Читать онлайн Босхомджи. Возвращение бесплатно
Часть первая. ЗОЛОТЫЕ ВРЕМЕНА
Было время – и оно кажется теперь таким далёким, будто приснилось, – когда каждое утро в маленьких квартирах Элисты включались телевизоры с выпуклыми экранами, и из динамиков раздавался весёлый голос:
– Мендвт, бичкдүд! Здравствуйте, дети! Сегодня вместе с Босхомджи мы выучим новые слова!
И тогда на экране появлялся он – кукла-мальчик в синем бешмете, перетянутом поясом, в маленьких сапожках, с блестящими стеклянными глазами, в которых отражались студийные софиты. Босхомджи – что значит «Возрождение».
– Мендвт! – говорил он, махая ручкой. – Меня зовут Босхомджи! Бос-хом-джи! Һаран өргтн! Поднимайте ручки! Давайте вместе!
И дети поднимали ручки. По всей Калмыкии – в Элисте, в Городовиковске, в посёлках и на далёких точках – маленькие ладошки тянулись к экрану, а губы старательно повторяли незнакомые и одновременно родные слова. Слова, которые их бабушки и дедушки знали с рождения, а родители уже путали и забывали.
Потом годы менялись. Сначала незаметно, потом – быстро. Передачу перенесли на другое время. Потом сократили. Потом закрыли. Музыка становилась тише, голос – всё дальше, пока однажды не оборвался совсем.
– Босхомджи… Бос… хом… джи…
Тишина.
Часть вторая. ЗАБВЕНИЕ
На пыльном складе Калмыцкого телевидения, среди сломанных микрофонов, свёрнутых задников и рулонов выцветшей ткани, стояла картонная коробка. На боку, полустёртым маркером, было написано: «АРХИВ. НЕ ВЫБРАСЫВАТЬ».
Никто её не выбрасывал. Но никто и не открывал – уже очень, очень давно.
Охранник Аркадий, грузный мужчина с вечно сонными глазами, обходил склад с фонариком в одной руке и телефоном в другой. На экране мелькали рилсы – один за другим, бесконечной лентой. Аркадий остановился: в новостном ролике говорили, что из-за частых вспышек на Солнце над небом Калмыкии возможно северное сияние, чего никогда прежде не случалось в этих краях. Учёные называли это феноменальным явлением.
– Ну-ну, – хмыкнул Аркадий и листнул дальше.
Следующий ролик – девушка учит калмыцким словам. Молодая, энергичная, с кольцевой лампой за спиной. Аркадий задержался, послушал, потом отложил телефон и вздохнул.
– Двадцать лет тут работаю… Всё хлам да хлам… Кому это теперь надо?
Луч фонарика скользнул по стеллажам и случайно упал на знакомую коробку. Из-под неплотно закрытой крышки торчала маленькая тряпичная рука.
– А, этот… – Аркадий подошёл ближе, посветил. – Как его… Который детей учил… Эх, было время.
Он постоял секунду, потом махнул рукой и ушёл. Дверь склада закрылась. Замок щёлкнул.
Тишина заполнила пространство между коробками, как вода – трюм тонущего корабля.
Только лунный свет из маленького зарешёченного окна под потолком дотянулся до коробки и лёг на потёртый синий бешмет.
Кукла не шевелилась. Конечно, не шевелилась – куклы не двигаются сами. Но если бы кто-нибудь в эту минуту оказался на складе и присмотрелся к стеклянным глазам Босхомджи, он увидел бы в них нечто странное. Не блик лунного света. Не отражение потолочных балок. Что-то другое. Что-то похожее на грусть.
И если бы этот кто-нибудь замер, задержал дыхание и прислушался по-настоящему – так, как слушают тишину между ударами собственного сердца, – он, может быть, различил бы тихий шёпот. Такой слабый, что его можно было принять за шорох пыли или скрип старых досок:
– Бичкдүд… Дети… Где вы?.. Альд бәәнәт? Яһҗ бәәнәт? Как вы поживаете?.. Тадн намаг мартчквт… Вы меня забыли…
Но на складе никого не было.
И никто не услышал.
Часть третья. НАХОДКА
Долма Манджиева, двадцати двух лет, снимала очередное видео.
Её квартира была маленькой, но уютной, и каждый, кто в неё входил, сразу понимал, что здесь живёт человек, знающий, кто он. На стене висела калмыцкая вышивка – не сувенирная, а настоящая, бабушкина. На полке стояла статуэтка Белого Старца. Рядом – стопка книг по калмыцкому языку, некоторые с закладками, некоторые с карандашными пометками на полях. А на столе – кольцевая лампа и телефон на штативе.
– Мендвт, мини үүрмүд! Привет, мои друзья! – говорила Долма в камеру, стараясь звучать энергично. – С вами Долма, и сегодня мы разберём пять калмыцких слов, которые вы точно не знали! Итак, первое слово…
Звонок в дверь.
Долма раздражённо выключила запись. Потом – вежливая улыбка, как щит:
– Кто там ещё?
На пороге стоял сосед Аркадий – тот самый охранник склада – с картонной коробкой в руках. Коробка была пыльной и мятой, и от неё пахло чем-то старым, забытым, как пахнет от чердаков и антресолей.
– Вы же Долма Манджиева? – спросил он. – Блогер? Я давно подписан на вас и вижу, что вы изучаете калмыцкий язык.
– Да, это я. Могу чем-то помочь?
– Тут это… – Аркадий замялся, переступил с ноги на ногу. – Склад на ремонт закрывают. Начальство сказало – выбросить всё старьё. А я смотрю – кукла эта, с калмыцкого телевидения… Вы же про культуру снимаете. Может, вам пригодится? А то жалко на свалку.
– Кукла? Какая?
Аркадий поставил коробку на пол и снял крышку.
Долма наклонилась – и ахнула.
Из коробки она достала куклу. Пыльную, с потёртым костюмом, с маленькой трещинкой на правой щеке – но всё ещё красивую. Синий бешмет. Пояс. Крохотные сапожки.
– Бурхн! «Господи!» —прошептала Долма. – Это же… Это же Босхомджи! Я его когда-то в детстве по телевизору смотрела! Мама включала, и я повторяла слова!
– Значит, забираете?
– Конечно! Спасибо вам огромное! Ханҗанав!
Аркадий ушёл. Долма закрыла дверь и бережно, двумя руками, понесла куклу к полке. Поставила рядом с книгами. Отступила на шаг, склонила голову набок – как художник, смотрящий на только что повешенную картину.
– Бедный мой… – прошептала она. – Сколько же ты там лежал?.. Ничего, я тебя почищу, подошью…
Она смотрела на него – и вдруг почувствовала что-то странное. Как будто в груди шевельнулось воспоминание. Не мысль, а именно воспоминание – тёплое, размытое, из того возраста, когда всё кажется огромным и волшебным.
– Знаешь, Босхомджи, – сказала она тихо, обращаясь к кукле так, как взрослые люди иногда разговаривают с фотографиями или вещами из детства, – ты первый научил меня говорить «мендвт». Я до сих пор помню твой голос из телевизора…
В этот момент в квартиру ворвался звук. Точнее – существо, производящее звук. Герел, четырнадцатилетняя младшая сестра Долмы, влетела в комнату в наушниках, из которых даже на расстоянии можно было различить биты k-pop.
– ЭГЧИ! СЕСТРА! ТЫ ГДЕ?! – проорала она, не слыша собственного голоса.
– Сними наушники!
– А? Чё?
– Смотри, что у меня есть!
Долма показала куклу. Герел посмотрела на неё тем особенным взглядом, каким четырнадцатилетние смотрят на всё, что не является телефоном.
– Это чё за чучело?
– Это не чучело! Это Босхомджи! Легенда калмыцкого телевидения!
– Фу, старьё какое-то… Он что, калмыцкий типа учил?
– Да! Все дети Калмыкии смотрели его!
– И зачем? Калмыцкий всё равно никому не нужен. На нём даже в интернете толком ничего нет.
– Герел!
– Чё? Правду говорю. Вон корейский – все учат. А калмыцкий… Даже наши не говорят.
Она ушла, натянув наушники обратно, и дверь её комнаты захлопнулась с привычным грохотом.
Долма постояла, глядя на куклу. На его стеклянные глаза. На едва заметную улыбку.
– Вот видишь, Босхомджи… – сказала она тихо. – Так теперь и живём. Забыли язык… Забыли тебя…
Она положила куклу на подоконник и вышла из комнаты. За окном начинало темнеть. Откуда-то – может быть, из телефона в соседней комнате, а может, из самой тишины – зазвучала грустная мелодия домбры.
Часть четвёртая. ЧУДО
Ночь пришла тёплая и тихая, как бывает в Элисте в те редкие вечера, когда степной ветер ложится спать раньше людей.
Долма сидела в кресле с книжкой для будущих педагогов. На фоне, из маленькой Bluetooth-колонки, звучала сказка на калмыцком языке в прочтении Николая Джамбуловича Санджиева – его низкий, мягкий голос обволакивал комнату, как тёплое одеяло. Долма читала, но буквы расплывались. Веки тяжелели. Книга медленно опустилась на колени, голова склонилась набок…
Она не увидела, как за окном переменился свет.
Сначала – тонкая зелёная полоса вдоль горизонта, словно кто-то провёл флуоресцентным маркером по краю неба. Потом полоса задрожала, расширилась, и из неё выплеснулись волны цвета – розовые, фиолетовые, изумрудные. Они поднимались и опадали, как дыхание чего-то невообразимо огромного.
Северное сияние. Над Элистой. Над калмыцкой степью, где его не видели никогда – ни деды, ни прадеды, ни их прадеды до них.
Долма проснулась не от света, а от звука. Это был не совсем звук – скорее вибрация, тихий гул, который она почувствовала не ушами, а рёбрами, как далёкий раскат грома. Она открыла глаза и увидела, что комната залита зелёным и розовым. Тени от оконной рамы лежали на стене цветной решёткой.
– Что это?.. – Она подошла к окну. – Северное сияние?.. В Элисте?.. Это невозможно…
Но оно было. Оно полыхало над крышами панельных домов, над куполом хурула, над чёрным силуэтом пагоды, отражалось в лужах на асфальте и превращало обычный элистинский двор в иллюстрацию из книги сказок.
И тогда Долма заметила свечение совсем рядом.
Кукла на подоконнике – Босхомджи – светилась. Мягко, еле заметно, как светится ночник в детской комнате. Но свечение усиливалось с каждой секундой.
Долма отступила на шаг. Потом ещё на шаг.
– Что?!..
То, что произошло дальше, она потом пыталась описать много раз – и друзьям, и сестре, и позже – своим ученикам. Но слов всегда не хватало.
Кукла росла. Не так, как растут в мультфильмах – рывками, комично, с хлопком. Она росла как цветок в ускоренной съёмке: плавно, неотвратимо, красиво. Тряпичные ручки вытягивались, наполнялись формой, нарисованные пальцы становились настоящими – с ногтями, с линиями на ладонях. Ткань костюма темнела, уплотнялась, превращалась из поделочной материи в настоящий шёлк. Стеклянные глаза – бусины, приклеенные двадцать два года назад в маленькой мастерской кукольника, – моргнули. Моргнули по-настоящему, по-человечески.
На подоконнике, свесив ноги, сидел парень лет двадцати. В традиционном калмыцком костюме – синий бешмет, пояс, сапоги. Он поднял руки перед лицом и уставился на них, поворачивая ладонями вверх и вниз. Потрогал своё лицо. Щёки. Нос. Уши.