Читать онлайн Вивисекция бесплатно

Марк Белоколоцкий

Вивисекция

Глава 1.

Кто-то в темноте

2007 год

Оглушительный гудок, оповещающий о прибытии поезда, пронзил пространство, словно вопль монстра, настигающего жертву. Я встрепенулся и приоткрыл заспанные глаза. Тяжёлый металлический грохот и лязг тормозящих колёс выдавили из головы остатки снов и мыслей, так что перед остановившимся у перрона составом я обнаружил себя совершенно потерянным.

Вокруг засуетились люди, и их нервозное мельтешение всё-таки напомнило мне, где и зачем я нахожусь. Достав из кармана джинсов немного помятый билет, я сверился с ним и стал растерянно озираться.

«Нумерация вагонов с головы поезда», – услужливо подсказал женский голос из установленных вдоль платформы допотопных динамиков. С приятным удивлением я отметил, что в кои-то веке смог отчётливо разобрать целое предложение в традиционном вокзальном бубнеже.

Вокруг вышедших на перрон проводников немедленно зароились кучки торопливых пассажиров. Решив переждать толкучку, я прибился к противоположному краю платформы и неспешно зашагал в сторону первого вагона: именно в нём я собирался, словно на машине времени, перенестись прямиком в город своего детства.

В Москве к концу августа, как всегда, стало немного тревожно: будто воздух наполнило тяжёлое предчувствие надвигающихся холодов, разгоняющейся будничной суеты и удлиняющихся ночей. Согревала лишь мысль о том, что сейчас я отправляюсь в край, где осень наступает намного позже, а о существовании будничной суеты, кажется, и вовсе никто не догадывается. Долгожданный отпуск представлялся мне глотком свежего морского воздуха после затворничества в удушливой столичной офисной клетке.

Когда я доковылял до первого вагона, очередь к нему уже рассосалась: возле проводницы копошилась одна-единственная, хотя и очень шумная семья, в умении устроить вокруг себя переполох способная потягаться с целой толпой футбольных фанатов.

– Быстрее доставай билеты, только смотри – не разбей сервиз в чемодане! – приказала тётка то ли мужу, то ли детям, и все они одновременно бросились исполнять её поручение, громыхая посудой и роняя авоськи.

Терпеливо дождавшись своей очереди и предоставив уставшей проводнице билет для проверки, я подступил ко входу в вагон. Вдруг вновь раздался резкий гудок, от неожиданности у меня закружилась голова, и на мгновение щель между платформой и поездом показалась огромной. В глазах потемнело, и в мельчайших подробностях я представил, как проваливаюсь в этот зазор и оказываюсь заживо раздавленным внезапно тронувшимся составом.

«Не дури, это лишь твоё больное воображение…», – мысленно приказал я сам себе и смущённо посмотрел на проводницу, во взгляде которой читалось еле сдерживаемое желание покрутить пальцем у виска.

Усилие воли, и вот я уже делаю шаг в вагон. Мимолётный приступ паники тут же улетучился, словно растворившись в неповторимой поездной атмосфере. Прокуренный тамбур встретил меня бесчисленными непечатными посланиями, оставленными на стенах предыдущими пассажирами. Коридор же, как и полагается, оказался выстелен бордовой ковровой дорожкой, стоически пережившей не одну историческую эпоху. Везя по ней за собой чемодан на колёсиках, я с умилением прислушивался к болтовне устраивающихся в купе людей и улавливал запахи доставаемых ими помидоров, варёных яиц и курицы в фольге.

Чего стоят размышления человечества о быстротечности жизни и бренности мира, если оно создало поезда, которые всем своим существованием доказывают обратное? Они, словно заколдованные пространства, застряли в каком-то уникальном моменте, намертво застывшем и тянущемся теперь бесконечно, будто санитарная зона перед крупным населённым пунктом.

Наблюдая разнообразие носков размещающихся на верхних полках пассажиров, я подумал о том, что для ещё большего погружения в дорожную атмосферу мне стоило бы поехать в плацкартном вагоне. Но, видимо, дух авантюризма во мне уже стал угасать, ибо, покупая билет, я как-то даже не задумался о такой заманчивой перспективе.

Нужное купе отыскалось быстро. Все места, кроме моего, были уже заняты. С левой стороны суматошно обустраивались два подростка лет шестнадцати, пытаясь незаметно куда-то приткнуть пачки сигарет и только привлекая к себе тем самым внимание. Справа же уже была опущена верхняя полка, на которой, укутавшись в пододеяльник и уткнувшись лицом в стену, неподвижно лежала мужская фигура.

Я закатил чемодан под нижнюю полку, облегчённо на ней устроился и приветственно кивнул парням. Те не ответили, но перестали суетиться и тоже присели. Неожиданно моё внимание привлёк лежащий на коленях одного из них подростковый журнал «Funky», редакцию которого я возглавлял уже несколько лет.

Мы специализировались на новостях из мира поп-культуры и подробностях жизни знаменитостей. В сердце каждого выпуска обязательно размещался постер звезды, ради которого юные фанаты готовы были бежать в киоск и покупать целый номер. Лично для меня же главным достоинством нашего издания была рубрика с идиотическими письмами читателей: в них они, к примеру, спрашивали, как понравиться парню или девушке, а редакция давала крайне сомнительные советы, всеми силами изображая дружеский тон и не в меру используя подростковый сленг. Хороша эта рубрика была тем, что она одинаково нравилась и тем, кто воспринимал её всерьёз, желая подчерпнуть житейской мудрости, и тем, для кого она была забавным сосредоточением повседневного абсурда.

Впрочем, те два парня, что сидели сейчас передо мной, очевидно, не относились к нашей целевой аудитории: разложив журнал на столике, они поставили сверху упаковку лапши быстрого приготовления и отправились вглубь вагона за кипятком. Разглядывая в их отсутствие пёстрый разворот, я вдруг поймал себя на жгучей мысли, что всё-таки занимаюсь в жизни абсолютной ерундой.

К счастью, как следует предаться душевным терзаниям я не успел, ведь очень скоро появились мои попутчики, удивительно быстро сумевшие обзавестись горячей водой. Заварив лапшу, они почти синхронно повернулись к окну: плавно сменяющиеся пейзажи посадок и гаражей говорили о том, что поезд наконец тронулся с места.

В коридоре зашумела проводница, повторно проверяющая билеты и предлагающая пассажирам напитки. Дождавшись её появления, я показал документ, попросил чёрного чая, а затем облокотился о стенку и тоже отрешённо уставился в окно.

Бордовый закат тяжело опускался на мелькающие строения, будто тревожный театральный занавес. Я поёжился от странного, словно обступающего со всех сторон, предчувствия беды.

Минут через пять мне принесли стакан чая в традиционном узорчатом подстаканнике. Парни, доев лапшу, захотели чем-то себя развлечь и достали колоду карт. Игра в дурака им быстро наскучила, так что на фоне сгущающихся сумерек они решили рассказывать друг другу страшные истории. Тот из них, что носил модную длинную чёлку, почти полностью закрывающую один глаз, проигнорировал правила пожарной безопасности, закурил прямо в купе и приступил:

– Однажды в конце лета компания друзей возвращалась домой на поезде из летнего лагеря. Все расселись по местам, играли в настолки, пили втихаря вино. Солнце постепенно садилось, и, когда за окнами окончательно стемнело, в каждое купе стала стучаться проводница и настойчиво просить всех запереться на замок: «Скоро поезд будет проезжать село Пролески. Мы обязаны там остановиться, но вокруг этих мест ходит дурная слава… Пожалуйста, закройте двери и, пока мы не покинем станцию, оставайтесь на своих местах. Ни в коем случае не выходите из купе, даже если снаружи вас будут настойчиво звать!» В ответ все лишь рассмеялись, подумав, что тётка сбрендила.

Друг рассказчика нервно дёрнул плечом, отыскал пачку сигарет и тоже закурил. Под аккомпанемент тревожного дребезжания моего подстаканника челкастый продолжил:

– И вот наконец поезд остановился. Все удивились тому, насколько резко в тот же миг стало тихо: не было слышно ни шумов железнодорожной станции, ни завывания ветра, ни шагов в коридоре, – абсолютная гробовая тишина. Нескольким друзьям, что сидели в одном купе, стало не по себе, и они решили всё-таки запереть дверь на замок. Но самый старший из них внезапно захохотал и сказал остальным, что они зассали – повелись на тупую деревенскую байку. От смущения остальные засмеялись в ответ. Спустя минуту в коридоре всё-таки послышались шаги, и вдруг в дверь постучали. Совсем легонько, одним пальчиком: тук-тук. Друзья замолчали и растерянно переглянулись. Потом стук раздался ещё раз – уже более настойчиво. Ребята остались неподвижны. Но когда в дверь уже ударили, словно тяжёлым молотом, старший не выдержал и с вызовом спросил: «Что такое?!» На несколько мгновений в воздухе повисла тишина, а затем раздался скрипучий голос проводницы: «Молодые люди! Приготовьте билеты на проверку!». Пацаны удивились: они ведь уже сделали это несколько часов назад!.. Старший вконец разозлился: резким движением руки он отпер дверь, но не увидел за ней ровным счётом никого. В запале он выскочил в коридор, шагнул куда-то в сторону… Поезд вздрогнул, и во всём вагоне резко выключился свет. Послышался странный сухой треск и чьи-то крики. Когда электричество вернулось, друзья подорвались с места и в панике бросились искать своего товарища. Вылетев из купе, они наткнулись на несущуюся в их сторону перепуганную проводницу. «Где он?!» – наперебой стали спрашивать у неё ребята. Та остановилась и побледнела от ужаса: по выражению её лица стало ясно, что подтвердились её худшие опасения. «Куда вы его звали?» – ничего не понимая, продолжали тараторить друзья, пока проводница всё крепче обхватывала голову руками. «Это была не я… Почему же вы меня не послушались?! – воскликнула она и в отчаянии рухнула на пол. – Что вы наделали! Что вы наделали!»

Задымлённое купе окончательно погрузилось в сумрак: за окном была уже почти ночь, а освещение в вагоне всё никак не включали. Рассказчик, очевидно, добился открытым финалом желаемого эффекта: его друг сидел, задумчиво уткнувшись в одну точку, и нервно подёргивал коленом. Я тоже чувствовал себя неуютно: хоть обычно меня и раздражали подростковые страшилки своей нарочитой простотой, всё-таки мысленно я был вынужден признать, что в сочетании с подходящей обстановкой и артистическим талантом исполнителя они действительно способны были нагонять тревогу.

Чтобы не зацикливаться на охватившем нас давящем молчании, я достал мобильник и, сначала бесцельно потыкав на разные кнопки, по привычке открыл любимую «Змейку». Незамысловатая игра с пиксельной рептилией, бесконечно охотящейся за круглой добычей, как обычно, вводила в причудливый транс: я настолько сосредоточился на этих простых повторяющихся движениях, что, лишь когда змея уткнулась в собственный хвост и раунд закончился, смог заметить, что установленные под потолком длинные лампы наконец-то загорелись тусклым желтоватым светом.

Поезд стал тормозить, а в коридоре зашумели пассажиры. Мои попутчики тоже оживились, решив во время стоянки закупиться сигаретами в вокзальном киоске.

Я остался в купе. Когда парни вышли, я разорвал целлофановый пакет с постельным бельём и стал неспешно расстилать его по полке. Зацепился взглядом за лежащего всё это время сверху незнакомца: интересно, он вообще дышит? С тревогой пригляделся к нему, накрытому пододеяльником с головой. Беспокойно прождав несколько секунд, всё-таки заметил под покрывалом некоторое колыхание и поуспокоился.

За окном бубнил стандартные объявления точно такой же женский голос, что и в Москве: интересно, вокзальных дикторш по всей стране специально учат разговаривать одинаково или это всё одна и та же несчастная дама, работающая голосом сразу всех железнодорожных станций?

От монотонных фраз, отдающихся эхом в ночной тишине, и вида пустынного перрона, едва освещаемого парой фонарей, стало клонить в сон. Я вдруг представил, будто нахожусь в какой-то затерянной в открытом космосе капсуле: снаружи несовместимый с жизнью вакуум и сигналы с далёких неведомых станций, а внутри – тепло, спокойно и мягкое покрывало с подушкой. Опустившись на застеленную полку, я стал проваливаться в какое-то блаженное невесомое пространство и очень скоро очутился на родном морском берегу.

Солнце играло с волнами, пуская лучи по поверхности воды и создавая на ней причудливые переливы. Я шагал по песку, абсолютно легко и свободно, любуясь дорогими сердцу пейзажами, впитывая в себя каждую деталь этого прекрасного мгновения. Сколько раз я гулял здесь в детстве и юности, сколько эмоций испытал, сколько мыслей передумал…

Внезапно в траве рядом с водой промелькнула длинная сверкающая лента. Я остановился. Беспечное настроение тут же сменилось напряжённым предчувствием поджидающей вблизи опасности. Вдруг из прибрежных зарослей выскользнула большая чёрная змея, стремительно подползла ко мне и за считаные мгновения цепко обвила мои ноги. В голове, словно яркая красная лампочка, загорелась мысль: «Замри!» Я стоял как вкопанный, вспоминая то, чему меня учили когда-то взрослые: если змея воспримет тебя неживым, она проползёт мимо. Гад тем временем продолжал оплетать мои лодыжки всё крепче и крепче, образуя собой склизкие шевелящиеся кандалы. Я стиснул зубы от отвращения. Обвившись вокруг ног почти до колен, змея подняла голову и посмотрела мне прямо в глаза – я как-то почувствовал это, хотя сам упорно отводил взгляд. В течение нескольких мучительных секунд я пытался сопротивляться этому странному молчаливому давлению, но всё-таки не выдержал и посмотрел на тварь в ответ. В её иссиня чёрных зрачках таилось нечто вовсе не бездумно животное, а, напротив, пугающе осмысленное – словно человеческое. Гадина, не отрывая глаз, стала выпрямляться и поднялась почти до самого моего лица. Я весь сжался, словно наэлектризованный. Вдруг змея резко раскрыла пасть и набросилась на меня.

Я подскочил. Ударился головой о верхнюю полку. Потёр макушку: она бешено пульсировала – похоже, будет шишка. В тусклом свете старенькой потолочной лампы удалось разглядеть спящих ребят и оставленную ими на столике импровизированную пепельницу из жестяной банки с целой горой окурков внутри.

Осторожно приподнявшись, я медленно повертел головой: всё купе было окутано густым туманом – то ли мои соседи так надымили, то ли мне это мерещилось из-за тусклого освещения и моего полусонного состояния.

Судя по замедляющейся смене пейзажей за окном, поезд вновь готовился к остановке. Ещё раз взглянув на «пепельницу», я поймал себя на досадной мысли, что хочу курить. Уже больше пяти лет назад я бросил это дело – поэтому признаваться себе в пробуждении старой привычки было неприятно. Но сегодня весь вечер меня одолевала такая странная зудящая тревога, да ещё и ребята наполнили табачным запахом всё купе…

Я покосился на открытую пачку сигарет, лежащую на краю столика. Нет, без спроса брать не буду. Надо дождаться, пока кто-нибудь из них проснётся, и попросить. Но что, если они будут спать до утра…

В сумраке купе внезапно возникли два широко открытых белых глаза. Вздрогнув от неожиданности, я осознал, что уже довольно долго таращусь на лежащего на нижней полке парня, а тот, видимо, почувствовав мой взгляд сквозь сон, проснулся и уставился на меня в ответ.

Пересилив чувство неловкости, я решил не упускать удачно подвернувшейся возможности, слегка усмехнулся и попросил у соседа закурить. Тот равнодушно качнул головой в сторону пачки, сразу же перевернулся на другой бок и вновь заснул. Получив заветное разрешение, я достал из коробочки сигарету, схватил лежащую рядом зажигалку и вышел из купе.

Хоть поезд, приближаясь к очередной станции, ехал уже совсем неспешно, по коридору всё равно пришлось пробираться, специфически шатаясь из стороны в сторону. Мне опять представилась картина затерянного в необъятном пространстве корабля – только теперь мореходного, плывущего по бушующим волнам какого-то свирепого океана. Идея выходить наружу в этот миг показалась полнейшим безумием, но я всё-таки опомнился, вернул себя в реальность и вышел в тамбур.

Как только поезд остановился, проводница заученными до автоматизма движениями открыла дверь, выдвинула раскладную лестницу и спустилась на перрон. Я последовал за ней, сразу же отметив, что на улице сильно похолодало. Шагнул во мрак безлюдной платформы, зажёг сигарету и сделал долгожданную затяжку.

Проводница, дежурно сообщив, что стоянка продлится две минуты, поднялась обратно в вагон. Я стоял и курил, вместе с табачным дымом, кажется, испуская ещё и пар от холода. С досадой заметил, что расслабиться в этот раз сигарета почему-то совсем не помогала.

Вокруг не было ни души. Даже тот самый неутомимый женский голос, круглосуточно вещающий на всех вокзалах, здесь ничего не объявлял. Мертвецкая тишина давила на нервы, словно сам воздух стал тяжелее и его приходилось теперь выдерживать на себе, как увесистый груз.

Чтобы отвлечься от этого неприятного ощущения, я стал представлять завтрашний вечер. Наверное, я буду сидеть где-нибудь на берегу моря, задумчиво смотреть на закат и гладить случайно прибившуюся ко мне уличную кошку. А, может, под умиротворяющий стрёкот сверчков за окном стану попивать чай с вареньем на кухне в родительском доме. Наконец-то смогу выдохнуть и со стороны взглянуть на свою нынешнюю жизнь, превратившуюся в постоянную бешеную гонку непонятно за чем. Такая пауза была мне совершенно необходима: нужно было перевести дух и решить, что делать дальше…

Взгляд. Я уловил его боковым зрением и одновременно почувствовал интуитивно – сработал древний инстинкт, подающий сигнал тревоги, когда кто-то затаился и наблюдает за тобой. Я резко повернул голову: посреди пустынного перрона метрах в десяти от меня неподвижно стояла мужская фигура в длинном чёрном плаще. Я не мог разглядеть лица незнакомца, но на животном уровне ощущал, что тот, застыв, словно каменное изваяние, смотрит на меня в упор.

Сердце бешено заколотилось. Я уронил сигарету и попятился назад, не решаясь повернуться к фигуре спиной. В какой-то момент мне показалось, что в той части сумрака, где должно было таиться лицо незнакомца, сверкнуло что-то металлическое – словно железная маска или намордник.

Наощупь судорожно отыскав вход в вагон, я больно ударился о нижнюю ступеньку, почти на четвереньках взобрался по лестнице и бросился в своё купе. Замогильный холод, исходящий от тёмного силуэта, и звук лязгающих металлических пластин будто преследовали меня по коридору, поэтому я понёсся ещё быстрее.

Влетев в купе, запер дверь на замок и свалился на полку. Голову атаковал невыносимый шум: жужжание какого-то электрического аппарата и металлический скрежет. После того как гул поутих, я долго пытался отдышаться и угомонить лихорадочные мысли. Что это было? Почему незнакомец вызвал у меня такую панику?

Было ощущение, что из моего подсознания внезапно вылез глубоко запрятанный ужас, который я всегда пытался удержать внутри, но в этот раз он оказался сильнее.

Всё ещё трясясь, я опустился на подушку и закрыл глаза. Сейчас нужно просто успокоиться и заснуть. Завтра утром я проснусь, будет светить солнце и случившееся ночью покажется ничего не значащей нелепостью. Стоя один на плохо освещённом перроне, я мог испугаться обычного пассажира, не спешащего заходить в вагон. Да он наверняка даже на меня и не смотрел: мало ли что померещится в темноте…

И я действительно заснул. Ещё не понимая, что всё-таки стоит доверять древним инстинктам.

Глава 2.

Ветроморск

Бетонная лестница без отделки и перил – лишь холодные серые ступени и резкие обрывы по бокам. Я не раз лазал по таким с приятелями в школьные годы: у нас в городке постоянно начинали возводить жилые дома и гостиницы, но едва ли не половину строек останавливали из-за нехватки финансирования. И вот мы, любопытные подростки, забирались в эти свеженькие заброшки и исследовали их. Кто-то из ребят рисовал на стенах граффити, кто-то искал оставленные строителями предметы, я же просто бродил и прислушивался к застывшему в воздухе глухому одиночеству: вроде бы здание проектировали, чтобы в нём жили люди, смеялись, плакали, ругались, а по итогу эти пустые коридоры наведывает лишь безучастный ветер, ну и изредка наш скучающий подростковый топот.

И вот я снова оказался на такой лестнице – только теперь без компании, совсем один. Осторожно стал спускаться, опасаясь потерять равновесие и свалиться в поджидающую с обеих сторон пропасть. Шаг, за ним ещё один… Вдруг какой-то необъяснимый импульс побудил меня пойти быстрее. Ступать было непривычно легко, так что очень захотелось ускориться. Один лестничный пролёт мгновенно сменялся другим, я разогнался настолько, что напрочь забыл об осторожности, и вдруг… Резко остановился на краю бездны. Ошарашенно взглянул вниз: лестница внезапно оборвалась – без причины и непонятно в какой момент – просто там, где должны были продолжаться ступени, теперь зияла бесконечная чёрная пустота.

Я замер в ступоре. Не успел хоть что-то сообразить, как услышал за спиной до боли знакомый звук – металлический скрежет вперемешку с электрическим жужжанием, – и зубы тут же свело от ужаса. Шум с каждым мгновением усиливался, неумолимо приближаясь. Испугавшись, что вот-вот он меня настигнет, я сделал глубокий вдох и обречённо прыгнул в бездну.

Очнулся лежащим на скомканном постельном белье в дребезжащем купе. Мои соседи-подростки сидели на застеленной полке и, вооружившись тетрадками и ручками, играли в морской бой.

– Д5, – явно предчувствуя скорую победу, предположил один из них.

– Попал, – угрюмо ответил второй.

– Е5.

– Убил…

Победитель ехидно улыбнулся и вытянул перед проигравшим ладонь. Тот нехотя вынул из кармана купюру и вручил её товарищу.

Я отыскал среди разбросанных в ночной панике вещей мобильник и проверил время – почти одиннадцать. До моей станции оставалось ехать четыре часа.

За окном уже изо всех сил палило солнце, освещая безмятежный южный пейзаж: на смену вчерашним берёзовым и сосновым лесам в сгущающихся сумерках пришли бескрайние подсолнуховые поля под каким-то особенным, ярчайшим небом. Как я и ожидал, на фоне таких видов и в предвкушении скорого возвращения на родину сильно тревожиться уже не получалось, как ни старайся. Меня настолько отпустило, что я даже неожиданно для самого себя согласился сыграть с попутчиками в карты на деньги.

– А у меня бабушка раньше проводницей работала, – вдруг стал рассказывать челкастый, то ли искренне желая поделиться, то ли хитро пытаясь заболтать соперников. – Она столько баек про те времена рассказывала! Правда, под конец каждой из них предупреждала: «Ни в чём этом я не уверена, ничего не могу утверждать на сто процентов». У бабушки было всё отлично с фантазией и неважно с памятью…

Пока мы играли, парень в красках пересказывал истории о зоолюбителях, тайно провозивших своих питомцев в кастрюлях и коробках из-под обуви, о цыганках-гадалках, успевавших за одну поездку заработать на хорошие сапоги, и о посетителях вагона-ресторана, умудрявшихся, испробовав всё барное меню, напрочь забыть о цели и конечной точке своего путешествия.

Так незаметно игра закончилась, и победителем ожидаемо оказался самый болтливый из нас. Когда он наконец умолк, я решил поделиться с ребятами своей обеспокоенностью состоянием нашего соседа с верхней полки, который за всё время поездки, кажется, не подал ни единого признака жизни. Парни лишь безразлично отмахнулись:

– А-а-а… Ну этот мужик либо помер, либо отдыхает. Но вроде всё-таки отдыхает…

Ещё раз взглянув на обёрнутое в пододеяльник неподвижное тело, я рассудил, что, имей я хоть чуть более крепкую нервную систему, то и сам был бы не прочь отдыхать столь же долго и бездыханно.

Следующие несколько часов я провёл попеременно то любуясь живописными пейзажами за окном, всё сильнее будящими в душе ностальгию, то предаваясь главному поездному развлечению – отстаиванию очередей за кипятком и в туалет. Шумный вагон, снующие по нему дети с мыльными пузырями, окликающие их родственники, суетящиеся проводницы: баламутная идиллия.

Когда состав в очередной раз стал притормаживать, я обнаружил в тамбуре своих попутчиков с чемоданами: ребята готовились выходить на ближайшей станции. На прощание мы обменялись любезностями и пофантазировали о возможной следующей встрече, на самом деле прекрасно понимая, что она никогда не случится.

Купе без парней заметно опустело: видимо, они настолько заполняли своей неуёмной юношеской энергией всё пространство, что в их отсутствие я даже немного растерялся. Стремясь подавить неприятное чувство пустоты, стал собирать со столика вещи и укладывать в чемодан – ехать-то и мне оставалось меньше часа. Внезапно этот процесс прервал мощный рёв, раздавшийся где-то сверху:

– Погибель! Этот мир обречён на скорую погибель!

Я вздрогнул и осторожно приподнял голову. С верхней полки на меня абсолютно безумными глазами таращился сморщенный лохматый старик.

– Люди разгневали природу, пытаясь подчинить себе то, что им неподвластно! И теперь нас всех ждёт страшная кара! Реки и моря уже отравлены! Звери и птицы переносят в себе этот яд! Ждать осталось недолго – расплата настигнет каждого!

«Ну вот, – с усталым раздражением подумал я, – опять меня угораздило нарваться на сумасшедшего – хотя, наверное, без такого яркого финала эту поездку можно было бы считать слишком блёклой».

Старик продолжал возбуждённо описывать картину грядущего апокалипсиса, а я судорожно запихивал вещи в чемодан, стремясь поскорее покинуть купе и мысленно сожалея о том, что сосед не дотерпел такую малость и не пролежал в отключке вплоть до моей станции.

– Люди придумали эти дьявольские приборы, – продолжал кричать дед, указывая ошалелым взглядом на мой мобильник, – поражающие бесовскими лучами всё вокруг! Но это ещё полбеды… Некоторые люди, а точнее нелюди, замахнулись на то, чтобы переделать саму человеческую душу!..

Старик сделал такой энергичный взмах руками, что я инстинктивно пригнулся, представив, как тот сваливается с верхней полки прямо мне на голову. К счастью, конструкция, изобретённая лучшими советскими инженерами, всё-таки выдержала.

– Уже сотни тысяч подопытных подверглись этому бесовскому влиянию! Их бессмертные души попытались переделать, изуродовать, искромсать!..

Внезапно старик убавил пыл, пристально посмотрел на меня и произнёс неожиданно тихо и вкрадчиво, так что мне стало не по себе:

– Ты один из них. Ты тоже меченый. И не думай, что от тебя отстали. Обратного пути нет! За тобой по-прежнему следят!

Я на мгновение застыл в растерянности, но тут же опомнился, лихорадочно утрамбовал оставшиеся вещи в чемодан, застегнул его, больно прищемив молнией палец, и пулей вылетел из купе.

Слова старика почему-то очень остро впились мне в мозг: казалось бы, обыкновенный бред полоумного хрыча, но его последние фразы ощущались, словно тончайшие иголки, вонзающиеся точно в цель, болезненно о чём-то напоминающие и не дающие свободно вздохнуть.

В тамбуре я простоял минут сорок, постепенно приходя в себя и отрешённо наблюдая за пролетающими мимо пейзажами: к привычным столичному глазу деревьям прибавились кипарисы, а кое-где даже пальмы, искусственно высаженные по приказу администрации для создания курортного антуража.

– Ветроморск! – громко объявила проводница, выходя в тамбур и приступая к своему традиционному ритуалу покорения выдвижной лестницы.

Спустя полминуты я уже ступил ногами на горячий вокзальный асфальт – а, поэтически выражаясь, на родную землю. По сравнению с московской суматохой здешняя скромная толкучка на перроне выглядела даже какой-то милой: горстка торопящихся выйти в город пассажиров, пробегающая мимо продавщица мороженого, паренёк, раздающий рекламные листовки мобильного оператора…

На привокзальной площади, словно поджидающие жертв хищники, засели таксисты. Прекрасно помня, что стоимость поездки здесь определяют, исходя из того, насколько ты похож на туриста, я заранее приготовил свой местный южный говор.

Отыскав свиду не слишком жадного водителя, направился к нему. Тот сразу же радостно выскочил из машины, помог мне водрузить чемодан в багажник и поинтересовался пунктом назначения.

– Ореховая, 23, – ответил я и сел в автомобиль.

Закрывая за собой дверцу, вдруг нервно покосился куда-то вдаль: странное тревожное чувство, будто кто-то за мной следит, вспыхнуло в груди сигнальным огнём. Проклятый старик со своим бредом…

Мы тронулись с места, и я стал изо всех сил пытаться себя отвлечь, глядя в окно на знакомые с детства улицы. Освещённые солнцем деревья и дома с черепичной крышей, натянутые над дворами верёвки с сохнущей одеждой, ларьки с фруктами, чурчхелой и сувенирами – вроде бы всё здесь было по-старому. Ну разве что прибавилось баннеров с наружной рекламой, да некоторые отели сменили внешнее оформление на более новомодное… Но всё же что-то меня смущало, не давало покоя, нагоняло непривычное ощущение пустоты, и вдруг я поинтересовался у таксиста:

– А почему так мало туристов для августа?

– Хах, – тот горько усмехнулся, – дык у нас уже который сезон так. Столичные нынче разбогатели, ездят в Египты, Испании всякие… А к нам, в основном, те, кто просто неподалёку живёт.

Я задумчиво кивнул. Ребёнком, растущим у моря, я привык к тому, что каждое лето неизменно приносит всеобщее оживление, толпы отдыхающих, дискотеки… И, хотя далеко не всегда меня радовал наплыв туристов, нынешнее состояние города всё же как-то угнетало: наверное, продолжать жить в таком месте и наблюдать, как год от года людей становится всё меньше, должно ощущаться подобно увяданию природы или старению.

Преодолев несколько кварталов, состоящих, в основном, из мелких гостиниц, мы свернули на заветную Ореховую улицу. Двухэтажный светло-жёлтый домик за невысоким деревянным забором – я разглядел его издалека, и сердце тут же ёкнуло от волнительного, но радостного предвкушения долгожданной встречи.

Впервые я оказался здесь в семь лет, когда мне посчастливилось переехать из интерната в приёмную семью. Тамара и Арнольд – хотя я полюбил их всем сердцем, почему-то так и не смог начать называть «мамой» и «папой» – стали моими родителями, когда им обоим было уже хорошо за сорок. Завести собственных детей они не могли по медицинским причинам, а на усыновление решились, когда узнали, что местный интернат закрывают, а всех его воспитанников собираются распределить по оставшимся учреждениям в разных уголках огромной страны.

Хотя характером я сильно отличался и от Тамары, и от Арнольда, с годами всё же впитал в себя некоторые их черты и перенял многие привычки. Тамара всегда была ходячим вечным двигателем, совершенно неутомимым и умудряющимся, невзирая ни на какие трудности, не только неустанно обустраивать быт, но и поддерживать окружающих в позитивном расположении духа. Арнольд, напротив, столь неуёмной энергией похвастаться не мог: он относился к той породе тонко чувствующих интеллигентов, которых угораздило родиться в очень грубой реальности, поэтому присущую ему от природы тягу к философствованию и созерцанию прекрасного он сочетал с бытовым пьянством и эпизодическими неохотными уступками прозе жизни.

– Ро-о-омка! – радостно закричала полненькая женщина в вырвиглазном оранжевом спортивном костюме и красной шляпке с клубничками, как только я расплатился с таксистом и вылез из машины.

Это была Тамара. Я расплылся в улыбке и, не без труда вызволив чемодан из багажника, поспешил ей навстречу.

Калитка открывалась по-свойски – нужно было лишь просунуть руку между двумя верхними брусками и повернуть спрятанную за одним из них щеколду. Участок с моего последнего визита ничуть не изменился: у входа, под тенью фруктовых деревьев, скучала давно заброшенная чугунная ванна с плавающими внутри яблоками и утонувшими комарами, а затем сразу начинался роскошный Тамарин огород с ровненькими морковными, кабачковыми и клубничными грядками, внушительной теплицей с помидорами и огурцами, а также стройными рядами ягодных кустов по бокам.

Мы с Тамарой бросились друг к другу в объятия. В этот момент на крыльце показался худощавый седой мужчина с бокалом вина в руках, пока ещё явно пытающийся скрывать радость под своей привычной иронической маской.

– Как же я рада! Дождалися! Приехал! – воскликнула Тамара.

– Ну неужели – возвращение блудного попугая! – с усмешкой сказал Арнольд, но тут же не выдержал и тоже пошёл обниматься.

– Истощал-то как в своей Москве! – Тамара окинула меня озабоченным взглядом. – И бледнющий – тень отца Гамлета! Ну ничего, у нас оклемаешься. Я сегодня постаралася – уже столько вкуснячего наготовила!..

– Ну как вы вообще поживаете? – осторожно отпуская объятия, поинтересовался я.

– Да хорошо поживаем! – ответила Тамара. – Сейчас вот урожай поспел – только и успеваю всё собирать. Ношуся, как угорелая кошка, нету времени ни подумать, ни потупить. А вот этот мыслитель хоть бы чем-то помог…

– А я помогаю тем, что не мешаю, – парировал Арнольд, глотнув ещё вина. – К тебе за частью урожая под видом помощи соседки со всего района прибегают. Ну и чего мне к вашему колхозу присоединяться? Ты же знаешь: я коллективному бессознательному всегда предпочитал сознательно бесколлективное.

Тамара цокнула и привычно отмахнулась, поспешив в дом:

– Иди вон лучше помоги мне стол накрыть! И салфетки захвати хозяйственные… Хозяйственные – не то шо ты!

Арнольд ни капли не заторопился, но всё-таки прогулочным шагом и с остановками на очередные глотки послушно направился в дом. С внутренним удовлетворением я отметил, что у них в отношениях всё осталось по-прежнему.

Обернулся и взглянул в сторону калитки – такси уже уехало, а вместе с ним, кажется, пропало и тревожное чувство преследования, терзавшее меня всю дорогу. Ну вот, дома и стены помогают.

Едва переступив родной порог, я убедился, что внутри всё тоже сохранилось в неизменном виде. Маленькая прихожая, со всех сторон уставленная необъяснимым количеством тапочек, была украшена висящими на стенах красно-белыми рушниками с узорами и приветственными пословицами вроде «Хороший гость всегда вовремя». Когда-то Тамара вышила их собственноручно и очень этим гордилась.

Пока я разувался, из соседней комнаты появился старый кот Завьял, вальяжно ко мне подошёл, с подозрением обнюхал и, легонько боднув, показал, что всё-таки признал.

Я затащил чемодан по лестнице на второй этаж и с замиранием сердца открыл дверь в свою комнату. В этот же миг меня словно перенесло на много лет назад: запах книг, ослепительный солнечный свет из окна, летающие в нём пылинки… Круговорот детских и подростковых воспоминаний нахлынул огромной волной, и от него у меня закружилась голова. Я присел на аккуратно заправленную пледом постель и мысленно поблагодарил приёмных родителей за то, что они ничего здесь не меняли и оставили комнату в том виде, в котором я её запомнил.

Начав разбирать чемодан, открыл старенький деревянный шкаф и принялся размещать в нём привезённые вещи. Среди одежды, что уже там висела, заметил любимые белые футболку и шорты, которые постоянно носил в подростковом возрасте. Примерив их, подумал, что, возможно, Тамарины причитания на тему моего веса были небезосновательны, – одежда пятнадцатилетней давности теперь висела на мне мешком.

На письменном столе заметил свою детскую фотографию: маленький я, робко стоящий около ёлки на школьном новогоднем утреннике и крепко сжимающий в руках подарочную коробку с конфетами. Ещё больше ценных артефактов прошлого я обнаружил, когда открыл выдвижные ящики: там хранились толстенные стопки моих старых рисунков, школьных тетрадок и личных дневников.

Детство я помнил хорошо, правда, все воспоминания начинались ровно с того момента, как я оказался у Тамары с Арнольдом. О собственной жизни до семи лет я знал лишь одно: она прошла в интернате. Никаких подробностей, эмоциональных воспоминаний или даже просто сухих фактов – абсолютно ничего конкретного – о том времени отыскать в сознании я не мог. Мне всегда это казалось странным, ведь обычно люди не помнят себя лишь в младенчестве, но теперь, когда я быстренько пролистал свои записи школьных лет, мне стало как-то совсем горько: получалось, что важный этап моей биографии оставался слепым пятном, некой тёмной бездной, в которой тонул солнечный свет.

Выйдя из комнаты, я спешно заскочил в душ, а, когда спустился на кухню, обнаружил, что стол уже просто ломится от еды. Тамара и в обычные дни готовила много, но сегодня решила устроить пир горой.

На праздничной скатерти с цветочками красовались огромное блюдо с запечённой курицей, бесчисленные тазики с традиционными майонезными салатами и длинные тарелки с овощными, сырными и колбасными нарезками. В духовке же тем временем, судя по наполнившему всю кухню сладкому аромату, пёкся яблочный пирог.

Арнольд, успевший до обеда почти полностью осушить бутылку вина, отставил её в сторону, достал из серванта вторую и торжественно разместил на столе. Заворожённо засмотрелся на то, как стеклянные стенки изящно преломляют солнечные лучи. Тамара, заметив это, бросила на мужа строгий взгляд:

– Арик, принеси-ка сверху новые чайные чашечки, которые мне кума подарила на Медовый Спас.

Тот даже не пошевелился, продолжая увлечённо любоваться игрой света на бутылке.

– Ну же, вижу цель – не вижу препятствий! – Тамара изобразила руками поторапливающий жест, напоминающий водоворот.

– Вижу цель – не вижу смысла, – равнодушно ответил Арнольд и плюхнулся на табуретку.

Тамара округлила глаза и в поисках поддержки посмотрела почему-то на Завьяла, который в этот момент столь же безразлично почёсывал пузо.

– Да ладно, эти чашки тоже красивые! – решил вклиниться я. – Боже, как я соскучился по твоей селёдке под шубой!

Сев за стол, я принялся накладывать в тарелку любимый салат из детства. Тамара тут же забыла про чашки, расположилась напротив и умилённо улыбнулась.

– Ну как дела на работе? – спросила она, подперев рукой щёку.

Я отмахнулся:

– Да всё так же… Ни одна моя попытка поэкспериментировать с более интеллектуальными рубриками успехом не увенчалась: аудитория хочет того, к чему привыкла. Вот и мусолим одну и ту же муру по кругу.

– А я иногда ваш журнальчик из любопытства покупаю – ничего, весело, – сказал Арнольд, разливая вино по бокалам. – Я даже благодаря вам уже стал некоторых певичек различать между собой. И пишете вы про все эти гламурные сопли живенько – чувствуется, что с душой. А то, бывает, в некоторых изданиях читаешь статью – и кажется, что автора просто стошнило словами.

Тамара смущённо хихикнула. Арнольд побудил нас поднять бокалы, торжественно произнёс: «За современную журналистику!», мы чокнулись и выпили.

Я решил сменить тему и поинтересовался тем, как обстоят дела в городе. Впервые увидев его настолько пустым летом, я не мог избавиться от странного чувства растерянности.

– Да и хорошо, что стало меньше людей: я давно заметил, что постоянные контакты с людьми меня нервируют и провоцируют экзему, а обращение вглубь себя улучшает артериальное давление и обогащает словарный запас, – привычно съязвил Арнольд.

– Ох, – вздохнула Тамара, – а я чувствую, шо всё это неспроста. Шо-то поменялося в воздухе. Раньше как: выходишь на улицу – и дышишь полной грудью. А сейчас сплошная затхлость вокруг, духота – даже когда совсем не жарко. Кажется, будто самой жизни стало меньше вокруг. Туристы чувствуют это, вот и не приезжают. И Розалинда об этом много раз говорила: шо-то неладное стало с нашей местностью твориться.

Арнольд закатил глаза:

– Ой, ты больше эту Верховную ведьму Кубани слушай! Она там как, ещё козлам для жертвоприношений глотки не режет?

– Не надо так про неё! – неожиданно жёстко возразила Тамара. – Она моей сестре дом очистила, когда у той духи завелися! Никто не знал, шо с этим делать, а Розалинда пришла, вбила ей пару иголок в косяки да полы промыла с солью – и нечисть поутихла! Таким людям нужно быть благодарными!

Арнольд прикрыл лицо ладонью и, благоразумно решив ничего не отвечать, залпом опрокинул бокал. Переглянувшись, мы с Тамарой тоже выпили.

Каждый из нас вспомнил за этот вечер ещё не одну смешную или странную историю из прошлого, и как-то незаметно за окном стемнело. Уже прилично опьянев, Тамара встала из-за стола, подошла к радиоприёмнику, включила его и стала приплясывать под заигравшую мелодию из какого-то советского фильма.

– Арик, а ну-ка тряхнём стариной, а?! – весело позвала она мужа потанцевать.

Тот не сдвинулся с места:

– Ой, Тома, что ты опять чудишь – из нас с тобой давно уже вся старина вытряслась.

Тамара обидчиво хмыкнула и, продолжая чуть пританцовывать, стала собирать со стола грязную посуду. Мы с Арнольдом, прихватив бокалы, вышли на крыльцо. Я прекрасно помнил, что во хмелю его тянуло вовсе не на веселье, а скорее на меланхоличные задумчивые разговоры.

– Хорошо, что ты приехал, – тихо сказал он, сделав глубокий вдох. – Если честно, и правда в последнее время стало как-то не по себе.

Вокруг царила ночная тишина, которую робко нарушал лишь едва различимый стрёкот сверчков – после столичного круглосуточного шума-гама такое всепоглощающее безмолвие казалось странным и не убаюкивало, а наоборот настораживало.

Вдруг где-то внизу послышался шорох травы: опустив глаза, я увидел скользящую прямо под крыльцом большущую чёрную змею. Меня вмиг словно пронзило током: она выглядела точь-в-точь, как гадина из моего вчерашнего сна…

В немом ужасе я уставился на Арнольда. Тот схватил прислонённую к косяку двери длинную палку и несколько раз со всей силы ударил ею по земле рядом с рептилией. Та на мгновение резко свернулась в клубок, но тут же выпрямилась и, сильно ускорившись, уползла прочь. Посмотрев на перепуганного меня, Арнольд спокойно сказал:

– Я здесь уже ко всей живности привык… кроме людей.

Залпом допив бокал, он пошёл внутрь. Я же неподвижно простоял на крыльце ещё несколько минут, пытаясь осмыслить увиденное. Как такое может быть? Ведь не могло же мне это просто померещиться – не так уж много я выпил: именно эта самая змея, которую я запомнил вплоть до мельчайших подробностей, снилась мне вчера в поезде!

Голова закружилась, и я, чуть пошатнувшись, побрёл обратно в дом. Меня не покидали путанные мысли о том, что всё-таки человеческий разум иногда попадает в странные когнитивные ловушки, из которых невозможно найти очевидного рационального выхода: взять хотя бы феномен дежавю, причину возникновения которого никто научно так и не смог объяснить… Да и мало ли какие ещё аномалии могут случиться в нашей несчастной черепной коробке.

Дотащившись до своей комнаты, я, не включая свет, вошёл внутрь, приблизился к окну и непослушными пальцами стал медленно стягивать с себя одежду. Напряжение всё ещё витало в воздухе, отдаваясь в ушах беспокойной вибрацией.

Постоянно теряя фокус, я вглядывался в ночную темноту, едва нарушаемую стоящим где-то вдали одиноким фонарём. Тамарины грядки, старенький забор, силуэт…

Я вздрогнул от неожиданности. Сощурился, постаравшись приглядеться: недалеко от калитки, среди пышных кустов, виднелась неподвижная высокая фигура, напоминающая человека в плаще. Застыв и, кажется, перестав дышать, я пронаблюдал за ней с полминуты: силуэт ничуть не пошевелился.

Ощутив бесконечную усталость, я отошёл от окна, стянул с себя до конца джинсы и резко, как поваленное бревно, упал на кровать. Спать, только спать. Мои заржавевшие шестерёнки в голове больше не справляются с окружающей действительностью, выдумывают всякую чушь… Спать!

Я опустил тяжёлые веки и провалился в чёрную бездну.

Глава 3.

Алиса

Ночь выдалась беспокойной: сумбурные тревожные образы то и дело вторгались в темноту, наваливались на меня откуда-то сверху, словно лишая воздуха, и я просыпался.

Грохот несущегося поезда. Беспорядочно бегающие по огромной площади люди. Лязг металлических пластин вперемешку с электрическим жужжанием.

В очередной раз разбуженный этим мучительным потоком сознания, я медленно приподнялся на кровати, несколько секунд неподвижно просидел на краю, тщетно пытаясь утихомирить головокружение, но в итоге всё-таки встал и шагнул в сумрак комнаты. Фонарь за окном немного освещал путь, так что зажигать свет я не стал. Безумно хотелось пить, поэтому направился я на кухню. В коридоре оказалось ещё темнее. Опасаясь упасть, стал медленно переступать по слегка скрипящему дощатому полу, держась рукой за стену.

Когда до конца коридора оставалось всего несколько шагов, я вдруг услышал характерный скрип половицы со стороны лестницы. Резко поднял глаза: в полутьме передо мной стояла Тамара в ночной сорочке и держала в руке нечто продолговатое.

– Шо, Ромка, не спишь? – спросила она и, судя по интонации, улыбнулась.

– Не… – коротко ответил я, настороженно приглядываясь к непонятному вытянутому объекту.

В какой-то момент тусклый луч лунного света отразился от него, и предмет блеснул в полумраке. Меня обдало холодом: это был нож. Я испуганно уставился на лицо Тамары, разглядеть которое почти не получалось, ведь она стояла спиной к окну.

– Это я позаботилася о самообороне, – тут же ответила она на незаданный вопрос и захихикала. – И ты возьми себе шо-нибудь острое. Двери-то у нас хлипкие… Надо чем-то защищаться, когда Он придёт.

Тамара приподняла нож и провела пальцем по острию.