центральной улице. Вскоре они утонули в воплях боли и визгах экзальтированной толпы.

Кающиеся, где вы? Здесь, на своём месте.

Склонили головы к кресту под звуки этой песни[7].

Грешники, вы тут? Падёт же бич на плечи.

Страдать во имя Господа — спасенье человечье.

Пред замковыми обитателями открылась целая площадь, бело-красная от тел флагеллантов. Большая их половина распростёрлась в грязи, плотно сдвинув колени и раскинув руки, как Христос на распятии; кто-то лежал на животе, некоторые храбрецы — или безумцы — на спине, прикрывая губы и глаза. Над ними кружили братья в капюшонах, обнажённые по пояс, распевали лауды и отхаживали аскетов плетьми. Взмах, свист — в воздухе на краткий миг зависали карминные капли. Каждый из трёх хвостов флагеллантовых бичей венчался металлическим «когтем», оставлявшим на коже глубокие борозды или вовсе вырывавшим куски нечистой плоти. Прислужницы мужей-самоистязателей держались позади, коленопреклонённые, и неистово перебирали розарии.

— Благодарность аскетам и слава покровителю их, Святому Доминику! — прокричал Кайлестис, и гул рыночной площади застыл в моменте кровавого безумия.

Мужчина повёл лошадь вперёд, заставляя ступать величественно и плавно.

— Ковчег Кассидиус приветствует мучеников в городе, — Фрида услышала, как яростно и свистяще ноздри рыцаря втягивают пропитанный железом воздух. — И благоволит им. Да помогут ваши молитвы избавить мир от предвестников Багровой чумы. А пока вы тут, — Кайл подавил воспрявшие голоса. — Сдираете мясо с костей под песни да пляски, мы, драукин, продолжим бороться с Миазмами иначе. Огнём. Мечом!..

Ганс подбежал к господину и поднял над головой его грандиозный клинок.

— …и силой, дарованной нам далёкими звёздами.

Латная перчатка махнула, и площадь зазвенела от свиста, криков и топота. Бичи, шапки, чётки взметнулись в небеса, становясь славным напутствием для процессии. Возница щёлкнул вожжами, четвёрка лошадей потянула за собой экипаж. Фрида вместе со всеми ступала к воротам, чуть приподняв юбки; мягкие кожаные туфли замарались алым, и их будет просто оттереть у первого ручья, а стирать пятна с ткани девушке не хотелось. Убранный в рукав кинжал холодил запястье.

Кольнуло.

Фрида вздрогнула и подняла подбородок. Иные флагелланты, сжимая плети до скрипов, словно забыли о «распятых» братьях и смотрели вслед Кайлу, Отто, кнехтам и ей самой. Смотрели остро, точно осиным жалом пронзали, и не было на их лицах ни страха, ни почтения, ни уважения. Поймав взгляд одного из аскетов, девушка искренне удивилась. То был мужчина не старый, но уже и не молодой, с лицом, покрытым рытвинами и сизой щетиной. Впалые глаза и мешки под ними подчёркивали образ религиозного фанатика, и камеристка отчего-то перекрестилась. Вот только мужчина лишь ожесточился: сплюнул себе под ноги и негромко пробормотал:

— Драконья шлюха. Слуга диаволова. Гореть тебе в адском пламени!

Мог ли он допустить, что средь шума и гама его слова будут услышаны? О нет, едва ли. Однако Фрида услышала. Годы службы астре Кассандре и тайные причастия не только избавили её от необходимости спать больше пары часов в сутках и скудного человеческого восприятия, а вкупе с этим и обострили как обоняние, так и слух. Богохульство попало в паучьи сети, а кинжал под плащом ожёг камеристку праведным огнём. Захотелось выхватить его из ножен и наброситься на скотину, что оскорбила благородных драукин. Перерезать горло. Переломать пальцы. Отрезать нос и вкусить…

Фрида уронила юбки в грязь и поспешила нагнать лошадь сира Отто.

— Милорд, — позвала она, но ответа не последовало. — Милорд!..

Лишь у ворот, когда процессия замедлилась до предела, рыцарь соизволил удостоить девушку вниманием.

— Чего тебе?

— Мне надо вам кое-что доложить.

— Женщина…

— Это важно. В городе изменники!

Фон Кверфурт резко прижал пальцы к губам, и камеристка умолкла. Мужчина спешился, передал поводья Гансу и отвёл девушку к хвосту вереницы.

— Докладывай.

Отто нависал над ней подобно утёсу, что попирает морские просторы. Доспех делал его фигуру ещё внушительнее, чем он казался с большого расстояния. Фрида встречала мужчину и раньше — в конце концов, они делили одни господские коридоры и обыкновение захаживать во внутренний двор — вот только сейчас смогла рассмотреть его вблизи и понять, за что фон Кверфурта звали Чёрным Медведем. Грива густых волос цвета дёгтя опускалась на плечи и почти сливалась с бородой, также просоленной сединою. Брови, вечно нахмуренные, сходились на покатой переносице и скрадывали блеск небольших карих глаз, выражение которых трудно было понять. Отто было далеко за сорок, и жизнь его помотала. Слуги жаловались, что ветеран двух последних крестовых походов был ворчлив и груб, вспыльчив и скор на расправу; однако даже самые злые языки не смели преуменьшить его отвагу, беспощадность в бою и недюжинную силу.

В присутствии рыцаря робела и Фрида, вот только сказать надо было сейчас. Сбиваясь от волнения, девушка поведала сиру Отто об увиденном и передала слова, выплюнутые флагеллантом. Когда она замолчала, рыцарь наморщил нос и презрительно выругался.

— А не положено ли тебе наблюдать за экипажем? — выдал он. — Какого беса по сторонам пялишься? Или… — он чуть приподнял брови. — На парня нагого загляделась, бесстыдница?

К щекам мигом прилила кровь. Фрида возмущённо зашипела:

— Как можно, сир! Я служу милосердной астре, ваши слова падают тенью и на её честь.

— Маловероятно.

— Есть ли разница, как так вышло, что я услыхала те речи? Важно то, кто сказал их и с какими намерениями. Отрадно было бы узнать, — она оглянулась. — Если то лишь безумец. А если он распространяет эту ересь? Что, если мысли его разделяют браться-аскеты?

Отто хотел было отвернуться, но Фрида вцепилась в руку вояки и отчаянно потянула на себя.

— Женщина!..

— Сир Отто, — она чуть повысила тон. — Я говорю это вам, а не благородным господам, ибо именно вы отвечаете за поход и нашу безопасность. Молю, прикажите страже разобраться с богохульником и его возможными соратниками.

— Да сам знаю, умолкни уже.

Рыцарь вырвал руку и остудил пыл камеристки ледяным взглядом.

— И не смей мне указывать. Я и сам собирался доложить его милости наследнику, а уж затем приказами швыряться. Полагаешь, — он постучал по лбу, точнее, по глубокому шраму, начинавшемуся от правой брови и убегающему напрямик в посеребрённую шевелюру. — Самому мозгов не хватит додуматься?

— Нет же, — ответила девушка. — Просто…

— Что «просто»? — прорычал он.

— Как доверенная камеристка госпожи, я обязана слышать и примечать чуть больше, нежели остальные. И не могу не беспокоиться за её покой.

— Понял тебя. Всё будет мирно, не суетись и молчи. Мы с разящим астером не допустим беды.

Камеристка выдохнула и смежила веки.

— Благодарю, милорд.

— Угу. Ножик не потеряй, проныра ты доверенная.

И стоило бы Фриде успокоиться. Стоило выбросить из головы крамолу аскета-бичевателя и мысленно похоронить того под замком — а именно это должны были сделать служивые, которые получили приказ от самого первого рыцаря. Будь в ней чуть больше усердия, она наверняка смогла бы забыть, как много людей смеют марать священное слово «драукин» и приравнивать их правление к бесовщине.

Вот только не могла, не могла. В памяти воскресла сцена из родного дома, преданного огню. То было незадолго до того, как чудотворица Касс защитила Фриду от неминуемой смерти и увезла в замок. Покои отца заливал приглушённый свет, пёстрый ковёр, бережно скатанный в упругий валик, прислонили к стене. Эрих фон Рóттенбург стоял на коленях и смотрел на распятие, приколоченное над камином. Согбенная спина алела полосами, а плеть — самая простая — валялась рядом на полу.

***

Вормссцы шли вдоль русла широкого Майна. И чем дальше они отходили от города, тем чаще по обе стороны от реки встречались молодые леса, вовсе не возделанные поля. Невольно складывалось ощущение, что жизнь во Франконии теплилась лишь вблизи родовых гнёзд драукин. Когда Фрида впервые увидела заброшенную деревню с застывшей во времени мельницей, она долго гадала, куда делись все жители: сорвались ли сообща с места и ушли поближе к замку, пали ли жертвами порченного спорыньёй зерна, или болезнь их скосила? Ответ дала Касс, вышедшая из экипажа, чтобы размять затёкшие лодыжки.

— Эта деревня звалась Йéрдорф, — протянула хозяйка, разгадав выражение на лице камеристки. — И мертва она уже много месяцев. Понятия не имею, как чума подобралась так близко к Вормсу... Сдаётся мне, именно отсюда, точнее, вместе с беженцами, зараза достигла подножия замка и вызвала эпидемию в прошлом ноябре. Церковники не доглядели, скорее всего.

— Вы были здесь после?

— Нет. Зачем?

— Иных крестьян ещё можно было спасти. Ну, хоть кого-то.

— Вряд ли. Багровая чума развивается стремительно и отмеряет слишком мало времени тем, кто отмечен её карбункулами. Фрида, я могу творить чудеса, но не всесильна. Куда рациональнее было вложить мою силу в городских, тех, кого заболевание лишь коснулось. Надеюсь, ты понимаешь это?

Камеристка кивнула. Замялась немного и выдала:

— Милосердная астра, могу спросить?

— Спрашивай.

— Это правда, что драукин не подвержены бесовским спорам?

— Правда. Мы спустились с небес, озарённые неземным благословением, — Кассандра смежила веки и дёрнула уголками губ; на бледных щеках её собрались ямочки. — Бесы не могут ранить нас иначе, как физически — когтем, жвалами или сталью, если когда-либо научатся держать в конечностях оружие.

— Значит, отец…

— Твои родители говорили правду, вот только плевелы богохульства обрамляли её и всё чаще скрывали от глаз, — перебила госпожа. — Я довольна, что смогла вытащить тебя из рассадника пагубы и подвести к свету. Так же первые из нас, навигаторы, были счастливы сплотить человечество вокруг себя и защитить от исчадий геенны. Вот только за сплочением всегда должна следовать борьба, — Касс простёрла длань и коснулась ключиц прислужницы. — Борьба как внешняя, доступная Кайлестису, сиру Отто и другим отважным мужам, так и внутренняя. Мы, женщины, должны сражаться столь же храбро, как и они.

Фрида обернулась.

Лучи заходящего солнца пали на воды Майна, и он точно проржавел. Приближалась ночь, и путники принялись разбивать стоянку. Кнехты ставили палатки и разводили костры, слуги занимались лошадьми, Чёрный Медведь драл глотку, швыряя распоряжения направо и налево. Кайлестиса видно не было; возможно, он ушёл к реке или решил проскакать вперёд, дабы разведать дорогу.

— Ты слушаешь, камеристка?

— Конечно, миледи.

— Твоя борьба, та, что в душе. Ты побеждаешь?

— Год за годом, милосердная астра.

Перед внутренним взором на краткие мгновения зависли сцены из дома фон Роттенбургов. Плеть у ног отца. Мурлычущая Гертруда. Бурый от влаги ковёр и тело старшего брата, разорванное пополам.

— Заверяю тебя, что и я тоже.

Камеристка вся обратилась в слух. Касс редко откровенничала с ней — да и, наверное, с кем бы то ни было — но каждый раз выдавала что-то, что помогало девушке восстановить разбитый витраж прошлого и догадаться, что творится в головах господ. Кто знает, вдруг новое откровение поможет Фриде и себя понять?

— Девой я пробуду недолго, — продолжала драукин. — Силы мои иссякнут, и единственно дозволенным вкладом в противостояние Миазмам от меня станет деторождение. На свет проклюнутся потомки Кассидиусов и Тираннес, вот только сколькие из них доживут до совершеннолетия? — рука её упала и повисла вдоль тела, а прислужницу окутала чужая холодная скорбь. — Люди вымрут без покровительства неземных, но и самих драукин становится всё меньше и меньше. Купол требует энергии, Фрида. Ты же помнишь, что такое «энергия»?

— Помню, госпожа. Не понимаю, зато помню.

— Тебе не дано понять, хотя речь не об этом. Я с тобой говорю сейчас вовсе не потому, что у нас есть дружба, этикет, устав или зыбкое кровное родство, о котором ты заикалась, — в тоне милосердной астры зазвучал металл. — Хочу, чтобы ты осознала, как обстоят дела. Ты принадлежишь мне. И послужишь оружием в борьбе без стали и пламени, дорогая. Надеюсь, наследник дома Тираннес будет готов принять условия этой…

Кассандра осеклась и прислушалась. Затем низко, гудяще зарычала и рявкнула:

— Отто фон Кверфурт!

Через несколько секунд рыцарь уже стоял перед ней.

— Да, мидели?

— Строй кнехтов. Кто-то приближается.

— Есть, милосердная астра. А вы…

Лицо драукин исказилось. Рот стал шире, растянувшись к ушам, губы едва не вспороли растущие клыки.

— Я в экипаж. Мой брат скоро прибудет, грядущее — по его части. Фрида!

— Да, чудотворная астра?

— Держись Кайлестиса… или прячься под телегу, как прочие слуги.

Поднятые по тревоге кнехты, дёргаясь от воплей Отто, похватали оружие и выстроились вокруг экипажа. А вскоре и причина переполоха подоспела… Подоспели. И много их было, до странного много. Мужчины всех возрастов, одетые кто в рясы, кто в брэ и засаленные рубахи, а кто и вовсе почти нагишом. У последних тела ещё носили отметины недавних ударов хлыстами.

— Флагелланты, да чтоб я сквозь землю провалился! — вскрикнул Ганс и побежал назад, за мечом господина. Слуги заквохтали, подобно снятым с насеста курицам, юркнули между колес, а Фрида пятилась. Тонкий слух различил грохот земли, взрываемой копытами, шорох стали в разболтавшихся ножнах да хриплое дыхание всадников. Кто это? И где Кайлестис?

Они выскочили из-за холма, прорезав закатное небо пиками. Полтора десятка конников вырвались вперед фанатиков и, наставив оружие на вормссцев, все как один пришпорили лошадей. Фрида ахнула и побежала к обозам. За спиной вдруг громыхнуло: то кнехты стеной щитов встретили груди животных и смерть от их всадников. Вмиг над Майном стало шумно и страшно.

— Не щадить никого! — прокричал один из атакующих.

Что это за акцент? Немецкий язык из уст бандита звучал скомкано, гнусаво, будто не был его родным — а то казалось подозрительным, учитывая, что именно на нём было принято говорить по всей Священной империи драукин.

— Во имя истинной веры! Долой подлых узарпа…

Свист, мерзкий чавкающий звук, стук тела, кулём рухнувшего оземь. Средь разгоревшегося гвалта ухо Фриды вычленило звонкую смерть от топора сира Отто.

— Держать строй! — заорал Медведь. — У-у-у, стервецы…

Камеристка засуетилась и пролезла было под телегу, вот только слуги, что уже прятались там, встретили её бранью. Хватило нескольких ударов башмаком по бокам, чтобы вытолкнуть девушку наружу. Фрида заметалась, не понимая, что ждет её в другом конце обоза, и тут некое предчувствие заставило её отскочить в сторону. Место, где она стояла секунду назад, пронзило копьё. И застрять бы ему в дереве, вот только орудие отчего-то разорвалось мрачной тучей, проломило борт и разнесло в щепки колёсную ось. Телега просела, придавив разом троих слуг. Их крики слились воедино с шумом свалки, ржанием и стуком собственного сердца в ушах камеристки.

Девушка вжалась спиной в завалившийся обоз и, буравя взглядом спины обороняющихся кнехтов, двинулась боком к экипажу. Внутрь ей было нельзя — там хозяйка — но вдруг удастся примоститься под ним? Да, высокий, да, под днищем всё просматривается, хотя даже это может стать укрытием! Фрида легла на землю и умостилась меж крепких колес, и в этот самый момент ореол золотых искр ворвался на поляну, сея разлад среди нападавших. То был Кайлестис, безо всяких сомнений: камеристка видела ленты его смертоносного намерения, столь знакомые ей по многочисленным «тренировкам».

— Милорд! — вскрикнул Ганс.

Сноп искр заложил дугу и остановился лишь затем, чтобы после краткой заминки возгореться ярче и врезаться в толпу, рубя клинком налево и направо.

— Назад, — глас Отто заставил пехоту отступить, но один зазевавшийся кнехт всё же попал под горячую руку разящего астера. Верхняя четверть лезвия всего-навсего зацепила солдата, а тот упал как подкошенный, лишившись части черепа.

И тут вдруг кто-то вцепился в голень Фриды и потянул назад. Девушка сдавленно взвизгнула, лягнулась — впустую. Кто-то тащил её из-под повозки с упорством барана, но камеристка и обернуться не могла. Только и знала, что брыкаться и цепляться за травянистые кочки, а позади пыхтел кто-то сильный и, очевидно, лишённый праведных намерений. Он быстро выдернул девушку из-под повозки, рывком перевернул на спину и уселся сверху. Фрида шумно выдохнула от страха и омерзения: то был один из выживших в рубке флагеллантов. Голый по пояс, весь изрисованный шрамами старыми и рубцами из новых, кровоточащими, покрывшимися струпьями, гноящимися или попросту забитыми грязью. Плешь делала мужчину похожим на монаха, вот только праведности монастырской на его лице не читалось: там были лишь осатанелая ненависть да раж сражения. Рот сыпал оскорблениями, а заскорузлые руки тянулись к горлу девушки. И застыть бы ей, как смиренной католичке, смежить веки и вознести мольбу Господу — ан нет. Фрида не ощутила креста, крутанувшегося на шнурке и упавшего куда-то к затылку. Вместо него в сознание впился кинжал, тот, что дал ей сир Отто.

Не без труда она рассмотрела намерение флагелланта, что не походило цветом на злато — скорее на бронзу. Мысленно собрала их в пучок и отвела в сторону. Враг вскрикнул от удивления, когда ладони его против воли сдавили воздух над ухом Фриды. Сама она не стала мешкать, поймав удачный момент за рога. Выдернула кинжал из ножен и, толком не замахнувшись, вдавила в горло аскета. Булькнуло.

— Шлюха…

Ладонь гневно дрогнула, лезвие повело в сторону. Жгучий фонтан крови брызнул из раны, заливая глаза девушки, её нос, рот, казённое платье. Жизненный сок человеческий проник в горло и вызвал мучительный спазм, и всё-таки усилием воли прислужнице удалось сглотнуть. Едва она выдернула оружие, флагеллант издал последний скрип — хрипом или стоном назвать это было трудно — и придавил бы камеристку, если бы она не успела спихнуть его набок.

Фрида вскочила на ноги и побежала было прочь, всхлипывая и отплёвываясь, но быстро остановилась, вновь очутившись почти в самой гуще схватки. К счастью, дело близилось к концу.

Златые ленты пронзали атаковавших за долю мгновения до того, как их разил цвайхандер Кайлестиса. А разил он ритмично, наотмашь и с душой — так увлечённый косарь «гладит» траву, отросшую выше пояса. Появление благородного рыцаря заставило дрогнуть ватагу нападавших. Уцелевшие что-то орали про отступление, да недолго: воины Кассидиусов погнались за остатками флагеллантов, пока Кайл кончал с двумя всадниками… бывшими всадниками.

Фрида даже подалась вперёд, заворожённая жестоким зрелищем. Рыцарь сражался один против двоих; мрачная броня блестела от крови, алое покрыло его светлые волосы и лицо, искажённое яростью. Меч, что он удерживал в руках, казался чересчур большим и увесистым для телосложения мужчины, однако он летал по воздуху стремительно и ловко, точно игла золотошвейки. Немудрено, что этим чудовищем он смог не только подрубить ноги вражеским лошадям, но и практически размозжить в лепёшку того несчастного, что не успел вовремя встать в защитную стойку. Остался один, последний. Мужчина неудачно скатился с падающей лошади и прихрамывал на левую ногу, однако смотрел уверенно, даже отчаянно. Копья при нём уже не было. Враг выставил перед собою меч — самый простой, полуторный, вроде тех, что доставались Фриде в том мрачном подземелье.

— Вы не хозяева на этой земле, отродья геенны, — сказал мужчина, тягуче ворочая слова единого языка.

— Кто ты и откуда, воин? — спокойно спросил Кайл.

Но тот лишь заорал что-то нечленораздельное и бросился на рыцаря. Драукин подпустил его вплотную и даже позволил рубануть мечом, а затем умело поднырнул под локоть противника и пнул того в спину. Хромой потерял равновесие и пропахал носом истоптанную траву. Секундой позже тяжёлый крест цвайхандера уткнулся в плечо бедолаги, и тот взвыл: одной руки он только что лишился навсегда. Кайлестис выдернул клинок и поспешил опустить пятку на брызжущую алым культю. Проговорил громко и раздельно:

— Ты можешь умереть стоя, как мужчина, или истечь кровью в грязи подобно свинье.

— Изыди, Сатана…

— У тебя любопытный говор. Откуда явился, отвечай же?

— Р-р-а-а-а!

— Милорд, — сир Отто сделал шаг навстречу, опустив на плечо топор. — Нет нужды. Я узнал акцент.

Астер бросил на рыцаря мимолётный взгляд и кивнул, роняя с волос багровые капли. Взялся за эфес обеими руками, воздел перед грудью и опустил на второе плечо бандита. Крик, слова незнакомого языка, запах железа, повисший в воздухе подобно сумеречной дымке. Жить несчастному осталось недолго; даже когда драукин отошёл, тот уже не пытался встать. Лишь скорчился на земле и задрожал всем телом.

Бронированная пятерня отбросила со лба мокрые пряди, и два угольных креста вперились во Фриду, мигом выделив её среди остальных. Громадный меч поднялся в воздух в третий раз: Кайл салютовал ей, точно соратнику.

— Сир Отто, — выдал Кайлестис. — Проверьте, цела ли камеристка моей сестры. И, покуда не вернусь, сосчитайте выживших и погибших. С обеих сторон.

— Есть, — фон Кверфурт опустил топор и преклонил колено. — Ave, победоносный астер.

Наследник ковчега Кассидиус не обратил на это внимания. Он прошёл к экипажу и отворил дверцу. Кассандра поджидала братца, и все выжившие у Майна узрели, как резво она протянула ему бледную ладошку, как легко выпорхнула наружу, приподнимая юбки. Кайл мимолётно коснулся губами пальцев сестры и, чуть помедлив, повёл её в сторону заброшенной деревни. Лишь однажды он остановился — над умирающим бандитом со странным говором. Рыцарь схватил его за щиколотку и поволок за собою, оставляя на траве дурно пахнущий след.

— Отвернись, — буркнул сир Отто, в несколько шагов поравнявшись с Фридой.

Мужчина осмотрел её с ног до головы, поморщился и сплюнул.

— Вот уж вылитое адское отродье. Видела бы ты себя, прости, Господи!.. Что же. Славь благородного Кайлестиса, женщина: тебя и правда защитил его подарок.

Кайл и Касс пошли есть. Милый ужин в кругу семьи на берегу живописного Майна.

— Надеюсь, — продолжал Чёрный медведь. — Ты пустила его в дело, защищая госпожу?

Однако Фрида не ответила. Новый позыв опрокинул её на колени и заставил исторгнуть из себя чужую кровь вперемешку с желчью. Из носа и глаз тоже потекло, но то уже было от счастья.

«Невкусно».

***

[1] лат. Господь неземной, помилуй.

[2] Евхари́стия — таинство в католичестве, в котором тело и кровь Господни присутствуют в освящённом вине и хлебе; апофеоз таинства заключается в поедании этих продуктов.

[3] Остиáрий — самый низший из малых чинов Католической церкви.

[4] Лáуды — примитивные песни религиозного содержания, положенные на народные мелодии. Форма молитвы у флагеллантов.

[5] Сабатóн — латный ботинок.

[6] Горжéт — латный ворот.

[7] За основу взяты строки из песни «Похвала бичам» исполнителя pyrokinesis.

Глава 4

Lupus pilum mutat, non mentem.

(лат. Волк меняет шерсть, а не натуру).

Бавария, Священная империя Драукин, 1447 год от Рождества Христова.

Вода была неприятно тёплой. Прогретые июльским солнцем брызги не давали бодрости либо свежести. Хорошо хоть, закат перестал желтить поток Майна, иначе Отто погряз бы в брезгливости. Всё равно что мочой умываться, ей-богу.

Выше по течению купались дамы, благородная и приблудная. Рыцарь старался даже не смотреть в ту сторону, однако часть его, безусловно, была бы не прочь узнать, какова чудотворная астра без одёжки. Пусть хоть тысячу раз неземная, но внешне девка девкой, даром что тощая и белая… Мужчина хлопнул себя по лицу, отгоняя крамольные мысли. О женщинах можно подумать в ближайшем городе, благо ехать недалеко. А вот марать святость драукин дурными помыслами было не по-рыцарски.

Что ж, скверные думы будоражила его гнилая кровь. С того жаркого вечера, когда верный топор крушил флагеллантов, прошло слишком мало времени. Фон Кверфурт не насытился сечью, не развернулся толком, и оттого маялся дурью. Оттого решил в уме своём возвратиться к воспоминаниям о последнем крестовом походе на запад. Вот тогда было славно. Богоугодно даже. Шесть лет по левую руку от астера Кайлестиса — вот она, служба, достойная настоящего мужчины. Не в первый раз тогда Отто лицом к лицу столкнулся с бесами, однако такого количества не ожидал. Дни сливались в одну багровую полосу, усталость, жажда, боль в натруженных мышцах стали привычней, чем любой гарнизонный распорядок, вот только именно тогда Чёрный Медведь чувствовал себя живее всех живых. В конце концов, доблестью своей и преданностью мужчина заслужил особое расположение франконского наследника, а за ним — звание первого рыцаря, достойное жалованье и статус. К тому же Отто стал единственным из рода фон Кверфурт, кто достиг высот путём честным и доблестным, а это бесценно.

Мужчина встал с колен, отряхнулся, шумно фыркая, и нарочито резко отвернулся от ласковых вод. Видит Господь, было бы неплохо и помыться, вот только кто знает, как скоро нужно будет вновь браться за рукоять топора? Горький опыт учил: чем дальше в глушь, тем опаснее. А ему, в конце концов, доверили охранять чудотворную деву…

— Доблестно до колик, — пробурчал он и пнул заросшую диким ячменём кочку.

Ну ничего-ничего. Дорогу до Праги он как-то осилит. А позже… Кайлестис обмолвился, что вскоре уедет в Итальянское королевство и заберёт с собой всех кнехтов, которые успешно окончат обучение. Там, на юге, назревала очередная заварушка, и Отто желал очутиться в самой её сердцевине. Астер должен будет взять с собой первого рыцаря, это как на ладони. И вновь взметнётся топор, и в голове станет ясно и просто.

— Сир Отто! — окликнул его светловолосый мужчина в гамбезоне, когда-то чёрно-белом.

Засохшие пятна крови и жира навеки испортили цвета замка Штейнау. Длинный нос точно в сажу ткнули, передние зубы то ли выбило, то ли сами выпали. Кнехт больше походил на куропатку-переростка, нежели на защитника высокородной особы. Впрочем, что взять со вчерашнего крестьянского сына, ставшего солдатом милостью благородного Кайлестиса? Как хорошо ни корми деревенщину, как ни муштруй её и не учи морали — так и останется деревенщиной.

Что же, это не так уж и важно. Куда важнее то, что на днях мужичьё показали себя славно. Впрочем, как и любая другая баталия кнехтов, взращённый Кайлестисом и его помощниками — сиром Хальмерихом, к примеру. Мальчишки и мужи проходили суровую подготовку, это несомненно, однако в большинстве своём становились идеальными бойцами. По силе они превосходили простых солдат, ели меньше, столь же мало спали и были немногословны. Да и распутницы, что неизменно следовали за любой армией, никогда не болтали о нежеланном приплоде.

— Милорд!..

— Да иду я, — отозвался фон Кверфурт. — Что, постовые на местах?

Кивок.

— Дозорные где?

— В лесочке. Вернутся скоро, сир.

— Так и что тебе от меня надо? Иди жрать, пока тихо.

Кнехт почесал за ухом.

— Не серчайте, сир рыцарь. Сами ж просили доложить, ежели кто Богу душу отдаст.

Набег флагеллантов лишил вормсскую баталию семнадцати бойцов, ещё девять были тяжело ранены. Похоже, кто-то поспешил на тот свет.

— Давай, продолжай живее, — Чёрный Медведь выдохнул, широко раздувая ноздри.

— Преставился Кристиан, тот, что потерял ногу, Курт и Ганс-Колено. Ну, десятник, коему кишки наружу вывернуло. И ещё шестеро, сир, о таких и велено докладывать, э-э-э…

— В особом порядке.

— Да, милорд.

— Ну, веди.

Кнехт довёл командира до самой окраины леса, туда, где в отдалении от палаток разместили калек да резаных. Смутные стоны и кряхтение Отто счёл для себя своеобразным приветствием, а на тех солдат, что порывались встать перед рыцарем, рявкнул грозно и грязно. Воистину деревенщины. Зачем попусту тратить силы, когда сам Господь велел лежать тихо и залечивать раны?

Чуть дальше от живых валялись мёртвые. Фон Кверфурт распознал упомянутых Кристиана и Ганса, лысого и безбрового, и перевёл взор на шестёрку служивых, что лежали ровнёхонько, бок к боку, и выглядели бы спящими — если бы не смрад, давящий слезу даже из бывалого воина.

— То не чума, сир Отто, — поспешил вставить провожатый. — Проверили: ни пятнышка бесовского.

«И без тебя вижу», — хотел было сказать рыцарь, да промолчал, лишь опустился на корточки и навис над одним из покойных. Дышать приходилось через рот. Не хватало ещё вывернуться наизнанку перед солдатнёй.

Мертвецов не прикрыли тряпками, и славно. Медведь хорошо рассмотрел зеленоватую бледность кнехтов — те будто лягушачьи шкурки натянули перед кончиной. Губы плотно сжаты, аж полопались, кожа сухая и шелушащаяся, как если бы тела полежали под солнцем несколько часов. Взор скользнул ниже. Шоссы преставившихся были измазаны кровью, причём свежей; она и воняла нещадно, смешавшись с нечистотами и горячечным пóтом.

Отто невольно вернулся к воспоминаниям о западном походе, но уже не таким приятным, как свист топора или вид поверженного противника. Пред взором возник лазарет, переполненный обезвоженными юнцами. Каждому было страшно и тошно, ноги их подкашивались, а животы гудели мерзким воем. И запах, запах был такой же.

— Милорд, разящему астеру…

Отто отряхнул чистые руки, крякнул и поднялся на ноги. Глянул исподлобья на светловолосого и коротко ударил того в подбородок, вложив в кулак всю недюжинную силу и массу. Кнехт рухнул как подкошенный — аж сапоги к небу взлетели — да так и остался лежать раскрыв рот. Рыцарь потряс рукой и нахмурился: ещё один тяжелораненый, выходит. Что поделать, на войне как на войне.

Разящий астер наверняка и сам знает, что за болезнь из года в год разит его кнехтов. В самом начале, когда Чёрный Медведь был молод и даже клички своей не носил, они и сам приметил, что далеко не все воины Кайлестиса выдерживают суровое обучение. Однако фон Кверфурт отчасти потому и добился признания драукин, что, пусть и мотал высмотренное на ус, язык держал за зубами. И никогда не спрашивал, что входит в паёк солдатни.

Астер Кайлестис обнаружился на пригорке, залитом терпкими лучами солнца. Драукин возлежал в густой траве, положив руки под затылок, и лениво жевал стебелёк. Нечеловеческие глаза жмурились, меж бровей темнела еле заметная складка. Лишь она выдавала в мужчине его недовольство.

— Ваша милость, — фон Кверфурт лязгнул доспехом, становясь на колено.

— Садись рядом, верный соратник.

Отто подчинился.

— Милорд, эти кнехты тоже подвержены смрадной хвори.

— Сколько померло?

— Сегодня шестеро. Число это вырастет до того, как мы достигнем Хеба.

Кайлестис вытащил травинку изо рта, отбросил её в сторону и шумно прочистил горло. Сел и густо сплюнул, скривившись, точно понюхавший перца пёс.

— Ничего не поделаешь, выживают сильнейшие. Эти, — он повёл плечом. — Недостойны служить под чёрно-белым знаменем Кассидиусов. Впрочем, если вспомнить, с чего мы начинали... Крепчает твой род, Отто, крепчает. Интересно, что служит тому причиной.

— Как и всегда, скажу: то ваша сила, разящий астер. Чудотворное влияние драукин.

— Жаль, что прошедшие модификацию мужчины выхолощены и не могут передать семя таким же сильным женщинам.

Медведя покоробило незнакомое слово «модификация», хотя скривиться или переспросить он себе не позволил.

— Да, милорд. Жаль.

— А что насчёт тебя? — вдруг поинтересовался рыцарь. — Статен, силён, свиреп. Гены хорошие, это сразу видно. Почему не создал семью, не породил наследников?

Медведь пропустил мимо ушей непонятное слово «гены» и поскрёб бороду. Говорить о себе ему хотелось так же, как менестрелю работать мотыгой, но перечить он не посмел. Драукин не нужно было ломать волю рыцаря — та с самого отрочества фон Кверфурта уже принадлежала им без остатка.

— Я венчался дважды, ваша милость. Первая умерла в горячке до того, как смогла подарить мне наследника. Вторая… То был второй крестовый в Бургундию. Ильзой её звали. Хороша была ведьма, до сих пор перед очами стоит её румяный лик и, кхм, задница крепкая. Женились незадолго до того, как мы выступили на запад. И уж поверьте, с первой брачной ночи я старался исправно, у неё аж скрипело там всё, вот так натёрло. Провожала меня — слезу уронила, помнится.

— Она в сейчас Вормсе?

— Как же! В могиле сырой, да с колом промеж ног, чтоб неповадно было. Вернулся я, значит, с похода — а у Ильзы на руках мальчик гугукает. Хорошенький такой, весь в мать. Кудряшки цветом что твоя пшеница, и очи синие. Тянет ко мне ручки, улыбается, а стерва эта губу жуёт. Я потом нашёл ещё пару деток таких же у служанок. Светленьких, чистых. Спросил у девки «А что ж так, родили, да без мужей?» А те смотрят затравленно, и груди… груди крохотные совсем. Прижал я одну, разорвал платье — ни капли молока, понимаете?

Отто криво ухмыльнулся и хлопнул ладонью оземь. Поднял кулак и сжал до скрипа.

— Вот этой рукой забил её, хозяин. Ублюдков — младшего о стенку головой, тех, что ходить уж начали, удавил. А уж милого её, Ильзы, я нашёл не сразу. Отыскал — и едва поверил: баба как сыр в масле каталась, родовое имя моё носила так же гордо, как серебро с жемчугами. И повелась на какого-то! — из горла пробился рык. — Слащавого! Виночерпия. Повесил и его.

— Расточительно, — покачал головой драукин. — Мальчики могли вырасти и поступить ко мне в услужение.

— Знаю я, — буркнул фон Кверфурт, остывая. —Всё равно не жалею. Был в своём праве. К тому же, — он заискивающе посмотрел на господина. — В походах и я грешил, чего уж молчать. Глядишь, пара-тройка девок да понесла.

— Как у вас, людей, с этим легко. Пройдёмся?

Мужчины обошли лагерь кругом, отдали внимание солдатне и женщинам. Когда оказались достаточно далеко от стоянки, Отто поведал хозяину о говоре, коим отличился один из нападавших в своре флагеллантов.

Сир рыцарь хорошо знал, как болтают саксонцы — недаром вырос в городе на границе с ковчегом Севéритас, что владел северными землями. Нордлинги всегда говорили так, точно теста в рот набили. Слова немецкого языка коверкали и сокращали, а звуки «ш» и «щ» безбожно путали. И чем дальше к морю, тем ужаснее становился говор.

Кайлестису это показалось занятным — складка над переносицей углубилась, жёлтые глаза подёрнуло дымкой подобно той, что застилала ему взор перед каждой хорошей битвой. Герцогский сын заметил, мол, Северитасы издревле славились гордыней и непокорностью, и на заре империи будто бы ради забавы преклонились пред властью единого правителя из ковчега Регнаторес. Однако за столетия эти драукин ни разу не выказали оскорблений или мятежей, и за границами следили на славу — с бесовскими набегами справлялись своими силами, да и за крестьянами радели.

Фон Кверфурт на пару минут допустил мысль, а не было ли то лукавством. Ведая о слабостях императора и о деспотии востока, о шатком положении западной границы, не могли ли северяне вскормить переворот? Нет, вряд ли. Те сиволапые сволочи, что набросились на шеренгу из Вормса, именовали драукин отродьями геенны, слугами дьявола — такое герцоги Саксонии и Тюрингии едва бы стерпели. Выходит, прямо под их заносчивыми мордами расплодились еретики.

— Милорд, — заговорил Отто. — Что, если благородные из ковчега Северитас скрывают правду от императора? Что, если их герцогства претерпевают бедствие?

— То на руку нам, — Кайлестис натянуто улыбнулся. — Знаешь, в чём наши виды безусловно похожи как две капли крови, соратник? Сколь бы крепки ни казались узы семьи или государства, личная выгода и амбиции способны разорвать их одним лёгким движением. Пусть себе бесятся богемцы, изничтожая собственный корм. Пускай молчат северяне, ковыряясь в своих жалких проблемах. Пусть трепещут французы, вдыхая аромат Миазмов сквозь дыры в куполе. Нам дано пока лишь смотреть на это со стороны и делать выводы. А едва только Рим станет силён, как прежде, и даже сильнее, легионы его пройдут крестом от Флоренции до Праги, от Хеба до Бремена, и наведут порядок во всей Священной империи драукин.

— Кто поведёт легионы, отважный астер? — учтиво спросил рыцарь, сам, впрочем, уже догадавшись об ответе.

— Я. Кайлестис Кассидиус, первый своего имени. Уверен, моя итальянская супруга будет ждать смирно, не то, что твоя.

Отто привиделись сотни, тысячи кнехтов, рыцари и солдаты, благородные драукин и простые люди, чёрно-белым потоком стремящиеся за горизонт. Впереди плыла царственная фигура его хозяина, а себя старый вояка воображал со стороны — как и всегда, по левую руку. Дивное зрелище! А что до бесов, до «купола»… Его дело маленькое — сражаться без страха и устали. Всё остальное решат мудрые драукин.

***

На пути к Хебу вормссцы встретили не так уж и много процветающих деревень. То было неудивительно — жители стекались к городам, ища защиту драукин, либо же попросту сливались с населением соседних поселений, понимая, что большими общинами и поля возделывать проще, и в голодный год выжить шансы гуще. Сосед ведь всегда поможет хлебом, не так ли? Так уж у людей было устроено.

Лишь один раз — и слава Богу, что один — процессия встретила на пути деревню, где проступили отметины Багровой чумы. Острый нюх чудотворной астры первым уловил опасность, оттого удалось вовремя заложить крюк. И ускориться: какими бы крепкими ни были наёмные кнехты, никому из них не хотелось подцепить болячку. Однако стоило только им отойти достаточно далеко, Кайлестис велел становиться лагерем и заявил во всеуслышание:

— Как кровь от крови властителя данной земли, я обязан проверить, правда ли Багровая чума пирует на костях деревни. И убедиться, нет ли поблизости её разносчиков.

— Это достойное решение, возлюбленный брат, — поддержала Кассандра.

Она выплыла из экипажа, явив собой эталон невинной девы. Отто невольно загляделся, как трепещут на ветру её локоны, цветом своим напоминавшие рыцарю пенку на ячменном пиве, но вновь одёрнул себя. Проклятье, он помнил её подростком, нельзя же так!

— Если там остались выжившие, — она обернулась и окинула храбрым взором десятки мужчин, в душе дрожавших от страха перед заразой. — Я должна попытаться… Сделать всё возможное, чтобы спасти их. Пока могу. Пока ещё принадлежу родному ковчегу и герцогствам — Франконскому, Швабскому и Баварскому — буду творить чудеса во благо народа.

Солдаты отвечали нестройным хором и стучали подтоками копий о землю.

— Нужно два добровольца — на всякий случай. Фрида! — окликнула астра. — Ты тоже иди. Ухаживать за больными и ранеными — дело богоугодное для придворной девицы.

Вперёд выступила камеристка, та самая, что насторожилась при виде флагеллантов ещё в городе. Прямые светлые волосы спутались с дороги; насквозь пропитанное кровью платье она отстирала кое-как, и из серого оно превратилось в пёстро-бурое. Худенькая, среднего роста, она могла бы показаться милой, если бы не дикий взгляд, точно у волчицы в клетке… И если бы не этот ореол инаковости, чужеродности всему роду человеческому, что не мог не чувствовать тупейший из солдат. Отто мельком глянул на неё и стыдливо отвёл взор. Не хотелось вояке признавать, что знал он девчонку куда лучше, чем большинство обитателей Штейнау. Сколь ни любил бы он смаковать в памяти героические сражения и верную службу драукин, даже в его прошлом таились моменты, которые он предпочёл бы похоронить и забыть навек.

Куда приятнее казалось созерцать фигуру чудотворной Кассандры. Образ её, невинный и чистый, наверняка был бы мил каждому мужчине, принёсшему рыцарские обеты. Даром что людоедка, интриганка и гадина, как и вся её семья — астра была прекрасна и свята. И останется для Отто таковой даже после замужества, ведь именно её сир фон Кверфурт выбрал своей дамой, будучи желторотым оруженосцем.

Так было проще жить в его время. Нет, только так и полагалось жить в эпоху драукин.

Почти с тоской Отто наблюдал, как брат с сестрой, сопровождаемые камеристкой и двумя солдатами, уходят всё дальше и исчезают из виду.

Они отсутствовали, по его ощущениям, несколько часов. За это время фон Кверфурт успел наесться солдатской каши, поболтать с сотниками и даже проведать раненых. Тяжёлые померли, лёгкие выздоравливали, подцепивших смрадную хворь больше не было. Пока. Всё шло своим чередом, когда часовой вдруг завопил о приближении шестерых пеших со стороны чумной деревни.

— Эка загадка, — протянул сотник. — Ушли пятеро, вернулось больше… Чтоб я сдох, это там ещё кто?

Вскоре к обозам подошли Кайлестис с Фридой по правую руку. Девчонка была бледной, почти прозрачной, как рыбья чешуя; в голубых глазах не унимался пережитый ужас. Чуть позади, благостно улыбаясь, шествовала Кассандра. Она держала за руки беременную крестьянку и малыша лет пяти, а чуть поодаль брела ещё одна девица. Рассмотрев их, сир Отто перекрестился — и жест этот подхватили десятки кнехтов. Деревенских покрывала бугристая корка тёмно-бордового цвета, не сплошная, а будто бутонами украсившая лица их, руки и босые ноги. То были зажившие карбункулы Багровой чумы.

— Где Пéтер и Йо́рген? — прошептал кто-то за спиной Чёрного Медведя.

И тут, как по команде, над далёким поселением взвился дымок — предвестник скорого пожара.

— К сожалению, деревне пришёл конец, — прошелестела астра Кассандра. — Мне удалось исцелить лишь троих…

— Ваши храбрые соратники вернутся чуть позже, — добавил её брат. — То место надо сжечь.

Младшая из девушек упала на колени и разрыдалась. Мальчик бросился её утешать, вот только двигался он с заметным трудом — судя по всему, болезнь повредила его мускулы.

— Тише, тише, дорогая, — милосердная драукин вздохнула. — Вы пережили много страданий, но всё уже позади. Нельзя больше волноваться, иначе дети… Плоды в ваших чревах так и не увидят свет.

Она вдруг пошатнулась и сдавленно подозвала Фриду. Опёршись на плечо камеристки, дева выдала:

— Эти трое пойдут с нами до Хеба. Там их ждёт будущее, а здесь, на родине… Только смерть.

Сурового Отто передёрнуло. Он посмотрел на перепуганную Фриду, прошёлся взглядом по её хозяйке и спасённым от чумы людям. Сглотнул вставший в горле противный ком и воззрился на Кайлестиса. Тот едва заметно кивнул, и Отто нестерпимо захотелось напиться до беспамятства.

Через несколько дней вормссцы наконец-то въехали в Хеб. Город на границе Баварского и Чешского герцогств казался крохотным и неказистым по сравнению с Вормссом. Узкие его улочки были кривы и полнились нечистотами, груды мусора суетливо оббегали серые крысы. Население городка кланялось в пояс прибывшим драукин, которых всегда легко было узнать по белёсым волосам да гордой осанке, а вот на людей косились неприветливо. Впалые щёки да ключицы, торчавшие подобно рыбьим костям из-под воротов рубах, выдавали голод.

Хебский Град с его уродливой Чёрной башней заставили Отто презрительно ухмыльнуться в усы. Право слово, что за убогое строение! Вотчина местного графа Йéшека хороша была в качестве оборонительного сооружения, но как жилище благородного господина выглядело нелепо. Узкое здание, сложенное из странного — точно копотью покрытого — камня высотой уступало даже замковой стене в Вормсе. Над вершиной башни реяло графское знамя — угольный орёл на жёлтом фоне — а у подножия ютилось поместье. Совсем новенькое, дерево не так давно покрыли штукатуркой.

Драукин здесь встретили шумно и празднично. Милорд Йешек, согнувшись в три погибели, вышел им навстречу со всей своей свитой и домочадцами. Милостивых Кассандру и Кайлестиса тут же увлекли за собой — пировать — и Фрида поспешила за хозяйкой. Убегая, она передала сиру Отто приказ астры: устроить спасённых от чумы и дать им денег на первое время. Тот лишь кивнул. Большое дело — кивать! Фон Кверфурт не собирался возиться сам с рябыми девками и щенком; перепоручив эту заботу сотнику, он направился в сторону местного злачного района, Шпáличка. Там располагалась таверна, в которой он уже гостил как-то раз — и где подавали самое густое пиво по эту сторону границы с Богемией.

В тот вечер он напился по кустистые брови. Снял комнату наверху, хоть и имел право по рождению ночевать в замке, и ушёл в загул — благо у него был как минимум один свободный вечер. Выпивка лилась рекой, а местные угощения заставили желудок довольно урчать.

Фон Кверфурт растёкся над столиком, блуждая сальным взором по декольте подавальщицы, и всё думал, что мало какое зрелище сравнится красотой с тем, как ладная женщина наливает мужчине пиво и приветливо, маняще улыбается. Призраки юности почти перестали его тревожить, в голове алкогольные пары качали на своих клубах предвкушение весёлой ночки. Неважно, с подавальщицей ли или с девкой из борделя — вон их сколько на улицах, выбирай, не хочу! Светленькие немки, русые блёклые богемки, уроженки Италии со жгучими очами… Наверное, сегодня ему хотелось брюнетку.

Кажется, он задремал ненадолго, сложив буйную голову между деревянных плошек. Очнулся с гулом промеж ушей от звонкого шёпота:

— Вы же милорд Отто? Сир рыцарь? Да проснись ты, забулдыга…

— А, что? — мужчина с трудом продрал глаза и сфокусировался на прилично одетом мальчишке, который теребил его за рукав.

— Ох, прошу простить, ваша милость. Весточка для вас, — объяснил малой и сунул фон Кверфурту скомканный листок пергамента.

— Кто?... Твою ж мать…

Руки тряслись, когда он попытался развернуть записку. Неловким движением он едва не порвал её, и тут посыльный выпалил:

— Это из замка. Передала служанка благородной дамы, сказала, вы поймёте.

И хоть дремота всё ещё сковывала члены Медведя, в голове немного прояснилось. Он велел мальчишке проваливать, развернул послание и сощурился, пытаясь в тусклом свете рассмотреть ровные, изящные строки.

«Завтра я покидаю Хеб.

Ты знаешь, куда лежит мой путь, однако держи язык за зубами — как всегда умел и, надеюсь, не разучился. С собой заберу всех выживших кнехтов, до Праги мою сестру проводят местные: люди графа, а уж потом и воины Тóрвуса Тираннеса. И ты, первый рыцарь замка Штейнау, отправишься вместе с ними.

Мне ведомо, как ты надеялся присоединиться к славному походу в Рим, ан нет, воля моя в другом. Соратник, ты должен стать моими глазами и ушами в гнезде Вторых. Следи пристально за Кассандрой и девчонкой, которой она коснулась во чреве матери. Защищай её и оберегай. А коли сможешь, и судьбу женщин из деревни выведай — тех, кого расписали язвы Багровой чумы.

По прибытии в замок граф Йешек передаст тебе свёрток с посланием. Это — устройство связи, как пользоваться им, я описал.

Если Тираннесы будут против твоего присутствия, сделай всё, чтобы навязать им свою службу и общество. Сломай ногу, соврати фрейлину, вспори живот, поклянись предать Кассидиусов и так далее. Однако и у смертного одра не забывай, кому присягнул на верность, будучи мальчишкой.

Там, в Чехии, выжить тебе с Фридой будет непросто, но уж постарайся. Когда придёт время, я пришлю за вами».

Бранился Отто ещё долго. Записку он сожрал и запил остатками мутного пива, затем рявкнул хозяину убирать со стола. Опьянение прошло с последними строчками, а в брюхе вызрела животная ярость.

Глава 5

Dicendo de cibis dicendum est de moribus.

(лат. Сказав о пище, скажем и о нравах).

Богемия, Священная империя Драукин, 1447 год от Рождества Христова.

Брат и сестра Кассидиусы распрощались на выходе из Хеба. Кайл крепко обнял чудотворную астру, та, состроив скорбную мину, повязала ему на руку платок, вышитый созвездиями, а затем резко отвернулась и вбежала в экипаж, дабы скрыть свои чувства от людей. И как бы трогательно это ни могло показаться кнехтам, плохо знакомым с неземными драукин, Фриду обмануть было трудно. Возможно, лишь одна она видела фальшь в жесте хозяйки. Только она понимала, каким облегчением стало для Кайла выпутаться из цепкой хватки сестрицы и обернуться к своей маленькой армии. Он почти уже сел на коня, как вдруг что-то вспомнил и поспешил к камеристке. Кивком указав следовать за ним, драукин громко и отчетливо начал распаляться приказами о том, как следует беречь Кассандру, как вести себя при дворе Тираннес…

Но стоило им отойти довольно далеко, как мужчина осёкся и уставился на неё своими жуткими глазами, хищными и непроницаемыми для простого смертного. Ноздри Кайла раздулись. Шумно втянув воздух, он пробормотал:

— Бес меня побери, вот бы все человеческие самки пахли так же, как ты, Фрида.

Она поклонилась, не ведая, что ответить.

— Ты хочешь вкусить неземную плоть в последнийраз? Не молчи.

— Неужели мои желания были когда-то важны? — вырвалось у девушки, и она прикусила язык.

Фрида несмело подняла лицо и различила таинственную ухмылку. Такую человеческую, без острых клыков и алых, налитых буйной кровью губ. Смятение охватило её, когда астер проговорил:

— Так же важны, как мои или её, — он мотнул головой в сторону экипажа. — Жаль, не в моей власти хотя бы показать, что это такое — делать собственный выбор. В Праге, скорее всего, сие знание поможет тебе остаться целой и почти невредимой.

— Я принадлежу астре Кассандре, милорд. Коль уж вам надо знать, чего я желаю, справьтесь у неё. Пожалуйста.

— Умная, — похвалил он и склонил голову на бок. — Или умело притворяешься таковой. Ответь тогда: отчего не спросила у вормсской девы, как быть, когда вскрыла горло тому фанатику?

Камеристка плотно сжала губы и задрала подбородок, но рыцарь не дал ей ответить. Склонился к её уху и прошептал до смерти странную фразу: «Живое мясо работает куда лучше». Почувствовав, как заострившиеся зубы слегка сжали мочку уха, Фрида ойкнула. Кайл же фыркнул, развернулся на каблуках и был таков.

Неземной увёл за собой оруженосца и большую часть кнехтов, оставив при обозах лишь два десятка лучших бойцов под руководством хмурого от похмелья сира Отто. Баталии ему будет достаточно, чтобы добраться до границы и встретиться с Хальмерихом. Девушки слышала краем уха, что к Вечному городу он должен был привести около двух тысяч солдат; откуда он их соберёт — ей не было дела. Скорее всего, подведут из гарнизонов.

Фрида долго глядела вслед мрачной фигуре своего мучителя и господина, возвышающейся над пешими солдатами, и с трудом подавляла огненную бурю в душе. Рыцарь не всколыхнул, а лишь раздул это пламя подобно тому, как кузнец раздувает угли, готовясь ковать крепкую, стойкую сталь.

Путь до Праги должен был занять у них трое суток, может, чуть больше, если вдруг пойдёт дождь и дорогу размоет. Первый день пути оказался самым лёгким — погожий, полный размеренной ходьбы и мирных пейзажей по обе стороны от дороги. И всё было бы хорошо, если бы не муторные мысли, что роились в голове служанки.

Кассандра безвылазно сидела в экипаже, плотно занавесив окна. Когда Фрида решилась просить о разговоре, погнала ту прочь. Камеристка не расстроилась и не удивилась; такое уже бывало, и не раз. Помнится, той осенью астра тоже потратила слишком много сил, чтобы вылечить заразившихся чумой вормссцев, и потом две недели отлёживалась в своих покоях. Высокопоставленные фрейлины поговаривали, мол, драукин впала в спячку: свернулась калачиком на роскошной кровати, не ела, не пила, не отвечала на просьбы и мольбы. Одна из них, впрочем — леди Эрми́на, кажется, так её звали — смогла разбудить хозяйку. Больше её никто не видел, а отец её, один из мелких дворян с юга Франконии, получил в подарок от герцога кинжал с агатом на эфесе.

Отто вполголоса ругал коня и волком рычал на всех, кто имел неосторожность попасть в его поле зрения. Фриде тоже досталось, вот только не был фон Кверфурт над ней хозяином — оттого девушка обожгла мужчину сдержанной, но ёмкой отповедью. И каково же было её изумление, когда сам Чёрный Медведь встрепенулся и заёрзал на лошади вместо того, чтобы пригрозить женщине топором. Не решаясь гневить судьбу ещё больше, Фрида чуть ли не бегом вернулась к обозам и упросила возницу сесть на одну из повозок.

Ноги гудели от долгой ходьбы. Камеристка чуть задрала подол и скривилась, рассмотрев отёкшие лодыжки и сизые вены, что плевелами выбивались из туфель и вились на щиколотках. Оправив юбки, Фрида досадливо хлопнула по бедру и отругала себя за малодушие. Вон, кнехтам было куда хуже. Она знала: если вдруг сбивалась портянка, стопа в сапоге солдата превращалась в кровавое месиво. А ей-то что? Обувь из мягкой кожи, да и на повозке порой можно прокатиться…

Девушка прислонилась спиной к сундуку с приданым и прикрыла веки. Гул в голове нарастал, кулаки сжимались, ногти впивались в ладони и оставляли болезненные борозды.

«Что это такое — делать собственный выбор?»

На языке до сих пор ощущался вкус крови убитого Фридой человека. Вот только почему-то её мало заботил тот факт, что она совершила смертный грех, нарушила священную заповедь. Не раз Фрида порывалась стиснуть крест, прижать его к губам и покаяться, но ладонь всегда опускалась, а глубоко внутри поднимала голову сущность, что была куда сильнее раболепной, скромной служанки. Сущность эта заставляла Фриду горделиво мотать подбородком и повторять за собой: я хочу жить, я должна выжить, мне надо бороться… Было ли название у той твари, у эмоций, что она порождала? Девушка решила спросить об этом Кассандру, когда та придёт в себя. Пока же перед служанкой стоял лишь один ответ:

«Я хотела жить. Хотела сражаться за ещё один шанс. Господь, похоже, я не готова встать пред тобою».

Терзаемая думами о жизни и смерти, о грехе и надежде, Фрида задремала. И во сне камеристка вновь попала в родной дом, тот, что озарил пламенем пожара городок Роттенбург. Кажется, она плакала…

Нет, ревела во всю свою детскую глотку, прижимала к себе замершую в испуге кошку и звала отца. Он лежал лицом вниз в бурой луже и не откликался. Тело братишки Фолькерта, разорванное, изжёванное, валялось поодаль. И тут в коридоре раздались гремящие шаги, и Гертруда зашипела, вздыбив трёхцветную шкурку. Фрида заткнулась и заозиралась по сторонам в поисках места, где бы вновь спрятаться, затаиться, вот только было слишком поздно. В комнату вошли двое солдат в смоляных плащах. Один был без шлема: страшный, низкорослый и широкоплечий настолько, что казался квадратным.

— Глади-ка, малявка чуть не ускользнула, — сказал он второму, высокому и худому. — Давай, кончай её.

Его товарищ положил руку на меч, и Фрида закричала. Кошка рванула когтями тонкую детскую кожу и вскарабкалась девочке на плечо, потом спрыгнула на пол и принялась носиться по комнате в поисках лазейки. Глупое животное не сразу различило выход — дверной проём, загораживаемый мужчинами. И стоило Гертруде метнуться под ноги квадратному, как внезапный пинок отбросил её в сторону. Хрустнуло. Кошка сползла по стене и больше не вставала. А девочка хрипло икнула и села на пол, обхватив руками колени.