Читать онлайн Украина. Небо бесплатно

УСЗ 1. Фламинго

Альтернативная реальность.

Январь 2026 года

Анна проснулась в семь утра. Без будильника, как всегда. Рядом посапывал Марк — разметался на простынях. Она коснулась губами его плеча, бесшумно встала, накинула шелковый халат.

Кофе как таинство, как мистический ритуал: мельница работала неторопливо, пахло свежеобжаренными зёрнами, термометр в чайнике замирал у нужной отметки. Никаких капсул, никакой суетливой спешки.

С чашкой в руках девушка вышла на застеклённую лоджию. Столица внизу просыпалась. Бесконечный Петроградский проспект под окном уже гудел — где-то там, за изгибом реки, за высотками гостиниц и бизнес-центров, за лентой набережных, угадывалось тяжёлое дыхание мегаполиса: сотни тысяч машин, миллионы людей, бесконечный поток жизни и пафосной суеты. Но здесь, на пятьдесят втором этаже, царила тишина. Только солнечный свет, заливавший просторную комнату, да ветер, едва слышный за герметичным стеклопакетом.

Анна сделала глоток и улыбнулась, глядя на шумную внизу улицу. Ей было двадцать четыре — и мир валялся у её ног.

Три миллиона подписчиков. Портфолио из четырнадцати брендов. Расписанных по месяцам до конца две тысячи двадцать шестого. Тело — витрина. Жизнь — расписание съёмок. Квартира в пентхаусе небоскрёба. Панорамные окна от пола до потолка. Аренда — полтора миллиона в месяц. Машина — безбашенная Hispano-Suiza, кабриолет, модели 2026-го. Розового цвета. Анна ждала её полгода, переплатила миллион, чтобы та оказалась первой в столице. Розовый цвет стал её фишкой, визитной карточкой, фирменным стилем. Волосы она тоже выкрасила в розовый — под цвет машины, цвет бренда, цвет безупречной жизни. Подписчики — сходили с ума.

— Ты как фламинго, — твердил ей Марк.

— Это фламинго — как я.

Анна вела техноблог. Формат придумала лично.

Обзоры на новейшие гаджеты, разбор архитектуры процессоров, тестирование нейросетей. Но не в сером ангаре, а на фоне закатов в Персиде, в купальнике на Сандвичевых островах. Контраст работал безупречно.

С Марком они встретились на закрытой вечеринке в Алтынке. Анну пригласили как восходящую звезду глобальной сети — организаторам нужен был «свежий контент», пара фотографий в ленту, живое лицо. Ну а Марк пришёл с друзьями-инвесторами. Просто поужинать, посмотреть.

Она заметила его раньше. Высокий, спортивный, с лёгкой щетиной, безумно дорогими часами. Марк стоял в компании трёх мужчин в одинаковых синих пиджаках и слушал их с вежливым интересом — с выражением лица человека, который знает всё, что ему скажут. Потом посмотрел в её сторону.

Анна сидела за баром с бокалом сухого вина — розовые волосы до пояса, длинная лебединая шея, тонкие ключицы, открытое белое платье и ноги, которым позавидовала бы модель. Она чувствовала его взгляд, но не обернулась. Сделала глоток. Поправила выбившуюся прядь.

Он подошёл к ней ровно через десять секунд.

— Знаешь, ты похожа на фламинго, — сказал Марк без предисловий, поставив локоть на барную стойку рядом. — Фламинго, который случайно залетел на антарктический пляж, к жирным дяденькам-пингвинам. Просвети меня, несведущего: что такая восхитительная птица забыла среди унылых монохромных лиц?

Она медленно повернулась. Не торопясь, с ленцой, которая даётся только красивым женщинам. Оглядела его с головы до ног. Оценивающе. Но не враждебно.

— Знаешь, а ты похож на футболиста, — парировала она в ответ, — которого вместо футболки и бутс впихнули в дорогой костюм и туфли от Nariman. — Анна скользнула взглядом по его обуви. — Кстати, хороший выбор. Умеют Челсийцы делать вещи, которые идут даже тем, кто носится по полю с высунутым языком. Просвети и меня, несведущую: что такой накачанный парень забыл среди обрюзгших дяденек-пингвинов?

Он улыбнулся — шире, чем в первый раз.

— Очевидно, тебя. Кто ещё скажет человеку в Nariman, что он носится по полю с высунутым языком?

— Очевидно, я, — согласилась она. — Но это... слишком очевидно. Так зачем ты здесь?

Он чуть приподнял уголки губ, и в складках вокруг глаз проступило что-то мальчишеское, не вяжущееся с дорогим костюмом.

— Мои друзья считают эту встречу важной. А я считаю важным быть с друзьями. Даже когда они ошибаются насчёт «важного»... — он посмотрел на неё в упор. — Я наблюдал за тобой оттуда, из-за колонны. И вдруг понял, что если не подойду к такой красавице сейчас — не прощу себе никогда.

— Лесть, — констатировала она, но в голосе не было сопротивления. — Чистая, незамутнённая лесть.

— Лесть — это «вы сегодня неотразимы». А я сравнил тебя с фламинго среди пингвинов. Это метафора. Разницу чувствуешь?

— Чувствую. — Она чуть наклонила голову. — Ладно, футболист. Раз ты такой проницательный — просвети, чем сегодня фламинго спасается от тоски?

Анна чуть качнула бокалом.

— О, это элементарно., — догадался он и сделал вид, что принюхивается. — Ramstein. Сухой. Скорее всего, Мозель.

Бровь Анны поднялась вверх.

— Неожиданно... И точно. Но только это не Мозель, а Вахау. Но... Рамштайн — да. Продолжишь в том же духе — я начну подозревать, что ты экстрасенс. Или подрабатываешь в местном баре сомелье.

— Дегустатором, — поправил он. — Дегустатором людей. А экстрасенсорика тут ни при чём. Как и подработка на баре. Просто бокал у тебя в руке винный, для белого вина, а не для игристого или коктейля. И держишь ты его так, будто знаешь толк. Значит — вино сортовое, а не купаж. Да и не спрашивала бы иначе... Цвет — бледно-соломенный, почти прозрачный. Значит, лёгкое тело, без долгой выдержки в дубе. Выходит, точно не Шардоне с его золотистой тяжестью и не Гевюрц с его розоватым отливом. Мог бы быть Совиньон или Пино Блан, но... это было бы слишком банально для «угадайки». Остаётся не так уж много.

Мужчина довольно нагло склонил голову ниже, к её бокалу, словно снова вбирая в себя аромат — то ли вина, то ли девушки.

— В букете — персик, цветы, что-то цитрусовое и лёгкая минеральность. Не Мускат — тот слишком слащав. И не Торронтес — в нём аромат тропических фруктов. Возможно, Грюнер — но тот слишком пряный, даже грубый. Возможно, что Шенон Блан — но в нём много айвы и мёда. А значит...

Он выпрямился взглянул на неё с лёгкой усмешкой.

— А значит, в бокале Рамштайн. Он идеально ложиться в эту картину по ароматике и по цвету. Опять же, походит для женщин с сильным характером. Нежность и стальной стержень. Слишком сложен при простоте. Я не прав?

— Господи, — она рассмеялась — легко и открыто, впервые за скучный вечер. — Ты только что сказал «слишком сложен при простоте». И выглядел при этом абсолютно серьёзным. Ты вообще понимаешь, как это нелепо звучит?

— Да, понимаю. — Он улыбнулся в ответ. — Именно поэтому я здесь, а не вон там, — он кивнул в сторону колонны, за которой остались трое в синих пиджаках. — С той троицей я мог бы обсуждать деньги. С тобой — могу обсуждать тевтонское вино. Выбор очевиден, тебе не кажется?

— А если я сейчас встану и уйду?

— Тогда я буду знать, что полчаса наблюдений и пять минут разговора того стоили. И допью твой рамштайн. — Он взял её бокал и сделал глоток. — Вахау, урожай... две тысячи двадцать первого. Я прав?

— О чёрт. — Она смотрела на него с уважением. — 2021-й. Последний мирный год. Ты прав. Но откуда, блин?

— Книжки читаю. Иногда полезно. И много пью. Тоже полезно и тоже — иногда.

Она забрала у него бокал, поставила на стойку. Развернулась к нему уже окончательно — всем телом, со всем вниманием.

— Ну хорошо. Допустим, я согласна на продолжение разговора. Тогда первый вопрос — почему розовый?

— Что?

— Волосы. Ты наверняка заметил. Почему розовый?

Он посмотрел на неё — долго, изучающе.

— Потому что ты хочешь, чтобы тебя запомнили. Не в толпе — это сумеет любая блондинка. А в сознании. Чтобы, когда закрываешь глаза, перед мысленным взором оставалось розовое пятно. Как вспышка. Послеобраз. Ты хочешь, чтобы тебя невозможно было забыть.

— Боже правый. Точно экстрасенс. Мне начинать бояться?

— Не стоит. Я просто внимательный.

— Тогда мой черёд. — Она придвинулась к нему на барном стуле, опёрлась локтем о стойку. — Почему ты не на футбольном поле, а здесь? В этом костюме, с этими людьми, с этим «Ямазаки», который ты даже не пьёшь, а просто держишь в руке для антуража?

Он усмехнулся, поставил олд-фэшн с виски на стойку.

— Потому что на футбольном поле я понял одну простую вещь: бегать за мячом весело, но бегать за смыслами — интереснее. Инвестиции — та же игра. Только ставки выше, а правила сложнее. И результат видно не сразу. А через год, через пять, через десять.

— И часто выигрываешь?

— Достаточно, чтобы не работать на дяденьку-пингвина, а разговаривать с девушкой-фламинго.

— Скромно.

— Честно. — Он помолчал, достал из кармана и протянул ей визитку. — «Albion-QinetiQ». Управляющий партнёр в Федерации Гардарика и СНГ. Если тебе это о чём-нибудь говорит.

— Альбион-Кинетик? — Анна удивлённо вскинула бровь. — Нет, не слышала.

— Альбион-Кинетик, — подтвердил он. — Контора в самом сердце Соединённого Королевства, в Лондиниуме. Инвестируем в defence tech. Беспилотники, ПВО, кибербезопасность, орбитальный интернет... — вот это вот всё. В частности мы управляем «Greenjets» и «QinetiQ Venture» — в его голосе появилась едва заметная гордость, — ведущими производителями дронов, антидроновых систем и самонаводящихся ракетных комплексов в Старом Свете. Последние три года, между прочим, — самый быстро растущий сектор промышленности в Евросоюзе, если ты в курсе.

— А, — она прищурилась. — Так ты из этих. Тех, кто зарабатывает на войне.

— Я из тех, кто зарабатывает на том, чтобы война закончилась побыстрее. Есть разница?

— По мне так нет, но... я слабо в разбираюсь в политике. И, кстати, всегда думала что альбионские инвесторы сидят у себя в Лондиниуме и рулят вселенной оттуда. Ну... как им кажется.

— Да, сидим. — Он небрежно пожал плечами. — Но иногда выбираемся на разведку. И знаешь, что я тебе скажу? Сегодняшняя разведка явно удалась.

Она задержала на нём изучающий взгляд. Дольше, чем позволяли приличия. Дольше, чем позволяла осторожность. Дольше, чем позволял здравый смысл.

— И что же такого ты «наразведал» сегодня, управляющий партнёр? Смыслы? Или, может быть, результаты?

Он посмотрел на неё в ответ.

— Кажется, и то, и другое.

Через месяц они жили вместе.

***

В соцсетях Анна считалась девочкой из ниоткуда. Очередным везунчиком, баловнем взбалмошной идиотки-судьбы. Подписчики думали: родилась в богатой семье, никогда не знала проблем, вовремя влетела в струю. Теперь вот — ловит лаве и лайки. Красивая рожица. Красивое тельце. Пустышка. В комментариях ей писали: «Завидую твоей лёгкости!», «Боже, ты такая воздушная!», и даже про «Испано-Сюизу» — «Чудесный розовый пони!»

Правда, как всегда, была проще.

Анна родилась в Екатеринославе. Правда, тогда он ещё назывался Григоро-Петровском. Ей было тринадцать, когда начался Майдан. Отец, инженер бывшего КБ «Южный», смотрел новости и мрачнел с каждым днём. Мать, учительница оккупантского «гардарийского» в средней школе, смотрела в телевизор немигая, когда на экране показывали горящие шины в Тиеве и мёртвых ментов, которым даже не разрешали стрелять в убивающих их бойцов за гуманизм и европейские ценности. А потом началось вообще жуткое, почти невозможное, полное безумие, бред — Ольвия, Юзовск, Ворошиловград. Кровь. Кровь. Кровь.

— Мы уезжаем, — сказал отец в один вечер. Они принялись собираться.

Это был приговор. Дому, где она училась ходить. Школе, где прошло её детство. Бабушке, которая отказалась ехать. Бабушка умерла примерно через год. Отказало сердце.

Два чемодана. Азов. Съёмная квартира на окраине. Отец пошёл на стройку — сторожем. Мать — устроилась уборщицей в школу.

Анна училась. Изо всех сил. Золотая медаль. Олимпиады по математике. Впитывала всё как губка. Знала: единственный билет в жизнь. Не в лучшую жизнь. Просто — в «жизнь».

Затем было поступление. ВМК. Факультет вычислительной математики и кибернетики. В Китежском Государственном. Имени Ломоносова. Самый престижный в стране. Самый сложный. Самый недостижимый. Она прошла по баллам, хотя приёмная комиссия смотрела на место рождения с подозрением. Екатеринослав — это ведь гардарийский город, почти Гардарика. Только вот под другим флагом и гербом. «Почти» — это и значит «почти».

В Китеж-граде она ночевала в общежитии на Воробьёвых горах, ела доширак, подрабатывала курьером. Первый год в ВМК был адом. Второй — просто запредельно тяжёлым. К третьему она уже знала Китеж лучше, чем Екатеринослав. К четвёртому — снимала квартиру в спальном районе. Маленькую, но собственную. Свою.

Ещё через год — у неё был красный диплом и предложения от трёх IT-компаний. Тема дипломной работы: «Нейросетевые алгоритмы распознавания образов в системах автономного управления». Научный руководитель, академик Фехтель, Отто Владленович, с седой бородкой, предлагал остаться в аспирантуре. Она отказалась. Слишком долго. Слишком безденежно. В соцсетях — можно было зарабатывать больше. Во всяком случае — ей. Или — такой как она.

Нет, не красивой.

Умной.

Началось всё почти случайно. На третьем курсе, когда доширак уже стоял поперёк горла, а стипендия, полученная неделю назад, испарилась за один вечер после посещения ночного клуба с подругами, она уселась в пижаме на койку в общежитии, включила камеру на ноутбуке и записала видео. Про то, как автоматизировать рутину в Notion с помощью Python-скрипта. Без монтажа, без света, без микрофона. Просто включила и показала.

Огромные глаза. Длинные ресницы... Вот кстати — длинные ноги. Широкая, светлая улыбка. Спокойный, уверенный голос, который почему-то располагал к себе. И главное — то, как она говорила. Не снисходительно, не заумно. Просто. Доступно. Мило.

И профессионально.

За ночь видео набрало пять тысяч просмотров. Телефон грелся от потока уведомлений. Подписчики просили ещё.

Она сделала «ещё». Показала, как собирает датасеты для тренировки нейросетей — на коленке, в том же общежитии, с бесплатным железом. Как обходит капчи простым скриптом. Как оптимизирует код, чтобы не покупать дорогие серверы. Подписчики смотрели, разинув рты. Красивая девочка, которая реально шарит? Такого быть не могло. Но, увы, девочка была.

На следующий день Анна сняла свой обычный завтрак — яичницу с авокадо, которую приготовила после утренней пробежки. К удивлению (или закономерности), видео залетело даже лучше «технологических». Так и поехало: утро — тренировка в зале, день — разбор кода, вечер — ужин своими руками. Одни подписчики смотрели одно, другие — другое. Залипали — и оставались ней навсегда. Анна была живой. Не очередной смазливой куклой на сценарии с заученным текстом и глянцевой внешностью. Но профи, на гайдах которого «джуны» и «нубы» могли реально прокачать скилл... Впрочем, если говорить о внешности — тут она не уступила бы никому: высокая, тонкая, с изящной спортивной фигурой. Результатом одной тысячи пятисот двадцати часов в зале. В год. Из года в год — каждый год. И с лицом богини, от которого невозможно было оторвать взгляд: огромные серые глаза, высокие скулы, чуть пухлые губы, алебастровая, идеальная кожа... Но дело, конечно, заключалось не «в идеале». Она реально жила: реально тренила, реально готовила, реально делала, реально уставала. И при этом, чёрт возьми, — она реально шарила. Короче, сочетала несочетаемое — модельную внешность со скоростным интеллектом.

К четвёртому курсу рекламодатели выстроились в очередь.

Спортивные бренды шли первыми: Bodycore позвал снимать видос в легинсах, Prime Kraft — пить в кадре протеиновые коктейли, Roksi shoes — бегать по парку Горького исключительно в их кроссовках. Потом подтянулись «косметика» и «еда» — Librederm платил за уход, Vivienne Sabó — за макияж в фитнес-зал. «ВкусВилл» хотел, чтобы она готовила завтрак из их продуктов, ну а Elari преподнёс часы и попросил носить на пробежках. К четвёртому курсу она зарабатывала четыреста тысяч в месяц. К пятому — миллион в неделю.

***

Подписчики долго не верили, что Анна реально «шарит». Думали, тексты пишут нанятые копирайтеры. Она не спорила. Никогда. Никому ничего не доказывала. Словами. Просто однажды открыла прямой эфир.

Час ночи в Китеже. Город сверкает миллионом огней. На прозрачном стеклянном столике остывает флэт-вайт — разумеется, с двойной дозой эспрессо. За первые пять минут в эфир ворвались пять тысяч зрителей. К десятой минуте — число перевалило за двадцать пять.

— Сегодня покажу кое-что, — звонко сказала Анна. — Прямо в эфире взломаем одно известное приложение для знакомств. Будет интересно, не отключайтесь.

Она не была похожа на хакера. Во всяком случае на «мемного», которого все себе представляют. Не носила капюшон, убогий худи в катышках, не сосала энергетики словно воду, не прятала лицо. Она была блогершей с длинными ногами и дорогой техникой на столе. Но когда её пальцы ложились на клавиатуру, кукольная картинка менялась. Лицо становилось собранным, сосредоточенным. Ледяным и недосягаемым, словно у киборга-убийцы.

«Сара Коннор, я пришёл за тобой из будущего...»

На экране мелькали строки — для обычного зрителя бессмысленный набор символов, для «адептов» чистая магия: Wireshark, перехват трафика в реальном времени.

— Ставлю прокси, — комментировала Анна буднично, не отрывая глаз от экрана. — Поднимаю Burp. Сертификат предустановлен заранее. Погнали!

Она не объясняла, что значит каждое слово. Это было не нужно. Важнее был ритм. То, как плывут по экрану бесконечные строки запросов, как она видит структуру там, где остальные — только клубящийся хаос. Курсор скользнул по экрану, выделил цветом фрагмент — и в мельтешении цифр вдруг проступили форма и смысл.

— Внимательно, — сказала она, замедляясь. — ID пользователя в параметре запроса. Простой GET. Никакой проверки прав доступа. Подставляем другое число — получаем права на чужой аккаунт.

Она стёрла последние цифры в адресной строке. Ввела новые. Вжала Enter.

Экран моргнул.

Перед зрителями открылся — приватный профиль. Фотографии, переписка, геометки, личные данные. Чужой человек. Чужая частная жизнь — в полном, открытом доступе..

В чате началась паника. Кто-то писал «WTF», кто-то — «это вообще легально?», кто-то просто слал огоньки. Но Анна — не думала тормозить.

— Идём дальше, — нежным девичьим голосом пропела она. — Дампнем клиент.

Открыла папку с файлами, пробежалась по ним взглядом, прищурилась.

На экран выплыл файл конфигурации. Анна пролистала вниз, через сотни строк технического текста. Остановилась. Рассмеялась. Выделила строку. Ключи доступа валялись прямо там — мелким шрифтом среди остальных настроек.

— Сейчас откроем бэкап, — пояснила она. — Базы данных. Логи пользователей. Все личные файлы, которые люди загружали в это приложение. Ключи — вот они, рабочие. Любой, кто умеет видеть, отыщет их здесь буквально за пару минут.

Подключилась к хранилищу. На экране поплыли пакеты. Тысячи файлов. Чужие данные. Боль.

— Внимательно, — повторила она негромко. — Вы видите? Я вовсе не хакер. И я не ломаю двери с ноги. Я лишь говорю: эти двери итак — распахнуты настежь!

Свернула окно. Открыла следующий лог.

— Твою же маму...

В коде притаилась строка. Не юзверский код. Админский. Она замерла на секунду. Медленно обвела строку красным — root_token. Дёргать не стала — зрителям было понятно и так.

Усталость накрыла в одно мгновение. Она откинулась в кресле, выгнулась по-кошачьи лениво, потянулась сладко, но так, что хрустнули позвонки. И только потом позволила себе бросить взгляд на часы.

— Двадцать минут с начала эфира, друзья, — произнесла она тихо. — На этом всё. Дальше владельцы пусть разбираются сами. Ну а меня... — она пожала плечами, — возможно завтра забанят. Или засудят. Плевать. Короче... не делайте глупостей, малыши. А если делаете — постите сразу в нэт. Глобальная сеть — она для глупостей, верно?

Приложила ладонь к губам — отправила воздушный поцелуй в космос.

— Всем любви мои дорогие. Целую крепко. Пока!

***

Ночь после этого была странной. Она не спала. Сидела на подоконнике, глядя на пульсирующую огнями столицу. Цыдила остывший флэт. Телефон вибрировал каждые две секунды — уведомления сыпались одно за другим. Она не смотрела. К утру запись эфира разлетелась по соцсетям. Десятками тысяч копий. Скриншоты, гифки, цитаты. Мнения разделились, как и следовало ожидать: все скопом — требовали поставить ей памятник. Вот только различались в деталях. Одни — воздвигнуть памятник как герою. Вторые — тоже. Но над уютной могилкой. Желательно, в тюремном дворе.

Приложение, которое она разбирала, перестало работать к полудню. Серверы замолчали. Разработчики принялись фиксить дыры. На сайте — экстренное заявление: «Устраняем технические неполадки». Никто не верил, конечно. Через два дня вышел патч, но поздно. Репутация скончалась быстрее, чем сервера.

В то же утро пришло письмо из «Рамблера». Сухое, официальное. Между строк читалось: «Хотим тебя». Потом из «Yadro» — чуть бодрее, с намёком на амбициозные проекты. Ближе к вечеру позвонил мужчина. Представился техлидом «ИКС-Холдинга». Голос прокуренный, но живой.

— Зачем ты это сделала? — спросил он без предисловий.

— А вы как думаете?

— Думаю, не ради хайпа. Не только ради хайпа.

— Не только.

Он помолчал.

— Вот что... давай-ка переходи к нам. Зачем такой как ты... заниматься подобной ерундой? Твоё место — у нас, в отделе пентестов. Будешь фиксить дыры. А мы затыкать. Важное дело. Серьёзная работа. Национальная безопасность. Миссия, всё такое... И ты нам подходишь.

— Спасибо, — сказала она.

А через сутки пришло письмо, от которого у нормального человека волосы встали бы дыбом.

На альбионском. От RTX.

Загуглила: Соединённые Штаты Колумбии. Известный оборонный гигант. Системы Patriot. Авионика. Кибероружие.

RTX вежливо интересовался, не хочет ли она пройти стажировку у них, в отделе кибербезопасности. Короткий текст, по делу, без лишних эмоций. Только логотип в подписи и несколько строк о возможных перспективах.

Она прочитала раз двадцать.

И вежливо отказала.

Всем.

Ей было тогда двадцать два. Она уже зарабатывала на блогах больше, чем в любой «конторе». И не собиралась променивать свободу на офисное рабство. Тем более — на оборонку в чужой стране, от которой за версту пахло кровью.

— Почему? — спросил тогда Марк. — Это ведь Штаты, центр вселенной. Невероятная карьера. Огромные деньги. Можно прославиться на весь мир!

— Ты издеваешься? — усмехнулась Анна. — Карьера? Слава? В закрытом оборонном КБ? К тому же смотри — она похлопала свою розовую «Испано-Сюизу» по рулю и закончила фразой из старого мульта, который смотрела в далёком и тёплом екатеринославском детстве. — Нас вроде и здесь неплохо кормят!

«Испано-Сюизу» они с Марком купили буквально за день до знаменитого стрима.

Безумно-розовый, словно вызов консервативному миру. Он стоял в подземном паркинге Китеж-Сити словно инопланетный артефакт — низкий, широкий, припавший к земле в хищной позе. Электромотор никогда не спал. Как пионер, был «всегда готов» — и ждал лишь свою хозяйку. Никакого ключа: Анна просто к нему подходила. Машина узнавала её, фары пронзали бетонную пустоту, зеркала разворачивались словно крылья, салон вспыхивал нежным неоном — будто Сюиза делала глубокий вдох перед тем, как они вместе нырнут в ночную столицу.

Внутри пахло телячьей кожей и пробковым деревом. Кресло обнимало плотно, почти интимно, настраиваясь под её роскошное тело с тихим жужжанием сервоприводов. Руки ложились на руль, и через кожу передавалось нечто неуловимое — будто машина начинала дышать с ней в такт.

Этим зверем она управляла — только сама.

Двигатель вздрагивал от проснувшейся дикой мощи — и мир за окном смазывался в серую акварель. Марк рядом — держался за ручку двери. Улыбался — словно мальчишка. Взъерошенный, со сверкающими глазами. В ракете, пронзающей бездонную ночь.

Машина была ослепительна и прекрасна.

Особенно — с ослепительной девушкой за рулём.

УСЗ 2. Пропасть

Марк был хорошим.

Это слово вмещало в себя всё: не ревновал к подписчикам, не лез в график, не контролировал, с кем она обедает и почему задержалась на съёмках. Конечно, он служил в конторе в Лондиниуме, но, типа, был «гардарийцем» и постоянно проживал в гардарийской столице, в Китеже. У него были даже отличные «местные» родители. Очень приличные, пожилые и респектабельные. Отец держал известную автодилерскую сеть (вот кстати — торговавшую «Испано-Сюизами», «Студебеккерами» и «Кордами»), а мать могла сидеть дома и транжирить мужнины деньги, но вместо этого активно и успешно работала — руководила крупной проектной организацией, строила эксплюзивные загородные дома и создавала интерьеры для тех, кто мог позволить себе не спрашивать цену.

Финансово Марк был даже богаче чем Анна — отчего она, честно говоря уже отвыкла за последнюю пару лет. У Марка было полно «своих» денег и «своих» интересов — теннис по выходным, три языка (альбионский, мандаринский и, почему-то османский), а также коллекция редких книг, которую он собирал с восемнадцати лет. Была своя жизнь — закрытые ужины с партнёрами по бизнесу, встречи в клубах, куда входили только по картам, заграничные командировки, о которых он говорил коротко: «Уеду на пару дней, позвоню».

В общем, они не мешали друг другу. Их «пара» казалась почти идеальной.

Как минимум — идеально красивой.

Он — очень высокий, поджарый, с узкими, но мускулистыми плечами. Она — длинноногая, тонкая, с идеальной осанкой и чертами почти совершенного лица, которое одинаково хорошо смотрелось на обложке глянца и в сторис без фильтров. Но у идеальной картинки была обратная сторона.

Каждое утро Анны начиналось с весов. Пятьдесят три килограмма. На двести грамм больше, чем вчера? Значит, сегодня без ужина. Спортзал с персональным тренером в семь утра, пока столица ещё спит. Штанга, мышечная усталость, ссадины на ладонях от турника. «Совершенство» требовало жертв — и Анна платила исправно, без скидок на настроение.

День начинался с кофе и просмотра сценария. Кофе — обязательно чёрный, без сахара, в маленькой чашке ристретто. Или, если было особенно тяжко, — ударный, крышесносный флэт-вайт. Сценарий — расписанный по минутам: встреча с фотографом, съёмка на студии «Красный Февраль», ланч в ресторане на Патриках, выбранном не потому, что там вкусно, а потому — что там «правильный свет». Вечером — башня «Федерация», разумеется, если повезёт с погодой. Вечер — тусовки. Лофты и кластеры, со входом по паролю, закрытые вечеринки в особняках на Остоженке, премьеры в театрах с билетами, раскупленными за полгода. Её знали везде: хостес улыбались при входе, официанты подавали любимые коктейли без заказа, администраторы лично провожали до лучшего столика. Выходные — перелёты. В Лондиниум на шопинг — Selfridges, Harrods, маленький магазинчик в Сохо с эксклюзивными платьями. В Лютецию на ужин — ресторан на крыше с видом на Эйфелевку, где старый официант помнит, что она не терпеть не может улиток. На вечеринку в Ормузд — яхта, шампанское и закаты. Сторис под аккомпанемент волн. Билеты покупались за час до вылета, чемоданы собирались за десять минут, планы менялись по щелчку пальцев.

У неё были друзья. Много. Не виртуальные — настоящие. Дизайнер, с которой они познакомились на съёмках три года назад и с тех пор были не разлей вода. Фотограф, умевший снимать так, что даже неудачный кадр выглядел гениальным. Блогерша, с которой они вместе стартовали и теперь по очереди занимали строчки в первом десятке рейтингов. Какой-то гениальный стартапер, певец, музыкант, режиссёр...

Компания примерно на пятьдесят человек, которая собиралась по любому поводу. День рождения — вечеринка. Презентация коллекции — вечеринка. Просто пятница — вечеринка. Они знали друг о друге всё: кто с кем спит, кто кому должен, кто поссорился, кто помирился. Это был отдельный мир в мире — красивый, шумный, молодой, — где каждый что-то значил и где Анна была своей.

Но иногда, просыпаясь в пять утра от гула города за окном, она ловила себя на мысли, что в этой покорённой вселенной у неё нет только одного — тишины. Тишины, в которой можно услышать себя, настоящую. Ту девочку из Екатеринослава, которая ела доширак в общежитии и верила, что однажды у неё будет всё.

У неё теперь было — всё.

Вот только девочка куда-то исчезла...

— Ты самая счастливая блогерша в Гардарике, — говорили подруги, когда они собирались в «Кристалле» или на чьей-нибудь крыше с видом на китежский Кремль. — Маша Бэй тебе в подмётки не годится, Прыгина обзавидовалась, даже Валя Фестиваль нервно в сторонке курит. Блин, ты Влада Картона по подписчикам переплюнула! На этом фоне все блогеры-миллионники из дик-дока, словно школьники на утреннике, это не успех, это другой уровень!

Анна только улыбалась в ответ.

— Неправда, — возражала она, поправляя розовую прядь, — Я самый счастливый блогер, но не только в Китеже.

— А где же?

— В этой вселенной. В космосе.

— Ого, выше нас только небо, а? — смеялись подруги, чокаясь с ней бокалом просекко.

— Только небо, — кивала Анна. — Разумеется. Только оно одно.

Она верила в это.

В небо.

***

Одиннадцатое января 2026 года ничем не отличалось от других.

Анна проснулась в семь. Марк спал. Сварила кофе, вышла на лоджию, посмотрела на город. Солнце поднималось над Китежем, подсвечивая шпили высоток.

Зашла в аккаунт:

«Доброе утро, мои фламинго! Сегодня тренировка, съёмка, вечером встреча с новым брендом. Держите кулачки!»

Тысячи лайков посыпались мгновенно. Она улыбнулась, допила флэт и пошла будить Марка.

— Просыпайся, соня. Ну, вставай, — шепнула Анна, целуя его в плечо. — Сегодня у нас с тобой великий день!

— Сегодня? — сонно пробормотал он, приоткрывая один глаз.

— Ну да. У нас ведь вообще каждый день великий, ты разве забыл?

Марк улыбнулся и нежно притянул её к себе. Она засмеялась, выскользнула из его рук и пошла одеваться.

Ничего не предвещало.

Ничего...

Оставив Марка в кровати, Анна прошла на кухню. На завтрак смузи — шпинат, банан, миндальное молоко. Потом села в розовую «Сюизу» и уехала в Лужники.

Обычный спортзал. Обычное утро. Она здесь пять дней в неделю.

Спорт, как и гаджеты, как друзья и как съёмки — был важной частью её жизни.

Пожалуй даже — важнейшей.

Не для фигуры — для разума. Тренировки выжигали тревогу, оставляя только чистый драйв. Когда поднимаешь штангу, гантели, давишь тренажёр или изматываешь на выносливость беговую дорожку, не думаешь о контрактах, подписчиках, переговорах. Чувствуешь только вес «железа», собственную силу, дыхание. Ты живёшь здесь и сейчас. Ни в будущем и не в прошлом. Есть только миг — сейчас.

На самом деле, конечно, всё было глубже.

Спорт не был для Анны просто инструментом — для заработка или для красоты. Он был языком, на котором она говорила с миром. Способом чувствовать себя живой. Её верой. Её религией. И её смыслом. Каждое движение, каждый грамм веса, каждый миллиметр амплитуды словно шептали: не останавливайся. Никогда. Ты можешь больше. Давай.

Только во время тренировок с максимальной нагрузкой, в ней просыпалась та девочка из Екатеринослава, которая не умела сдаваться. Которая падала и вставала. Которая верила: если работать — работать тяжко, упорно и не жалея себя — всё обязательно сбудется. Абсолютно. Всё.

В зале она была не блогером, не лицом брендов, не чьей-то девушкой. Только собой. Тело слушалось, мышцы горели, пот заливал глаза — и в этом не было ни капли фальши. Зал оставался единственным местом, где ей не нужно было играть. Это было больше чем красота. Больше чем труд. Даже больше чем интеллект. Спорт был её душой. Её «самостью». Тем, что делало Анну — Анной, даже когда всё остальное — подписчики, деньги, отношения — растворялось и исчезало из её памяти и сознания. Она любила эту боль в мышцах на следующий день. Любила чувство, когда руки дрожат после крайнего подхода. Любила зеркала в зале, в которых видела не идеальную картинку для соцсетей, не глянцевое совершенство, а себя — настоящую, уставшую, сильную и живую. Спорт дышал в ней. Бил в такт сердцу и мозгу. Был ритмом, оглушительным барабаном, который никогда не сбивался и управлял её телом, даже когда весь мир вокруг сходил с ума от Майданов и бархатных революций, от безумных терактов и не менее безумных ответных бомбёжек мирных городов.

И в то утро, 11 января, она вошла в зал с тем же чувством, с каким заходила уже несколько тысяч раз. С лёгкостью, с предвкушением. И с любовью.

Тренер — Илья, в прошлом мастер спорта международного класса по тяжёлой атлетике. Даже на чемпионат Европы когда-то ездил. Травма колена в двадцать три поставила крест на большой карьере, так что теперь он работал в элитном зале в Китеж-Сити с такими же, как Анна, «супер-клиентами» — богатыми и красивыми. Знаменитыми. Платили хорошо, да и он был — «свой среди своих». Илью уважали. Спортсмен!

Встретил у входа, кивнул.

— Давай, Анюта, сегодня база. Разогрелась — и на присед. Работаем до отказа, потом подсобка: румынка и ягодичный в тренажёре.

— А вес увеличим? — спросила Анна, заправляя розовую прядь под резинку. — А то давно уже топчемся на одном месте, хочу прогресса.

— Да куда ты гонишь постоянно, чемпионка, блин? Не переживай! Твоя сотня уже близко, добьём!

И они принялись «добивать».

Разминка. Растяжка. Пустой гриф — на плечи, присесть, встать, прочувствовать. Потом пятьдесят. Семьдесят.

— Ну что, готова? — Илья подошёл ближе, готовый подстраховать. — Сотню не дам тебе сегодня, но девяносто давай попробуем.

— А давай!

Она ушла вниз. Поднялась. Потом ещё раз. Ещё. Девяносто килограммов. Для девушки — вес серьёзный, особенно для такой лёгкой как она. Штанга давила на плечи, ноги гудели, но она держала спину, держала ритм, силы хватало с избытком. Стройное, но крепкое и тренированное, закалённое постоянными нагрузками тело выло и требовало ещё.

— Дыши, не зажимайся! — голос Ильи донёсся откуда-то сбоку, словно издалека, хотя стоял он совсем рядом. — Ещё два.

Она пошла вниз. Потом вверх. Мышцы горели. Но в глазах почему-то чуть потемнело.

— Потом жим в становой? — выдохнула между подходами.

— Я же сказал, сегодня румынка. Становую на пятницу оставим. Работаем по плану.

Снова вниз. Снова вверх. И вдруг...

Она не упала. Не споткнулась, не сорвалась, не потянула спину. Ноги просто перестали держать. Как будто кто-то выключил рубильник.

Штанга рухнула сверху — девяносто килограммов железа, ударили по спине, отскочили, покатились по полу.

Анна лежала на мате и смотрела в потолок. В голове было удивительно пусто и ясно.

Илья был над ней через секунду, откинул штангу как спичку, и завис бледный, трясущийся, не зная, за что хвататься — за её спину, за шею, за телефон.

— Анька? Анька, ты как? Аня!

Она хотела ответить, но губы слушались плохо, будто через наполненный ватой рот. Хотела пошевелить рукой — рука не двигалась. Ногой — нога молчала.

Совсем. Как будто конечностей не было вовсе.

— Я не чувствую своего тела, — сказала она.

Голос был ровный. Удивительно спокойный и ровный. Как будто это говорил кто-то другой, стоящий рядом и смотрящий со стороны.

Илья побежал звать на помощь.

Скорая приехала через десять минут. В реанимации — оказались через двадцать.

Анна лежала на носилках, смотрела в потолок машины, слушала сирену и думала почему-то только об одном: «Почему я не чувствую боли? Ведь штанга упала прямо на спину. Должно же быть очень больно».

Должно быть. Но боли не было.

Совсем.

УСЗ 3. Одна

Сознание возвращается кусками, как радиосигнал из зоны помех.

Первый раз — тьма. Абсолютная, плотная, как вода в океане на глубине. Она не знает, открыты у неё глаза или закрыты. Она не знает, есть ли у неё глаза вообще.

Потом — звук. Писк.

Ритмичный. Навязчивый. Где-то справа, близко. Кардиомонитор — она помнит этот звук по фильмам, которые смотрела с ноутбука в постели, попивая чай с мёдом и макарунсом.

Теперь — слышит его в живую.

Первая мысль: «Почему темно?»

Вторая: «Не могу пошевелиться».

Третья — пустота. Абсолютная. Как будто её залили бетоном, оставив только обнажённый мозг.

Анна попробует поднять руку. Правую. Ту, которой обычно держала телефон, красила губы, поправляла волосы перед камерой.

Ничего.

Тишина в мышцах. Ни импульса, ни дрожи, ни даже намёка на движение.

Она пробует снова. Мысленный приказ — чёткий, громкий крик внутри черепа: «Поднимись!»

Но мышцы молчат.

Левая рука — то же самое.

Ноги — полная тишина. Глубокая, могильная, гробовая.

Она пытается повернуть голову. Получается. Шея слушается. Вправо, влево. Вверх, вниз. Шорох подушки, ткань наволочки касается щеки. Хорошо. Получается, голова живая.

Она пробует открыть глаза.

Правый — темнота. Как будто глаз закрыт, но она знает — он открыт, просто не видит. Веки и ресницы двигаются. Изображения нет.

Левый — серая муть. Что-то движется, тени, размытые пятна. Далеко или близко? Не понять. Глаз не фокусируется. Не работает.

Она моргает. Снова моргает. Без изменений.

Нет, это сон. Точно сон. Наркоз ещё не прошёл. Сейчас она отоспится, проснётся, поднимет веки и увидит белый потолок палаты. Капельницу, медсестру, доктора, маму.

Она пробует снова — руки, ноги, глаза. С тем же результатом.

И снова. И снова. И снова. И снова.

Паника накатывает не сразу. Сначала холодок в груди. Потом — удушье. И неожиданно — взрыв.

Сердце колотится так, что кардиомонитор заходится визгом. Сигнал тревоги — высокий, пронзительный. Она пытается закричать — из горла вырывается только сиплый хрип. В горле трубка, пластиковая, скользкая, мешает дышать, давит на корень языка.

Она задыхается. Голова мечется по подушке. Влево-вправо, влево-вправо. Это единственное, что двигается. Как у сломанной куклы, у которой вырвали провода.

Чьи-то руки. Хватают за голову, фиксируют. Тычок в плечо — игла. Холодная жидкость разливается по вене. Вновь темнота...

Второй раз сознание возвращается медленно, кусками, словно мозаика, которую собирает ребёнок — криво, не попадая краями в край.

Она понимает, что лежит. Понимает, что не может двигаться. Понимает, что ничего не видит.

И вдруг понимает главное: этому не будет конца.

Третье пробуждение — через день. В палате. Рядом голос. Женский, родной, дрожащий.

— Доченька…

Мама!

— Доченька, ты слышишь меня? Это я.

Анна хочет ответить, но рот пересох и язык не слушается, трубка в гортани мешает. Только тихий хрип вырывается груди.

— Ты жива, слава Богу... ты жива... — мама плачет, захлёбывается от слёз. Громко, навзрыд, как в детстве, когда Анна разбила коленку и мама жалела её, дула на ссадину и твердила: «Всё пройдёт, моя хорошая. Всё пройдёт».

Не пройдёт.

— Мама... что со мной?

— Тише, тише, не говори, тебе нельзя…

— Что со мной?!

Мать плачет громче. Не отвечает. Потом шаги. Второй голос. Мужской, спокойный, ровный.

— Анна, меня зовут профессор Виноградов. Я заведующий отделением. Вы находитесь в НИИ Нейрохирургии имени Курденко. Вас привезли сюда три месяца назад.

Она молчит. Смотрит в серый потолок невидящими глазами. Три месяца назад? Какой кошмар.

— У вас была спинальная ангиома, — продолжает врач. — Сосудистая мальформация спинного мозга. Вы родились с этим. Никто не знал. Никаких симптомов. Это как бомба замедленного действия.

Пауза. Тишина. Только писк монитора и всхлипывания матери.

— Во время приседа со штангой резко подскочило внутрибрюшное и внутригрудное давление. Это стало спусковым крючком. Сосуд не выдержал. Произошло кровоизлияние в спинной мозг. В медицине это называется «гематомиелие».

Она не понимает половины слов. Но понимает главное: что-то случилось внутри. Что-то, что нельзя починить.

— Кровь сдавила нервные стволы на уровне седьмого шейного — первого грудного позвонка, — продолжает доктор спокойным речитативом. — Нервная ткань погибла. Полностью. Ниже уровня поражения чувствительность отсутствует. Двигательные функции отсутствуют. Иными словами у вас тетраплегия — паралич всех четырёх конечностей.

Слова падают в пустоту. Тяжёлые, как камни.

— Я никогда не буду ходить?

— Нет.

— Никогда не буду двигать руками?

Доктор сопит.

— Нет.

— Это… навсегда?

Доктор молчит. Долго. Очень долго.

— Нервная ткань не восстанавливается, Анна, поймите. Мы сделали всё возможное. Дренировали гематому, сняли давление. Но то, что погибло, — погибло навсегда.

Она закрывает глаза. Все равно ничего не видят.

— Сколько мне осталось?

В голосе врача мелькает удивление.

— Жить? О, Анна, жить вы будете долго. Если ухаживать правильно. Сердце здоровое, лёгкие здоровые. Вы вообще очень крепкая, здоровая девушка.

Врач помолчал, подбирая слова.

— Понимаете, в момент обострения… ну то есть за секунду до того как на вас обрушилась штанга, в вашем организме произошёл разрыв «артериовенозной мальформации» — то есть врождённого сосудистого клубка, который находился у вас в спинном мозге и развивался детства. Кровь сдавила нервные стволы, и ткань, лишённая питания, начала погибать. В итоге руки разжались, на вас упала штанга весом почти сто килограммов. Произошло резкое компрессионное воздействие на позвоночный столб. При таком весе и высоте падения стандартный прогноз — перелом позвонков, минимум двух-трёх. Практически со ста процентным повреждением спинного мозга на уровне перелома. Однако вы…

Он снова помолчал.

— Однако вы и правда очень тренированная и сильная девушка, Анна. Ваш мощный мышечный корсет сыграл роль как бы сказать… естественного бронежилета. Ваши мышцы спины, пресса, разгибатели — они рефлекторно сократились в момент удара и приняли часть нагрузки на себя. За счёт этого позвоночник остался цел. Ни одного перелома, ни одной трещины, только сильный ушиб. Что практически невероятно. Вам очень сильно повезло. Рук и ног вы не чувствуете, но остальным своим телом можете управлять.

Повезло…

В воздухе повисла пауза.

Анна и её мать молчали.

— Так что, — смущённо продолжил врач, чуть кашлянув в запястье, — на среднюю продолжительность жизни обычного человека — разумеется при надлежащем уходе, профилактике пролежней, правильном питании, чтобы не возникло сепсиса или пневмонии… вы можете рассчитывать. В этом плане вам ничего не грозит. Учитывая что сейчас вам двадцать четыре… можете прожить — он подумал, — ещё сорок-пятьдесят лет. Как минимум.

Анна проглотила комок.

Пятьдесят лет. Без движения.

— С глазами, к сожалению, тоже не всё гладко, — продолжил доктор. — На фоне сосудистой катастрофы подскочило и внутричерепное давление. Началась ишемическая оптическая нейропатия — зрительный нерв начал отмирать. Мы пробовали терапию, но… процесс оказался необратимым.

— Я ослепну?

— Вы уже практически ослепли. Разве вы сами не… не чувствуете? Правый глаз — полная потеря. Левый — остаточное светоощущение, но это, скорее всего, очень временно.

Анна молчала.

— Но и это ещё не всё… — врач проглотил комок, но голос его стал другим. Жёстким, официальным, суровым. Как будто он надевал маску, чтобы сказать то, что сказать необходимо, но невозможно.

Анна замерла. Внутри неё что-то сжалось в тугой, холодный узел.

— На фоне... всё той же общей сосудистой катастрофы развилась тяжёлая ишемия конечностей. Кровоснабжение рук и ног нарушилось критически. Ткани начали отмирать. Мы боролись три недели. Пытались восстановить кровоток, пробовали медикаментозную терапию, даже рассматривали варианты сосудистого шунтирования, однако…

Он замолчал. В палате стало тихо — так тихо, что Анна слышала, как за стеной плачет женщина. Как капает вода из крана. Как бьётся её собственное сердце — часто, испуганно и так сильно, как будто она бежит по дороже в любимом зале. Проклятом любимом зале…

— Однако процесс оказался необратимым. Начался некроз. Спасти конечности оказалось невозможно. Если бы мы оставили всё как есть, в течение нескольких дней начался бы сепсис. Заражение крови. И тогда…

Он не договорил. Анна поняла.

— Вы ампутировали мне руки и ноги, — сказала она и это не было вопросом. — поэтому я их не чувствую.

— Именно так. Да.

Голос врача прозвучал глухо, как из бочки. Словно издалека.

— На самом деле... выполнено два оперативных вмешательства. Первое — на десятые сутки после госпитализации: ампутация правой руки — на уровне нижней трети предплечья, левой — чуть выше запястья. Ампутация обеих ног — верхняя треть голени. Второе вмешательство — произведено спустя ещё четырнадцать дней. В связи с прогрессирующим расширением границ некроза и отсутствием признаков жизнеспособности тканей... Увы, пришлось взять выше. Реампутация ног — на уровне средней трети бёдер. Рук — на уровне верхней трети плеч. К сожалению, при столь высоких уровнях ампутации, обычные механические протезы вам поставить нельзя...

Слова сыпались как в могилу.

Анна лежала молча.

Она не чувствовала боли. Не чувствовала культей — они были замотаны в бинты, обработаны, зашиты. Она вообще ничего не чувствовала ниже ключиц. Пустота. Беспредельная пустота.

— Сейчас раны заживают, — продолжал врач. — Швы чистые, воспаления нет. Через пару недель снимем повязки. Вы молодая, здоровая, регенерация хорошая. Физически вы справитесь.

— Физически, — повторила Анна.

Врач молчал. Потом снова кашлянул в запястье.

— Я знаю, это трудно принять. Почти невозможно. Если вам нужна помощь психолога — мы можем…

— Не нужно. Спасибо большое вам.

Она сказала это настолько спокойно, что врач поперхнулся на полуслове.

— Вы не могли бы... Я бы хотела побыть одна.

Удаляющиеся шаги. Дверь закрылась, причём очень быстро. Было ясно, что доктору трудно с ней говорить.

Опять тишина.

Анна лежала и смотрела в потолок, которого не видела. Пыталась представить, как она теперь выглядит. Обрубки вместо рук. Обрубки вместо ног. Тушка.

Она не могла себе это представить. Никак. Мозг отказывался рисовать картинку.

Рядом всхлипнули.

Мать.

Она всё время была здесь. Молчала. Сидела и молчала, пока врач рассказывал.

— Мам?

— Я здесь, доченька.

Мать опять заплакала. Анна слушала её плач и чувствовала странное спокойствие. Как будто всё это происходило не с ней. Как будто она смотрела фильм про чужую жизнь.

— Всё нормально, мам. Успокойся.

— Анечка… прости меня пожалуйста… прости…

— Да за что?

— Но это же врождённая патология… Я не знала, но получается это я виновата и...

— Никто не виноват. Ты — точно. И не плачь пожалуйста. Уже всё позади.

Она сказала это и удивилась собственным словам. Позади? Это было только начало.

Мать пересела со стула на край кровати. Анна чувствовала, как матрас продавился под весом тела. Чувствовала кожей — там, где она ещё могла.

— Анечка, мы справимся. Мы обязательно справимся! — запричитала мать. — Я буду за тобой ухаживать. Мы купим специальную кровать, я выучусь, научусь всему. Ты не думай, я сильная. Я ради тебя всё выдержу!

— Мам.

— Что, доченька?

— Ты не обязана.

Мать заплакала ещё громче.

— Конечно обязана! Ты моя дочь! Я никогда тебя не брошу, слышишь? Никогда!

Анна молчала. Ей хотелось обнять маму. Хотелось прижать её к себе и сказать, что всё будет хорошо. Но обнимать было нечем.

— Я знаю, мам. Я знаю.

Оказывается, мама прилетела на следующий день после того, как узнала. Сняла квартиру рядом с больницей, приезжала каждое утро, уходила вечером, когда выгоняли. Кормила с ложечки, меняла капельницу, подкладывала судно, переворачивала, чтобы не было пролежней. Смотрела. Молчала и плакала.

А теперь всё говорила, говорила и говорила. Каждый день, каждый час, каждую минуту вдвоём.

— Анечка, сегодня папа звонил! Там, в Азове, он уже комнату тебе отдельную приготовил. Мы в гостиной будем жить, ложиться вдвоём. А тебе выделим вторую, самую лучшую! И кровать он уже специальную купил, помнишь я говорила, что ищем? С электроприводом, на ней можно и лежать и сидеть! Соседи помогают, кто деньгами, кто советом. Все-все. Люди, такие хорошие! Тётя Зина из пятой квартиры обещала приходить, помогать. Она на пенсии, пока мы на работе, будет приглядывать за тобой! Мы не одни, доченька, мы прорвёмся!

Отец в Китеж так и не приехал. Сердце, сказала мать. Прихватило от новостей. Анна знала: отец просто не выдержит. Не сможет смотреть на неё такую. И верно — пусть лучше не приезжает.

***

Сначала она думала, что научится жить заново. Без рук. Без ног. Без глаз.

Человек ведь может приспособиться к любому аду. Разумный, волевой человек.

Она ведь мыслит. И слышит. Значит — существует.

Слышит шаги. Много. Резиновые подошвы по линолеуму — медсестры. Тяжёлые, уверенные — врачи. Суетливые, быстрые — санитарки.

Голоса. Обрывки фраз. Писк мониторов — у каждого свой ритм. Капельница — кап-кап-кап, бесконечно, почти беззвучно, но она различает — даже издалека. А ещё — она чувствует запахи.

Медицинский спирт — резкий, въедливый, от него слезятся слепые глаза. Хлорка — ею моют полы по утрам, она въедается в лёгкие. Чей-то парфюм — дешёвый, сладкий, от него немного тошнит.

Она чувствует вселенную кожей.

Душное одеяло — тяжёлое и колючее, давит на грудь. Простыня под щекой — грубый хлопок, накрахмаленная, жёсткая. Капельница в локтевом сгибе — она не чувствует руки, но чувствует точку входа, холодное, чужеродное, противное. Там, где должны быть руки и ноги — лишь пустота. Бездонная, вакуумная. Иногда ей кажется, что она парит над кроватью, лёгкая, как пушинка. Иногда — что её затягивает в чёрную дыру, медленно, неумолимо и безысходно.

Иногда к ней приходят голоса. Не люди — именно голоса. Разные, но слова одни и те же.

— Анна, как вы себя чувствуете?

— Хорошо.

Её молча меняют капельницу. Уходят.

В разуме висит надпись: «Навсегда».

Одно слово.

Тяжёлое. Липкое. Бесконечное.

Она пробует его на вкус. Вертит на языке.

«Навсегда» — это значит до самой смерти.

А смерть, говорят, — ещё через пятьдесят лет. Уж очень сильная и крепкая она девушка. Слишком здоровая. Штангой не убьёшь.

Анна то ли кашляет, то ли смеётся. Смешно потряхивая коротенькими культями.

***

Марк пришёл на десятый день.

Анна узнала его по шагам. Тяжёлые, но мягкие. Дорогие ботинки. Парфюм — Creed Aventus. Сама выбирала ему этот запах. Дьюти-фри перед отлётом из Франкфурта.

— Аня…

Голос. Тот самый, который она слушала каждое утро. Который будил её поцелуем в плечо и словами: «Доброе утро, фламинго».

Она молчит.

— Аня, я здесь.

Шаги приближаются. Стул скрипит — её мужчина, красавец, садится рядом.

— Врачи сказали… я договорился с клиникой в Когурё. Там специалисты по спинальным травмам. Лучшие в мире. Я заплачу, не переживай. Мы будем вместе во что бы это ни стало.

Она слышит ложь. По голосу, по паузам, по тому, как он дышит. Если бы правда — он бы говорил иначе. Уверенно. Твёрдо. А он мямлит, запинается, подбирает слова.

— Твоей маме... она твой опекун. Ей нужно подписать бумаги, — продолжает он. — Доверенность. Чтобы я мог заниматься твоими делами, пока ты… ну, пока ты тут. Квартира, счета, контракты.

Она понимает.

Квартира в Сити — аренда полтора миллиона в месяц. Контракты расторгнуты. Денег нет.

— Конечно подпишет, Марк, — шепчет она в ответ еле слышно. — Спасибо тебе, дорогой.

— Анна, я…

— А знаешь… ты уходи.

— Нет, что ты? Я не брошу тебя никогда! Я хочу помочь…

— Но ты не поможешь. Никто уже не поможет. И ты… уходи, Марк. Правда.

Пауза. Длинная, тягучая, словно патока.

— Я буду тебе навещать.

— Не будешь.

— Да что ты такое говоришь?! За кого ты меня принимаешь?! Я буду, я обещаю тебе!

— И зря! Лучше обещай мне другое! Что будешь помнить меня такой, какой я была. И никогда больше не придёшь сюда! Я не хочу… не хочу чтобы ты видел меня другой! Хочу остаться в твоей голове… как прежде. Фламинго! Ты понимаешь?!

Он долго молчит. Потом гладит её по щеке.

— Да. Кажется… понимаю. Прощай.

Он целует её крепко, в губы, глубоко, порывисто, с языком, с грубым натиском — так, как целовал всегда.

Шаги удаляются. Парфюм тает в воздухе.

Навсегда.

Она больше его не увидит. Разве что — в своих снах.

Через сутки приходит письмо от адвоката. Квартиру в Сити она снимала — договор расторгнут. Вещи вывезены, отправлены в Азов к родителям. Депозит — два миллиона — пропал. По договору, при досрочном расторжении не возвращается. Деньги на счетах — около пяти миллионов. Этого хватит на год или даже больше, если экономить.

Но рекламные контракты расторгнуты. Рекламодатели прислали письма с соболезнованиями и счетами за невыполненные обязательства. Пришлось заплатить неустойку.

Она не разорена. Деньги остались. Довольно много. Но о красивой жизни с панорамными окнами в Китеж-Сити и розовой Испано-Сюизой нужно забыть.

Машину продали. Вещи продали. Осталось два чемодана. Как тогда, при бегстве из родного Екатеринослава.

У неё было всё — и больше не было ничего.

Кроме мамы. Папы. Квартиры на окраине Азова.

И узкой кровати, где она будет лежать до конца.

Не долго. Лет пятьдесят.

***

Первое время приходили друзья и подруги. Они передавали цветы и подарки. Травили весёлые анекдоты, рассказывали просмотренные фильмы и прочитанные книги. Потом много писали. Соболезнования, поддержка, «мы всегда с тобой».

«Аня, ты сильная, ты справишься».

«Держись, родная».

«Если что нужно — обращайся».

«Поможем!»

«Помним!»

Но Анна не обращалась. Не потому что помощь была не нужна. А потому что принимать её было невыносимо. Они молодые. Богатые. Красивые.

С руками. С глазами.

В итоге, приходить и писать стали реже. Потом совсем перестали.

Она не винила их. Даже была рада. Ведь дело заключалось не в том, что у неё и у них теперь была слишком разная жизнь. И не в том, что людям не нужен друг, который не может сам даже прочитать твоё сообщение. Который лежит пластом и смотрит в потолок невидящими глазами.

Просто общение вызывало боль. У неё. Жуткую атавистическую боль, сравнимую разве что с инстинктивным ужасом какого-нибудь первобытного человека.

Она понимала. И старалась разорвать все контакты. Просила не приходить. Не отвечала на сообщения.

Игнорировала как могла.

Соцсети тем временем цвели своей жизнью.

Мать заходила в аккаунт, выкладывала посты. «Аня в больнице, чувствует себя хорошо». Миллионы лайков, тысячи комментариев: «Выздоравливай», «Мы с тобой». И «Ты сильная». И «Ты справишься». И «Держись, родная».

Но ни один из подписчиков — не пришёл.

И слава Богу.

Разумеется, если эта скотина есть.

Мысль о смерти приходит естественно, как дыхание.

Вот только как это сделать? Как себя убить?

Она не может пошевелиться. Не может открыть окно. Не может дотянуться до розетки. Не может ничего.

Перестать есть? Мама будет кормить насильно.

Отказаться от лекарств? Введут через капельницу.

Она в ловушке. В собственной голове. В собственном теле, которое стало тюрьмой.

Ночью она лежит в темноте и слушает тишину.

Пищат аппараты. За стеной разговаривают медсестры.

Но она одна.

Совершенно.

Впервые в жизни — понимает, что это значит.

— За что? — неслышно шепчет она в темноту. — За что?..

Ответа нет.

Только писк кардиомонитора.

УСЗ 4. Контракт

Время теперь измеряется звуками.

Утро — грохот мусоровоза под окнами больницы. Лязг железа, гул двигателя, мат грузчиков у контейнеров. Потом, когда машина уезжает, наступает тишина. Но ненадолго — в палату врывается скрип тележки с завтраком, шорох колёс по линолеуму, звон посуды. Медсёстры переговариваются в коридоре вполголоса, но она, лишённая зрения, разбирает слова отчётливо: «Третью готовь на выписку», «В седьмой капельницу поменяй», «Пятая опять не спит». Анна знает: «пятая» — это она. Она и правда очень мало спит. Потому что спать в темноте, которая и так длится вечно, — словно порвать последнюю нитку, которая связывает её с реальностью.

День — начинается суета: торопливый стук каблуков медсестёр, приглушённые команды врача, скрип каталки, которую быстро катят по коридору с чьим-то страдающим телом. Колёса каталки старые, дребезжат. По стыкам плиток — раз-два, раз-два, раз-два. Будто поезд, мчащийся в никуда. Иногда из другой палаты доносятся стоны. Не громкие, сдавленные, будто человек боится потревожить соседей своей болью. Анна узнаёт эти звуки: когда тебя переворачивают, когда ставят катетер, когда обрабатывают пролежни. Она сама так стонет, когда мама рядом. Но когда мамы нет, молчит. Чужим — незачем это слышать.

Вечер — громкие голоса. Посетители и часть персонала — шумно разговаривают, прощаются и уходят. После этого в палаты вновь возвращается тишина. Шарканье тапок, вздохи, редкий кашель больных, которые тащатся в туалет. Кто-то просит воды, кто-то вытащить капельницу, кто-то просто бормочет во сне. И каждый вечер — через стену начинает мучить гул телевизора — того самого, который не выключается почти никогда. Кто-то смотрит его — то ли с телефона, то ли с планшета. Старичьё, пенсионерщина, скуфы... наушников у них нет. Анна знает эту программу уже наизусть, хотя ни разу её не видела. Даже — когда у неё были глаза.

«50 минут». Всегда «50 минут». Постоянно. До чего же длинная эта программа, ну просто жуть. Снова Габеева. Надрывный, почти истеричный голос. И гул студии, где спорят до хрипоты:

«Мы стоим на пороге исторического выбора! Либо мы сохраним свою идентичность, свою культуру, свою страну — либо нас просто сотрут с карты мира! Будущее наших детей зависит от каждого из нас прямо сейчас!»

Анна морщится. Слова падают на неё, как капли ледяного дождя. «Выбор», «будущее»… Ну что ещё за дерьмо? Она лежит здесь, в этой койке, без рук, без ног. Без глаз. Вот её выбор. Будущее.

Сегодня вторник? Среда? Она сбилась. Какая разница... Время течёт сквозь неё, как вода через сито. Утро, день, вечер — она различает их лишь по звукам. По запахам тоже можно: утром пахнет хлоркой и больничной едой — жидкой кашей и заварным чаем. Днём — лекарствами и чужим потом. Вечером — усталостью и ночной темнотой. Но звуки главнее, важнее. Они заполняют пустоту, которая иначе сожрала бы её целиком.

Иногда ночью, в минуты полной, космической тишины, Анна слышит собственное сердце. Оно стучит ровно, как метроном. Семьдесят два удара в минуту. Четыре тысячи триста двадцать в час. Больше ста тысяч в сутки. Каждый удар — ещё секунда жизни. Для чего? Для чего она живёт? Чтобы считать эти звуки? Чтобы ждать, когда мама вернётся из магазина и сядет рядом, положит тёплую шершавую ладонь ей шею — единственное место не закрытое одеждой, которым Анна ещё что-то чувствует? Вот и сейчас — мама снова ушла в магазин. Папа по-прежнему в Азове. Наверняка уже на работе — грузчиком в «Пяторочке». Ушёл из ВОХРа — грузчикам платят больше. Пенсии не хватает, зарплаты матери — тем более. Да и мама сейчас «в отпуске». По уходу за ней — взрослой двадцатипятилетней дочерью. А папа — таскает ящики за сорок пять тысяч в месяц. Чтобы обоих их — прокормить.

Она одна в комнате.

Одна в темноте.

Одна в неподвижности.

Одна в тишине, которую разрывает только «50 минут» сверху.

Она лежит на спине, как научилась за эти долгие, бесконечные дни. Не двигаться вообще — единственный способ не чувствовать. Не чувствовать боли. В теле. И в разуме. В голове. Через неделю — они поедут домой. В Азов. Из больницы, увы, уже почти гонят. Мест не хватает. Тем более — для таких как она. «Здоровых и крепких». «Сильных и молодых».

Новую квартиру в Азове она купила родителям год назад. Самую дорогую, какую нашла. Трёшка в новостройке, в центре, с панорамными окнами и видом на Дон. Девяносто восемь квадратов. Тридцать миллионов рублей. Оплатила сразу, целиком, не глядя.

— Мам, это вам, — сказала она тогда по телефону. — Переезжайте, делайте ремонт, живите. Я приеду через месяц, посмотрю.

Она не приехала. То съёмки, то контракты, то перелёты. Сначала откладывала на неделю, потом на месяц, потом закрутилась, забыла. Деньги переводила регулярно, просила: «Наймите дизайнера, сделайте красиво». Но родители не наняли.

— Зачем нам дизайнер, доченька? — удивлялась мать. — Мы сами справимся. Вот папа выходные возьмёт, обоями поклеим…

Они взяли выходные. Много раз. Но обои так и не купили. То денег жалко, то времени нет, то сил. Отец работал на двух работах, мать — на одной. А квартира стояла. Голая бетонная коробка с пластиковыми окнами и батареями. Без ремонта. Без мебели. Без жизни.

Анна сердилась сначала, потом махнула рукой. Ей было некогда. Ей было всё равно. Она жила в Китеже, в своей башне, в своём мире. А родители… родители как-нибудь.

Теперь они перевезут её туда. В бетонную коробку. Пока без лифта — на пятый этаж пешком.

«Ничего, доченька, вот заработаем — сделаем ремонт».

Она не ответила. Какой ещё ремонт? На какие деньги?

Вдруг — дверь в коридоре больницы. Не мама — там другой звук. Вот скрип — от нажатия на ручку. Заходит — кто-то чужой.

Шаги. Мужские. Тяжёлые и уверенные. Не лечащий врач — тот топает грузно, устало. А этот ступает мягко, пружинисто, хотя вес чувствуется — половицы поскрипывают в такт. Пахнет дорогим одеколоном и табаком. В палату врывается запах улицы и... свободы.

— Мазепа? Анна Игоревна?

Голос низкий, с хрипотцой. Незнакомый.

Она лежит, смотрит в потолок слепыми глазами. Голова — чуть поворачивается на звук.

— Кто вы такой?

— Меня зовут... Владимир Сергеевич Верещагин, — видимо, глядя на неё, вошедший задумчиво гладит затылок, проводя ладонью по коротко стриженным волосам, она слышит этот звук. — Я главный конструктор СКБ-07. Это направление бионического протезирования и нейроинтегративных систем в НПО «Заслон-Антей» имени Александра Андреевича Расплетина. — Он делает паузу. — В том самом.

— В том самом? — Анна скривила губы. — Я понятия не имею, что это или кто.

— Весьма печально, — вошедший подходит ближе. — Проблема вашего поколения, Анна Игоревна, в том, что вы забыли подвиги предков. В том числе совершённые в науке. Моё бюро… ну скажем так, в последние годы, занимается разработкой высокотехнологичных систем нейроинтеграции для восстановления утраченных сенсорных и моторных функций. В частности, мы создали технологию прямого кортикального протезирования зрения. Грубо говоря, это видеокамера, подключённая непосредственно к коре головного мозга, в обход повреждённых глаз и даже зрительного нерва.

— Красиво говорите, — откликается Анна. — Прямо по писаному. Только вы опоздали. Я уже три месяца ничего не вижу. И знаете что? Почти привыкла. Темнота — тупая и честная. Не врёт и не подаёт. А вы приходите и начинаете рассказывать слепому инвалиду про «восстановление утраченных функций». Что конкретно вам от меня нужно?

— Можно присяду?

— Садитесь.

Он пододвигает стул к её кровати, присаживается. Стул скрипит под тяжестью тела. Вошедший, очеивидно, массивен — стул скрипит, словно жалуется на жизнь.

— Понимаю, вы удивлены, — продолжает он. — Является незнакомый человек, твердит о какой-то нейроинтеграции...

— Верещагин, говорите? Владимир Сергеевич? Ну, я запомнила. Повторю: что вам от меня нужно, Владимир Сергеевич? — перебивает она.

Пауза. Длинная и тягучая. Слышно, как за окном шуршат шины автомобиля.

— У вас неплохая память.

— Плохая. Просто, как все слепые, я воспринимаю окружающий мир в основном через звуки. Для нормального человеческого мозга подобной информации слишком мало. Вот и выходит — автоматически запоминать все, что слышу.

— Тогда слушайте, — зашуршала ткань, Верещагин, очевидно, извлёк что-то из кармана. — Я пришёл к вам не просто так. Я знаю о вас всё или почти всё. Вам двадцать четыре года. Красный диплом ВМК Китежского госуниверситета имени Ломоносова. Специализация — нейросети и машинное обучение. Альбионский язык свободный, уровень носителя. До января этого года — блогер, два миллиона подписчиков. Получали предложение о сотрудничестве с «Рамблером», с «ИКС-Холдингом» и даже с RTX, Северо-Колумбийские Соединённые Штаты. — Он перечисляет это, словно зачитывая с бумаги. — У вас редкая комбинация: технический гений и, одновременно, медийное лицо.

— Похоже на досье.

— Это и есть досье.

Не скрывая, Верещагин негромко схлопывает блокнот.

— Я искал человека с вашими данными полгода. Перебрал сотни кандидатов. Никто не подходил. А потом нашёл вас.

— И чем же я так особенна? — кривится Анна. — Тем, что не могу пошевелить даже пальцем?

— Тем, что, возможно, вы можете шевелить мозгом.

Верещагин произносит фразу без пафоса. Не как лесть или комплимент, просто — как констатацию. Или, скорее, — диагноз.

— У вас лучший мозг из всех, что я видел за тридцать лет своей работы, — продолжает гость. — Нейросети, машинное обучение, программирование — это ваше. Ваш диплом, кстати, до сих пор используют на кафедре как образец. А теперь представьте, что этот мозг можно соединить напрямую с компьютером. Без посредников.

Анна фыркает.

— Вы говорите про нейроинтерфейсы? Типа тех, что разрабатывает «Нейролинк» от Малона Иска?

— Что-то вроде.

Верещагин наклоняется вперёд. Анна почувствует его приблизившееся дыхание.

— До начала работы в НПО «Заслон-Антей» я пятнадцать лет занимался разработками в области бионики и нейроинтеграции. В институте имени Курчатова. А теперь в «Антее» мы создали первый в Гардарике кортикальный имплант, который вживляется прямо в мозг. Увы, не самый первый в мире, но возможно, единственный работающий на данный момент. А также бионические протезы с тактильной обратной связью. Полная остеоинтеграция — титановые штифты прямо в кость. Но главное, всё это работает. Или... почти работает — мы провели уже двадцать семь операций.

— Двадцать семь? Ничего себе. И что с теми, с кем проводили эти операции?

— Никто не умер во время операции или от её последствий, если вы об этом. Впрочем, ряд операций окончился неудачей, это следует признать. Имплант не прижился или начал функционировать со сбоями. Часть испытуемых вернулась к нормальной жизни. Ну... более-менее нормальной жизни, вы понимаете. Часть — работает с нами, испытывает новые образцы. Технология ещё молодая, требует доработки. Нам срочно нужны новые испытатели.

— И я… ваш двадцать восьмой испытатель?

Верещагин молчит. Слышно, как скрипит стул.

— Анна Игоревна, не стану скрывать. Вы будете для нас не двадцать восьмой. Во многом вы станете «первой».

— Первой?

— В каком-то смысле.

— Господи, — она кривит губы в усмешке. — И всё-таки, что во мне такого уникального? То, что я полностью обездвижена и слепа? Моя полная беспомощность?

— А вы знаете, пожалуй… да. Как минимум — в том числе. Идёт война. Инвалидов к нам поступает довольно много. Задача спасти их, подарить новую жизнь — это великая задача, вне всяких сомнений. Однако… Однако «Заслон-Антей» и СКБ-7 — это не медицинский НИИ. Это военный завод. Ракетный. И мы делаем технологию не только для того, чтобы спасать людей. Во всяком случае не только для этого… Поэтому, ответ на ваш вопрос — да. Ваш случай уникален не только тем, что вы профессиональный программист. И разумеется не тем, что вы были блогером-миллионником и известной бьюти-моделью. А тем, что у вас ампутированы все конечности и… вы потеряли зрение. Нам нужен инвалид, полностью лишённый как двигательных функций, так и визуального восприятия. А таких — как не сложно догадаться — даже с фронта пребывает не много...

Где-то в коридоре звенит металлический поднос — вероятно, выпал из рук. Кто-то громко ругается, спорит.

— Это любопытно, — произносит Анна, — и зачем же... вам нужен подобный инвалид? Без конечностей и без глаз... Признаться, мне даже страшно это услышать.

Верещагин недолго молчит.

— Затем, что мы разрабатываем системы управления для экстремальных условий. Для боевых роботов, для аппаратов, которые должны работать там, где не выживет человек. И нам нужен оператор, который будет... наполовину роботом. Во всяком случае, с глазами и конечностями робота. Но при этом с разумом человека. Я уже сказал, что даже с фронта подобных вам инвалидов пребывает крайне немного. Уговорить же здорового человека на ампутацию рук, ног и удаление глаз... во-первых почти невозможно, а во-вторых — преступно согласно уголовному законодательству. Ваш случай — почти уникален. Если же учесть вашу молодость и здоровье то...

— То есть ваш нужен вовсе не мой мозг, не мой диплом и не мои навыки программирования? — перебивает Анна. — А моя уникальность заключается в том, что во всей стране нет второго безного-безрукого слепыша? — Анна искренне смеётся. А впрочем, это действительно смешно. Анна с рождения — как и всякий миллениал — была уверенна в собственной исключительности. Вот только до этой секунды не понимала — в чём именно последняя заключается. Зато теперь всё стало на свои места!

— Если говорить прямо и без некоторых нюансов, то... увы, да, — между тем соглашается Верещагин. — Ваш диплом, ваши навыки, ваша молодость это бонусы для нас. Отличные бонусы, безусловно. Однако главным фактором выбора Вас в качестве объекта эксперимента являются именно тетрапольная ампутация и амавроз, то есть тотальная потеря зрения. Ну и мотивация разумеется... Насколько я понимаю, у вас её более чем достаточно. Многие инвалиды, после потери даже одной конечности теряют волю к жизни, впадают в апатию. А вы потеряли всё. В смысле — все конечности. И больше, простите, вам нечего терять. А значит, вы будете работать на нас так, как не будет работать никто из здоровых. Потому что для вас это — единственный шанс... Единственный шанс снова почувствовать себя человеком!

— Серьёзно? — Анна откровенно рассмеялась. — А не пойти ли вам... в анус а, господин Верещагин? С вашим СКБ-7. Это я тоже, так сказать, научно выражаюсь, чтобы не грубить.

— Грубость — нормальная реакция для ампутанта, однако...

— А это не грубость. Это направление вашего дальнейшего пути.

— ... однако Вы со мной слишком жёстко разговариваете, Анна Игоревна. И я бы не советовал...

— А вы со мной не жёстко?! — Вспыхнула Анна. — Так значит, вы мой единственный шанс? И мне больше нечего терять?!

Верещагин смутился.

— Простите... — помялся он. — Пожалуй, я не много перегнул палку. Просто... поймите, я стараюсь говорить правду. Говорить то, что думаю и... то, что вижу.

— И что вы видите? Инвалида? Тушку без рук и ног? Как вы там сказали? Тетра-ампутант?

— Я вижу человека. Человека, у которого появился шанс. Реальный шанс стать чем-то большим, чем «тушка». И даже, — Верещагин снова помолчал, — даже чем-то большим, чем человек.

Теперь помолчала она. Видимо, переваривала. Верещагин конечно говорил слишком грубо и прямолинейно, но... ведь говорил правду. Через стену вдруг ударил голос Габеевой, видимо глуховатый пациент в соседней палате крутанул регулятор громкости:

«Мы очень ждём позитивных и радостных новостей, чтобы поднять наш боевой дух. Никто не сомневается, что мы истощены. Борьба выматывает, забирает силы, но она же рождает злость! Такую злость, которая становится сильнее любой усталости и заставляет вставать после любого падения!»

Верещагин ждал. Не торопил, не давил. Просто сидел и ждал, пока она всё это переварит.

— Сколько стоит подобная операция? — наконец, поинтересовалась она.

— Операция по вживлению нейроинтерфейса — около семи миллиардов рублей, с учётом стоимости оборудования. Пожизненное обслуживание протезов — не менее пятисот тысяч рублей в месяц. Кроме того, протезы нужно менять каждые пять лет, технологии идут вперёд. За двадцать пять лет… в общем, сумма набегает большая, даже не стоит считать.

— У меня нет таких денег.

— Разумеется. Ни у кого их нет. Ни одна частная клиника, ни в какой Тевтонии или Когурё такой НИОКР просто не потянет. Это задача и бремя — для государства. Нашего государства. Или другого, большого. Поэтому, я предлагаю... Анна, я предлагаю тебе контракт.

«Надо же, сволочь, уже «ты» перешёл, — про себя усмехнулась Анна. — похоже уверен, что я ему не откажу. Интересно, а я? Я уверена?»

Рядом щёлкнул металл. Вероятно, Верещагин пришёл ещё и с портфелем, расстегнул пряжки. Раздалось шуршание бумаг.

— На двадцать пять лет, — продолжил Верещагин. — Ты становишься сотрудницей НПО «Заслон-Антей». Твоя работа — испытывать новые образцы протезов и нейроинтерфейсов. Участвовать в экспериментах. Помогать нам делать технологию лучше. Взамен мы оплачиваем всё. Операцию, протезы, обслуживание, проживание. И платим зарплату — не космическую, конечно, но весьма достойную. На приличную жизнь в Гардарике — более чем хватит.

— А после?

— После двадцати пяти лет — пожизненный хоспис. Специализированный. С полным обслуживанием твоих имплантов за счёт предприятия. Короче, мы не бросим тебя одну. И будем с тобой до конца. До твоего. Или до нашего. Идёт война. Тут уж как пойдёт.

— Хоспис, — повторила Анна, пропустив слова Верещагина о «конце» мимо ушей. — Какое красивое слово. И какое страшное.

— Ну... не такое страшное как слово ампутация, согласись? Врачи, уход, нормальное питание, любые лекарства, хорошие условия. В любом случае, — Верещагин обвёл палату рукой. — Не просто больница. И не бетонная коробка без ремонта, которая ждёт тебя в твоём Азове. И не нужда. И достойная старость. И вечная пенсия. За двадцать пять лет работы.

— Где я буду жить эти двадцать пять лет?

— В специальном комплексе при СКБ-7. Комната, душевая, общая зона. Другие сотрудники. Или... можешь снять квартиру в Китеже и жить в ней, с родителями. Оклада сотрудника «Заслона» тебе на это хватит, мы не нищенствуем. Установим в квартире оборудование, будем приезжать на обслуживание. Но тогда... ты будешь терять время на дорогу. Каждый час твоей жизни с этими протезами вне лаборатории — это час, который будет нас тормозить. А мы военное предприятие, знаешь ли. И идёт война.

Анна долго молчала. Минуту. Две. Пять. Было слышно, как кто-то ругается в коридоре.

— Вы специально выбрали время, когда мамы нет?

— Да, я консультировался с твоим лечащим врачом, когда могу переговорить с тобой наедине, без свидетелей. У мамы, как у твоего опекуна, мы в любом случае спросим, без этого никак, бумаги о твоём переводе может подписать только она. Но основное решение должна принять ты. Сама.

— А если я откажусь?

Верещагин пожал плечами.

— Тогда я сделаю самое страшное, Анна. Я уйду. И больше никогда не приду. Ты поедешь в Азов. Мама будет за тобой ухаживать. Пока не состарится. Потом, наверное, переедешь в дом престарелых. Или специальный интернат.

— Опять пугаете меня страшилками?

— Страшилками? Да ты что? Пойми, я постоянно работаю с ампутантами. Не инвалидами — а именно ампутантами. Молодыми, здоровыми, сильными. Но без рук или ног. И точно знаю, что жалость — это последнее, чего они хотят от других. К тому же, как уже говорил сегодня, я совершенно не хочу тебе врать. А твоя правда она... ты уж прости, но она — кошмарней любого хоррора. Гораздо, гораздо хуже. Так что я лишь предлагаю тебе сделку. Честную. И крайне простую. Ты даёшь нам — двадцать пять лет своей жизни. Мы даём тебе — возможность прожить эти четверть века не как кирпич. Грубо? Жёстко?.. Прости. Но сегодня у Бога — не подают. Да и вообще — я не помню, чтобы подавали.

Анна помолчала. Слова Верещагина повисли в воздухе, тяжёлые, как свинец. Где-то за стеной Габеева всё ещё вещала про «исторический выбор», но сейчас этот голос казался чужим и далёким. А «свой выбор» — вот он. Был прямо здесь, перед ней.

«У Бога — не подают».

Но сегодня, видимо, — как раз подавали.

Она вновь усмехнулась уголками губ — но впервые за долгие месяцы не горько, а с робкой тенью надежды.

— Хорошо, — произнесла она твёрдо. — Я согласна подписать ваш чёртов контракт.

Эмоций Верещагин не выразил никак. Во всяком случае никаких посторонних звуков от движений или жестов Анна не услышала.

— Хорошо, — повторил он за ней тем же тоном. — Тогда завтра утром я заеду за тобой на микроавтобусе. Заберу в «Заслон». Вместе с мамой. До того момента, как тебе поставят зрительный имплант и протезы, она сможет находиться с тобой — в качестве сиделки. Официально. Но потом ей придётся уехать. У нас закрытое предприятие. И завтра... я привезу тебе контракт, зачитаю вслух, чтобы ты всё услышала и всё понимала. Рук у тебя нет, так что подписывать будет мама, как твой опекун. Вопросы? Нет? Тогда до завтра, Анна!

Без лишних церемоний Верещагин поднялся, стул жалобно скрипнул, отъезжая в сторону. Шаги его направились к двери, но на пороге он задержался.

— И Анна... ещё кое-что, — вероятно, обернулся он. — Ты нужна нам. И это факт. Однако не больше, чем мы — нужны тебе. И ты должна понимать: «Заслон» это не курорт. Будут боли, будут отторжения, будут неудачи. Ты станешь частью большой машины. И мы — откровенно — будем ставить на тебе эксперименты. Не опасные для жизни, но, вероятно, крайне, крайне неприятные. Ты и правда будешь моим — подопытным кроликом. Осознай это, прежде чем подписать. Поняла?

— А я ни на секунду не сомневалась, что ваш сыр из мышеловки, — рассмеялась Анна. — Но я ведь безумный блогер-миллионик, вы сами-то не забыли? А значит — у меня полностью атрофирован страх.

— Вот это прекрасно, — усмехнулся в ответ Верещагин. — В работе, которой ты будешь заниматься, Анна... страх будет сильно тебе мешать.

УСЗ 5. Свет

Анна не видела, как её грузили в машину. Только чувствовала — руки, чужие, сильные, но бережные и аккуратные, перекладывали измученное тело с больничной койки на жёсткое ложе носилок. Потом были шаги — торопливые, глухие, хлопанье автомобильных дверей и натужный, надрывный шум мотора, врывающийся в салон вместе с выхлопными газами. Рядом, совсем близко, дышала мама. Анна слышала это дыхание — частое, испуганное, то и дело срывающееся на нервные, сдавленные всхлипы. Машина резко остановилась. Снова зашевелились люди, послышались шаги, хлопанье дверей, снова к ней прикоснулись чьи-то настойчивые, требовательные и чужие руки. Потом появился новый, незнакомый звук. Ровный, тягучий гул, пробирающая до костей вибрация, давящая на уши тяжёлой, неумолимой мощью.

Вертолёт.

— Мы куда-то летим? — спросила она одними губами.

— В Подкитежье, — ответил знакомый голос Верещагина. Он сидел здесь, совсем рядом, и это почему-то успокаивало. — На нашу базу, Анна. Там уже всё готово. Лично для тебя.

— На базу?

— Научно-исследовательский центр. При нашем закрытом акционерном обществе. Специализированный комплекс для таких, как ты. Операционные, нейрофизиологические лаборатории, жилые модули с индивидуальным уходом. Всё, что нужно для реабилитации. Повторюсь: лично для тебя.

Анна не ответила. Просто слушала ровный гул винтов и вдруг осознала, что находится в воздухе. Летит, впервые за долгие, бесконечные месяцы. Раньше она летала часто. На великолепных бизнес-джетах — сверкающих белоснежных «Гольфстримах» — с салоном, как в гостиной дорогого особняка: кожаные кресла из мягкой кожи, мягкий свет, панели красного дерева, свежие цветы в углублениях полированных столиков, стюардессы бесшумно скользящие мимо, с вежливыми улыбками разливающие шампанское в бокалы из богемского хрусталя. Доводилось летать и на частных геликоптерах — элитных машинах, что забирали пассажиров прямо из аэропорта и доставляли, минуя пробки и суету, к закрытым вертолётным площадкам на крышах отелей, в частные резиденции, удалённые поместья. «АугустаВэстлэнд», «Еврокоптер» — вспомнила Анна — их салоны напоминали скорее интерьеры винтажных лимузинов, чем летательных аппаратов: полированная сталь, матовое дерево и карбон в отделке, почти безупречная тишина, нарушаемая лишь лёгким гудением лопастей где-то сверху, за слоями звукоизоляции.

Теперь Анна размещалась на жёстких, непривычно узких носилках, пристёгнутая ремнями к полу военно-транспортной «вертушки». Вокруг глухо и монотонно гудели двигатели, густо пахло терпким машинным маслом и раскалённым воздухом. Без рук, без ног, без возможности даже повернуть голову, она слушала ровный, тяжёлый гул винтов и чувствовала, как мелкая, злая вибрация отдаётся в каждой клетке изуродованного тела. Где-то глубоко внутри, под рёбрами, тяжело ворочался страх — не перед неизвестностью, а перед тем, что надежда, если она вдруг появится и не оправдает себя, сделает падение в пропасть ещё более невыносимым. Ведь Верещагин был в чём-то прав. Кроме этой надежды — отчаянной, слепой и, возможно, призрачной — у неё не было больше ничего. От прежней сытой и глянцевой жизни не осталось ни друзей, ни любви, роскоши. Разве что… фамилия. Да имя с отчеством.

Мазепа. Анна Игоревна.

Фамилия — словно со страниц учебника истории. Знаменитый гетман, вставший три века назад на сторону Гардарики и сражавшийся за воссоединение разъединённого православного этноса — обратно, в один, единый, неразделимый. Средняя школа. Третий класс. Да уж, фамилией Господь одарил — анекдот. С другой стороны — фамилия как фамилия. Мало ли сколько людей с такими же «историческими» фамилиями по планете гуляет? Толстые, Пушкины, Жуковы, Гудерианы. Наверняка и какой-нибудь Шикльгрубер нет-нет да и подвернётся на узкой улочке в Вене. Не единственный же Адольф Алоисович был в роду? Так что она — Мазепа — вовсе не тот Мазепа. А тот Мазепа — совсем-таки не она. Свою историю — каждый пишет лично. Вот и она — писала лично. Писала — пока было чем. Не открывая слепых глаз, Анна криво усмехнулась. В конце концов, не было ведь у гетмана двух миллионов подписчиков? И бюст, надо полагать, был несколько поскромнее. А ноги — покороче. Хотя…

Нет, ног «покороче», чем у неё — теперь наверное будет трудно сыскать.

Вертолёт мерно сотрясал воздух монотонным гулом. В полёте нещадно укачивало, и Анна незаметно для себя провалилась в липкое, тревожное забытьё. Ей снилось, что она снова на том самом белоснежном «Гольфстриме», среди своих — весёлых, красивых, вечно беспечных друзей, что они несутся над океаном, держа курс на Маврикий, а внизу, под самым крылом, проплывает бескрайняя, синяя-синяя гладь, сливающаяся с небом у самого горизонта. Никакой боли, никаких ампутаций, никакой слепоты. Есть только она, прежняя — целая, смеющаяся, — есть только свобода и Небо. То самое небо, которого она теперь, возможно, никогда больше не увидит. Разве что через видеокамеру, да и то если эти коновалы во главе с Верещагиным не соврут.

Вертолёт сел мягко, почти незаметно — лишь лёгкий толчок, и двигатели, вздохнув напоследок, затихли. Снова чьи-то руки, снова носилки, торопливые шаги по бетонке. А потом снова — запахи, снова звуки. Странная, ни с чем не сравнимая смесь: хлорка, холодный металл, свежая краска и ещё что-то неуловимое, сугубо больничное, но совершенно не похожее на ту убогую, пропахшую лекарствами и отчаянием палату реанимации в бюджетной больнице. Здесь пахло иначе — стерильностью и дороговизной. Лёгкий озоновый шлейф от работающей аппаратуры, едва уловимая нотка пластика и резиновой изоляции, а где-то в глубине коридора, кажется, варили кофе — настоящий, свежемолотый, дорогой. Короче, усмехнулась про себя Анна, здесь пахло «высокими технологиями». Натуральным кофе — и бесконечным казённым баблом.

— Мы приехали, — негромко произнёс Верещагин.

Её занесли внутрь. В помещении было тепло, тихо, на удивление уютно. Никаких криков, никаких телевизоров. Никакой, будь она неладна, Габеевой с её вечными детскими кричалками про патриотизм. Которым, очевидно, после просмотра её телепередачи, с какого-то перепугу должны были пропитаться зумеры и миллениалы, не только никогда не видевшие, но даже ничего не читавшие ни про древнюю Тиевскую Русь, ни про Гардарийское царство, ни про Гардарийскую империю, ни про построенный на их фундаменте могучий, непобедимый СССР. Анна мысленно махнула рукой на эту ерунду. Да и какой смысл был думать об этом здесь?

— Это твоя комната, — пояснил Верещагин, и в его голосе впервые проскользнуло нечто, отдалённо напоминающее неуклюжую заботу. — Пока временная. После операции получишь постоянную.

Её осторожно переложили на кровать. Мягкую и широкую, с туго натянутыми белоснежными простынями, даже, кажется, пахнущими лавандой, — без складочки, без морщинки. Да уж, точно, это была не «простая» больница с казённым, скомканным, даже затхлым запахом равнодушия, или, точнее — бюджетной или страховой медицины. Здесь даже воздух был каким-то иным... Высокотехнологичным? Домашним? Да нет. Анна скорчила гримаску и покачала головой: просто вокруг новое здание, широкие окна, заливающие всё ярким светом, мощнейшая система вентиляции с какими-нибудь «умными» ароматизаторами — распылителями и увлажнителями с эфирными маслами — вот и вся великая тайна.

— Здесь есть кнопка вызова, — деловито, будто инструктировал пациента в процедурной, продолжал Верещагин. — Если что-то понадобится — нажимай. Рядом всегда кто-то есть.

— Серьёзно? Вот прям нажимать? — рассмеялась Анна, чуть повернув голову в его сторону. — А чем?

Повисла неловкая пауза. Пару секунд Верещагин молчал.

— Скоро мы это исправим, — заявил он. — Так что будет чем нажимать. А пока… просто лежи, отдыхай. Завтра у тебя большой день.

***

Сознание после возвращалось не ровно, а обрывками, клочьями. Вокруг по-прежнему цвела тьма. Но тьма была не слепой, не пустой. А какой-то пульсирующей, извивающейся, с мерцанием и дрожью на самой грани восприятия. Анне казалось, что в глубине этой черноты мелькают искры — крошечные, далёкие, очень слабые, но... различимые и живые.

Потом пришла боль. Тягучая, тяжёлая, пульсирующая в такт сердцу. Голова раскалывалась так, будто череп разбили тяжёлым тупым топором, а потом вставили внутрь что-то чужое и инородное, распирающее лобную кость изнутри.

— Тише, тише, — звучал совсем рядом раздражённый шёпот медсестры. — Всё хорошо, вы в своей палате. Операция прошла успешно.

— Мой лоб… — выдавила Анна пересохшими губами.

— Во лбу у вас камерный блок. Скажем так, новые глаза. Три камеры, треугольником, как в мобильном телефоне. Сейчас они закрыты повязкой, и снимать её минимум сутки нельзя: мозгу нужно привыкнуть, а послеоперационной зоне — затянуться.

Ощущение было странным до тошноты. Её настоящие, человеческие глаза — слепые, оставались открытыми. Она чувствовала веки: могла моргать, поднимать и опускать их, наверное, даже хлопать своими длинными красивыми ресницами. Но глаза ничего не видели. Настоящее зрение — то которое пульсировало вспышками у неё в мозгу — теперь находилось выше, во лбу. Картинка поступала теперь — оттуда.

— А руки…

— Тоже пока в повязках. Имплант-крепление вживили, но протезы, разумеется, крепить к ним ещё рано. Потерпите немного: как только отёк спадёт, протезы сможете поставить. Возможно, даже самостоятельно. Они вставляются легко — один щелчок, поворот по часовой стрелке, чуть оттянуть вниз и потом поворот обратно. Крепление очень надёжное, не переживайте. Первый протез мы вам поможем прикрепить, но остальные будете ставить сами, чтобы научиться быть независимой от сиделок. К тому же у вас будет несколько вариантов протезов для выполнения разных операций, так что замучаетесь ещё их пристёгивать да отстёгивать, не торопитесь!

Не торопитесь. Легко сказать, когда не лежишь сам без рук, без ног, с чем-то чужеродным во лбу в полной темноте.

Но теперь в этой темноте что-то было. Искры. Светлячки. Кажется... Верещагин назвал их фосфенами?

Они метались, танцевали, сталкивались и разлетались — хаотичные, беспорядочные, неуловимые. Впервые за долгие, бесконечно долгие недели после того, как мир погрузился в абсолютную черноту, Анна снова что-то видела.

И тогда её прорвало. Слёзы хлынули сами — горячие, солёные, безудержные. Они текли по щекам, смешивались с потом, стекали за воротник больничной пижамы, капали на подушку. Она плакала и не могла остановиться, задыхалась от этого внезапного, незнакомого чувства, которое никак не могла назвать. Удивительно: но когда её настигла эта боль и тьма, она не проронила ни слезинки. А теперь вот — «проронила». Ручьём, потоком. От радости что ли? Да какая, к чёрту, радость, когда от тебя осталась по сути только голова на подушке? И всё же… радость. Не человеческие лица, не бездонное небо, не привычный мир — но хотя бы эти сверкающие, неуловимые светлячки, танцующие в темноте...

Увидев её истерику, рядом засуетились медсёстры, защебетали, забеспокоились, но она их словно не слышала — голоса сестёр сливались в тревожный, далёкий гул. Она всё плакала и плакала. Потому что в той беспросветной Тьме, которая три месяца была её единственном миром, единственной реальностью и вселенной, наконец-то зажёгся... свет.

УСЗ 6. Оптика

Вспышки и светлячки, которые Анна видела перед собой в темноте — по словам медсестры назывались «фосфены» или «зрительные пиксели». Фосфены ьыли теперь повсюду — рваные огоньки, извилистые линии, расплывчатые пятна. Мозг лихорадочно пытался собрать из них осмысленную картинку, но пока получалась лишь какая-то диковинная, неведомая абстракция.

На второй день пришёл Верещагин. Анна узнала его по поступи — тяжёлой, уверенной, неторопливой, которую невозможно было спутать ни с чьей другой.

— Сейчас я сниму повязки, — заявил он. — Готова?

— Нет.

Он негромко рассмеялся.

— Ты готова. А чувство юмора — как и грубость, — это нормально для ампутанта. Короче... я сейчас буду снимать, а ты просто смотри. Не пытайся понять. Просто смотри. И вот что... закрой глаза. Твои новые глаза — во лбу.

Бинты отошли. Она чувствовала, как его пальцы касаются её кожи — холодные, сухие, очень сильные. Пластырь отклеился с лёгким треском. Что-то щёлкнуло — наверное, разъём, к которому крепилась защитная крышка.

— Подожди немного. Имплант адаптируется под изображение, поступающее от видеокамер и ты увидишь рисунок фосфенов. Вернее, ты итак их должна была видеть после операции, так как в камеры в любом случае поступали световые сигналы даже через бинт. Однако сейчас, когда камеры открыты, их поток станет кратно больше.

Но Анна пока ничего не видела. Чёрный, беспросветный чёрный. Такой же, как всегда Анна уже хотела открыть рот, чтобы сказать об этом Верещагину, но вдруг осознала: чёрный — всего лишь фон. А на фоне — появилось что-то ещё.

Точки.

Миллионы точек...

Нет.

Их было много, но не миллионы. Она попыталась сосчитать, мозг сбивался. Тысяча? Две? Они пульсировали, мерцали, переливались, складывались в узоры. Однако узоры пока были хаотичными и бессмысленными, неуловимыми.

— Это шум, — пояснил Верещагин таким тоном, будто видел то, что видит Анна сам. — Сейчас перед тобой лишь нейронный шум. Так бывает, когда включаешь систему впервые. Мозг не понимает, как интерпретировать сигнал.

— Если честно, я толком вообще ничего не вижу, — прошептала Анна пересохшими губами. — Только какие-то точки, мельтешение, сплошной хаос.

— Подожди. Дай своему мозгу время.

Она ждала. Точки мерцали, пульсировали, дрожали. И вдруг — одна из них перестала быть точкой. Она вытянулась в линию. Потом ещё одна. Ещё.

Линии складывались в геометрию.

— Я вижу… линии, — выдавила Анна. — Прямые. Кривые. Они… они собираются во что-то.

— Хорошо. Это пошла обработка. Мозг начал фильтровать шум. Смотри дальше.

Линии становились всё отчётливее, чётче, весомее. Они обретали направление, толщину, смысл. Анна увидела прямоугольник. Внутри прямоугольника — ещё один. И ещё.

— Вижу прямоугольники... Они складываются в какую-то фигуру. Кажется... в параллелограмм, внутри которого... ещё прямоугольники...

— Это твоя комната, — уверенно сказал Верещагин. — Стены и окно. Прямоугольник прямо напротив тебя это стена с окном напротив кровати. Во всяком случае сейчас твоя камера направлена именно туда.

— Окно? — Анна не верила своим ощущениям. — Я вижу окно?!

— Успокойся. Ты видишь его геометрию. Контуры. Твоя камера видит окно. Но пропускная способность от камеры в мозг крайне не велика. Так что ты видишь не окно, а геометрию окна. Не комнату и её стену, понимаешь? А геометрию комнаты и её стен. Перенос сигнала от камеры в мозг — это «узкое место» всей технологии. Компьютер рисует в твоём мозгу картинку из максимально возможного для него количества сигналов. А количество сигналов не велико. Что ещё видишь? Не молчи.

Анна нахмурилась. За мгновение до этого прямоугольник окна подсветился — едва заметным, призрачным голубоватым отливом. Анна моргнула, и над окном всплыла... надпись. Элементарно — компьютерная надпись из пикселей. По чёткости изображения — крайне примитивная, даже грубая:

Окно. Ширина 0,12 м, высота 0,15 м. Расстояние 3.2 м

Мелькнула совершенно безумная мысль: шрифт — Arial Narrow. Серьёзно? Да что за бред? Пока она осознавала всю нелепость произошедшего, надпись погасла — растаяла буквально через секунду после того как появилась.

— Что… что это было? — спросила она, всё ещё не веря.

— Ты про что именно?

— Я видела надпись. С указанием названия объекта… окна. А также его размеров. B расстояния до него.

— Это ещё цветочки, — усмехнулся Верещагин. — Система должна так же выдавать тебе классификацию объекта, тип, марку, артикул, вооружение, а если объект ведёт огонь — то калибр ствола, тип боеприпаса, количество оставшегося боезапаса, скорострельность, дальность эффективного поражения, тепловую сигнатуру, расчётное время подлёта… ну и другие, скажем так, важные параметры. В том числе параметры не только объекта, но и среды: скорость ветра, влажность, баллистическая поправка… Короче, это тултип.

— Тултип?

— Ну… надпись над объектом или субъектом в компьютерной игре. Имя, статы, характеристики… понимаешь?

— Не очень. Но значит… тултип. Буду знать.

— Ага. Раньше в компьютерные игры не играла что ли?

— Нет, почти не играла… жизнь блогера вопреки всеобщему мнению на самом деле весьма тяжкий труд, времени на отдых почти нет. А игры — это ведь отдых…

— Ну… — Верещагин дёрнул бровью, — не для всех. Для нас вот, например, игры совсем не отдых.

— Для вас, это для оборонного предприятия?

— Разумеется. Я даже больше скажу. Для оборонного предприятия нынче компьютерные симуляции и системы управления виртуальным объектом — это едва ли не основная задача, цель, главное направление работы. Причём в гораздо большей степени, чем для обычных геймеров и разработчиков игр-экшенов… В общем, тултипом система маркирует объекты, чтобы ты быстрее училась. Со временем они будут появляться реже — только когда нужно. И ты сможешь отрегулировать их в настройках.

— Настройки, система… Что ещё за система?

— Обычный микропроцессор. Достаточно примитивный, я бы даже сказал.

— Он теперь у меня во лбу?

— И да, и нет. Во лбу у тебя, как и в случае с имплантами в костях рук и ног, — только имплант-крепление. Камеры и сам микропроцессор в него вставляются, их можно заменить. Кроме того, процессоров два. Один — на лобной кости, второй — в затылочной части. В лобной, там, где довольно тяжёлые камеры, размером почти с копеечную монету, — так называемый «дополнительный» процессор, или преобразователь сигнала. А в затылочной — «основной». Именно он осуществляет контроль над тем, что можно назвать «системой» и «настройками». Пришлось разбить на две части, чтобы не утяжелять конструкцию.

— А цвет? Окно было голубым.

— Заурядная световая маркировка. Пока — для важных объектов. Голубой — окна, двери, проходы. Белый — общие линии-контуры зданий, любые предметы, которые система распознаёт как неопасные. Жёлтый — транспортные средства, животные и вообще движущиеся предметы, не несущие прямой угрозы. Зелёный — люди.

— Люди?

Она повернула голову. Пиксельный мир качнулся, перестроился, сложился заново. Там, где стоял Верещагин, возник силуэт. Человеческая фигура, составленная из линий — плечи, голова, руки, ноги. Вся фигура светилась ровным зелёным светом. Сконцентрировав взгляд на области головы, можно было увидеть черты лица. Но весьма схематично, как графика на монохромной гравюре. При этом изображение по краям поля зрения таяло, растворялось в бесконечной черноте, оставляя лишь узкий круг сфокусированной реальности.

— Это вы? — спросила Анна, вглядываясь.

— Я. Ты видишь?

— Вижу.

— Вот и отлично! На самом деле, система... в целом проста. Повторю ещё раз, запоминай. Чёрный — это фон. Белый — весь остальной мир, контуры комнат, предметы. Голубой — проходы и окна. Жёлтый — движущиеся предметы, транспорт, животные. Зелёный — люди.

— Интересно… — спросила Анна. — А красный цвет? Коричневый? Оранжевый? Фиолетовый? Синий, наконец, почему не использованы?

— Увы, процессор концентрируется только на основных цветах. Белый, красный, жёлтый, зелёный, голубой, чёрный. Голубой вместо синего используется по понятной причине — синий слишком «тёмный» и может существенно подавлять, закрывать другие цвета. А нам в целом требуется относительная прозрачность картинки. По этой же причине не используется фиолетовый. В целом весь спектр цветов сгенерировать несложно — хоть пурпурный, хоть ультрамарин, но пока решили ограничиться только этими. Мощности процессора ограничены, и тратить их стоит на что-то иное, более важное на данный момент. Чуть позже ты поймёшь почему.

— Я итак понимаю. Даже сам факт того, что я вижу без глаз — уже обескураживает. И тут, конечно, не до полной цветовой гаммы. Но вы сказали... есть красный цвет. Он что-то означает?

Верещагин помялся, словно подбирая слова.

— Ну разумеется. Он тоже обозначает людей. И движущиеся неодушевлённые предметы.

— И в чём же тогда отличия от маркировки объектов жёлтым или зелёным цветом?

Собеседник нахмурился.

— Я собирался рассказать об этом немного позже. Но раз ты спрашиваешь… Красный цвет обозначает людей, технику и животных, которые, по мнению системы, способны проявить против тебя агрессию. Красный — это опасность. Грубо говоря, это враг.

— Враг?

— Не переживай, тебе до этого ещё достаточно далеко. Лучше сконцентрируйся на том, чтобы научиться ориентироваться в пространстве с новым пиксельным зрением. Сосредоточься пока — только на этом. Задачи, которые перед тобой стоят, весьма многообразны. Так что давай будем лопать слона маленькими кусочками, иначе подавимся.

Анна задумалась, пожала плечами. Верещагин, вероятно, был прав. Она снова смотрела на зелёный силуэт и не знала, что думать. Она видела человека. Впервые за долгое время. Но не глазами — мозгом. Сигнал шёл от камеры, вживлённой в её лоб, по тончайшим проводникам в затылочную долю, к импланту, который расшифровывал, фильтровал, преобразовывал и отправлял... отправлял их туда, где рождалось её человеческое «я», в то неосязаемое, что делало её личностью, где жили мысль и чувство, где свет становился зрением, а картинка — смыслом. В сознание. В разум. В душу. Анна задумалась. В душу? Или всё же — в кору больших полушарий, в извилины серого вещества, в паутину синаптических цепей, нейронов и аксонов, лишённых всякой метафизики?

— Расскажите, — попросила она, повернув голову в сторону контуров Верещагина. — Расскажите, пожалуйста, как это работает? Я хочу понять.

***

Верещагин отодвинул стул. Сел прямо на кровать напротив неё. Анна видела, как зелёные линии его фигуры дрогнули, перестроились — он согнул ноги, мягко опустился на край матраса, и контур тела замер, вновь обретя чёткость.

— У тебя во лбу, прямо под кожей, в неглубокой выемке лобной кости, установлен имплант-крепление, — начал он. — К нему крепится камера и небольшая батарейка. Как в наручных часах. Батарея меньше копеечной монеты — диаметр около сантиметра, толщина миллиметра три. Ёмкость скромная, около ста миллиампер-часов. Этого хватит, чтобы при отключении основных аккумуляторов, камеры проработали автономно ещё примерно четыре-пять часов. Так сказать, резерв. Основное питание для камер идёт от более мощных и габаритных аккумуляторов в протезах ног. Можно было расположить батарею и непосредственно на твоём теле, скажем, в подключичной впадине, но решили избежать этого. Тем более, что протезы ног в любом случае будут установлены.

Он говорил буднично, словно перечислял характеристики бытового прибора.

— В общем… камер на лобном креплении три. Как в дорогом смартфоне. Располагаются перевёрнутым треугольником, вершиной вниз: две пуговицы камер вверху, одна внизу. Модель называется «Эльга» — «электронный глаз». Четыре миллиметра толщиной, матрица — сорок мегапикселей. Они снимают всё, что происходит перед тобой, в режиме реального времени. Они…

— А я могу как-то увидеть себя? — перебила Анна. — Вообще, могу посмотреть на себя в зеркало?

Верещагин помялся. На секунду его силуэт потерял статичность — он чуть наклонился вперёд, потом выпрямился, будто собираясь с ответом.

— Думаю, нет. Зеркало будет воспринято системой как единый объект. Допустим, встав перед большим прямоугольным зеркалом, ты увидишь просто белый прямоугольник, его контуры, высоту, ширину, глубину, тултип с надписью «Зеркало», а также описание статов, то есть характеристик. Отражение камерам передавать запрещено.

— Почему?

— Это сложный вопрос с довольно простым ответом. Но давай я расскажу по порядку. Иначе будет трудно понять.

— Хорошо, — тихо согласилась она.

— Итак, от блока камер у тебя на лбу идут два тончайших жгута проводников. Они проходят под кожей, вдоль висков, и входят в череп в затылочной области. Там, где находится зрительная кора.

— Внутри меня провода? — Анна невольно коснулась виска. — Под кожей? Но я не чувствую боли.

— Разумеется. Они тоньше человеческого волоса, покрыты биосовместимым полимером. Твой организм — и собственно мозг, куда они ведут, — их не отторгает. К тому же, как тебе должно быть известно, в тканях мозга отсутствуют болевые рецепторы, то есть вещество, из которого состоит головная кора не воспринимает боль.

— Ясно — кивнула она, убирая руку.

— Тогда идём дальше. Итак, в затылочной доле черепа установлен имплант «Эльга». Это матрица из пяти тысяч двадцати четырёх микроэлектродов. Каждый электрод вживлён в определённый участок зрительной коры, отвечающий за конкретную область поля зрения.

— Пять тысяч электродов? — переспросила Анна. — Это же...

— Очень мало, — закончил за неё Верещагин. — Человеческий глаз передаёт в мозг информацию со скоростью примерно десять миллионов бит в секунду. Зрительный нерв — это кабель с миллионом волокон. А у нас — всего пять тысяч точек контакта.

— Пять тысяч фосфенов, — медленно произнесла Анна. — Пикселей!

— Именно. Поэтому ты видишь мир как пиксельную графику. Каждый электрод — это один пиксель. Световая вспышка в зрительной коре. Вот только пиксели не квадратные, а скорее в виде круглых точек или отрезков, линий. Пять тысяч двадцать четыре точки или отрезка на всё поле зрения.

— Действительно, маловато… — она нахмурилась, вглядываясь в его зелёный силуэт. — Даже старые мониторы имели больше. Если я не ошибаюсь… в девяностые годы, почти на заре компьютерной эры, экраны компьютеров выдавали не менее двухсот, а то и трёхсот тысяч пикселей на экран.

— Всё верно, ты молодец! — Верещагин погрозил пальцем. — Хорошо иметь дело с айтишником. Тем более с умным айтишником — таких, увы, тоже мало. Как, впрочем, и в любой профессии.

Он чуть помолчал.

— Однако глаза — не экран. Пять тысяч пикселей у нас — это не весь «экран», не всё поле твоего зрения. Это лишь количество световых «точек» или «отрезков», из которых процессор может выстроить в твоей голове картинку. Так что пикселей в твоём зрении — бесконечное количество. Только они все чёрные. Это фон. А пять тысяч пикселей-фосфенов — это пять тысяч вспышек, сигналов, из которых процессор может создать для тебя внятную картинку, прогоняя электрические импульсы через пять тысяч электродов в зрительной коре. Понимаешь теперь, почему ты не можешь посмотреться в зеркало?

Анна медленно кивнула, обдумывая его слова.

— Кажется… да. Во лбу камеры высокого разрешения. Они видят и воспринимают всё. Процессор достаточно мощный. Он тоже может транслировать что угодно с максимальным разрешением. Однако узкое место не в них. Узкое место — это канал передачи данных от процессора непосредственно в мозг. Он ограничен количеством вживлённых электродов. Пять тысяч проводков — пять тысяч световых вспышек. На бесконечном чёрном фоне.

— Молодец! — снова повторил Верещагин. — Как ты понимаешь, мы не можем вживить тебе миллион электродов, чтобы добиться качества картинки хотя бы как в старом смартфоне. Мозг этого не выдержит. Физически. Отторжение, рубцевание, глиальная ткань… Чем больше электродов, тем выше риск, что они перестанут работать через год.

— И что же тогда я смогу видеть?

Верещагин цокнул языком.

— Более чем достаточно. Ты будешь видеть суть. Процессор, встроенный в «Эльгу», анализирует картинку с блока камер у тебя во лбу. С невероятным разрешением. Анализирует, преобразует, пересобирает. И выдаёт в твой мозг оптимальный результат.

Он сделал короткую паузу.

— Твоё отражение в зеркале он не передаст. Но если из-за зеркала будет торчать нога злоумышленника — он проанализирует, выделит её тревожным красным цветом и сопроводит всплывающей подсказкой, тултипом с сигналом опасности. Он не выдаст тебе рекламу на борту грузовика, мчащегося по улице. Не покажет черты лица автоматчика, который целится в тебя из-за угла. Но он окрасит грузовик ярким алым, укажет его скорость и количество секунд до столкновения. Он подсветит кумачом силуэт стрелка и мгновенно определит марку его оружия. В доли секунды. Точнее — в доли долей секунд.

Верещагин заговорил говорил быстрее.

— Он выделяет главное! Контуры, границы, движение. Всё остальное безжалостно отбрасывает. Мозгу не нужно знать, какого цвета обои. Ему нужно знать, что здесь стена, а здесь дверь.

— А лица? Или фотографии? — спросила Анна. — Я смогу их узнавать?

— Сможешь. В обычном режиме — по всплывающим подсказкам, тултипам. Людей за тебя будет определять процессор. Причём ты сможешь узнавать их даже на большом расстоянии, допустим, из окна, не видя лица. Процессор может определять людей по контурам фигуры, по походке, по одежде, в которой уже их видел до этого. У каждого человека уникальная геометрия черепа, плеч, осанки. Ты будешь не просто узнавать людей. Всех, кого процессор уже зафиксировал ранее, он будет выдавать тебе с указанием фамилии, имени, отчества, даже должности, возраста и места жительства. Если это нужно. Всё регулируется в настройках.

Он чуть склонил голову, и в голосе появилась новая, загадочная интонация.

— Но это — в обычном режиме. А можно и по-другому. Взгляни.

Верещагин достал из кармана телефон — Анна видела его как очерченный тонкими линиями прямоугольник — поднял перед лицом и сделал банальное селфи. Раздался характерный сухой щелчок.

— Сейчас я перешлю в твой процессор картинку, — пояснил Верещагин. — Свою фотографию. Работая в режиме «просмотра фото», система полностью отключит твоё зрение на несколько секунд. Но зато — прогрузит в твой мозг мою цветную фотографию, потратив на это все имеющиеся пиксели за единицу времени. Поймала? Видишь?

Комната исчезла. Силуэт Верещагина, белые линии стен, голубое окно — всё разом схлопнулось, утонуло в густой, беспросветной тьме.

Вместо тонких мерцающих контуров мебели и сидящего напротив неё человека перед внутренним взором Анны линия за линией начала прогружаться… фотография. Обычная цветная фотография, крайне низкого качества и буквально крошечная по размеру, словно выцветший аналоговый снимок из старого телефона.

Но зато теперь она его видела. Видела его лицо.

Мужчина лет шестидесяти пяти — семидесяти. Короткие седые волосы, жёсткие, словно проволока. Глубокие морщины у губ и глаз. Лицо усталое, но твёрдое, с тяжёлым, волевым подбородком и внимательным, чуть прищуренным взглядом. В глазах — не жестокость, а какая-то спокойная, выверенная сила, привыкшая принимать безжалостные решения и нести за них суровый ответ. Одет — в добротный тёмный пиджак мягкого, но плотного сукна, с чуть приспущенными плечами и чёткой линией лацканов — вещь, явно сшитая на заказ. Из под лацканов выглядывал воротник белоснежной рубашки, идеально отглаженной и с запонками вместо пуговиц. Мужчина сидел на больничной койке с безупречно прямой спиной, и смотрел прямо перед собой — на пациента. На девушку. Девушкой была — она. Лица разглядеть было невозможно: только очертания корпуса, укутанного пледом, да смутное очертание плеч.

— И всё же… — голос Анны дрогнул. — Я хотела бы увидеть себя. А можете меня так же сфотографировать и выслать?

Верещагин бесшумно коснулся экрана. Фотография моргнула и исчезла из поля зрения, словно её сдуло. На секунду вновь навалилась непроглядная чернота — плотная, давящая, как в глубокой пещере. Однако в следующее мгновение контурный мир вернулся. Снова замерцали белые геометрические линии — строгие, точные, немногословные. Пол, стены, потолок комнаты, голубое окно, распахнутый дверной проём. И перед ней — зелёный силуэт доктора в дорогом пиджаке и запонках, терпеливый и неподвижный.

— Увидеть себя, Анна, ты сможешь и без зеркал, и уж тем более без меня, — мягко произнёс «добрый доктор». — Зеркало — это последнее, что отныне тебе понадобится, поверь. Твой процессор подключён не только к тройной камере на твоём лбу, но и к камерам, что установлены в палате и в коридоре. Плюс мы загрузили в него детальную планировку всего здания — полную схему. Так что ты сможешь видеть… не только то, что перед тобой, но и, скажем так, «вид сверху», как в компьютерной игре. Далее. помимо блока камер, вживлённого в твою лобную кость, есть ещё камеры, вмонтированные в специальные очки. Процессор «Эльги» способен использовать и их. Вот они.

Верещагин достал из внутреннего кармана пиджака лаконичный футляр из тёмной кожи, щёлкнул застёжкой и извлёк на свет массивные очки причудливой, почти футуристической формы. Анна видела их, разумеется, лишь как белые линии на вязком чёрном фоне — тонкий контур оправы, прямоугольники линз. Верещагин положил очки на тумбочку перед кроватью, развернув их окулярами к ней.

— Взгляни.

Не спеша, словно давая ей время оценить вид, он принялся переключать камеры — нажимая на иконки в небольшом продолговатом устройстве, которое Анна поначалу приняла за телефон. Однако, приглядевшись, поняла: возможно, это был вовсе не телефон. Во всяком случае на знакомые ей модели «Айфонов» или «Самсунгов» аппарат не походил — более вытянутый, с плотным, внушительным корпусом, он напоминал скорее специализированный пульт. И управлялся он, кажется, вовсе не «иконками» то есть не виртуальными кнопками на жидкокристаллическом сенсорном экране, а реальными объёмными клавишами — едва выступающими, но вполне осязаемыми. Скорее всего, это был пульт сопряжения с имплантом, сконструированный специально для управления «Эльгой».

Тут картинка перед её лицом дрогнула. Перестроилась. Затем ещё раз, и ещё.

Каждый щелчок на пульте Верещагина менял точку, откуда словно бы исходило теперь её «искусственное» зрение.

Первая камера блока, вторая, третья. Потом общая сборка со всех трёх камер сразу — ракурс смещался незначительно, но всё же смещался. Затем — камера на потолке. Анна увидела палату как будто сверху: как на архитектурной схеме или, — действительно, как недавно заявил Верещагин, — словно в компьютерной игре-стратегии: прямоугольник комнаты без потолка, у дальней стены — кровать с её собственным неподвижным телом, рядом зелёный силуэт Верещагина, рядом с ним — тумбочка, стул. Всё было прочерчено белыми линиями, но она вдруг остро, почти до мурашек на позвоночнике, осознала, что видит со стороны... себя. Это было жуткое, почти кошмарное ощущение — быть одновременно и здесь, на койке, и там, высоко над потолком.

Следующий щелчок — и перед ней развернулся вид из камеры в коридоре: длинная прямая галерея, двери по обе стороны, несколько зелёных фигурок — должно быть, сновали медсёстры.

Самым удивительным, разумеется, Анне снова показался «вид сверху». Тот же коридор, те же медсёстры, но... Анна смотрела на «раскрытый» перед ней коридор, как на кукольный домик, в который заглядывает ребёнок. Или как на экран в тактической игре, где ты одновременно видишь сверху и себя, и остальных персонажей, входящих в зону «виртуальной карты» из так называемого «тумана войны».

Как именно процессор «Эльги», собрав воедино данные всех камер и архитектурную схему здания, выдал именно такую картинку, оставалось загадкой и всё же... это было достаточно объяснимо и исполнимо. Во всяком случае Анна, как программист, не видела в подобной задаче каких-то принципиальных трудностей. Однако лично для неё, как для пользователя, в данный конкретный момент, всё это выглядело просто... да просто безумно!

Пульт снова щёлкнул — и у Анны перехватило дыхание. Перед ней развернулся вид из камеры, вмонтированной в очки, что лежали на тумбочке прямо напротив кровати.

Она увидела саму себя. Относительно близко. Впервые за долгие, бесконечно долгие месяцы.

На кровати, прикрытая тонкой простынёй, лежала девушка. Анна видела её в профиль, под острым углом снизу, словно смотрела из-под тумбочки. Длинное, измождённое тело застыло в неестественной, почти в неживой неподвижности. Голова — совершенно лысая, без единого волоска. Череп был гладким, как коленка. Нет, она знала: перед операцией на мозге, перед вживлением электродов её обрили наголо. Но внезапное зрелище оказалось настолько чудовищным, настолько чуждым, что Анна на миг забыла, как дышать.

Лица она не различала — только общий контур, белую линию, очерчивающую череп, шею, плечи. Но этого хватило, чтобы понять: той Анны, которая была прежде, не существует. Есть кто-то другой.

— Умоляю, загрузите моё фото тоже. Я хочу увидеть себя ближе. Хочу увидеть лицо.

— Сама загрузишь позже, — отрезал Верещагин. — Я здесь не для этого, ты уж прости. Освоишься с протезами, со зрением — тебе принесут телефон. Сможешь сама себя фотографировать. Ты же блогер? Ну вот, значит, справишься без меня. И да, с помощью настроек сможешь читать то, что на экране телефона. Только прошу тебя: не увлекайся. Печатной информации в телефоне много. Если будешь читать всё подряд, перегрузишь систему в единицу времени — и зрение пропадёт в самый неподходящий момент. Ненадолго, но всё же. Количество пикселей ограничено, помни об этом.

— Я помню. Но кстати, тултипы — эти всплывающие надписи над объектами — разве не тратят пиксели на графику букв и цифр?

— Тратят, конечно, как иначе? Ты видишь не просто стол, а надпись «Стол». Не просто человека, скажем меня, мой силуэт, но и расшифровку вроде: «Верещагин В.С., расстояние 0,5 метра, рост 185 сантиметров». При этом каждая буква, разумеется, съедает несколько пикселей. Поэтому надписи быстро гаснут: показались и исчезли. Соответственно, старайся их запоминать... А вот надписи в телефоне — они не гаснут и в телефоне постоянно. Не говоря уже об остальной информации. Так что когда тебе выдадут телефон — он будет отражаться как зеркало: без текста, просто контур белого параллелограмма. В настройках «Эльги» есть функция распознавания текста. Включаешь — полностью отключается вид на окружающий мир, зато можешь читать с телефона, с книги, с любого экрана. Отключаешь — картинка возвращается, но читать текст кроме тултипов не можешь. То же самое с изображениями. В обычном режиме никаких изображений на экране монитора видеть не будешь. Но отдельные фотографии или рисунки — сможешь перебрасывать себе в процессор. Я покажу, это несложно. Фотографии будут прорисовываться около двух-трёх секунд каждая, то есть медленно и очень долго, по сравнению с привычной тебе скоростью в современных мессенджерах или соцсетях. Качество также будет крайне низким — как ты можешь догадаться размер картинки не сможет превысить пяти тысяч двадцати четырёх пикселей. Но цветной визуальный образ любого объекта, ты всё же сможешь сформировать в своём сознании и запомнить. Вот и поглядишь на себя завтра. Без меня.

— А что так?

— Да насмотрелся я уже на ампутантов и на то, как они на себя смотрят в первый раз после операции в отражении или на фото. Ты уж прости. Всё ясно? Вопросы есть?

— Вопросов нет.

— Вот и хорошо. Тогда расскажи мне подробно, что видишь сейчас.

Анна перевела взгляд на свои руки. Точнее, туда, где руки должны были быть. Пиксельный силуэт, сотканный из белых линий. Надпись вспыхнула:

Правая рука: костный имплант.

Тип: нейро-анкер.

Марка: Моторика-Р (ручной).

Предназначен для фиксации бионического протеза «ПБВК-4»

(протез / бортовой вычислительный комплекс).

Анна перевела взгляд ниже:

Правая нога: костный имплант.

Тип: нейро-анкер.

Марка: Моторика-Н (ножной).

Предназначен для фиксации бионического протеза «ПАБ-2»

(протез / аккумуляторный блок)».

Обе надписи вспыхнули и постепенно погасли.

— Ну… вижу своё тело, импланты-крепления, торчащие из рук и ног, штырьки такие… — неуверенно начала она. — Контур одеяла. Всё словно нарисованное, анимешное. В смысле графичное. Беленькое.

— Тело, разумеется, обычного цвета. Имплант выделяет только контуры, чтобы ты могла ориентироваться в пространстве и осознавать расположение себя и других людей в пространстве — например, чтобы целиться. А новые руки… протезы. Они скорее серые. Или лучше сказать — стального цвета. Но это временно. В лаборатории уже работают над латексным покрытием, так что скоро, если пройдёшь по улице с обнажёнными по локоть протезами, никто даже не заметит разницы. И руки у тебя будут не нарисованные, а вполне реальные. Более того, они будут ощущаться тобой гораздо лучше, чем остальное тело. В том числе визуально. Просто сейчас твой мозг получает от камеры только контур. Но когда протезы активируют, ты увидишь конечности гораздо отчётливее — в них встроены датчики положения, они будут передавать данные нарямую в «Эльгу». Так что будешь чувствовать их почти как свои прежние. Впрочем… именно «чувствовать как прежние» ты их не будешь. Но управлять ими гораздо лучше и быстрее, чем своими прежними — сможешь наверняка. Для управления обычной рукой мозг задействует около двухсот миллионов сигналов и их комбинаций, причём даже для самых простых движений. Чтобы поправить выбившийся локон, нужны сотни тысяч нейронных импульсов. С механической рукой проще. Изначально мы ограничили количество сигналов всего восемью каналами, которые в разных сочетаниях дают десять миллионов управляющих комбинаций. А цифра «восемь», как ты понимаешь, — это несколько меньше чем пять тысяч двадцать четыре канала, которые потребовались для передачи в мозг визуальной информации от блока камер. Сейчас каналов — гораздо больше. Так что с руками освоишься гораздо быстрее… Что ещё видишь, кроме рук?

— Что я вижу прямо сейчас? — переспросила Анна. — В смысле, как выглядит комната?

— Да.

— Ну… комната обычная. Такая… прямоугольная. Стены чёрные, видимо, просто фон. Кровать — прямоугольник, вернее, параллелограмм с линиями, обозначающими спинку в изголовье, судя по всему, и с тонкими отрезками ножек. Рядом тумбочка — ещё один параллелограмм, с прямоугольником, обозначающим дверцу. И маленьким… ну, шариком, скорее даже эллипсом, обозначающим, вероятно, ручку. Вообще, всё вокруг чёрное. Только белые силуэты из линий. И вы — зелёный. Тоже из линий. Черты лица не разобрать, если не концентрировать взгляд на лице более нескольких секунд, только контур. Контур без надписи, тултип уже погас.

Она задержала взгляд на тумбочке.

— Да, на тумбочке вижу объёмный цилиндр. Хм, гранёный. Я так понимаю, это стакан. Ну и очки. Знаю, что это очки, но вижу только общий силуэт по границе предмета. Если бы не знала, что это, ни за что бы не догадалась. Тултип, кстати, почему-то был показан на окне, на двери и на вас. А очки, кровать, стакан, тумба — без всплывавших подсказок. Почему?

— Изначально по настройкам система вообще не показывает тултипы, — пояснил Верещагин. — Я выделил три предмета, чтобы ты увидела, как это работает. Завтра, когда получишь руки, сама покопаешься и всё перенастроишь. Опять же, рекомендую тултипами не злоупотреблять. Они пожирают пиксели. Чем больше надписей перед тобой, тем меньше процессор покажет на картинке всего остального.

Он помолчал.

— И да, ещё один важный момент. По умолчанию тултип всегда всплывает на объектах агрессии — тех, что система выделяет красным. Но даже на красных объектах ты можешь ограничить информацию. Например, заставить систему показывать только наименование, марку, — если опасность исходит от маркированного технического устройства, например, танка определённой марки, — и расстояние до цели. Над зелёными объектами, то есть людьми, можно указать, чтобы тултип показывал только имя и фамилию. Без возраста, роста, должности и ещё десятков запрограммированных показателей. Всё это, кстати, можно вызывать по желанию, если понадобится.

— Удобно.

— Наверное. Я сам, как ты понимаешь, не пользовался. Но старался, как у вас говорят, сделать «юзабельным».

— У вас — это у кого?

— У зумеров.

— Вообще-то я не зумер.

— Как скажешь, — Верещагин отмахнулся. — Короче, ты, наверное, уже догадалась, что некоторые крупные предметы — дверь, стулья — обозначаются контурами не полностью. Иногда пунктирными линиями, иногда быстро бегущей по контуру полосой. Это происходит опять же — из-за недостатка пикселей. Если процессор видит, что ресурсов не хватает, он начинает упрощать. Вместо двери или стула ты можешь видеть только углы этих предметов или тонкий белый отрезок, который очень быстро обегает их по контуру. Или вообще пульсирующую точку в центре предмета с исчезающей надписью «стул» или «дверь».

Анна смотрела на пиксельный мир и вдруг почувствовала, как внутри разрастается азарт. Интерес. Желание узнать, как это работает.

— Я хочу попробовать, — сказала она. — Что-нибудь сделать. Порыться в настройках, загрузить фотографии палаты, коридора, улицы, медсестёр. Прямо сейчас.

— Рано. Сначала нужно, чтобы зажили импланты-крепления. Управление настройками, как и основные аккумуляторы, как и более мощный дополнительный процессор находятся в протезах. В твоих новых механических руках. А чтобы их прикрепить, надо чтобы прижились импланты-крепления, которые тебе вживили в кости конечностей. После этого сможешь сама поставить себе протезы, а мы — приступить к программе твоих тренировок.

— Тренировок? — Анна приподняла бровь.

Верещагин встал. Зелёная фигура выпрямилась, стала выше.

— Мы научим тебя использовать то, что ты только что научилась видеть. Прежде всего — управлять протезами рук. Управлять ими точно, скоординированно. Но главное — очень и очень быстро. Невероятно быстро. Собственно, в этом и состоит весь смысл.

— Смысл? В быстроте моих рук? — переспросила Анна, и в тоне прозвучала язвительность. — Ну допустим. А ног? Когда я смогу быстро, «очень и очень быстро»… ходить?

Верещагин покачал головой.

— Как я уже говорил, сарказм — отличительная черта ампутантов. Ну, тех ампутантов, кто не прострелил себе голову пулей из охотничьего ружья в первый же год. Я давно это заметил. Однако в первый раз вижу ехидного ампутанта-зумера. Да ещё и баб… женщину. В общем, ноги у тебя будут, не переживай. Но ходить на них, дорогая моя, ты пока не будешь. Обойдёшся. Погоняешь в кресле-каталке, поняла? Во всём нужна последовательность. Тем более что при твоей новой работе передвижение на ногах… вообще противопоказано.

— Даже так? Ничего себе. — Анна вскинула бровь, в голосе проскользнула насмешка. — Интересно и что это за работа при которой противопоказано передвижение на ногах? Работа... одними руками и головой? Та работа, для которой вы меня будете тренировать?

Он не ответил.

— Отдыхай, Анюта. Завтра поговорим.

Зелёная фигура двинулась к двери. Дверь открылась — Анна видела! — как линия стены разорвалась, появился проём. Фигура вышла. Проём закрылся.

Она вновь осталась одна.

В пиксельной комнате. С пиксельными стенами, пиксельной кроватью, пиксельными очками на пиксельной тумбочке.

Очки. Нестерпимо захотелось взять их в руки, порыться в настройках. Выходит, она теперь могла видеть не глазами. Не только глазами-камерами, что вживлены в лоб. Но и через эти очки. И через камеры в палате и коридоре. А может быть… вообще всеми камерами? Допустим, если хакнуть общегородскую систему видеонаблюдения, то…

Анна помотала головой.

Рук не было. Очки она взять пока не могла. Захотелось вдруг сильно, до боли, до дрожи в кончиках пальцев, которых не было, — потрогать лоб, ощутить подушечками три камеры в креплении лобной кости. Но действительно — было рано. Крепления в костях рук и ног ещё не зажили. А значит, торопиться не надо. Не надо…

Она обернулась к двери.

— Мама? — позвала она. — Мама!

Из коридора донёсся шорох. Пиксельная фигура — ниже, плотнее, с более плавными, округлыми линиями — появилась в проёме. Тоже зелёная. Но зелёный этот вдруг показался теплее, мягче.

— Я здесь, доченька.

— Ты… вся зелёная.

— Что?

— Ничего. Просто иди сюда, пожалуйста. Посиди со мной.

Мать подошла. Села на край кровати. Анна видела, как линии её тела изогнулись, приняли новую форму. Рука матери легла на её плечо — Анна не только почувствовала прикосновение, но и увидела, как зелёная контурная линия пересеклась с белой линией её собственного тела.

— Я вижу тебя, мам, — сказала она. — Плохо, но вижу.

Мать заплакала. Анна не видела слёз — только то, как задрожал общий контур лица.

— Это… чудо, — прошептала мать, голос её дрожал от счастья. — Я так рада…

— Я тоже рада, мам. Очень.

Они долго сидели в тишине, нарушаемой лишь тихими всхлипами. Анна прижималась щекой к маминому плечу и смотрела на пиксельный мир.

Стена, окно, дверь, тумбочка, стакан, очки, белые контуры потолка и стен, бездонный чёрный фон. Голубые контуры двери и окна. И мать. Единственная, неповторимая, родная. Зелёная.

Всё состояло из линий, чёрточек, пульсирующих точек-вспышек.

Это был не мир. Это была схема мира.

Но для Анны, жившей до этого в абсолютной, непроглядной тьме, эта схема оказалась прекраснее любого заката.

УСЗ 7. Протезы

В день, когда устанавливали протезы, Анна волновалась сильнее, чем перед операцией. Не удивительно — тогда она большую часть времени находилась без сознания, провалилась в наркоз, не успев испугаться. Сейчас — всё происходило наяву. Её прикатили в процедурную, осторожно переложили с каталки в новое «самоходное» кресло. Средство передвижения оказалось мягким, высоким, с широкими подлокотниками и системой ремней, напоминавшей фиксацию в кабине истребителя или, возможно, в болиде Формулы-1: пять широких текстильных лямок сходились к центральному замку — две через плечи, две на поясе, одна между ног, предотвращавшая соскальзывание вниз. Замок был массивный, мощный, с крупной кнопкой посередине, которую можно было открыть только осознанным, контролируемым усилием, — а не рывком или случайным движением, даже в состоянии стресса. Ремни плотно охватывали туловище, жёстко фиксируя таз и плечи. Пилот... — в смысле инвалид — в буквальном смысле сливался единое целое с креслом.

Анна, впрочем, никогда не сидела ни в кабине истребителя, ни в гоночном болиде. И совершенно не понимала, на кой чёрт обычному креслу-каталке такая параноидальная система удержания.

В то же время, сидеть без ног было сложно — ведь ноги у Анны были ампутированы почти до верхней трети бедра. Тело не слушалось, податливо кренилось вперёд, и удерживать корпус помогала именно система ремней: они охватывали туловище плотно, надёжно, почти нежно, делая Анну в кресле практически неподвижной. Для безногого ампутанта такая фиксация была вполне комфортной, придавая сидячему положению неожиданную устойчивость. И всё же, система креплений пилота... — о боже мой, — инвалида выглядела явно избыточной, словно предназначалась не столько для того, чтобы поддерживать безногого пациента в кресле в сидячем положении, сколько для того, чтобы не выбросило из кокпита на виражах, не скрутило в штопоре в истребителе, не швырнуло о приборную панель при перегрузках на гиперзвуке. Пожалуй, это был повод задуматься. Но Анна плюнула на «задуматься». В конце концов контракт был подписан и выбора у неё всё равно не оставалось никакого.

Пока медсёстры возились с ремнями, рядом возвышался Верещагин. Он вглядывался в экран — но теперь уже не «смартфона», а какого-то иного устройства, чьи очертания напоминали планшет. Зелёный силуэт в пиксельном мире Анны, как всегда, оставался спокойным и непроницаемым. Спокойным — в том смысле, что почти не двигался. При обычном зрении она бы наверняка не обратила на это внимания — ну стоит человек неподвижно, что тут такого. Но пиксельное зрение обрисовывало лишь контуры, и любое движение становилось заметным, как рябь на гладкой воде. Те же медсёстры и другой персонал, которых Анне удалось рассмотреть за минувшие дни, даже стоя или сидя на месте, всё равно совершали какие-то микродвижения: чуть двигали корпусом, переставляли ноги, покачивали плечами. И главное — почти все без исключения постоянно меняли угол наклона головы. Не сильно, почти незаметно, но всё же. В контурном мире эти колебания бросались в глаза — контуры головы у всех людей постоянно дрожали, смещались, перестраивались. При обычном зрении такие движения было почти невозможно заметить, так основное внимание наблюдателя невольно привлекало, прежде всего, выражение лица, мимика, а не очертания силуэта. Но Анна теперь — видела иначе.

В этом смысле Верещагин выделялся. Его голова не меняла положения, пока он стоял или сидел. Либо он был из тех заторможенных типов, которые и в самом деле могут часами не шевелиться, либо... либо Верещагин и правда был запредельно спокойным. Анна хмыкнула. Спокойным, например, как кирпич.

— Прошла неделя и мы можем смело сказать, что остеоинтеграция имплантов завершена, — констатировал Верещагин, как только медсёстры удалились. — Регенерация мягких тканей культи также прошла без осложнений, признаков воспаления нет. Так что, Анна, мы можем продолжать. Думаю, сегодня прикрепим тебе пробно все четыре конечности.

— Ого. Даже мои новые ножки? — переспросила Анна с иронией. — Вы же говорили, что я пока «обойдусь».

— Я сказал: ты обойдёшься без ног в том смысле, что не будешь ходить, — поправил Верещагин, не отрывая взгляда от монитора. — Но сами протезы мы тебе установим. К тому же они съёмные, так что большую часть времени ты всё равно будешь валяться в койке без них. Как стандартный, нормальный такой ампутант, не переживай. Что там было у Толкина? Как хоббиты назывались? «Половинчики»? Ну, вот будешь по-прежнему половинчиком.

— Смотрю, вы ласковый как всегда, — усмехнулась Анна.

— Стараюсь, — коротко отозвался «добрый доктор».

Он кому-то кивнул и в поле зрения Анны появился техник с двумя предметами, похожими на руки. Анна вгляделась в пиксельные контуры. Тонкие, почти с человеческими пропорциями — кстати, женскими, очень изящными, небольшими, — они были собраны из матового пластика и титана — во всяком случае так говорил тултип. В сумерках пиксельного мира они казались призрачными, ненастоящими — пока не оказались совсем рядом, прямо перед ней.

Правый протез поднесли к её культе. Анна увидела, как на конце протеза открылось гнездо — сложное, с множеством контактов и механических захватов, похожее на разъём какого-то космического корабля. Одновременно её собственная культя — та, которую она не видела, но чувствовала как часть собственного тела, — тоже изменилась. Титановый штифт, вживлённый в кость, обнажился, готовый принять соединение.

— Это имплант-абатмент, так называемый нейро-анкер, — сказал Верещагин, словно читая её мысли. — Титановый стержень, интегрированный в костномозговой канал. Внутренняя полость стержня содержит токопроводящий канал питания и оптоволоконный тракт для передачи сигналов от церебральных имплантов — ну то есть «Эльги» и «ЭДа» размещённых в зрительной и моторной коре твоего мозга.

— «Эда»? — переспросила Анна. — Что ещё, блин, за «Эда»?

— Ни «Эда», а «ЭД». Это сокращение от «Электронная динамика». Всего лишь ещё один имплант. «Эльга», «Электронный глаз» — для зрения. «Эд», «Электронная динамика» — для твоих новых ручек и ножек. Доходчиво? Если да, позволь я буду рассказывать всё по порядку, хорошо? Ещё раз перебъёшь меня — будешь гуглить что такое «Эд» и «Эльга» в сети. Ясно?

— А что, такое можно загуглить в сети?

— Нет, разумеется.

— Ясно. И очень доходчиво. Продолжайте!

Верещагин чуть придвинулся, коснулся пальцем выступающей из культи металлической поверхности абатмента.

— На абатменте есть разъём. На протезе — приёмный модуль к разъёму. Механическая фиксация осуществляется по принципу байонетного замка. Щелчок — и готово.

Щелчок.

Анна вздрогнула. Звук был негромким, но она почувствовала его всем телом — он прошёл по позвоночнику, отдался в затылке, в кончиках пальцев, которых больше не было. Металл вошёл в металл, механика соединилась с бионикой. Точнее с оптоволокном, идущим от «механики» в живой мозг.

— Прочувствуй, — сказал Верещагин. — И постарайся запомнить свои ощущения. Это важно.

Анна молча кивнула и... замерла. Впервые за три месяца она действительно что-то почувствовала там, где должна была быть правая рука. Не боль, не тепло — ничего из того, что она помнила. Это было другое. Совсем. Давление. Вибрация. Присутствие. Как будто к ней вернулась часть тела, которой не было, и она оказалась чужой. Незнакомой. Но одновременно — своей.

Второй щелчок — левая рука.

— Теперь ноги, — сказал Верещагин.

Процедура повторилась. К торчащим их обрубков бёдер абатментам приставили протезы — они выглядели как стройные женские ноги: гладкие, с мягкими округлыми бёдрами и аккуратными икрами, почти как слепок с живого тела. Но коленные суставы выдавали механическое происхождение — массивные, шарнирные, они напоминали сочленения дорогих коллекционных кукол: никакой имитации плоти, только гладкий металлопластик, облегающий сложную механику.

Анна присмотрелась. Поверхность бёдер и голеней не была монолитной — она состояла из плотно пригнанных секций с крышками. Самые крупные крышки располагались на передней поверхности бёдер, чуть выше колен, их границы угадывались в идеально ровном пластике. Она догадалась, что их можно сдвинуть в сторону или приподнять — скорее всего, там скрывались какие-то приборы или механизмы. Чуть меньшие крышки виднелись на икрах, сзади, в самом широком месте. Внутри — тоже что-то важное, но Анна не знала, что.

Она провела ладонью по бедру. Материал оказался тёплым, упругим, приятным на ощупь, но под ним отчётливо прощупывался жёсткий каркас — стальная или титановая основа, к которой крепился этот изящный корпус. Не искусственные мышцы, не силиконовая имитация, а настоящая инженерная конструкция: металлическая «кость», закрытая оболочкой, отлитой по форме бедра и голени, и внутри — пустота, заполненная механикой.

Стопы тоже были анатомически правильными, с развитыми пальцами. И тут Анна заметила странность: мизинец ничуть не уступал в размерах безымянному, а тот почти догонял средний. Пальцы словно соревновались друг с другом в длине, нарушая привычную человеческую иерархию. Нет, «ноги» вовсе не казались «руками», как у обезьянки. Стопа внешне выглядела как обычная человеческая стопа, возможно более узкая и изящная, с чуть более длинными пальцами, но не более. Зачем это было сделано — в смысле на кой чёрт протезу понадобились такие чётко выраженные и красивые пальцы на ногах — оставалось загадкой. Быть может на машинке печатать? Ногами?

— Аккумуляторы, — вслух сказала Анна, хлопнув себя по ногам. — Вы говорили что протезы называются ПАБ и ПБВК с какими-то там номерами. «Аккумуляторный блок» и «Бортовой вычислительный комплекс». Там, внутри, у меня в ногах, спрятаны аккумуляторы, верно?

Верещагин кивнул.

— Да, основные батареи. Для «Эльги», «Эда» и всей системы. А в руках — процессоры, управляющие модули. Так что ноги у тебя — энергетическая станция, а руки — процессоры ИИ.

— Здорово, — усмехнулась Анна. — То есть я теперь хожу на батарейках, а думаю лапками.

— Примерно, — согласился Верещагин. — Но ты сильно упрощаешь. Сейчас все четыре твои конечности находятся в пассивном, скажем так, в «спящем» режиме. Пользоваться ими — точнее пользоваться только протезами-руками, — ты сможешь после калибровки протезов с мозговым имплантом «Эд». Пока они просто прикреплены. Привыкай к весу, к ощущению.

Анна кивнула. Протезы рук висели неподвижно. Она попыталась мысленно пошевелить пальцами — ничего. Ни движения, ни отклика. Только тяжесть и холод разъёмов, только странное чувство, что к ней приставили нечто чужое.

— Но они же работают? — спросила она.

— Конечно, — кивнул Верещагин. — Но сначала мы должны научить систему понимать сигналы коры головного мозга. Калибровкой займётся твой инструктор.

Он повернул голову и показал ладонью на дверь. Анна последнюю пару минут слишком увлечённо рассматривала свои новые «ручки-ножки» и поэтому не заметила как в помещение вошёл ещё один человек. Внутри он стоял, судя по всему, уже довольно давно. Глаз видно не было, но судя по силуэту корпуса и головы, вошедший внимательно рассматривал Анну.

Зелёный, высокий, но при этом чуть сутулый, с планшетом в руках и взъерошенными волосами, которые торчали в разные стороны. Будто он только что встал с постели и сразу пошёл сюда.

— Это Алексей Шевченко, — представил вошедшего Верещагин. — Повторюсь, это твой инструктор. Он будет учить тебя всему, что связано с бионическими протезами и... вообще, твоими новыми возможностями.

— А он инструктор по... чему? — несколько растерянно поинтересовалась Анна.

— По тебе, — улыбнулся Алексей. — Садись удобнее, Анна. Сейчас будет интересно.

— А мы что, на «ты»?

— А ты что, против?

— Да в целом нет.

— Тогда помолчи, пожалуйста, и внимательно слушай. Это важно.

Он пристегнул планшет к креслу Анны. Пристегнул буквально — коротким, туго натянутым кабелем, который на секунду блеснул в пиксельном свете. Планшет, кстати, оказался точной копией устройства в руках Верещагина, и Анну накрыло понимание: это был тот же гаджет, что и у «доброго доктора», только второй экземпляр — инструмент управления «системой». Её системой. Протезами рук, ног. Процессорами, спрятанными в предплечьях. Имплантами, вживлёнными в её голову. Всё это, очевидно, объединялось в единый контур, и для того чтобы управлять им, снимать показатели, фиксировать параметры, неизбежно требовался внешний интерфейс. Именно такой, как у Алексея.

— Сосредоточься, — снова окликнул её Шевченко, заметив, что Анна унеслась в собственные мысли. И дважды щёлкнул по какой-то иконке на планшете.

Комната с Верещагиным и Шевченко растворилась, исчезла, канула в черноту, зато в пиксельной картине, которая теперь была постоянным спутником Анны, мгновенно проступило нечто новое — огромный, масштабный рисунок, развернувшийся почти на всё поле её зрения: от самого ближнего края до дальнего, уходящего в бесконечность. Гигантское чёрное поле, расчерченное бледно-серой сеткой координат. Поле координат пульсировало и медленно вращалось вокруг оси. Осью была она — Анна.

Сетка повторяла… чёрт возьми, да она повторяла какой-то рельеф! Скаты косогоров, извилистая автомобильная трасса, примыкающие к ней улицы, плотная лесополоса, крошечные коробочки частных домовладений — дачи, что ли? — и, наконец, массивные, громоздкие многоэтажные корпуса за высоким забором. В одном из корпусов пульсировала жирная зелёная точка. Едва Анна устремила на неё взгляд, над точкой мгновенно всплыла и медленно растаяла надпись:

«Мазепа А.И. (вы)»

Чего?!

— Это... это что ещё за ерунда? — спросила Анна вслух.

— Это твоё рабочее пространство, — пояснил Алексей. — Масштабная географическая карта прилегающей местности. Ничего особенного, ты привыкнешь. Однако прежде чем осваивать карту, давай посмотрим, что у тебя внутри.

Он вновь кликнул по неизвестной иконке на планшете и прямо над «картой местности» сиречь сеткой координат, повторяющей рельеф и уклоны косогоров, появилась схема человеческого мозга. Пиксельный рисунок был упрощённым, но Анна без труда узнала очертания больших полушарий, рельеф извилин и корковых борозд, ствол мозга. Она не имела медицинского образования, однако в презренной «совковой» школе отпахала на совесть одиннадцать лет, и анатомия центральной нервной системы — по крайней мере её макроскопическое строение — не была для неё секретом. Узнать мозг, выделить его основные структуры, назвать доли, отличить мозжечок от варолиева моста — для человека со школьной золотой медалью было делом совсем не хитрым. Короче, обходилась без гугляжа.

— Видишь затылочную область? — Алексей коснулся планшета, и соответствующая зона на схеме вспыхнула мягким, приглушённым голубоватым свечением. — Здесь расположена зрительная кора. «Эльга», имплант для твоего нового зрения, установлена именно там. Сигнал от камер во лбу идёт по тончайшим, как паутина, проводникам под кожей прямо сюда.

Он снова провёл рукой по экрану, и свечение переместилось. Теперь подсветился участок расположенный чуть выше висков, вплотную к макушке.

— А это — моторная кора. Ясно? В неё тебе вживили второй имплант, «ЭД», «Электрическая динамика». Или просто «Эдди». Отсюда будут поступать команды к твоим новым рукам и ногам.

— Зрительная кора, моторная кора… — повторила Анна, вглядываясь в подсвеченные участки, и в её голосе прозвучало ленивое, чуть насмешливое любопытство. — Интересно, а эротическая кора есть?

Алексей взглянул на неё внимательно, на секунду задержав взгляд.

— Конечно. В мозге давно выделены зоны, отвечающие за сексуальное возбуждение. — Он снова коснулся планшета, и на схеме затеплилась ещё одна область, глубже и ближе к центру. — Видишь? Но мы не будем вставлять туда имплант, хорошо?

— А что так? — спросила Анна, и в её голосе прозвучало притворное, почти кокетливое сожаление.

— Да понимаешь, два импланта в одном мозгу — это и так довольно много. Ты у нас не первый пациент с вживлёнными нейроимплантами, и скажу тебе по секрету: закончить лоботомией можно и с одним.

— Я смотрю, Алексей, вы не менее добрый, чем ваш начальник Верещагин, — протянула Анна с лёгкой издёвкой.

— Ну, во-первых, он мне не начальник — мы курируем разные направления, — Алексей небрежно откинулся на спинку стула. — А во-вторых, он что, добрый? Вы меня пугаете, сударыня.

— Ах, простите. Нет-нет, он не добрый.

— Ну вот. А я — да.

— Да — в смысле — вы добрый? — уточнила Анна с подчёркнуто невинным видом.

— Так точно. Но только если меня не отвлекают во время работы по пустякам. — Он сосредоточенно склонился над планшетом. — Могу продолжить?

— Извольте, сударь.

— Спасибо. Так вот… на чём мы… Ах да!

Он развернул схему, приблизил, укрупнил масштаб. Теперь Анна видела не весь мозг, а только две его области, подсвеченные разными цветами: затылочная отливала спокойным голубым, моторная — ярким, насыщенным зелёным.

— Оба импланта функционируют параллельно, не мешая друг другу. Мозг — субстанция гибкая, он способен управляться с несколькими потоками одновременно. «Эльга» чуть мощнее — она контролирует пять тысяч двадцать четыре канала для визуального восприятия. Думаю, Верещагин уже рассказывал тебе об этом. «Эдди» чуть слабее — он отвечает всего за двести пятьдесят шесть электродов. Ощутимо меньше, чем «Эльга», но вполне достаточно, чтобы управлять твоими протезами.

— Интересно… — Анна нахмурилась, вглядываясь в схему. — А почему так мало электродов для управления протезами? Для зрения нужно пять тысяч, а для рук — всего двести пятьдесят шесть? Разве…

— Разве. Именно что — разве, — подхватил Алексей, и в его голосе проступила торжествующая нотка. — Почему-то все недооценивают сложность человеческого зрения. Зрение — Божий дар, заявляю тебе это официально, как учёный-атеист. Более сложной системы, чем система биологического зрения в нашем организме, на мой взгляд, не существует. Во всяком случае — с точки зрения информационной пропускной способности. Сравни: при половом акте мужской сперматозоид передаёт яйцеклетке колоссальный объём генетической информации — если пересчитывать в биты, это огромные цифры. Но зрительный нерв обрабатывает данные с несоизмеримо большей скоростью и плотностью. Так что со зрением — как с процессом передачи огромного количества данных — не сравнится даже секс.

Он снова коснулся планшета, и схема мозга свернулась, уступив место какой-то новой, более абстрактной картинке — столбцам импульсов, линиям сигналов, графикам. На экране возникла схематичная рука, расцвеченная зонами управления, и рядом — нога, разбитая на сегменты.

— Только представь: зрение — это картинка. Миллионы точек, которые нужно передать в мозг. Каждая точка — отдельный сигнал. Двигательная же моторика конечностей устроена существенно проще... Объясню на пальцах, тем более что у тебя теперь будет целых двадцать новых.

Он увеличил изображение, и Анна увидела, как вокруг схематичной руки замерцали светящиеся линии, соединяющие отдельные фаланги с условными обозначениями в мозгу.

— Даже для управления живой человеческой рукой требуется меньшее количество сигналов, который передаёт зрительный нерв в ту же единицу времени. У нас же — не живая рука, а механический протез. С живой рукой мозгу приходится управлять каждой мышцей, каждым сухожилием, отслеживать миллионы параметров — усилие, угол, скорость, ускорение. Это непрерывный, аналоговый процесс, требующий колоссальных вычислительных ресурсов. Меньших, чем передаёт зрительный нерв, но всё же очень больших. А вот механический протез — иной.

Алексей щёлкнул по планшету, и на схеме вместо анатомии человеческой руки высветился сложный механический модуль — ребристый каркас с тонкими кабелями, проложенными вдоль внутренней поверхности. Анна с удивлением узнала в этой конструкции свои новые протезы: здесь были плечевая часть, локоть, предплечье, кисть, разделённая на сегменты, каждый из которых мог двигаться независимо. На месте мышц — компактные сервоприводы, вместо сухожилий — тросы и тяги, в том числе — в основании каждого пальца.

— В каждом протезе, который к тебе прищёлкнут, — пояснил Алексей, — уже зашиты десятки готовых программ движений. Ходьба. Бег. Приседание. Прыжок в длину или в высоту. Можно запрограммировать даже способность завязать на верёвке сложный морской узел, дирижирование оркестром или вязание спицами, если вдруг понадобиться.

— Ох, неужели я смогу вязать спицами как бабушка? — переспросила Анна с лёгкой издёвкой. — И кстати, всегда хотела дирижировать оркестром. Неужели смогу?

Алексей отрицательно помотал головой.

— Нет. В данный момент — нет. Однако написать подобную программу для протезов не составит труда. — Он снова приблизил изображение, и Анна увидела, как от мозга к руке тянутся не десятки, а всего несколько чётко прочерченных линий-каналов. — В общем, главное заключается в ином: для того чтобы протез — или все четыре протеза вместе — выполнили любое из блоков сложных движений, достаточно одного короткого сигнала. Единственного уникального импульса. Мозг посылает команду «бежать» — и протез запускает заранее прописанную программу бега. Посылает команду «уложить волосы в косу» — и пальцы складываются в нужную последовательность и выполняют. «Подтянуться на турнике», «выполнить кувырок с перекатом», «перезарядить оружие» — всё это работает по одному принципу: короткий сигнал запускает сложный, но уже готовый комплекс движений Всё! Никакой непрерывной обратной связи, никакого отслеживания каждого миллиметра пути.

— И поэтому для управления конечностями хватает всего двести пятьдесят шесть каналов? — догадалась Анна.

— Именно, — Алексей кивнул с заметным удовлетворением. — Смотри сама. Ты ведь математик? Значит, элементарную комбинаторную задачу поймёшь. Шесть каналов дают миллион уникальных комбинаций, верно? Восемь каналов — уже десять миллионов комбинаций. Двести пятьдесят шесть каналов — это число с семьюдесятью семью нулями, если я ничего не путаю. Для сравнения: чтобы охватить все возможные программы движений, которые мы зашили в твои протезы, хватило бы и восьми каналов. Двести пятьдесят шесть — это огромный запас прочности. Избыточное количество.

Анна на мгновение замерла, переваривая и осмысляя услышанное.

— Выходит, управлять протезами проще, чем живыми руками?

— Проще и быстрее, — подтвердил Алексей. — Живая рука требует непрерывного потока команд для управления сложным движением. А протезу достаточно одной короткой команды, чтобы выполнить то же движение, если оно заранее запрограммировано в самом протезе. Словно ты спел первую ноту — а весь хор вдруг подхватил и исполнил нужную песню. Понимаешь?

— Понимаю, — чуть растягивая гласные, произнесла Анна. — А если… я захочу выполнить незапрограммированную команду?

— Тут сложнее, — Алексей сделал паузу и нахмурился. — Помимо запрограммированных движений протезы могут выполнять и любые иные, напрямую подчиняясь конкретным командам твоего сознания. Однако… — он выдержал ещё одну паузу. — Однако, во-первых, таких команд совсем немного. В основном это касается выполнения неких творческих задач, поскольку абсолютно все типовые движения и комплексы движений, какие только можно было придумать, мы запрограммировали. От поправления локона и чистки зубов до жонглирования факелами или аккордов на аккордеоне. А также нескольких тысяч почерков, которыми ты можешь каллиграфически писать. Повторюсь: количество уникальных комбинаций, выраженное числом с семьюдесятью семью нулями, — это огромный ресурс. Мы использовали едва ли пять процентов возможностей. А во-вторых… — он посмотрел на неё внимательно, задерживав взгляд почему-то не на камерах, а на слепых глазах, — во-вторых, такие команды ты тоже сможешь выполнять, но только очень долго и сложно, комбинируя единое комплексное движение из более простых.

— А вот это не понимаю...

— Да всё просто! — Алексей развёл руками, ладонями вверх, словно приглашая взглянуть на невидимую картину. — Допустим, ты увидела изображение — фотографию, рисунок, не важно. И решила его перерисовать. В импланте есть программа, позволяющая с помощью протеза сделать копию картины на чистом листе. Схема предельно проста. Видишь картину — точнее, твоя камера её фиксирует. Берёшь лист бумаги, ручку, формулируешь желание — и протез правой руки в течение нескольких секунд создаёт чёрно-белый дубликат картины на листе. Причём с фотографической точностью.

Он замолчал и в наступившей тишине Анна успела представить себе этот механизм — протез, рисующий идеальную копию со скоростью автомата.

— Откладываешь лист, откладываешь картину и решаешь… нарисовать картину сама. Думаю… будет проще повеситься, чем это реально сделать. — На губах Алексея на секунду появилась кривая усмешка, впрочем, быстро погасшая. — В системе управления есть паттерн «поднять руку вверх», «вниз», в любую сторону — ты можешь без линейки нарисовать идеально прямую линию на холсте. Однако вывести кривую или ломаную линию — будет невероятно сложно. Потому что это движение нужно будет контролировать буквально пошагово. Вверх — остановиться, влево — остановиться, вниз — остановиться. И так далее. В общем, картины я тебе с помощью протезов советую не рисовать. Как и заниматься видами спорта, которые не запрограммированы в импланте и при этом имеют сложные комплексные и при этом нетиповые движения. Например, волейболом или баскетболом. Попасть в корзину мячом с другого конца площадки из любого положения — ради Бога. Но вот играть в команде, реагируя на нетиповые движения прочих игроков — нет. Зато в плавании на скорость, в беге, в прыжках, в стрельбе или в фехтовании на дорожке — тебе с твоими протезами не будет равных… Понятно?

— Кажется… да. По крайней мере, понятно, как ты говоришь «на пальцах», — отчеканила Анна — Но как работает сама механика этой связи, я, если честно, не слишком понимаю, — призналась она, едва заметно наклонив голову к плечу. — Вот ты сказал: я решаю сделать копию картины, беру лист, формулирую желание. А как я «формулирую желание»? Да бог с ней, с картиной. Как я, например, формулирую желание на… бег? Или на ходьбу? Или на то, чтобы просто почесать затылок?

— Ты просто думаешь. Имплант читает.

Анна коснулась виска.

— Что он читает? Мысли?

— Мысли читают экстрасенсы, — усмехнулся Алексей. — Ну, наверное, читают. Я не знаю, как работает экстрасенсорика, поэтому по поводу чтения мыслей сказать тебе ничего не могу. Имплант, разумеется, читает не мысли. Он читает паттерны. Комплекс нейронных сигналов. Каждое твоё движение — даже просто мысль о движении — создаёт в моторной коре уникальный узор электрической активности. Тысячи нейронов шлют сигналы в определённой последовательности. Наши электроды ловят этот узор, процессор расшифровывает его и передаёт команду на протезы.

— Каждое движение?

— Каждое запрограммированное движение. Даже самое маленькое. Пошевелить пальцем, сжать кулак, взять стакан. Всё это — разные паттерны. Твой мозг иногда сам не знает, как они выглядят на самом деле. А мы знаем.

— В смысле?

— В прямом.

— Мозг не знает, как выглядит команда, которую он даёт руке или ноге?

— Я же говорю — да, — сказал Алексей. — Организм человека — сложная штука. Дыхание, сердцебиение, работа внутренних органов, потоки электрических импульсов, отвечающих за подсознание, одновременное управление тысячами, даже миллионами процессов. Вот ты сейчас, казалось бы, — просто сидишь. Но, одновременно, ты удерживаешь корпус в равновесии мышцами кора, одновременно дышишь, одновременно сердце гонит кровь по сосудам, поднимая или опуская давление в ответ на эмоциональные всплески. Одновременно твой желудочно-кишечный тракт занят перевариванием пищи. Одновременно мышцы внизу живота удерживают сфинктер. Одновременно ты моргаешь, увлажняя роговицу, и даже не замечая этого. Одновременно твой вестибулярный аппарат безостановочно корректирует положение головы, удерживая горизонт взгляда ровным, даже когда ты чуть наклоняешься. Одновременно мышцы лица в автоматическом режиме выстраивают микромимику — ты даже не осознаёшь, что твои брови слегка сдвинуты, а уголки губ чуть опущены — причём это меняется практически ежесекундно. Одновременно ты слушаешь меня, воспринимая мои слова и формулируя ответ. И в этот момент, допустим, ты поднимаешь руку. А перед этим ты поднимала её, например, во сне, лёжа на подушке и видя активный сон, какой-нибудь ночной кошмар. При этом движение — абсолютно такое же: рука поднялась на ту же высоту, под тем же углом. Паттерн будет разный?

— Думаю… да, думаю, разный.

— И это — правильный ответ, — кивнул Алексей. — Разный. Всегда разный. Подними руку сейчас, а потом — через секунду. Узор нейронной активности будет иным. Его определяет слишком много переменных: от уровня артериального давления до соотношения кортизола и адреналина в крови. Стоит температуре подняться на один градус — всего на один! — и структура сигнала в моторной коре изменится. Потому что в каждый момент жизни в нервную систему вливаются десятки перекрёстных интерферирующих сигналов: дыхательный ритм, сердечный цикл, сигналы от внутренних органов. Все они накладываются на целевое движение.

— И как же… как же тогда вы выделяете нужный паттерн?

— С помощью ИИ, — развёл руками Алексей. — Мы прекрасно понимаем, что паттерн на подъём руки никогда не повторяется в точности. Но также знаем, что базовая конфигурация, чуть изменяясь, сохраняется всегда. Задача ИИ — выделить этот свежий инвариант из шума. Алгоритм сравнивает текущий профиль сигнала с накопленной статистикой — данными, собранными за сотни тысяч предыдущих движений, и твоих, и других пациентов. Одновременно учитывает внешний контекст: где ты находишься, в каком положении, куда смотришь, что делала секунду назад. То есть проводит многоканальный анализ с непрерывным обучением. И всё это — за доли секунды.

Он снова склонился над планшетом, и на экране возникла новая картинка: два почти идентичных спектра, наложенных друг на друга, с едва заметными расхождениями.

— Смотри, — объяснил Алексей. — Вот два паттерна на подъём правой руки. Первый — когда ты сидишь с ровной спиной. Второй — когда ты чуть наклоняешься вперёд. Видишь разницу?

Анна вгляделась. Спектры действительно были почти одинаковыми, но в одном месте, где импульсы должны были следовать строгой последовательности, возникала едва заметная рябь.

— Вижу.

— ИИ видит это лучше. Но главное — он видит не только это. Он видит, как паттерн соотносится с тем, что происходит вокруг. Ты хочешь поднять руку, чтобы взять стакан? Или чтобы почесать затылок? Или чтобы указать на что-то? Внешний контекст подсказывает ему, какой именно сигнал считать «правильным».

— То есть… — Анна задумалась. — ИИ как бы угадывает?

— Не угадывает. Вычисляет. Он берёт тот самый, всегда разный сигнал, сравнивает его с базовой моделью «подъём руки», учитывает твоё положение, направление взгляда, что у тебя в руке было секунду назад, — и выдаёт единственную команду: поднять руку. Быстро. Точно. Незаметно для тебя. Более того, само понятие «базовая модель паттерна на подъём руки» — постоянно меняется. Базовая модель на конкретное движение — это не какой-то слепок, запись о том как должен выглядеть паттерн. Это вообще — все паттерны на данное движение, которые он зафиксировал за всё время работы За исключением тех, которые он удаляет с течением времени как «сильно изменившиеся».

— А если ошибётся?

— Ошибается редко, — Алексей покачал головой. — Чтобы не ошибался мы и проводим тренировки. Имплант учится на тебе, а ты — на импланте. Чем больше данных, тем точнее совпадение. На самом деле информационная база, накопленная на других пациентах уже достаточно велика. Так что в некоторых случаях «Эдди» способен зафиксировать паттерн на конкретное движение вообще с первого раза. А с нескольких попыток — наверняка. Далее, алгоритмы машинного обучения работают в реальном времени, постоянно. Процессор постоянно сравнивает твои сигналы с эталонными паттернами и адаптируется под изменения. Ты даже не замечаешь этой подстройки — просто думаешь, а система подстраивается под тебя.

— То есть он самообучается?

— Постоянно. Ежесекундно меняя слепок каждого паттерна. И только в этом — гарантия работы системы. В постоянном изменении, в вечной подстройке. В работе ИИ. Обычными хирургическими методами, как раньше — даже очень точно втыкая электроды в соответствующие зоны мозга, сделать такое попросту невозможно.

— Раньше? А что, технология нейроимплантации появилась раньше чем появилось ИИ?

— В том то и дело. — Зелёный контур Алексея качнулся. — Весь смех ситуации заключается как раз в том, что сама технология передачи сигнала в мозг или из мозга — достаточно старая. Ей уже как минимум пятьдесят лет, если считать от первых экспериментов.

УСЗ 8. Мост

— Первые исследования начались ещё в семидесятых годах, в Калифорнийском университете, — продолжил Алексей. — Тогда учёные поняли, что нейроны моторной коры можно научиться «слушать». В восьмидесятых Апостолос Георгопоулос из Университета Хопкинса обнаружил, что движение руки можно математически описать через активность нейронов — по сути, вывел формулу, по которой нейроны «договариваются» о направлении движения.

Алексей снова коснулся планшета, и на экране возникла чёрно-белая фотография: человек с проводами, выходящими из головы, сидел перед компьютером.

— А в конце девяностых, если быть точным, в 1998 году, нейробиолог Филипп Кеннеди впервые вживил инвазивный нейроинтерфейс в мозг человека. Добровольцем стал художник и музыкант Джонни Рэй, парализованный после инсульта. Вот он, на планшете. С помощью примерно той же технологии, которую мы используем с тобой сейчас, Джонни научился… управлять курсором на экране. Силой мысли.

— Так давно? В девяносто восьмом?

— Да, за десять лет до того, как появился айфон, как минимум. Но технология была громоздкой, требовала проводного подключения, а электроды быстро обрастали глиальной тканью и переставали работать.

Шевченко перелистнул изображение. Теперь на экране была схема: мозг, пронизанный тончайшими иглами-электродами.

— Настоящий прорыв случился в 2004 году. Группа Джона Донохью из Университета Брауна создала систему «Брэйн-Гейт», ныне повсеместно именуемую «Кремниевым мостом». Первым пациентом стал Мэтью Нейгл, парализованный после ножевого ранения. Ему вживили массив «Юта» — крошечную кремниевую пластинку с сотней игольчатых электродов. И Мэтью смог не только двигать курсором, но и открывать электронную почту, переключать каналы телевизора и даже управлять роботизированной рукой — брать предметы, поднимать их.

— Всего сотня электродов?

— Да, всего. Но они работали — впервые в человеческой истории, человек действительно мог управлять протезом с помощью нейрочипа. А позже, уже в 2012 году, та же группа показала, как парализованная женщина по имени Кэти впервые за пятнадцать лет самостоятельно выпила чашку кофе — с помощью роботизированной руки, управляемой силой мысли. Поднять чашку с жидкостью и поднести её ко рту, это невероятно сложное движение.

— Но... сто электродов это не слишком мало?

— Достаточно, чтобы понять: принцип работает. Мозг — может передавать сигналы в компьютерную программу. Способен на это. А кремний и бионика — совместимы! Дальше нужно было всего лишь продолжать идти в этом направлении: увеличить количество каналов, создать более долговечные импланты. И тут, разумеется, на всё готовое, на сцену заявился Его Величество Малон Иск.

Алексей усмехнулся и вновь переключил изображение. Теперь на экране появился маленький круглый чип, похожий на монету, от которого тянулись тончайшие нити.

— «Нейролинк», компания Малона Иска, была основана относительно недавно — в 2016 году, через четыре года после успеха «Брэйн-Гейт». С весьма прозрачной идеей в качестве фундамента — тупо повторить то же самое, что уже сделали другие учёные в области нейроимплантов с далёкого 1998 года, но... повторить лучше. На другом уровне. С другим оборудованием, с большим количеством испытуемых и задействованных профильных специалистов. Проще говоря — с более крупным бюджетом. В итоге, спустя всего несколько лет экспериментов и накопления данных, «Нейролинк» вживила человеку свой первый чип — с откровенно маркетинговым названием «Телепатия». Устройство размером с монету — как раз то, что ты сейчас видишь перед собой, — содержало тысячу двадцать четыре электрода, то есть в десять раз больше, чем «Брэйн-Гейт». Оно работало полностью без проводов. Единственное — заряжалось с помощью кабеля, так же, как заряжается современный смартфон. Пациент, парализованный мужчина, научился силой мысли управлять курсором, играть в шахматы, даже печатать текст.

— И... когда именно это случилось? — Анна даже привстала, насколько позволяли ремни.

— Январь 2024 года, — ответил Алексей. — То есть через два года после начала СВО. Или — два года тому назад.

— И ты хочешь сказать, что за два года вы опередили самого Малона Иска?

— Мы не опередили Малона Иска. Мы с Малоном Иском — опередели Брейн-Гейт. Я же говорю — технология нейро-имплантации довольно стара и существует много десятилетий — как кстати и технология «Старлинк». Тут нет чудес и Малон Иск по сути сделал простейшую вещь. Элементарно — ввалил в исследование проблемы гору бабла. Не на то, чтобы создать новую технологию. А чтобы довести до ума технологию, которая уже работала. Однако деньги... категория весьма относительная. Да, Малон Иск самый богатый человек на Земле. Однако финансовые возможности даже самого богатого человека на Земле — ничто по сравнению с финансовыми возможностями даже самого бедного государства на Земле. Понимаешь? Предприниматель — всего лишь человек. А Государство, нация — это море людей.

— И вы… просто ввалили бесконечное бабло в исследования?

— Что-то вроде. — Алексей кивнул. — Наша страна — не самая бедная на зелёном шарике в космосе. И уж точно богаче, чем Малон Иск. Примерно — в бесконечное количество раз. Кроме того, добавь к этому военные действия и сопутствующие последствия.

— Ты про наличие ампутантов для экспериментов?

— Да, — он помедлил, подбирая слова. — Этим не стоит гордиться — однако добровольцев у нас было несравнимо больше, чем у «Нейролинк». Причём тех, кто пришёл к нам не ради денег или лечения. А готовых — вообще на всё, ради успеха отечественной науки. И победы на поле боя. В общем… несколько лет экспериментов, тысячи исследований, которые проводились в прошлом в основном в Колумбийских Штатах и Альбионе, не пропали даром. Мы взяли лучшее, что уже было сделано, — и просто довели до ума. Научились расшифровывать паттерны — лучше, чем это делал Джон Донахью. Научились вживлять электроды — лучше, чем это делал Фил Кеннеди. И создали на основе этой технологии конечный, готовый к применению продукт — быстрее, чем это делает Малон Иск. Долгий, тяжёлый путь от кремниевой пластинки с сотней игл до беспроводного чипа размером с монету.

Он отложил планшет и посмотрел на Анну — точнее, его зелёный силуэт чуть развернулся, и она поняла, что он смотрит на неё.

— А теперь представь, — произнёс он тихо, — что будет, если к этому добавить искусственный интеллект. Который умеет не просто читать сигналы, а предугадывать их, адаптироваться под тебя, учиться вместе с тобой. Получиться — настоящий «Кремниевый мост». Не сто электродов как у Брейн-Гейт, не тысяча, как у Малона Иска — а пять тысяч двадцать четыре. Как у тебя.

— «Эльга» и «Эдди», — прошептала Анна.

— «Эльга» и «Эдди», — подтвердил Алексей. — Твоё зрение — это результат пятидесяти лет работы тысяч учёных по всему миру. Твои руки и ноги — продолжение того пути, который начался в семидесятых с экспериментов на обезьянах, прошёл через первых парализованных добровольцев с проводами, торчащими из головы, и пришёл к тебе. Беспроводной, адаптивный, самообучающийся. Так что да, базовая технология старая. Но то, что мы сделали с ней — это совсем другая история.

— Пятьдесят лет… — Анна задумалась. — Мне кажется, наука в двадцатом и тем более в двадцать первом веке развивалась очень стремительно. Неужели на совершенствование такой старой технологии потребовалось целых пятьдесят лет? Это… даже странно.

Шевченко снова коснулся планшета. Чип-монета исчез, уступив место простой схеме: мозг, соединённый линией с протезом, а на линии — маленький значок ноутбука, обозначающий, очевидно, компьютер или имплант.

— Глиоз, — сказал он.

— Глиоз? — переспросила Анна, нахмурившись. — Слушай, Шевченко, это просто гениальное объяснение. Особенно учитывая, что я вообще не знаю, что обозначает это слово.

— Я и не сомневался, — откликнулся Алексей. — Глиоз — это рубцевание ткани мозга. Понимаешь, мозг — орган нежный, капризный, он не любит, когда в него что-то втыкают. Даже если это микроскопическая нить, тоньше человеческого волоса. Как только инородный предмет попадает в нервную ткань, клетки глии — астроциты — срабатывают как пожарная команда. Они пытаются изолировать этот предмет, отгородиться от него, создать защитный барьер. И образуют вокруг электрода плотный глиальный рубец.

Он снова коснулся планшета, и на схеме мозга развернулась наглядная анимация: вокруг каждого электрода медленно набухало, разрасталось что-то вроде белесого кокона, оплетая чужеродные нити, поглощая их, изолируя от живой ткани.

— Этот рубец действует как изолятор, — пояснил Алексей. — Сигнал нейронов становится тише, слабее, а через год-два может пропасть совсем. Имплант есть, а толку от него — ноль. Сегодня никто в мире не знает, как заставить электрод «не зарастать» десятилетиями. Это главная проблема всей нейроимплантологии.

— И вы её решили? — в голосе Анны прорезалось искреннее удивление.

— Решили, — буднично ответил Алексей. — Частично. Во всяком случае, продвинулись дальше всех.

Он снова переключил изображение. На экране возник увеличенный фрагмент электрода — теперь его покрывала не гладкая поверхность, а микроскопическая пористая структура, напоминающая губку или коралл.

— Смотри. Стандартный электрод — это гладкий металлический стержень. Для клеток глии он чужеродный, враждебный, они его атакуют. А мы сделали поверхность электрода не гладкой, а с нанотекстурой — пористой, шероховатой, с микроскопическими канавками, в точности повторяющими структуру живой ткани. По сути, мы замаскировали инородное тело под родное. Астроциты «думают», что перед ними не чужак, а часть природной среды. Рубец почти не разрастается.

— Почти? — переспросила Анна.

— Почти. Полностью остановить процесс невозможно. Но мы его замедлили. Если раньше электроды выходили из строя через год-два, то сейчас, как мы полагаем, — смогут продержаться пять-семь лет. А дальше... — он развёл руками, — дальше плановая замена. Нейрохирургическое вмешательство, реимплантация, извлечение старых электродов, установка новых.

Он немного помолчал.

— Но главное, что сделали мы, — добавил он уже тише, — это не только морфология электрода. Мы разработали систему, которая предугадывает затухание сигнала и адаптируется к нему. Имплант не просто передаёт сигнал — он учится компенсировать потери. Если какой-то канал затухает, процессор перераспределяет нагрузку на соседние. Глиоз есть, рубцевание идёт, но система подстраивается. Это как... как если бы ты училась писать с завязанными глазами — сначала коряво, потом лучше, а потом ты уже не замечаешь, что не видишь.

Анна молча смотрела на схему, где вокруг электродов по-прежнему пульсировали, мерцали, переливались разноцветные линии, словно живые.

— И сколько в итоге они прослужат? Мои «Эльга» и «Эдди»?

— С гарантией — полноценных пять лет, — ответил Алексей. — Но по самым скромным расчётам — выдержат десять, а то и двенадцать. А там... за это время наверняка появится что-то более совершенное. Либо в наших лабораториях, либо, скажем, у того же Маска. Но даже если нет — поменяем тебе импланты. Разумеется, хирургическое вторжение в мозг никогда не приветствуется. Но если возникнет необходимость — провести операцию замены не составит никакого труда. Тем более что мозг у тебя ещё молодой, живой и пластичный. Так что не терзай себя раньше времени.

— Не переживать? А ты не охренел ли Шевченко? Может, лучше я у тебя в мозгах покопаюсь? А ты будешь не переживать.

— Даже если придётся копаться у кого-то в мозгах для пересадки импланта, то случится это нескоро, я же сказал, — невозмутимо парировал Алексей. — Кроме того, научно-технический прогресс — это такая штука, знаешь ли... как локомотив — сдержать его невозможно. Так что мы непременно что-нибудь придумаем с проблемой глиоза за это время, я уверен. Не мы, так другие. Сама подумай: пятьдесят лет назад люди с парализованными руками могли лишь беспомощно смотреть в потолок. Двадцать лет назад — научились двигать курсором силой мысли. А сегодня — ты сможешь управлять силой мысли своими протезами. Что будет ещё через десять лет — я даже не осмелюсь загадывать.

Он отложил планшет на край стола и расслабленно откинулся на спинку своего стула.

— Так что расслабься, Анна. Твоя голова в надёжных руках.

Анна немного помолчала, глядя на собеседника, потом взгляд её упал на собственные колени, на протезы ног, на едва заметные линии стыков на бёдрах — там, где под гладким матовым пластиком угадывались крышки.

— Слушай, Шевченко, — она пробежалась взглядом по бедру, словно ощущая под мягкой поверхностью твёрдый каркас. У меня в голове два импланта. То есть — целых два процессора. И я так понимаю, мощность у них весьма приличная, для обработки такого потока данных, да ещё и с гигантской скоростью, однако... это хозяйство должно жутко нагреваться в процессе работы, разве нет? А кепи с пропеллером я что-то на своей голове не наблюдаю. Как вся эта система охлаждается?

Алексей скрестил руки на груди, и в его неподвижной позе проступило что-то вроде сдержанного одобрения.

— Да никак — усмехнулся он. — но ты молоток, соображаешь. Энергопотребление и нагрев процессоров, внедрённых в человеческое тело — ещё один критический момент, ты совершенно права. Поэтому основные вычисления происходят вовсе не в голове. Взгляни.

Он снова поднял планшет, быстро пролистал какие-то схемы, и перед Анной развернулось объёмное изображение её собственного тела. Внутри — линии питания, кабели, блоки.

— Основное электропитание, — он подсветил на схеме бедренные секции, — находится здесь. В протезах ног. В твоих новых, стройных и гладких, пластмассо-титановых ножках. Вот под этой крышкой.

Он увеличил картинку, и Анна увидела увеличенный фрагмент её бедра: под овальной панелью плотно, как патроны в револьверном барабане, располагались шесть плоских призматических ячеек — серебристых, с медными контактами на торцах, упакованных в лёгкий композитный корпус с рёбрами охлаждения.

— Литий-полимер, — пояснил Алексей. — Такие стоят в современных дронах, в ноутбуках, в электромобилях, только у нас они компактнее. Каждая ячейка — пять миллиметров толщиной, десять сантиметров в длину. В бедре — шесть штук, в икре — ещё четыре. Итого двадцать ячеек на обе ноги. Ёмкость — около трёх киловатт-часов. Этого хватает на сутки непрерывной работы всей системы: твоих камер, имплантов, протезов, процессоров.

— Три киловатт-часа? — Анна присвистнула. — Это как у электробайка.

— Примерно. Только в два раза легче. И в отличие от байка, ты не чувствуешь их веса, потому что они распределены по всей длине ноги.

Он снова переключил изображение. Теперь подсветились руки — предплечья, чуть выше запястий.

— А процессоры — здесь. В твоих руках. В каждом предплечье — свой вычислительный модуль. Два мощных блока, архитектура — нейроморфная, специально под задачи расшифровки паттернов. Они греются, да. Но у них есть огромный радиатор — вся внешняя поверхность протеза. Металлический корпус работает как теплоотвод. Температура никогда не поднимается выше тридцати восьми градусов — чуть теплее живого тела.

— А батарейка во лбу? — не унималась Анна.

— Резерв, — Алексей коснулся точки у неё над переносицей. — Аккумуляторы как в электронных часах, да. Но они питают только камеры и саму «Эльгу». Без них, если отстегнуть или повредить ноги, ты потеряешь зрение через минуту. А с ними — у тебя есть шанс на четыре-пять часов автономной работы.

— А если я с этими аккумуляторами выйду на улицу в сильный дождь? — спросила Анна, и в её голосе прозвучало уже не беспокойство, а любопытство.

— Всё достаточно герметично, можешь гулять под ливнем, в туман, в снегопад — сколько душе угодно. Степень защиты — IP68. Но вот нырять в бассейн и уж тем более заниматься дайвингом я бы тебе не рекомендовал. Ты всё же не субмарина и при повышенном водяном давлении влага под корпус гарантированно проникнет. А кроме того... ты банально утонешь. Вес слишком велик. Как минимум по сравнению с весом воды. Про закон Архимеда, надеюсь, ты в курсе.

— Про закон Архимеда в курсе, — Анна состроила гримаску. — Смотрела в детстве какой-то смешнявый мультик… Подожди, а сколько я теперь вешу?

— Девяносто килограмм.

— Сколько?!

— Ну да, ты вышла довольно устойчивой для девушки твоей комплекции. Зато ветром сносить не будет.

Анна снова посмотрела на свои ноги. На безупречно гладкие, пластичные обводы бёдер, на аккуратные крышки, скрывающие…

— Покажи, пожалуйста, как они открываются, — попросила она. — Хочу увидеть аккумуляторы в ногах. Какой-то сюр, ей-богу.

— Никакой не сюр, а эргономичный инжиниринг. Представь, что ты бы тащила тридцатикилограммовые аккумуляторы не внутри собственных ног, а, допустим, в рюкзаке за спиной. Замучилась бы насмерть. А так — ты почти не замечаешь их веса. Вся лишняя масса спрятана в ногах. Это снижает нагрузку на осевой скелет и проксимальные группы мышц, распределяя дополнительный весь вдоль опорно-двигательного аппарата и приближая общий центр масс к естественному. Почти как в авиации: топливные баки самолёта — спрятаны в крыльях, то есть в несущих конструкциях, что исключает необходимость нести топливо как отдельный груз. Ты лишь стала более устойчивой при ходьбе, а лишнего веса — субъективно почти не ощущаешь, поскольку последний статически интегрирован в основную конструкцию. При этом аккумуляторы — всегда с тобой, их не нужно «таскать» или «переносить». Почти идеальное решение. А открываются они…

Алексей коснулся планшета. На схеме бедренная крышка подсветилась голубым, и по её краю побежала тонкая линия, показывая направление движения.

— Открываются они так. Крышка чуть сдвигается вперёд, к колену. Здесь — магнитный замок. Чтобы открыть, нужно нажать вот на эту точку — с внутренней стороны бедра. Там тактильный датчик. Чувствуешь?

Анна провела пальцами по внутренней поверхности протеза, выше колена. Под тонким слоем пластика действительно угадывалось лёгкое углубление — едва заметное, но ощутимое.

— Нажала, — сказала она.

И почувствовала, как под пальцами что-то мягко щёлкнуло. Крышка на бедре чуть приподнялась, открывая ровный ряд аккумуляторных ячеек — они поблёскивали в полумраке серебристыми гранями, с медными контактами, похожими на старые аудиокассеты.

— Даже... — выдохнула Анна. — Даже красиво.

— Как и любая доведённая до ума технология, — усмехнулся Алексей. — Красивы акулы, красивы снежные барсы, красивы сверхзвуковые истребители — но не потому что вычурны или абстрактно эстетичны. А потому что совершенны. Технология которую мы использовали не новая, да. Но мы её довели до технологического максимума, возможного при доступном нам уровне науки. Аккумуляторы как я уже говорил не свинцово-кислотные как в автомобилях, а высокоэнергетические — литий-полимерные блоки с системой охлаждения и контроллером балансировки напряжения. Каждая ячейка — отдельный модуль. Если одна выйдет из строя, остальные продолжают работать. Система диагностики сама сообщит, какую заменить.

— Заменить? — Анна подняла глаза. — Я сама могу их заменить?

— Можешь. — Алексей пожал плечами. — Это как в пульте от телевизора батарейки поменять. Ну... может чуть сложнее. Даже не нужно отключать общее питание. Просто открываешь крышку, извлекаешь модуль, вставляешь новый. Щелчок — готово. Если, конечно, руки тебя слушаются.

— А могут не слушаться?

— Разумеется. Если сядут все модули — протезы перестанут тебя слушаться и ты опять превратишься в беспомощного инвалида-тетраампутанта. Правда, зрячего, на ещё пять часов работы, благодаря автономной батарейке «Эльги».

— И что мне делать, если такое случиться?

— Вызвать техника. Я тут случайно заметил, что язык-то у тебя работает без аккумулятора.

Анна фыркнула, плотно закрыла крышку, услышав ещё один бархатный щелчок. Пластик лёг на место с безупречной точностью, не оставив ни зазора, ни шва.

— Как узнать, сколько осталось заряда? — спросила она.

Алексей улыбнулся.

— Поднеси руку к виску. Имплант покажет на внутреннем экране. Но я бы не советовал зацикливаться на показателе заряда. Доверься системе. Она сама подаст сигнал, когда батарея сядет до двадцати процентов.

— А сколько вообще я могу пробыть на одной полной зарядке всех модулей аккумуляторов?

— Если активно двигаться — около суток. Если просто лежать на кровати и смотреть в потолок — до трёх суток. Плюс дополнительно — резервная батарейка во лбу исключительно для зрения.

Он снисходительно наклонился и невесомо похлопал по её механической ноге чуть выше коленки. Движение выглядело даже сексуальным. Если бы коленка была живой.

— Так что твои бёдра, дорогая, — продолжил Шевченко, — это твоя жизнь. Пока в них есть заряд, ты способна видеть, двигать руками, чуть позже даже начнёшь ходить. Они питают оба импланта в твоём мозгу. И все четыре протеза. А также кое-что ещё, что тебе непременно понравится. Кое-что даже более уникальное, чем «Эльга» и «Эдди» вместе взятые. Впрочем… об этом я расскажу тебе чуть позже. Когда наступит подходящий момент.

— А сейчас что? Не подходящий?

— Подходящий. Но ненаглядный. Позже будем осваивать с тобой ещё один гаджет… Объяснение будет просто кстати. А сейчас… сейчас мне кажется, у тебя и без того котелок перегружен информацией. Разве нет?

— Разве да, — огрызнулась Анна. — Однако я до сих пор многого не понимаю даже, так сказать, «в старых» гаджетах… Как сигнал идёт от головы к рукам, ногам и обратно? По блю-тус?

— Отчасти. Но радиосигнал — это резервный вариант, на случай нештатной ситуации. Основной канал — слаботочные провода. Они проложены под кожей, от затылочного импланта вниз, вдоль позвоночника, оттуда расходится к рукам и ногам. Под эпидермой, в слое жировой клетчатки. Тоньше человеческого волоса, гибкие, с биосовместимой изоляцией. Ты их не чувствуешь.

— А если провод повредится?

— Тогда активируется радиочастота. Но там меньше пропускная способность, будешь чуть медлительнее реагировать. Но это не критично. Разве что на сотые доли секунды. Опасность и главная уязвимость радиоканала не в скорости и не в пропускной способности, а в том, что его можно подавить или заглушить. Или даже перехватить.

Анна задумчиво погладила свою руку там, где под кожей должны были проходить незримые нити.

— Короче... у меня в бёдрах ёмкие аккумуляторы. Мне стоит таскать с собой несколько сменных аккумуляторов на случай замены?

— С какой стати? Доползёшь до розетки и подзарядишь те, что есть. Нет, запасные аккумуляторы тебе не нужны.

— До розетки? — Анна изогнула бровь. — Меня что, и к розетке можно подключить?

Алексей приподнял бровь в ответ.

— Любопытно… А ты как думала? Каждый раз менять у тебя в бёдрах аккумуляторы на новые — аккумуляторов не напасёшься. А они, между прочим, чертовски дорогие. Послушай, ты же вроде сама электронщик, что тупишь? А как ещё, по-твоему, аккумуляторы должны заряжаться? Паровозной топки, чтобы в тебя уголь лопатой закидывать — я вроде на твоём теле не наблюдаю. Да и рукоятка динамомашины ниоткуда из тебя не торчит. Или я чего-то о тебе не знаю? В общем, да, розетка есть. Взгляни.

Алексей вывел перед ней новое изображение: на внутренней поверхности бедра, там, где у живого человека располагалась бы мягкая ткань, проступала аккуратная металлическая панель с тремя разъёмами — два изящных, как аудиоджеки, и один широкий, с мелкозубчатым контуром.

— Это порт зарядки. Тот, что пошире, — индустриальный стандарт 380 вольт. Подключаешь кабель — система переходит на внешнее питание. Аккумуляторы не расходуют заряд, тепло отводится через зарядный блок. Можно работать сутками, не снимая протезов. Можно просто стоять на подзарядке, как телефон. И я бы на твоём месте, кстати, привыкал включаться в розетку на ночь, на время сна. Именно — как телефон. Забавно, кстати, будет посмотреть, как ты спишь в таком положении.

Анна опять скорчила гримаску, пытаясь представить, как она лежит, присоединённая к розетке проводом из ноги.

— Забавно? Короче, смешно тебе, да? — уточнила Анна.

— Оборжаться, — ответил Алексей.

— Ну-ну. Никола-Тесла хреновы. Зато, судя по всему, проблем с сексом у меня отныне не будет. А то после ампутации я переживала. Теперь могу регулярно совокупляться с розеткой.

— Верещагин говорил тебе, что грубость и чёрный юмор отличительная черта инвалидов-ампутантов?

— Нет. Он трындел что-то про сарказм.

— Вот это он зря.

— Ещё вопрос: как меняется батарейка во лбу для Эльги?

— Элементарно. В лобной кости имплант-крепление. Сверху в него вкручены три камеры, батарейка — под ними. Аккуратно, против часовой стрелки вывинчиваешь все три камеры, они крошечные, как пуговицы, под ними крышка-плёнка, вообще никак не закреплена, просто прижата краями камер. Убираешь её, под ней — батарейка. Меняешь, вкручиваешь камеры обратно. Кстати, та же система в переносных очках. И камеры у тебя во лбу с камерами в очках — как и батарейка там — взаимозаменяемы.

— Прям царство эргономики у вас. Круто. А что с обоими имплантами? Они снимаются?

— Ты про импланты-процессоры в зрительной и моторной коре? Увы, нет, они стационарны. Ну, почти. На самом деле в череп — на затылок и лобно-теменную часть — также вкручены импланты-крепления, а «Эльга» и «Эдди» — то есть, по сути процессоры — крепятся на них. Вот только от каждого из процессоров внутрь черепа уходит множество проводов. И они, сама понимаешь, просто так не извлекаются. Так что убрать «Эльгу» с «Эдди» можно только хирургическим путём.

— Понятно. Поэтому обрили-то меня? Чтобы легче было импланты устанавливать? — Анна ощупала свою голову. — Оба нейрочипа вроде достаточно небольшие. Нельзя было просто по месту волосы сбрить?

— Нельзя. Операция сложная. И думать во время операции о сохранении волос — дело неблагодарное. Да и рискованное. Ты наверняка сама знаешь, что многие хирурги суеверны. Поэтому тебя обрили полностью. Да ты не переживай, отрастёт. Все крепления-импланты на твоей голове, к которым фиксируются камеры и процессоры, они… закреплены на черепе шурупами и росту волосяного покрова мешают минимально.

— Шурупами?

— Конечно. А что такого? Хирургические шурупы, изготовленные специально под этот проект. Между прочим, титановые. Вкручены в кости черепа, микроскопические, незаметные, повреждений на коже почти не оставляют. Кожный покров цел, значит, волосы отрастут. Будут роскошными, как и прежде.

— Роскошными, как и прежде… — Анна дотронулась пальцами до виска, словно поправляя непослушную и столь же несуществующую прядь. — А ты что... был на меня подписан? — догадалась она. — Откуда знаешь, какие у меня были волосы?

— Нет, в инсте и ВК подписан не был, — признался Алексей. — Но ты же почти поп-дива. Твои фотки и видосы постоянно всплывали у меня в Pinterest, да и в мессенджерах часто твои видео перекидывали. Поэтому как ты выглядела раньше, я знаю, разумеется. Если вообще живёшь в Гардарике, этого трудно было не знать. Разве что такой скуф, как Верещагин…

— Вот это жесть… — не дослушав, Анна сокрушённо покачала головой. — Так ты меня знаешь… Ужасно, что ты видишь меня сейчас такой… после того как видел на картинке в соцсети… Слушай, Лёхентий — Анна посмотрела на Шевченко, как ей казалось, в упор, глаза в глаза. — Ты ведь мужик? Мужик. Хоть и бегаешь тут с планшетом. Скажи мне, реально, как я выгляжу? Только честно.

Алексей замялся.

— Ну как… нормально ты выглядишь, а что?

— Только не гони мне, Шевченко, ладно? Полностью лысая. Со стальными ножками-ручками. Без мейкапа... Да и три месяца валяния в койке, думаю, не прибавили мне ни свежести, ни загара.

— Слушай, а что ты хочешь от меня услышать? — вспыхнул Алексей. — Ну да, ты провалялась в больничной койке, перенесла тяжелейшие операции. Я говорю тебе — ты нормально выглядишь. Во всяком случае для того, кто пережил то, что с тобой случилось. Да просто отлично ты выглядишь, принцесса. Выглядишь — живой! Что же до мейкапа, загара и отсутствия волос… знаешь, у тебя от природы очень красивое лицо. Правильные, почти безупречные пропорции. Ну... с математической точки зрения. Огромные глаза, высокий лоб, губы… Такие черты ничем не испортить. Ну разве что…

— Чего?

— Глаза. Они, как и прежде, прекрасны, но… видимо, есть какая-то связь между зрительной корой и глазными мышцами. Когда твои камеры смотрят куда-то, в ту же сторону поворачиваются и твои глаза. Они ничего не видят, я понимаю, но они всё равно… Вот и сейчас они смотрят на меня, как на собеседника. При этом в твой мозг поступает информация из камер, которые находятся чуть выше глаз, на лбу. Кажется, что ты смотришь на меня так… внимательно, очень пристально. Но при этом как бы сквозь меня, словно не видишь, смотришь прямо и не замечаешь… Это выглядит, скажу откровенно, жутковато.

— Но я правда тебя не вижу глазами. — попыталась оправдаться Анна.

— Я понимаю. Но ты спросила — я ответил. Пугающий, даже «пронзающий» взгляд. Но в остальном… Ты выглядишь… очень сносно. Так что твоя красота никуда не ушла. Полноценное питание, побольше солнца — и через месяц снова будешь той, прежней Анной из соцсетей.

— Издеваешься?

— Даже если да, то не специально. И потом, ты сама спросила про свою внешность.

— Ясно… Ладно. Спасибо, что объяснил. Проехали.

— Ну, проехали так проехали.

Он взглянул на неё серьёзно.

— А теперь главное, что ты должна понять. Вся эта система — аккумуляторы, процессоры, импланты — она не для того, чтобы причинять тебе неудобства или как-то тебя ущемлять. Она для того, чтобы ты вообще об этой системе не задумывалась. Твоё тело — твоё. Просто у него теперь есть два дополнительных источника питания, кроме желудка. Два вычислительных центра, кроме мозга. И несколько резервных каналов поступления информации, кроме обычных человеческих чувств. Верещагин сказал, что через «Эльгу» ты можешь подключить инфракрасное, ультрафиолетовое зрение, слышать высокочастотный звук, ловить радиоволну. Не нужно? Да и к чёрту. Короче… Ты живёшь, двигаешься, видишь — и всё это происходит само собой. Как сердце бьётся. Как лёгкие дышат. Как солнце выходит и заходит за горизонт.

— Ага. Как батарейка садится и заряжается, — усмехнулась Анна.

— Точно, как батарейка садиться и заряжается, — не стал возражать Алексей. — Но таков твой новый порядок вещей. Гораздо лучше, чем у тех ампутантов, что не подошли нашей программе в качестве испытателей. Так что не ной. Привыкай.

— Да я вроде не ною.

— Тогда не задавай тупых вопросов и не будешь получать тупых ответов, поняла? И вообще, не переживай, что у тебя сядут аккумуляторы, кончиться запас батарейки и так далее, и так далее. Даже если что-то экстраординарное случится, тебя обязательно найдут. Во-первых, каждый протез оборудован внутренним автономным радиомаячком. А во-вторых… у нас, знаешь ли, не принято терять таких дорогих пациентов, как ты. Ты же сейчас не просто смесь Терминатора с Робокопом и «остриё отечественной науки». Ты, откровенно, — огромная и живая куча бабла.

Анна усмехнулась.

— Как поэтично. Прям обнадёживает.

— Ну а то! Если кто-то из наших сотрудников говорит тебе «дорогая Анна», верь ему: это не комплимент, это констатация. Ты действительно «дорогая». С учётом стоимости НИОКР, я думаю, минимум на пару миллиардов потянешь.

— Баксов?

— Да куда там! Рублей, разумеется. Увы — или к счастью — мы не настолько богаты, как американское военное ведомство.

Он отложил планшет и взял пульт — небольшую коробочку с кнопками и колёсиками, которую Анна раньше не замечала.

— А сейчас, «дорогая Анна», — давай-ка наконец приступим к калибровке паттернов. А то мы много-много трындим. Закрой глаза и сконцентрируйся на том что будет «видеть» твой мозг. Я буду передавать картинку со своего планшета на твой имплант.

Анна послушно сомкнула веки.

— Сейчас я стану просить тебя представлять движения, и мы зафиксируем простейшие нейронные паттерны, — голос Алексея звучал размеренно, почти медитативно. — Не пытайся шевелить протезами — они пока отключены. Просто мысленно воспроизводи. Вспоминай движение, прорисовывай его в своём сознании.

Алексей повернул колёсико, и линии на графике, который вдруг появился в пиксельном зрении Анны, заметались.

— Видишь? Это шум. Фоновая активность твоей моторной коры. Нейроны срабатывают постоянно, даже когда ты ничего не делаешь. Словно радиопомехи. Нам нужно вычленить из этого шума сигнал. Представь, как ты двигаешь рукой по моей команде. Договорились?

— Да.

— Начнём с самого примитивного. Сожми правую руку в кулак. Мысленно. Раз, два, три — делай.

Анна сильнее сомкнула веки и представила. Стиснула пальцы, ощутила, как напрягаются мышцы ладони, как ногти впиваются в кожу. Вспомнила это ощущение — далёкое, почти забытое. Когда-то это было естественно, как дыхание. Теперь приходилось учиться заново.

— Есть! — Алексей ткнул в экран. — Смотри.

На графике возник резкий высокий пик — острый, как удар током, и разительно отличающийся от относительно ровного графика фонового шума.

— Это и есть выраженный паттерн на движение. Уникальный рисунок нейронной активности для команды «сжать кулак». Имплант автоматически сохранил его.

Пауза. Щелчок.

— Теперь разожми. Представь, что пальцы расслабляются, ладонь раскрывается.

Анна представила. Новый всплеск, чуть ниже, чуть шире, более плавный.

— Хорошо. Видишь разницу? Эти два сигнала отличаются, как отпечатки пальцев. Мозг использует разные нейронные ансамбли для сжатия и разжатия. Теперь палец. Указательный. Согни его…

Дальше процесс пошёл быстрее. Средний палец, безымянный, мизинец. Вращение кисти по часовой стрелке, против. Сгибание запястья. Разгибание. Каждое движение дарило свой уникальный паттерн, свою россыпь пиков на графике. Анна представляла, имплант сохранял, а Алексей записывал, отмечал в заметках на планшете, бормотал что-то себе под нос.

— Триста двенадцатая команда, — объявил он через полтора часа. — На сегодня достаточно. У нас уже есть базовый набор. Дополнительные паттерны запишем уже в процессе тренировок.

Тренировок. Опять эти тренировки...

— И что теперь? — спросила Анна. Голос сел — от напряжения она даже не заметила,как стискивала зубы. Да и не говорила так много и так долго минимум месяца три.

— Ну а теперь... самое интересное. Подключаем протезы!

Алексей нажал несколько кнопок на пульте. Щелчок — в протезах что-то зажужжало, ожило. Анна ощутила слабую вибрацию, будто внутри рук зашевелились тысячи крошечных муравьёв.

— Попробуй сжать кулак. Медленно.

Анна подумала о кулаке.

Протезы дёрнулись. Резко, хаотично — пальцы сжались с такой силой, что сервоприводы жалобно хрустнули, а кончики металлических пальцев стукнули о металлическую ладонь.

— Стоп-стоп-стоп! — Алексей замахал рукой. — Перегруз. Усиление слишком большое. Сейчас убавлю. — он застучал по планшету.

— Что случилось? Анна посмотрела на свои руки. Они дрожали. Точнее, едва заметно вибрировали. Мелкая, высокочастотная вибрация.

— Твой сигнал слишком мощный. Мозг привык командовать мышцами, которым нужно много нейронов для одного движения. А здесь — 256 каналов. По сути, для очень сильного и сложного движения, заранее запрограммированного в ИИ протеза, нужен всего один простой импульс. В общем, сигнал избыточен. Придётся калибровать, чтобы не перебарщивать. Но это не беда, подстроимся, такой баг исправляется легко.

— Нет-нет… мои ладони дрожат… как будто я очень сильно волнуюсь, а они… а они живые

— Ерунда, они не живые. Это просто вибрация: «Эдди» прогружает свою систему. Такое бывает. Особенно когда аккумуляторы полностью заряжены.

Он повернул виртуальное колёсико на планшете. Вибрация утихла, пальцы расслабились.

— Теперь пробуй ещё раз, — сказал Алексей. — Очень медленно. Представь, что ты сжимаешь не кулак, а что-то невероятно мягкое — беспомощного птенца, цыплёнка. Или хрупкий цветок. Нежно. Помни: избыточное усилие — и ты его убьёшь.

Анна представила.

Пальцы шевельнулись. Сначала мизинец — едва заметно, потом безымянный, потом все вместе — медленно, плавно, почти как живые. Кулак сомкнулся. Не до упора, а ровно настолько, насколько она хотела.

— Получилось, — выдохнула она.

— Разжимай.

Пальцы распрямились. Так же плавно, так же послушно.

— Боже…

— Ну-ну, не расслабляйся. Теперь попробуй указательный палец. Ты его уже сгибала. Теперь просто пошевели им. Туда-сюда.

Указательный палец левой руки дрогнул, приподнялся и опустился. Очень быстро. Потом правой руки. Средний. Безымянный. Ноги тоже слушались — она сгибала и разгибала колени, двигала ступнями, ощущая, как натягиваются какие-то внутренние тросы.

— Я чувствую все конечности, — прошептала Анна. — Не как свои прежние живые, но… эти тоже теперь мои… Я чувствую, где они, как они двигаются, где кончаются, как меняют своё положение в пространстве!

— Это проприоцепция, — кивнул Алексей. — Мышечное чувство. Протезы передают сигналы о положении конечностей. Ты всегда будешь знать, где находятся твои руки и ноги, даже с закрытыми глазами.

— Они мои, — повторила Анна. — Мои, настоящие!

— Твои-твои, — подтвердил Алексей. — Помнишь, мы договорились — только не ной. Теперь ты просто должна научиться ими пользоваться. Как ребёнок, только быстрее. Раз в сто. Мозг взрослого более подготовлен, так что ты должна адаптироваться примерно за пару дней, не больше.

Анна подняла руки, повертела кистями. Движение вышло плавным, почти естественным. В пиксельном мире руки выглядели как два изящных контура с линиями внутри. В целом контуры были абсолютно прозрачными, так как и стенки, и кабели, и аккумуляторы с процессорами внутри протезов также обозначались лишь тонкими линиями или очертаниями отдельных деталей. Но это было не важно. Главное, она видела, как силуэты её новых рук, состоящих из белых линий на чёрном фоне, двигаются в такт её мыслям.

— Дай мне что-нибудь, — попросила она. — Что-то простое, юзверское.

— Юзерское? — усмехнулся Алексей. — Ты это, завязывай со сленгом. У нас тут серьёзное предприятие. ВПК, все дела. Так... ну вот!

Алексей оглянулся, поднял с тумбы пластиковый стаканчик. Пустой, лёгкий, обычный — такие же стояли в автоматах с водой. Протянул Анне.

— Юзверское?

— Юзверское из юзверских.

— Хорошо. Только бери осторожно, стаканчик хрупкий и лёгкий. Если сожмёшь слишком сильно — хрустнет.

Анна медленно протянула руку. Пальцы коснулись стаканчика. Она ощутила прикосновение — слабое, приглушённое, будто сквозь тонкую перчатку. Но это было настоящее прикосновение к настоящему предмету.

Сомкнула пальцы. Стаканчик послушно замер в ладони.

— Я держу его, — сказала она. — Держу.

Она смотрела на стаканчик. Белый контур на чёрном фоне. Её рука, обнимающая этот контур. Её собственная рука.

— Невероятное чувство, — едва слышно произнесла Анна. — Похоже… теперь я снова человек.

Она повернула голову и неожиданно подмигнула Алексею — что выглядело очень странно, учитывая, что глаза были слепы.

— Эх, Шевченко... Жаль, причёска моя подкачала. Ладно. — Анна резко хлопнула ладонями по подлокотникам кресла. — Хватит лирики, сейчас разревусь. Вот что: научи меня на этой штуковине кататься. А то, знаешь ли, надоело быть приложением к кровати, даже если кровать теперь на колёсиках.

— Я думаю... можно пробовать даже сегодня, — ответил Алексей и снова поймал себя на мысли, что этот взгляд невидящих глаз в сочетании с направленными на него зрачками выбивает из колеи. Слишком пристально. Невидящий взгляд смотрел сквозь него, пронзал, словно пуля навылет. — Но коляску надо откалибровать под тебя. У тебя же не просто кресло-каталка, а инновационный прибор со всякими... тоже, скажем, гаджетами.

— Вот и прекрасно, — кивнула Анна. — Организуешь? Только желательно побыстрей. Потому что у меня к тебе предложение.

Она выдержала паузу, и Алексей почувствовал себя мышью перед кошкой. Металлической кошкой. С пиксельным зрением и электродами в мозгу.

— Я приглашаю тебя на свидание.

— Что? — Алексей задержал на девушке взгляд, уголки его губ слегка дрогнули.

— Не драматизируй, Шевченко. — Анна легонько отмахнулась, и протез послушно описал плавную дугу. — Просто хочу, чтобы ты отвёл меня в буфет. Здесь же есть буфет, на вашем супер-военном мега-заводе? Посидим, как люди. Я поем что-то нормальное. Сама. А то от йогуртов и кормления с ложечки у меня скоро крыша поедет сильнее, чем от объяснений, как работают ваши чёртовы импланты. Ну и... — она запнулась впервые за весь разговор. — Хочется уже вернуться в жизнь, понимаешь? Чувствовать себя не обрубком мяса, а человеком. Жить! А жить — это значит есть не в койке для ампутантов, а за столом. И хотя бы в туалетную комнату, извини за подробности, ходить самостоятельно, справлять нужду, так сказать, без мамы и судна. Раньше я даже не представляла, насколько это важно для чувства собственного достоинства!

Она говорила это с вызовом, но Алексей услышал за вызовом другое — отчаянную попытку вернуть контроль над собственной жизнью. Самый базовый, примитивный контроль, который здоровые люди даже не замечают.

— Ну так что? — Анна прищурилась. Камеры на лбу чуть сместили фокус. — Сделаешь девушку счастливой? Организуем вылазку?

Алексей посмотрел на неё. Лысая, в больничной рубашке, с руками и ногами, которые жужжали при каждом движении. И при этом — активная и живая. Девушка. Тонкая. Красивая. Кокетливая. Уверенная в себе.

— Конечно организуем, — улыбнулся он. — Только уговор: сначала тест-драйв по коридору. Научу тебя этой махиной управлять, а потом уже — виражи по этажам. Идёт?

— Ну вот! — просияла Анна. — Слышу ответ не мальчика, но мужа.

— Аннушка, Вам бы в стендап.

— Нет, Алёшенька, мне бы пожрать что-нибудь. Так есть у вас тут нормальный буфет или нет?

УСЗ 9. Жуки

Кресло стояло у окна, развёрнутое к двери, фиксаторы на бёдрах и груди были застёгнуты. На подлокотниках тускло мерцали в режиме ожидания сенсорные панели. Анна провела пальцами по гладкой, чуть шероховатой поверхности, чувствуя едва заметную пульсацию. Панель послушно подсветилась бледно-голубым контуром. Загорелась надпись:

«Сенсорная панель управления. Режим ожидания».

Вспыхнула и погасла. Интересно, что пиксельное зрение прописало надпись на сенсорной панели собственным скупым пиксельным шрифтом. Сама же панель оставалась пустым голубым прямоугольником. Как и телефон, который пока ей не дали. Получалось, видеть то, что реально написано на экране или, допустим, в газете, в книге, на телевизоре — Анна не могла. Только расшифровку, которую даёт ей «Эльга». Честно говоря, мысль выглядела немного пугающе. Как в какой-то «теории заговора» — машина показывает человеку только то, что считает нужным, реальность же видит только сама.

Отгоняя наваждение, Анна помотала головой. Как раз в это время на неё снова обратил внимание Алексей, перед этим усиленно регулировавший что-то на планшете.

— Ну что продолжим? — Шевченко остановился рядом, окинул её внимательным взглядом.

— Конечно.

Алексей обошёл кресло, проверил фиксаторы, потом наклонился к сенсорной панели на правом подлокотнике.

— Сейчас будем с тобой учиться ездить. — задумчиво прокомментировал он. — На этом кресле и не только.

— Не только?

— Сегодня начнём играть. — Алексей загадочно улыбнулся. — С «Эльгой» и «Эдди» ты уже подружилась. Теперь добавим к ним ещё одну игрушку.

Он отстучал пальцем по сенсорной панели какой-то код, и над ней вспыхнула голубая надпись:

«Нейроинтерфейс: активирован. Связь с оператором: установлена».

Анна почувствовала, как в затылке что-то едва заметно щёлкнуло — знакомое ощущение после вчерашней калибровки. Хотя, если честно, щелчки в собственной голове немного раздражали.

— И что это за ерунда? — она подняла слепые глаза на Шевченко, точнее, посмотрела на него камерами во лбу, а глаза поднялись на собеседника сами.

— Именно то, что ты прочитала — не моргнув глазом ответил Алексей. — Кресло установило связь с оператором. Оператор это ты. А кресло — это кресло. Как там у Кэролла? Знакомься, Алиса, это пудинг.

— Вот ты клоун, Лёха. За буфет, конечно, я всё прощу, но... можно чуть более подробно на этом месте?

— А как тебе ещё подробнее объяснить? — притворно удивился Алексей и похлопал по подлокотнику каталки с довольным видом. — Кроме протезов рук, ног и камер, к твоей системе управления только что подключилось и это самое кресло. Теперь ты можешь им управлять словно собственной рукой... Ну, чистить зубы креслом, конечно, не сможешь, функционал, как ты понимаешь иной. Но во гонять на нём — таки да. — Не стесняясь, Алексей взял девушку за руку и поднёс её кисть к правой сенсорной панели. — Видишь в углу значок в виде шестерёнки? Нажми и удерживай две секунды.

Анна послушно коснулась указательным пальцем протеза маленького значка. Панель мягко вибрировала, потом над ней загорелась надпись:

«Режим управления: активирован. Управление бионическими протезами нижних конечностей синхронизировано с локомоторным модулем ТС».

— Чего? — Анна уставилась на надпись.

— Того, — сказал Алексей. — Двумя ногами пошевели.

— В смысле? Я этим креслом теперь ногами могу управлять?

— Ты делай что говорю. Не болтай, женщина.

Анна попробовала согнуть колено — протез послушно согнулся, но кресло даже не дрогнуло.

— Не реагирует?

— Потому что ты двигаешь одной ногой, балда. А я сказал: двумя. Система ждёт синхронных движений обеими протезами нижних конечностей. Это чтобы ты могла свободно менять положение корпуса, не управляя коляской. И параллельно делать что-то руками.

— Что например?

— Как ковбой отстреливаться от индейцев с двух рук по-македонски, что же ещё? Сейчас попробуй обе стопы одновременно поднять на носки. Синхронно.

Анна сосредоточилась. Протезы ног, до этого неподвижно стоявшие на подножках, послушно приподнялись в носочной части, пятки остались на месте. Кресло дёрнулось и плавно, почти бесшумно покатилось вперёд.

— Вот это да! — она инстинктивно опустила стопы, и коляска замерла. — То есть я реально... управляю своей каталкой?

— Ага. Внимательно! Обе стопы на носки — газ. Обе стопы на пятки — тормоз. Обе синхронно в сторону — поворот. Хочешь влево — направляешь стопы влево, хочешь вправо — вправо. Всё делаешь синхронно, обеими ногами. А если поставишь коляску на парковку — сможешь делать ногами что угодно, она не тронется. Допустим, пятку о пятку почесать. Если конечно, у тебя протезы зачешутся.

— А парковка... это как?

— Оторви передние части обеих стоп от подножек и одновременно опусти обратно. Как будто притопываешь.

Анна приподняла стопы, подержала секунду в воздухе и опустила. Кресло издало тихий щелчок, и на панели высветилось:

«Парковочный тормоз: активирован».

Она попробовала поднять стопы на носки — коляска не двинулась.

— Работает, — с довольным видом констатировал Алексей. — Теперь сними с парковки.

Она повторила движение: стопы вверх и сразу вниз, лёгкий шлепок. Надпись сменилась:

«Парковочный тормоз: деактивирован».

— Понятно... А если я просто начну случайно шевелить ногами — одна туда, другая сюда? Коляска поедет?

— Нет. Только синхронные движения. Так что можешь сидеть, болтать ногами, переставлять их — кресло будет стоять. Главное, чтобы движения не были синхронными. Или поставь на парковку, и вообще не думай об этом. Кроме парковки можно кресло отключить. Также — правой рукой на иконку с шестерёнкой на сенсорной панели. Тогда кресло вообще ни на что реагировать не будет. Короче, как в автомобиле. Иконка на сенсорной панели — завод автомобиля ключом. Удар двумя стопами — снять или поставить на паркинг. Всё понятно?

— Кажется да. Всё вроде не сложно.

— Естественно. Система же делалась для пользователей, а не для академиков. Как ты выражаешься, «юзверская».

— Ну да.

Анна откинулась на спинку, с удовольствием ощутив, как кресло теперь слушается не мысленных команд как протезы, а более привычных для водителя автомобиля движений ног. Это было даже естественнее.

— А если я захочу встать? Пересесть на кровать?

— Так же, деактивируешь режим управления. Удержание иконки две секунды пальцем протеза. Попробуй, кстати.

Анна коснулась значка. Панель моргнула:

«Нейроинтерфейс: деактивирован. Связь с оператором: приостановлена».

Она попробовала согнуть колено — протез согнулся. Приподняла стопу — коляска не двинулась. Теперь её слушались только ноги, без личного транспортного средства, и можно было переставлять их, не боясь, что каталка сорвётся с места.

— А ходить я пока не могу? — спросила Анна с лёгкой надеждой.

— Увы, нет, — Алексей покачал головой. — Программы ходьбы и бега в данный момент тебе не доступны, не торопись. Позже я объясню почему. Но ходить ты будешь, не переживай, это просто следующий этап. А пока — поднимай ноги, двигай ими, пересаживайся — ради Бога. Сама знаешь, протезы тяжёлые, без подключения сервоприводов ты в кровати даже повернуться на другой бок не сможешь.

Анна кивнула. Она снова активировала режим управления через панель и осторожно, синхронно подняв стопы на носки, отправила коляску вперёд. Кресло слушалось движений ног, как продолжение тела. Это было странное, но невероятно приятное чувство — двигаться самой, пусть даже и на кресле.

— Обалдеть... — выдохнула она, лихо развернувшись синхронным наклоном стоп влево. — Да я, блин, чёртов Шумахер. Шевченко, гони права!

— Ты на счёт Шумахера не горячись, Ань. Ты ведь знаешь что с ним?

— Да как-то нет. А что?

— Он получил серьёзную травму много лет назад. Слава Богу уже не прикован к постели и может самостоятельно передвигаться. На кресле-каталке. Как ты.

— Прости, я...

— Да я то причём? Просто от травмы, каталки и ампутации не застрахован никто.

— Это точно.

— Ладно не будем о грустном, — махнул рукой Алексей. — Сейчас — давай-ка ещё круг. До поста медсестёр и обратно. Только аккуратно, там поворот крутой.

Анна засмеялась и, подняв стопы на носки, отправила коляску в путешествие по коридору. Металлические стопы послушно вставали на носки, на пятки, синхронно поворачивались — и кресло плавно скользило по линолеуму, слушаясь каждого движения.

В пиксельном мире перед глазами мелькали белые контуры стен, голубые прямоугольники дверей, зелёные силуэты редких прохожих, шарахающихся от несущегося инвалидного кресла с безумно счастливой девушкой в розовой больничной рубашке.

Они носились по коридору минут двадцать. Это было упоительное чувство свободы — двигаться, не дожидаясь, пока кто-то перевернёт тебя на кровати, чтобы вытащить судно или для профилактики пролежней. Мать стояла в дверях палаты и смахивала слёзы.

— Мам, смотри! — крикнула Анна, синхронно наклонив стопы влево и описав лихой разворот. — Помнишь мою розовую Испано-Сюизу? Так вот это круче в тысячу раз! Нет, в миллион! В сикстилион! Я еду по коридору! Сама!

— Ох, Аннушка, — мать покачала головой, вытирая слёзы. — Едешь-то как лихо... Смотри, не расшиби себя только. А Сюиза твоя... ну её, была и была. Главное, что ты сама сейчас есть...

— Ладно, хватит гонять, — остановил Анну Алексей, когда она совершила десятый круг почёта вокруг поста медсестры. — Загоняй в палату. Начнём работать.

***

В палате Шевченко подключил свой планшет к разъёму в подлокотнике кресла. Пиксельный мир Анны моргнул и сменился.

Вокруг неё больше не было стен. Была бесконечная, чёрная, слегка пульсирующая пустота, расчерченная бледной и плоской координатной сеткой. Анна парила в центре этого ничто, одновременно сидя в своём «гоночном» кресле.

— Что за чертовщина? — спросила Анна, оглядываясь вокруг, в пиксельной вселенной.

— Перед тобой виртуальный полигон, — донёсся голос Алексея откуда-то из-за пределов окружающей чёрной пустоты. — Твой имплант подключён к нашему учебному серверу. С этого момента твоё кресло становится не просто средством передвижения, а командным пунктом для управления... Ладно об этом чуть позже. А теперь смотри.

Перед ней, метрах в двадцати, начала формироваться картинка. Координатная сетка изогнулась — превратившись в объёмную карту — географический ландшафт: в чёрной мгле совершенно явно появились холмы, низины, широкие плоскости равнин, извилистые ленты рек и ручьёв. Всё было выполнено в той же пиксельной графике, что и её обычное зрение: белые контуры рельефа, бескрайний чёрный фон, голубые линии воды.

— Перед тобой рельеф игрового поля боя, — пояснил Алексей. — Ну а сейчас… появятся игровые юниты.

И правда, в следующее мгновение, прямо над контуром горизонта, с противоположной стороны бескрайней равнины, возникло едва различимое облако. Оно состояло из множества хаотично движущихся точек. Облако очень быстро росло, вероятно, стремительно приближалось. Анна смогла разглядеть детали. Точки расширились и стали напоминать схематически нарисованных насекомых, жуков.

— Жуки? — удивилась Анна.

— Будешь проводить дезинсекцию, — усмехнулся Алексей, — Для простоты восприятия: красные юниты любых оттенков и тонов — чужие. Абстрактный игровой противник.

Он что-то тронул на своём планшете, и в пиксельном поле зрения Анны, прямо перед ней, появилась новая информация. В чёрной бездне с координатной сеткой, в нижней части «экрана», а точнее — бесконечного тёмного «визуального поля» — начали появляться чёткие зелёные символы. Они выстраивались в группы, замирали, перестраивались. Их было много — больше сотни.

— А вот это уже «твои» юниты. Зелёные, — пояснил Алексей. — Армия королевы Анны. Или, если хочешь, не юниты, а новые «протезы». Настоящих протезов, рук и ног у тебя четыре, ну а типов и групп зелёных юнитов — по необходимости. Ты ведь помнишь, что даже шесть каналов дают миллион уникальных комбинаций? У тебя — двести пятьдесят шесть, так что… В условиях современной человеческой цивилизации, её экономики, мобилизационных возможностей — это число, фактически обозначающее бесконечность. Сейчас мы настроим «Эльгу» и «Эдди» на управление ими. Как в первый раз, когда ты училась шевелить пальцами. Только вместо пальцев — виртуальные субъекты. Видишь значки?

Анна присмотрелась. Значки были стилизованными, но узнаваемыми.

— Вижу, — кивнула она. — Но пока не понимаю что есть что.

— Объясню. Главное, постарайся запомнить. Отличаются — символами и цветом.

— Но их довольно много, — Анна вгляделась россыпь зелёных символов. — я бы сказала несколько больше чем у человека руки и ног. И даже пальцев на руках и ногах.

— Да, но меньше чем работающих внутренних органов, движущихся частей вроде челюсти, языка, век, мимических мышц, поднимающейся и опускающейся грудной клетки, и у же тем более — чувствительных рецепторов на коже. Так что «много» — понятие относительное. Если быть точным — их тут ровно сто сорок восемь. Максимальный сводный залп. Да и потом... управлять ты можешь хоть каждой из них, хоть разбив по группам. Но сначала — идентификация. Приглядись!

Алексей выделил одну из групп. Три примитивных, но довольно крупных символа, яркого салатого цвета. Символ представлял из себя обычный пустой круг с тонкой гранью.

— Это «Розы». Твоя разведка. В каждой рабочей группе — три штуки. Они летают высоко, быстро. Высота первой — тысяча метров, второй — пять тысяч метров, крайней — двадцать тысяч метров. Скорость — гиперзвук, тысяча восемьсот километров в час. Дальность — тысяча двести. Боевой части нет, только сенсоры. Наблюдатели. Запомнила?

— Запомнила, — пожала плечами Анна. — Бледно-салатовый цвет, символ — пустой кружок. А почему «Роза»? И кстати, «Роза» что, зелёная?

— А ты хотела чтобы тебя прям «розу-розу» нарисовали? — удивился Алексей, — пикселей мало, изображение максимально стилизованное. К тому же отличается от остальных «зелёных» своим цветом. Но главное — значки юнитов классифицируются прежде всего по функционалу. То есть и у «красных», и у «зелёных» — разведчики и прочие типы юнитов будут обозначаться одинаковыми символами. А отличаться — по цвету. Ну и по названиям. У них юниты иначе называются. Но значки по функционалу — почти те же. Понятно?

— Пока не очень. Но допустим.

— Повтори характеристики.

— Так... «Розы», разведчики. Высота — тысяча, пять тысяч, двадцать пять тысяч. Скорость — тысяча восемьсот.

— Молодец. Так, теперь просто представь, что эти «Розы» двигаются. Не каждая по отдельности, а все три сразу. Просто вообрази, что они смещаются влево. Двигай ими словно собственными руками. Давай!

Анна сосредоточилась. И мысленно «увидела», как три салатовых кружочка, висящих в чёрной пустоте, плавно плывут по сетке влево. Никаких усилий, никакого напряжения — просто мысль, как тогда, когда она училась шевелить пальцами протезов.

В импланте что-то произошло. Слабый, едва уловимый сигнал, знакомый по первой калибровке, прокатился от затылка к вискам. На графике, который висел перед её внутренним взором, возник чёткий, высокий пик, отчётливо выделяющийся на фоне хаотичной ряби фоновой активности.

— Есть, — сказал Алексей. — Паттерн «Розы-влево» зафиксирован. Сейчас я синхронизирую его с виртуальной моделью. Смотри.

Он повозился с планшетом — Анна услышала тихие щелчки кликов.

— Теперь попробуй снова. Так же мысленно представь, что они двигаются влево. Но теперь уже непосредственно в симуляции.

Анна снова сосредоточилась. Тот же мысленный образ — три салатовых кружка плывут влево. Но на этот раз, едва мысль сформировалась, три символа, до этого неподвижно висевшие в пустоте, плавно и послушно сместились влево. Анна вздрогнула от неожиданности — это было так же естественно, как если бы она двинула пальцем, но пальцы оставались на месте, а двигались значки.

— Боже... — выдохнула она. — Но ведь это же не протезы. Да как...

— Теперь вправо, — перебил Алексей, — то же самое.

Анна представила движение вправо. Символы послушно поплыли назад. На графике возник новый пик, чуть более пологий.

— Записано. Ещё раз влево. Закрепляем.

Анна повторила. Символы снова сместились влево, но на этот раз чуть быстрее, словно сигнал проходил по более гладкому каналу.

— Ещё раз. И снова вправо.

Они повторили каждое базовое движение по три-четыре раза. Влево, вправо, вверх, вниз, по кругу, остановка, возврат. Каждый раз график выдавал чёткие, повторяющиеся пики — почти идентичные, с минимальными отклонениями. Анна чувствовала, как её мозг, точнее «Эльга и Эдди», выстраивает нейронные дорожки, как мысль превращается в команду почти мгновенно.

— Отлично, — сказал Алексей, когда последний паттерн — возврат в исходную точку — был зафиксирован и синхронизирован. — Базовые паттерны на «Розы» готовы. Пробуем следующий тип.

Он выделил новую группу. Шесть точек. Травянисто-зелёные, со значками в виде трёхлучевых крестов.

— Это «Ромашки». Символ — «трикселион» или трёхлучевой крест. Назначение — подавление ПВО. Шесть штук. Высота полёта — от пятидесяти до двух тысяч метров. Скорость — шестьсот-восемьсот. Дальность — сто двадцать. Кассетная боевая часть, на двадцать четыре самонаводящихся суббоеприпаса. Задача «Ромашек» — очистить небо, проложить коридор. Одна такая ракета может накрыть… — он запнулся, — может накрыть несколько Охотников или десяток переносных Жал.

— Поняла. Символ — трикселион, задача — очистить небо. Шесть, две тысячи, восемьсот, сто двадцать. При ударе распадается на части, каждая из которых способна настигнуть цель самостоятельно.

— Молодец, схватываешь на лету. Сейчас я сотру временные настройки и запущу чистую запись. Ты будешь представлять движения для всей группы, как единого целого. Мы повторим всё то же самое: влево, вправо, вверх, вниз, круг, остановка, возврат. Каждое движение — три-четыре раза. Поехали.

— А почему так много раз? — спросила Анна, на секунду отвлекаясь от созерцания шести «трёхлучевиков».

— Потому что паттерн должен стать устойчивым. В первый раз твой мозг просто ищет дорожку. На второй — запоминает. На третий — начинает использовать её автоматически. После четвёртого-пятого раза система ИИ сможет отслеживать изменения сама, без моей ручной подстройки. Давай, не отвлекайся.

Анна кивнула и закрыла глаза. Шесть триклесионов, единое облако травянисто-зелёного цвета. Она представила, как они смещаются влево.

График дал чистый, мощный пик.

— Есть. Синхронизирую. Теперь в симуляции.

Она открыла глаза, сосредоточилась. Мысленный образ — и шесть крестов плавно поплыли влево.

— Ещё раз.

Они повторили. Потом ещё. К третьему разу точки двигались уже быстрее, без малейшей задержки, как будто реально являлись частями её тела.

Дальше пошло быстрее.

— «Одуванчик» — сказал Алексей, — это следующий тип.

— Какое-то несерьёзное название, — заметила Анна.

— Не более не серьёзное, чем «Пион» или «Гиацинт», — возразил Алексей. — Или «Герань». Смотри. Сорок изумрудных шестилучевых снежинок.

Анна даже присвистнула.

— Сорок штук сразу?

— А ты про двести пятьдесят шесть каналов, помнишь? Теоретически, ты способна управлять и миллионом юнитов. Сейчас — только сорок. Итак, «Одуванчик». Массовая зачистка. Высота та же, скорость пятьсот-шестьсот как и у «Ромашки». Также — кассетная боевая часть, но уже на четыреста восемьдесят самоприцеливающихся суббоеприпасов. Задача — накрывать большие площади и большое количество лёгких юнитов противника, то есть — небронированных целей. «Одуваны» идут волной после того, как «Ромашки» продавили воздушную оборону, РЭБ и ПВО. Но с ними будет сложнее.

— Потому что их много?

— Потому что твой мозг пока не тренирован. И должен научиться управлять большой массой, не думая о каждом элементе. Представь, что ты двигаешь не сорок точек, а единое большое облако. Как будто двигаешь не пальцем, а целой рукой. Растопыренной рукой, с пальцами, выдвинутыми вперёд. Точнее — с сорока невероятно длинными пальцами.

Анна закрыла глаза. Она представила изумрудное облако. Сорок шестилучевых «снежинок», слившихся в единое целое. Мысленно «толкнула» облако вперёд.

График вздрогнул.

— Есть! — голос Алексея звучал удовлетворённо. — «Одуванчик-вперёд» записано. Синхронизирую.

Анна открыла глаза, снова сосредоточилась. Сорок изумрудных символов послушно двинулись, но уже в других направлениях.

— Назад. Влево. Вправо. Вверх. Вниз. По спирали.

Команды давались не просто. Но они повторяли каждое движение по три-четыре раза, закрепляя паттерны, синхронизируя их с виртуальной моделью. Алексей следующую одну группу. Восемь точек. Зелёно-песочные. Символ — перевернутая буква «Т». Летящая ножкой вперёд.

— «Васильки». Разминирование. Девять штук. Высота — до пятисот метров. Скорость разная — пяти до двухсот километров в час. Кассеты, восемьдесят-сто сапёрных суббоеприпасов. В основном залпе не участвуют, предназначены исключительно для создания коридоров.

— Сапёры, суббоеприпасы, высота пятьсот, скорость до двухсот, девять штук, — без сопротивления повторила Анна.

Они отработали команды для «Васильков». Восемь точек слушались легко — после сорока «Одуванчиков» это казалось почти отдыхом.

— Дальше, «Ландыши», — сказал Алексей.

Тридцать точек. Равносторонние треугольники. Тёмно-зелёные, почти хаки.

— Средне-тяжёлые ударники. Тридцать штук. Скорость — восемьсот-девятьсот. Высота — практически любая в горизонте до нижней границы стратосферы, то есть до двадцати тысяч метров. Суббоеприпасов всего три, но каждый очень мощный — не менее девяносто килограммов. Бьют по укреплениям, по броне. Один такой суббоеприпас — может накрыть бункер, опорный пункт, большой склад, многоэтажное здание. Задача — добить то, что осталось после «Ромашек» и «Одуванчиков». Или же вскрыть не доступные прочим зелёным юнитам укреплённые или слишком крупные цели.

— Тёмно-зелёные. Треугольники. Вскрытие или добивание укреплённых целей. — Повторила Анна. — Я поняла.

Они отработали команды для «Ландышей». Анна чувствовала, как её мозг учится переключаться между группами.

— И последние, — голос Алексея стал почти торжественным, мрачным. — «Лилии». Самые крупные цветы. Довод королей.

Четыре символа. Стальные, синевато-серые, с символами в виде ромбов.

— Сверхтяжёлые. Баллистические и квазибаллистические. Скорость — две тысячи шестьсот километров в час, или же семь и восемь десятых Маха. Дальность — пятьсот километров. Боевая часть — триста килограммов, проникающая или объёмно-детонирующая. Пробивают четыре метра укреплённого железобетона. Их мало, но они уничтожат всё, что не достали предыдущие юниты. Действительно — довод королей. Ну, или в данном случае, Королевы.

УСЗ 10. Тренировка

Анна не отрываясь смотрела на графику перед собой, но услышала скрип. Вероятно, это Алексей откинулся на спинку своего стула.

— Ладно, «королева», — сказал он, — базовые паттерны на управление юнитами записаны и синхронизированы. Теперь система ИИ будет отслеживать их сама. Если твой мозг начнёт генерировать команды с небольшими отклонениями, алгоритмы подстроятся в реальном времени. Тебе не нужно будет заново калиброваться каждый раз... А теперь самое интересное. Давай посмотрим, как ты будешь ими управлять в игре.

— А разве не так же? — удивилась Анна.

— Не совсем. В бою у тебя будет почти полная свобода действий. Ты сможешь выделять любые юниты, любые группы, в любом порядке и последовательности. Смотри!

Алексей снова отстучал на планшете, и перед Анной, в пустоте, появилась новая россыпь зелёных точек. Сто сорок восемь штук, все типы, все группы. Они висели в воздухе, каждая со своим значком, каждая со своим оттенком зелёного.

— Каждый юнит, который подключён к твоему импланту, — пояснил он. — автоматически выделяется зелёным цветом. Проще: если ты видишь юнит и он зелёный, значит — ты можешь им управлять. Как всеми вообще, так и по одному. Так и всеми — по одному. Понятно?

— И по двое, и по трое?

— Как угодно. Я же сказал тебе: каналов хватает. Кроме того — все они «подруливаются» ИИ, твоим имплантом.

— Утрата управления возможна? Если юнит погиб, повреждён или банально прервалась связь?

— Если погиб или повреждён — да. Если пропала связь — нет, юнит будет выполнять задачу, поставленную перед потерей связи. Разумеется, если задача тобой сформирована для юнита или его группы. Пока не заморачивайся этим, это не сложно.

Анна молчала, переваривая информацию.

— Любопытно… — произнесла она наконец. — Я смотрю на что-то — и оно двигается. Я много читала про «Нейролинк» Илона Маска, но, честно, никогда не верила что это правда. Думала, дешёвый пиар, поддержка имиджа его «гениальности» в медийке. А вот поди ж ты... Честно, пахнет какой-то убогой божественностью. Из забавного японского киберпанка.

— Нет, — возразил Алексей. — Не пахнет. Во всяком случае я понятия не имею как пахнет «японский киберпанк». Да — ты можешь двигать юнитами словно собственными протезами. Но только теми юнитами, что подключены к твоему импланту. Точнее — к процессорам, к которым подключён твой имплант, считывающий паттерны мозга. Так что никакой божественности тут нет. Ты не господь, а оператор-инвалид с проводками в черепе. Да ещё. Разница между тобой, Малоном Иском и Богом — в том, что у последнего всё получается с первого раза. А вам, двум балбесам, по этому пути ещё бежать и бежать. Примерно как Маску — пешком до Марса. Но главное, Анна, — Бога нельзя убить. А тебя, моя дорогая, — кончит первый красный юнит, если прорвётся через твоих, зелёных. Поняла?

— Лёша, ты слишком много с Верещагиным общаешься, какой-то грубый. А я, типа, девушка.

— Ты, типа, ампутант. Не забывай об этом.

— Да с вами забудешь, блин.

— Вот и прекрасно. Просто… не стоит сильно радоваться успехам. Мы слишком долго к этому шли. Слишком много ошибок совершили. И ты не представляешь, сколько ещё совершим. Вместе с тобой. Получится — и слава Господу. В эйфорию впадать не стоит.

— Понятно. И кстати...

— Что?

— У Бога тоже не всё с первого раза получается. Как известно, мир создан аж за целых семь дней. ИИ посчитал бы всё бы быстрее.

— Да ты что?

— Ладно. Сколько времени это займёт?

— Что именно?

— Ты сказал, что по этому пути ещё бежать и бежать. Сколько предполагает программа тренировок, чтобы считаться готовой всем этим управлять?

— По-разному. Кто-то учится за неделю, кто-то за месяц. У тебя преимущество — нет настоящих рук и ног, только протезы. Нет шума. Твой мозг может управлять только внешними юнитами. Протезами рук. Протезами ног. Протезом кресла-каталки. Протезами «Роз», «Лилий», «Ландышей».

— Никогда бы не подумала, что отсутствие конечностей это преимущество.

— Есть многое не свете, друг Горацио. Давай работать.

Алексей выделил на карте группу «Ромашек» — сорок изумрудных значков.

— Попробуем ещё раз. Только теперь не просто двигать их, а совершить манёвр. Представь, что они должны обойти вот это препятствие, — он указал на геометрический холм в центре карты-сетки. — Раздели юниты на две группы. Одна идёт слева, другая — справа. И сходятся за препятствием.

— Зачем?

— Чтобы окружить и нанести удар с разных сторон, разумеется. Такова тактика успешного поражения цели. Сначала ты учишься двигать, потом — сложно.

Анна сосредоточилась. Она посмотрела на сорок изумрудных знаков. Разделила взглядом на две половины. Левая — двадцать. Правая — двадцать. Мысленно отдала команду.

Точки двинулись. Не сразу, не идеально — левая группа чуть замешкалась, правая ушла слишком далеко в сторону. Но через несколько секунд они выровнялись и сошлись ровно в той точке, которую Анна задала.

— Неплохо, — оценил Алексей. — Для первого раза — даже очень неплохо. Ещё раз.

Они повторяли манёвр снова и снова. Анна училась делить группы на две, на три, на десять частей, объединять, разъединять, разворачивать, маневрировать.

Через час Анна чувствовала, что мозг плавится. Но вроде бы — всё получалось как надо.

— Это просто невероятно, — словно прокомментировал её мысли Алексей. — Обычно на калибровку паттернов уходит несколько суток, а у тебя... Ладно, это была лишь отработка основ. Теперь перейдём к более сложному.

Анна услышала шорох — Алексей возился с чем-то за её спиной. Потом шаги — он вышел из-за кресла и встал перед ней. Анна переключилась с карты на камеру, зелёный силуэт стоял прямо перед ней.

— Сейчас, — пояснил Алексей. — Я буду видеть то же самое, что и ты.

Он надел на лицо очки. Либо те самые, что приносил Верещагин, либо очень похожие. Массивные, стильные, дужки утолщались у висков, переходя в широкие пластины, закрывающие глазам вид сбоку. Алексей надел их, аккуратно поправил на переносице, и зелёный силуэт лица стал ещё более схематичным.

— Это, — он неожиданно поднял руки, — для обратной связи.

На его пальцах оказались перчатки — плотно облегающие, чёрные в чёрном поле, но оплетённые серебристыми нитями. На тыльной стороне каждой перчатки Анна заметила крошечные пульсирующие точки — датчики или излучатели. Алексей пошевелил пальцами, и в ответ в её пиксельном мире что-то едва заметно дрогнуло — словно сама пустота отозвалась на его движение.

— С очками я могу видеть твою картинку, — заявил он. — А с перчатками — показывать тебе на определённые точки виртуальной карты. Где я указываю — там загорится метка. Удобнее, чем объяснять словами «левее, правее». Поехали.

Он тронул планшет — Анна услышала сухой щелчок «клика». Пиксельный мир перед ней моргнул, перестраиваясь. Перед неё вновь расстелилась чёрная, абсолютно чёрная плоскость, расчерченная бледной белёсой сеткой. Квадраты сетки уходили вдаль, к горизонту, где сетка сжималась в тонкую линию. Уже почти привычно линии изгибались, взбирались на холмы, спускались в низины, обходили овраги. Настоящий трёхмерный рельеф, пейзаж, только переданный на красками на холсте, а координатной сеткой.

— Полигон, — сказал Алексей. — Десять на десять километров. Всё, что ты видишь, — сетка координат, высоты отмечены тултипами цифр по балтийской системе высот. Пока на карте ничего нет, только рельеф. Со спутника и географической базы данных.

— А что должно быть? — спросила Анна, разглядывая пустые квадраты.

— То, что ты сможешь найти в «тумане войны». Ну или то, что тебе подсветит общевойсковая разведка. Однако лучше — ни на кого не надейся. Запускай своих разведчиков и опирайся на данные, которые получишь от них.

— Разведчиков?

— Не тупи. Помнишь «Розы»? Твои разведчики. Внизу поля зрения — панель БК, то есть боевого комплекта. Там размещены все юниты, которые доступны тебе для Сводного Залпа. В том числе «Розы». Вспомнила? Три салатовых кружочка, в рядок. Просто подними их в воздух — и посмотри, что будет.

Анна сосредоточилась. Внизу поля зрения, действительно, ровными рядами выстроились все доступные ей юниты. В том числе три знакомых значка — салатовые кружки. Розы.

— Пуск! — Скомандовал Алексей. — Не тяни.

Естественно, словно управляя своим телом, Анна мысленно «коснулась» трёх юнитов и подняла их вверх.

«Пуск».

Три точки сорвались с места и ушли в чёрное пустое пространство. Анна проследила за ними взглядом — в контрастном пиксельном мире это было легко. Попыталась сдвинуть чуть влево, но... юниты почему-то не реагировали.

— Они… они не подчиняются мне… — удивилась она. — Я пытаюсь управлять ими, но они летят сами по себе.

— Естественно. После пуска они некоторое время идут на маршевом двигателе. Набирают высоту, набирают скорость. Оператору они не подчиняются, пока не отстрелят рабочее тело. Несколько секунд — и они твои. Как оператор ты можешь управлять не стартовыми, а только маневровыми двигателями. Понимаешь?

— Так это… ракеты? — Анна почувствовала, как где-то в груди шевельнулся холодок.

— А ты до сих пор не поняла? — голос Алексея показался буднично спокойным.

— Да вроде и да, и нет… Какие-то они медленные для ракет.

— Для баллистических ракет, которые летят за сотни километров, скорость в полкилометра в секунду — норма. Ты ведёшь их не в режиме FPV, а по карте, масштаб большой, соответственно, скорость кажется медленной. Сейчас — разгонный участок. Ещё пара секунд — и они выйдут на крейсерскую. Тогда управление полностью перейдёт к тебе. Пробуй!

Анна вгляделась в три «Розы». Они уже набрали высоту и выровнялись, переходя в горизонтальный полёт. В тот же миг она почувствовала их — контроль вернулся.

— Есть контакт, — тихо сказала она.

— Веди их над рельефом, — кивнул Алексей. — Над сеткой, медленно. Они сканируют местность. Я покажу, куда.

И в тот же момент на карте, чуть дальше по движению «Роз» в сторону бескрайнего горизонта, вспыхнула золотистая метка — там, куда указывал Алексей виртуальной перчаткой.

— Так понятнее?

— Да, — Анна направила разведчиков по указанному маршруту. Золотистая метка пульсировала, указывая на ложбину между холмами, где сетка рельефа сгущалась в тёмное пятно.

— Веди нижнего разведчика ближе к рельефу. Один километр. Теперь четыреста метров. Пусть пройдёт над самой низиной.

Анна мысленно «прижала» одну из «Роз» к земле. Юнит послушно снизился, скользнул над тёмным провалом. Сетка под ним почему-то подсветилась голубым.

— Пусто, — сказала Анна. — Ничего.

— Это тоже результат. Значит, здесь можно работать спокойно. Продолжай.

Она повела разведчиков дальше, чувствуя, как вместе с ними летит над чужим рельефом, как сетка под ними пульсирует голубым, выхватывая из темноты каждую складку земли.

«Туман войны». Кажется, она начинала понимать. Карта была нарисована по старым георгафическим данным. При пролёте «разведчика», зона, которую он видел, — подсвечивалась голубым. Голубые линии — были как бы «свежими» данными. И, вероятно, в голубой зоне могли высвечиваться вражеские юниты или иные объекты, способные быстро менять локацию в отличии от рек и холмов.

— «Розы» сканируют местность, — подтвердил её мысли Алексей. — Зона которую видит «Роза» в данный момент — подсвечивается голубым. Но главное, они видят…

Он не договорил. На голубом следе, оставленном «Розой» на пятистах метрах, появился символ. Маленький, едва заметный. Пустой «кружок». Пульсирующий красным светом. Над символом всплыл тултип:

«Блоха. Разведчик».

— Главное, «Розы» видят их, — договорил Алексей.

— И что это? — насторожилась Анна.

— Ты же читаешь. «Блоха». Вражеская разведка. Но если называть всё реальными именами — «ANAFI-4». Разработка компании из Гальской Республики, «PARROT DRONE SAS», один из лучших тактических БПЛА-разведчиков в мире. В смысле, малых квадракоптеров — малошумных и не слишком дорогих «глаз» поля боя. Во всяком случае по дальности. — Голос Алексея оставался совершенно ровным. — Масса, как и у классического «Мавика» — около полутора килограммов. Но при этом дальность — до сорока километров. Против «мавиковских» пятнадцати. Обычно, таких разведчиков очень много. И обычно они — везде. «Анафи», «Мавик», или их аналоги: турецкий TOGAN, израильский Magni-X, американский Теледайн, ну и, разумеется, малогардарийский «Сокил». Самым массовым является «Мавик», присутствующий на фронте почти в полудюжине вариантов. Одна только Окраина закупает «Мавики» сотнями тысяч в год. Соответственно, в каждый конкретный миг войны — Збройны Силы Окраины обладает десятками тысяч «Мавиков» на линии соприкосновения, а в небе могут работать как минимум — тысячи «Мавиков» одновременно. Главное достоинство «Мавика» — доступность, цена и возможность покупать их в больших количествах — иные БПЛА в таких количествах просто не производят, так что их нельзя купить массово вне зависимости от наличия денег. Впрочем, сейчас мы их игнорируем.

— Почему?

— Во-первых, потому что для нашего игрового противника в данной виртуальной симуляции, конкретно «Мавик» не подходит из-за ограничений по дальности работы. Ближайший его годный аналог — именно французский «Анафи-Паррот». А во-вторых, потому что дроны подобного типа не способны видеть некоторые твои юниты в принципе. В частности твои «Розы» на пяти и на двадцати тысячах километров — для них абсолютно недосягаемы. А та, что на тысяче-пятистах метрах, — слишком быстрая, чтобы «Блоха» — то есть «Мавик», «Сокил» или «Анафи-Пэррот» — успели на неё среагировать. Да и тоже — достаточно высоко. Так что просто фиксируем их присутствие на виртуальной карте и летим дальше.

Анна кивнула, вглядываясь в карту. Красные точки — как будто кто-то дал отмашку, — начали появляться там и тут — одиночные, парами, иногда цепочками. Но все они оставались низко, у самой земли, и ни одна не поднималась выше двухсот метров.

«Розы» тем временем прошли почти половину полигона. Голубая подсветка на сетке становилась всё ярче, проступали детали: извилистые линии блинных рвов — окопов, траншей? — прямоугольные пятна, круглые воронки.

— Смотри внимательно, — голос Алексея стал жёстче. — Мы с тобой пересекли ЛБС. Сейчас начнётся самое интересное.

Первый значок появился на участке, где «Роза» на двух тысячах пролетала над низиной. Красная точка, но не такая, как первая «Блоха». Крупнее. Ярче. И вокруг неё — ореол, пульсирующий багровым.

Тултип:

Скорпион.

Высота поражения — до 15 км.

Максимальная скорость цели - 4000/25000км/ч.

Опасность для «Роз» — высокая.

— «Скорпион», — прочитала Анна. — Что это?

— Условное название в нашей симуляции для тяжёлого охотника, — пояснил Алексей. — «С-400», «С-500», «Patriot», «SAMP/T», ну и далее по списку. Может достать до нижних уровней до стратосферы, то есть до двадцати-двадцати пяти километров от поверхности Земли. В зону его поражения входят все три твои «Розы». И скорости наших «Роз» таким тяжёлым охотникам — доступны. Однако «Розы» не атакуют цели, а задача столь серьёзных ПВО всё же защита каких-то конкретных объектов или направлений. Так что просто отмечаем, пролетаем мимо.

— А если он нас заметит?

— Заметит обязательно. Но сбивать вряд ли будет. Повторюсь — мы не атакуем. А его задача — обеспечение безопасности. Так что «Розы» для него — мишень, на которую не стоит тратить жала.

Следующая цель появилась через минуту. Точка поменьше, ореол поуже.

Тултип:

Паук.

Высота поражения — 15 км.

Максимальная скорость цели - 1000м/1700м/3000м.

Опасность для «Роз» — средняя.

— Это «Паук», — пояснил Алексей. — Так же, условное игровое название. Реально — речь идёт про «С-300», «Бук», «IRIS-T», «NASAMS» и снова — далее по списку. Менее крутые чем «Скорпионы», но тоже — серьёзные машинки. Могут работать по нашим юнитам на средних высотах. Их обычный потолок — пять, десять, пятнадцать, иногда двадцать километров. Наши «Розы» в этот потолок в целом входят — как минимум две нижние. Однако, в отличие от тяжёлых ПВО — скорость «Роз» для большинства из таких машин запредельная, или почти на переделе. Высота — также, почти предел. И опять же — мы не атакуем, опасности не представляем. Сбить в теории может. Но вероятность — достаточно не велика.

— А если всё же собьёт?

— То поднимешь в воздух ещё один разведчик, посмотри их у тебя три комплекта. Или обойдёшься теми данными, что сообщат первые два оставшихся разведчика. Три твоих «Розы» — используются по принципу избыточности. Они как бы дублируют друг друга. Теоретически для разведки хватило бы и одной «Розы», самой верхней. Нижние — для уточнения данных.

— Понятно.

Анна смотрела, как «Розы» продолжают полёт. Красные точки стали появляться чаще. Вот ещё один «Скорпион». И два «Паука» совсем рядом, примерно в километре на север и юг. А вот что-то новое — маленькое, юркое, с ореолом, похожим на колючий шар.

Тултип:

Термит.

Эффективная высота поражения — 3-5 км.

Скорость поражаемых целей — 600-800 км.

Опасность для «Роз» — низкая.

— «Термит», — прочитала Анна. — Опасность низкая? Выходит, сбить меня не может?

— В теории — может. Как минимум, низколетящую «Розу», — да. Но нас эта штука почти не видит. Привычные рабочие высоты для «Термитов» — около пяти километров. Речь про Тор-М2, Осу-АКМ, Стрелу-10, Crotale, M1097 Avenge. Так что, например, наша «высокая» Роза проходит вообще за пределами досягаемости их радаров. Но главное — твоя скорость. С учётом гиперзвукового пролёта всех твоих «Роз» — они просто недоступны «Термитам» в качестве мишеней. Или находятся на границе доступности. Так что тоже — пролетаем и отмечаем.

— А это что?

Анна указала на россыпь мелких красных точек, сгруппированных вокруг одного из «Пауков».

Тултип: «Клопы. Высота поражения — до 1 км». И далее — краткое описание характеристик.

— О, это «Клопы», — просветил Алексей. — Переносные изделия. «Верба», «Игла-С», «Стингер». Дальность небольшая, высота — до четырёх километров в теории. Но на практике — около одного, максимум двух. И то — для не слишком быстрых целей. Так что для них наши «Роз» — абсолютно не досягаемы. Как по высоте, так и по скорости цели.

— Но их много.

— А их всегда очень много. На таком участке, шириной в десять кэмэ — бывает находится до тридцати таких групп. Но это не проблема. Проблема будет, когда они объединятся со «Скорпионами», «Пауками» и «Термитами». Тогда они смогут перекрыть все высоты. Но для этого нужны время и координация. Наш главный козырь здесь — скорость. От скорости и массовости атаки никакая координация не спасёт.

«Розы» продолжали полёт. Сетка под ними горела голубым, отмечая каждую цель. Анна насчитала уже четыре «Скорпиона», шесть «Пауков», три «Термита» и больше двадцати групп «Клопов». Вообще это было странно. Участок был десять на десять километров — Алексей сам так сказал. Анна не была дурой и понимала что перед ней военная симуляция. А значит, «Розы» — это реактивные разведчики, попросту говоря ракеты. Они же — обсуждали с Алексеем их полет после запуска минимум минут пять. А ракеты всё парили над участком. Это был какой-то бред. Слоу-мо? Нет, Анна понимала, конечно, что это тренировка, а во время тренировки можно было останавливать или замедлять игровое время, но… зачем? Ведь в реальном бою такие размышления попросту невозможны. Сюр. Ну ладно, вздохнула Анна. Не её игра — не её правила.

— Вот это что? — Она указала в новую группу целей. Не красные точки, а тёмно-оранжевые, почти коричневые. Крупные, неподвижные. Тултип: «Гнёзда. Укреплённые позиции». И далее — длинное указание типов, количества.

— На участке — сорок две штуки, — прочитала Анна. — И что такое «Гнёзда»?

— Ты же читаешь, — возмутился Алексей. — Укреплённые позиции. Бетон, кирпич, земля, доска. Капитальные оборонительные сооружения. Каждое стережёт… ну, скажем, небольшая группа муравьев. Для твоих «Роз» они не опасны — ты слишком быстра или слишком высока. Но ты их видишь, фиксируешь на карте. И это — главная цель твоего полёта.

— А это?

Рой ярко-красных точек, движущихся в низине. Тултип: «Жуки. Тяжёлая броня». И снова — роспись типов по массе, размерам, количеству.

— Восемнадцать «Жуков», — кивнул Алексей.

Он помолчал секунду, потом добавил, чуть запнувшись на полуслове:

— Это… танки, БМП, автотехника… — Шевченко вздохнул. — Короче, «Жуки». Просто «Жуки».

Анна переключилась с карты на камеру и взглянула на него. Зелёный силуэт собеседника стоял неподвижно, но она почему-то была уверена, что Алексей сейчас смотрит на неё.

— Хорошо, — спокойно сказала она. — Жуки так жуки.

— Ты пока не концентрируйся на этом, — объяснил Алексей, и в голосе снова появилась деловая собранность. — Для нас сейчас важна твоя способность управлять юнитами в симуляции, а не что-то иное.

— Как скажешь.

Анна вновь переключилась на карту

— Ну а это что?

Она указала на последнюю группу. Мелкие, киноварно-красные точки, рассыпанные по траншеям, оврагам, вокруг гнёзд. Их было очень много. Тултип: «Муравьи. Живая сила».

— Ну вот это они и есть, — сказал Алексей. — «Муравьи». Примерно три тысячи единиц. Муравейник.

— Те самые «Муравьи», которые спрятались в «Гнёзда»?

— Другие. «Те самые» — спрятались в Гнёздах», ты их не видишь. А это — те, что наблюдаются визуально. Грубо — те, что снаружи.

— Понятно. Три тысячи муравьёв, — повторила Анна. — И всех их надо…

— Зафармить, — закончил он. — Да. Это наша цель.

Она смотрела на карту, на россыпь красных точек, и молчала.

— Слушай, Шевченко, — спросила она наконец. — Эти «Скорпионы», «Темиты», «Пауки»… Они же сбивают летающие объекты, да? И это... как бы… ну, не знаю, реальные устройства противовоздушной обороны, верно? Зенитки? РЭБ?

Алексей усмехнулся.

— Можно и так сказать. В нашей симуляции они охраняют небо. Не пускают чужих. Нас.

— Ага. А «Клопы» — это ручные зенитные комплексы? Или переносной РЭБ? Не знаю что такое «Верба» и «Игла-С», но ты упомянул слово «Стингер». А это слово знакомо почти каждому.

— Да, это ПЗРК и полевые устройства РЭБ. — не стал отрицать Шевченко.

— Понятно, — Анна кивнула. — Всё понятно.

Алексей рассеяно почесал голову.

— Да ладно тебе Шевченко, — усмехнулась Анна. — Конспирация у вас для дебилов. Так, а «Гнёзда» — это блиндажи в траншеях, да? Где сидят… ну вот эти самые… муравьи? Ага?

— «Муравьи» и «Жуки», — добавил Алексей. — Ты всё правильно поняла.

— Вообще всё?

— Нет, про муравьев и жуков. И где они прячутся. Не долби мне мозг, а? Сказано: называть юниты в симуляции именно так. Я и называю. А что конспирация у нас для дебилов, так ты вроде наш работник, нет? Контракт, все дела. Значит, допуск у тебя будет. Так что не сношай мне ЦНС, красотка, окей?

— Окей, окей. Колумбизмы, сплошные колумбизмы. Где же наши родные «матрёщка» и «бололайко»? Патриоты, блин. Херовы конспираторы.

Она замолчала, вглядываясь в карту.

«Розы» тем временем завершили облёт. Голубая подсветка на сетке медленно угасала, но карта целей оставалась. Четыре «Скорпиона», шесть «Пауков», три «Термита», двадцать семь групп «Клопов». Сорок два «Гнезда». Восемнадцать «Жуков». И три тысячи «Муравьёв». Матерь божья. Три тысячи. Муравьев.

— И что теперь? — спросила она.

— А теперь, — голос Алексея стал жёстким, — будем мочить их в сортире.

УСЗ 11. Цветы

— Слушай внимательно, — продолжал Алексей. — На карте сто двадцать целей. Четыре «Скорпиона», шесть «Пауков», три «Термита», двадцать семь групп «Клопов» — те, кто охраняет небо. Кроче, блин, ПВО. Далее — сорок два «Гнезда», восемнадцать «Жуков» — тяжёлые наземные цели. И три тысячи «Муравьёв» — живая сила. Всё это — нужно уничтожить.

— Всех сразу? — Анна почувствовала, как напряглись плечи.

— Именно. Всех сразу. И главное — всем сразу. Всех вражеских юнитов — всеми твоими юнитами. То есть ты должна одновременно применить все свои юниты, поняла? И одновременно — уничтожить ими все цели. Разница допустима — например из-за скорости подлёта. Но она не должна составлять более пяти минут от момента подавления ПВО. Кроме того, твоя разведка — ракетная. А значит, долго в воздухе не протянет.

Алексей цыкнул зубом.

— Но вот думать об этом — ты можешь поэтапно. Как ты уже поняла, сначала разведка и быстрый анализ — несколько минут. Потом рубишь тех «красных», кто охраняет небо — ещё несколько минут от вылета разведки. Это самый важный момент — без подавления ПВО и РЭБ наши следующие волны будут менее эффективны. С задержкой в минуту выпускаешь БПЛА, — в смысле зелёных юнитов — на уничтожение вражеских «Гнёзд» и «Жуков». Одновременно — то есть абсолютно одновременно — запуск юнитов на «Муравьёв». Таким образом, вся операция должна занимать не более двадцати минут, из которых пятнадцать минут будет занимать подлёт разведовательных юнитов к участку.

— Но как же… Это ИИ будет считать чтобы подлёт был одновременным?

— Нет. — Шевченко покачал головой. — Заморачиваться синхронностью тут вообще не надо. Юниты у тебя ракетные, как ты догадалась. А значит подлёт на расстояние до пятидесяти километров — почти мгновенный. Почти. Во всяком случае, очень быстрый. Выбрала цели — выпустила все ракеты. Что-то не сгорело — сделала повторный залп через пять минут. Всё! Но и тупить не следует, как ты понимаешь. Смысл всей системы в её фактической одномоментности. Разведка, удар — сплошным накатом, разными боеприпасами, по всем целям, понимаешь? Самая главная ударная сила — «Ромашка» и «Одуванчик» из-за количества суббоеприпасов. «Ромашки» — для охотников, «Гнёзд» и »Жуков». «Одуванчки» — для «Муравьёв». Более тяжёлый БК, например, «Ландыши» и «Лилии» применяешь только по необходимости. В большинстве случаев ты вообще их применять не будешь. Как-то так… Так что даже если ПВО, ЗРК и РЭБ будут подавлены не все — отразить эффективно твой залп они всё равно не смогут. Потому что любое ПВО и РЭБ имеет время реагирования и конечное количество целей, по которым может работать одновременно. РЭБ вообще против тебя почти неэффективен, так как ты, как оператор только выбираешь цели и руководишь «общим накатом». А в непосредственной близости — от километра — на выбранную цель ракету наводит встроенный в неё автономный бортовой ИИ. Так что подавить его РЭБом попросту невозможно. Вопросы?

— А сколько у меня «Ромашек»?

— В данный момент — двенадцать.

— А нужно?

— А я откуда знаю? Выбери цели. ИИ посчитает сам. И вот ещё что. Это тренировка. Так что на момент твоих «размышлений», мы будем как бы останавливать время, точнее — замедлять. Чтобы ты могла сориентироваться. Тебе будет легче. Ну что, работаем?

Анна кивнула. Задумалась. Выделила «Ромашки». Потом цели для «Ромашек». Исключительно ПВО.

Удивительно, но мгновенный расчёт ИИ совпал с её собственными размышлениями.

— Четыре «Скорпиона» — сказала Анна — «тяжёлые» цели, достаточно далеко друг от друга. Каждому нужна своя «Ромашка». Шесть «Пауков» — некоторые расположены относительно близко, до километра — достаточно, чтобы дотянуться суббоеприпасом от одной ракеты. ИИ говорит что для поражения четырёх «Пауков» будет достаточно двух ракет, прости, зелёных юнитов-Ромашек. Поскольку две пары «Пауков» расположены близко, до километра. Видимо прикрывают единую цель. На оставшихся двух «Пауков» нужно ещё две «Ромашки», по одной на каждый. Ну и три «Термита»… — потребуется тоже две «Ромашки» на три цели, почему-то две машины из трёх вообще находятся в одной точке. Либо условность симуляции, либо действительно некая необходимость, возможно, какая-то скрытая база, укрытие, точка обслуживания или пополнения топлива. А может просто группа для проведения некой единой операции, например, прикрытия важного объекта.

— Итого?

— Итого — десять «Ромашек». А у меня двенадцать.

— Правильно, — голос Алексея был спокоен. — Однако помимо ПВО на участке есть и иная тяжёлая техника, а также блиндажи, где также понадобятся бронебойные субореприпасы. Поэтому ты не будешь тратить «Ромашки» на всё ПВО. Ты выберешь приоритеты. «Скорпионы» и «Пауки» — самые опасные для последующих волн. «Термиты» — опасны для «Одуванчиков», если те пойдут на низкой высоте. Зато они же — могут быть уничтожены «Одуванчиками». А у тех — гораздо больше суббоеприпасов чем у «Ромашек». И больше разлёт. «Термиты» же не бронированы — так что «Одуваны» по ним отработают хорошо. Ну и «Клопы»… «Клопы» для тебя почти не опасны, но их много и они мобильны. С учётом этого — слово «почти» становиться относительным. Что выберешь?

Анна молчала, глядя на карту.

— Бью «Скорпионов» и спаренных «Пауков», разумеется, — сказала она наконец. — Всех тотально. Это девять целей. «Скорпионов» — по одной «Ромашке» на каждого. «Пауков» — две «Ромашки» на четыре цели. Итого шесть ракет. Мне важно чтобы прошли мои основные, юниты. Очистить небо для них. После этого можно сделать добивающий удар.

— А «Клопы» и «Термиты»?

— «Термиты» достают в среднем до трёх километров. Не достанут. Я подниму «Одуванчки» на четыре километра. А «Клопы»… — она помолчала. — «Клопы» тоже. Их много, но они слишком рассредоточены. Так что будем надеяться на скорость других наших реактивных юнитов. И на перегрузку системы ПВО, в которой останутся, по сути, одни «Клопы». Они же реально рассредоточены — это плюс, который делает их неуязвимыми. И одновременно минус — на конкретном участке против нескольких суббоеприпасов они просто не сумеют среагировать, так как на конкретном участке таких машин останется не много. К тому же, как минимум, и «Клопов» и «Термитов» можно попробовать добить нашими «Одуванами». Техника легкая, не бронированная. Применение «Ромашек» для них, вероятно, даже избыточное.

— Молодец, принимается, — в голосе Алексея прозвучала усмешка. — Работай!

***

Анна сосредоточилась. Перед глазами всплыло меню групп. Она мысленно выбрала «Ромашки» — шесть травянисто-зелёных «трикселионов», то есть трёхлучевых крестов. Потом — первую цель. «Скорпион» в левом секторе. Тултип высветил координаты, дальность.

— Пуск, — сказала Анна, скорее, самой себе.

Первый «трикс» сорвался с места и ушёл в небо. Анна следила за ним взглядом — зелёная точка летела прямо, быстро, набирая высоту. На табло перед глазами побежали цифры: скорость 700, высота 500, 1000, 1500, 2000. Потом — снижение.

— Суббоеприпасы вскрываются на трёх километрах, — прокомментировал Алексей. — Смотри. Сейчас «Скорпион» начнёт их сбивать.

Анна увидела, как зелёная точка на мгновение вспыхнула и рассыпалась на двадцать четыре маленькие искры. Они сгустком устремились вниз, к одной цели — багровому ореолу «Скорпиона».

Тултип над целью замигал: «Захват цели», «Наведение».

— «Скорпион» — тяжёлый охотник, — пояснил Алексей. — У него восемь-двенадцать ракет в залпе. Сейчас он попробует сбить наши суббоеприпасы.

Анна увидела, как от красной точки отделились несколько ярких линий — ракеты противника. Искры начали гаснуть одна за другой. Восемь, десять, двенадцать… Но остальные продолжали падать.

— Прорыв, — сказал Алексей. — Накрыли!

Оставшиеся искры врезались в багровый ореол. Красная точка на секунду замерцала багровым, потом погасла. Тултип сменился: «Уничтожен».

— Одна ракета — один «Скорпион», — констатировал Алексей. — Суббоеприпасов было двадцать четыре. «Скорпион» сбил двенадцать. Двенадцать долетели. Этого, разумеется, более чем хватило.

— Но я же потеряла половину боеприпасов!

— В этом и смысл. ПВО для того и существует, чтобы сбивать наши ракеты. Поэтому на один тяжёлый охотник мы тратим целую ракету. Если бы мы послали меньше суббоеприпасов — он бы сбил их все. А так — двенадцать сбито, двенадцать долетело, цель уничтожена.

Анна кивнула.

Вторая ракета ушла на следующего «Скорпиона». История повторилась: двадцать четыре искры, восемь сбиты, шестнадцать прорвались — цель уничтожена.

Третья ракета — на третьего «Скорпиона». Четвёртая — на четвёртого. Каждый раз система ПВО противника сбивала от восьми до четырнадцати суббоеприпасов, но прорыва всегда хватало для поражения.

— Теперь «Пауки», — сказал Алексей. — Их мы бьём парами если находятся в радиусе до двух километров друг от друга. Одна ракета — на два «Паука», расположенных «рядом».

— Два километра это рядом?

— Да, рядом, если суббоеприпасы планируют с высоты трёх и тем более четырёх километров

Анна кивнула, выбрала пару «Пауков» в центральном секторе. Пятая ракета ушла в небо. На трёх километрах — вскрытие. Двадцать четыре искры разделились: двенадцать устремились к одной цели, двенадцать — к другой.

— «Паук» — средний охотник, — прокомментировал Алексей. — У него четыре ракеты ПВО в залпе. Он тоже будет сбивать.

Красные точки ответили пусками. Анна видела, как гаснут искры — четыре, шесть, восемь с каждой стороны. Но остальные продолжали падать.

— Прорыв, — сказал Алексей. — Вскрытие.

Искры врезались в цели. Оба «Паука» погасли одновременно.

— Шесть — сбито, шесть — долетело на каждый, — подвёл он итог. — Нормально. Гидно.

— Гидно?

— Моя фамилия Шевченко, я типа малогардариец. Правда родом из Хабаровска, и на Окраине никогда не был. Ты в курсе что 20% всего населения Дальнего востока СССР по крайней совковой переписи составляли малогардарийцы? Как минимум по паспорту.

— Нет, не в курсе, да мне как-то и не было это интересно.

— А никому не было интересно. Отсюда и вылезли ушки нынешней войны. Потому что никому ничего не было интересно. Одни хатаскрайники, повсеместно. Зато сейчас — всем до хрена интересно, согласись? Веселуха, оборжаться. Всем.

Последняя ракета ушла на вторую пару «Пауков». Те же цифры: двадцать четыре искры, двенадцать на цель, потери, прорыв — уничтожение.

— Итак, шесть «Ромашек» — восемь целей, — констатировал Алексей. — Четыре «Скорпиона» уничтожены, четыре «Паука» из шести — тоже. Двух «Пауков» мы не трогали, они были далеко друг от друга и не попали в пары. Но сейчас они нас не интересуют. Посмотрим, что осталось от других ЗРК.

Анна смотрела на карту. Из десяти целей, которые она выбрала, были уничтожены все четыре «Скорпиона» и четыре из шести «Пауков». Два оставшихся «Паука» висели на флангах, далеко от эпицентра удара.

— А «Клопы»? — спросила Анна. — Я их не трогала.

— Их не трогала. Поэтому они все на месте.

Анна обвела взглядом карту.

— Осталась два «Паука» и двадцать семь групп «Клопов», — констатировал за нее Алексей. — Они всё ещё опасны.

— Для «Одуванов»?

— Для всех, кто пойдёт низко. А «Одуваны», как ты сама сказала, пойдут высоко, выше стандартной траектории. Четыре километра — недосягаемо для «Термитов» и «Клопов». Это опасно скорее для… для наших «Муравьев» и «Жуков», что пойдут занимать очищенную тобой территорию.

— Для штурмовиков, БМП и танков?

— Для муравьев и жуков, блин. Короче, я тебе говорил уже сегодня на счёт не делать мне мозг? Запускай зачистку.

Анна послушно кивнула. Она снова выбрала в меню «Ромашки» — изумрудные трикселионы, трехлучевые кресты. Их оставалось немного, далеко не рой — пять штук.

— Это всё, что у тебя есть, — предупредил Алексей. — Пять ракет. Каждая — двадцать четыре суббоеприпаса. Итого — сто двадцать бронебойных поражающих элементов.

— Ого! — Анна задумчиво потрогла подбородок. — Выходит, чтобы накрыть все «Гнезда» и всех «Жуков» мне хватит… вообще всего трёх ракет?

— Не верный расчёт. Да, осталось сорок два «Гнезда» и восемнадцать «Жуков» вдоль всей линии ЛБС на обрабатываемом тобой участке. Однако они разнесены друг от друга как по линии так и в глубину. А бронебойные самонаводящиеся суббоеприпасы летят слишком быстро, так что все равно ложатся на местность относительно компактно. Поэтому в реальном бою не считай сама, а посмотри что посчитал ИИ. Результаты он выводит тебе на экран автоматически при выборе целей и даже отмечает твоих зелёных юнитов, которых необходимо задействовать для поражения выбранных красных целей. Кстати, при одобрении тобой плана, предложенного ИИ, все одобренные задачи и цели становятся как бы «предустановленными». То есть при потере связи между тобой и юнитом, — допустим, в следствие воздействия РЭБ, — юнит продолжает атаковать «предодобренную цель». Понятно? Смотри!

Анна пригляделась. Действительно, внизу, в поле виртуального зрения были отмечены четыре ракеты. Четыре — из пяти. Достаточно для уничтожения всех «Гнёзд» и всех «Жуков». По мнению ИИ. И ещё целое одна «Ромашка» останется. Из изначальных двенадцати. Лишнее. Целое одно. Плюс, насколько помнила Анна они сейчас распределяли лишь БК для первого залпа. А в запасе теоретически, имелся комплект и для второго. Какое-то избиение младенцев, если честно. Как-то слишком всё просто.

— Так, а что с красными «Муравьями»?

— А ты выбрала цель?

Нервно дёрнувшись, Анна отметила всю «пехоту», выбрав не цели на экране, а отдельную категорию из всех целей вообще.

Три тысячи. «Муравьев». ИИ в то же мгновение подсветил нужно количество ракет. На этот раз «Кистени». Двадцать четыре единицы. На всех «Муравьев».

— Не тяни. Их нужно добить. — сказал Алексей. — Не забывай, срок работы твоих разведчиков «Роз» измеряется уже секундами. После этого ты сможешь бить используя только «старые» данные на виртуальной карте. Оставшиеся цели, конечно, не настолько мобильны, чтобы покинуть район за те пять минут, которые понадобятся тебе на повторный залп, но тем ни менее. Тянуть с ударом не стоит. Запускай уже. «Одуванчики» справятся.

Пуск!

Анна мысленно выпустила и «Ромашки» и «Одуванчики». Почему-то прикрыла глаза. Свои настоящие, слепые глаза. Глаз во лбу, разумеется, она прикрыть не могла, только переключить на карту или полностью отключить. Ракеты метнулись к цели. Сорок изумрудных точек сорвались с места и ушли вверх. На виртуальном табло зажглись надписи: высота 4000, скорость 600. Они шли плотным роем, накрывая всю зону поражения — десять на десять километров.

— Вскрытие на трёх километрах, — сказал Алексей. — Наблюдай внимательно.

На высоте трёх километров двадцать четыре зелёные снежинки и четыре ярко-изумрудных трёхлучевых креста одновременно вспыхнули и рассыпались.

— Каждая «Ромашка» — двадцать четыре бронебойных суббоеприпаса, ты это уже знаешь. Но каждый «Одуванчик» — это четыреста восемьдесят поражающих элементов. Разница состоит в том, что суббоеприпасы «Ромашки» — это «умный снаряд». И имеет ИИ для самонаведения, может корретировать свою траекторию в полёте. А вот любой из четырёхсот восьмидесяти поражающих элементов «Одуванчика», это обычная реактивная пуля и направление полёта изменять не может. Порядок простой. Твои разведчики, «Розы» фиксируют положение каждого пехотинца, то есть «Муравья» на карте и передают в каждый «Одуванчии» в текущем режиме. «Одуванчик» подлетает к цели на высоте три-четыре километра, не доступный полевой РЭБ. Фиксирует каждую из целей. Сообщает координаты каждому из своих 480 зарядов. Разлетается на 480 элементов. Каждый из них — единственный раз — корректирует полет на конкретную цель принимая во внимание корректировку на ветер, атмосферное давление, угол наклона при падении и ещё несколько простых параметров. И на этом всё. Далее летит от реактивного удара, ускоряясь под действием гравитации земли.

— Корректировку на ветер и атмосферное давление? Это как... снайперская пуля что ли?

— В точку. — Алексей даже прищёкнул пальцами. — Каждый «Одуванчик» — это 480 снайперских пуль, выпущенных прицельно по конкретной мишени. Разумеется, попадают не все. Даже ИИ может ошибаться. Да и вообще снайперская стрельба — дело во многом не предсказуемое. Но вероятность поражения целей на испытаниях — не менее 90%. Так что… выпуская двадцать четыре «Одуванчика», ты обрушиваешь на участок ЛБС 11.520 снайперски выстрелов. Учитывая, что там всего три тысячи живых юнитов, а все блиндажи уже разбиты «Ромашками»… Сама понимаешь, ты же математик. Гляди!

Анна смотрела, затаив дыхание. Искры находили цели. «Гнёзда» гаснули одно за другим. «Жуки» исчезали. «Муравьи» таяли целыми группами. Красные точки пропадали сотнями. И это… это насколько понимала Анна происходило в виртуальном слоу-мо. В реальности «залп» должен был отработать в несколько минут, а возможно, даже секунд. И то большая часть из этого времени — уходила на запуск и подлёт. Сама же «работа» по мишеням, то есть поражение целей, должна было занимать… не более нескольких секунд точно. Это… было что-то кошмарное, вероятно. Особенно для того, кто находился «на земле», внизу.

Солнце, яркое голубое небо. Гул множества ракет. Мгновение ока — и все доты, все блиндажи, вся техника и все люди — поражены. Кошмарный кошмар кошмаров…

— Одиннадцать с половиной тысяч суббоеприпасов, — продолжал тем временем Алексей. — Каждый находит свою цель. Точнее — три-четыре суббоеприпаса — находят единственную цель. Выжить в таких условиях, как ты можешь догадаться, несколько сложновато. Однако снайперская пуля — не FPV. Поэтому, смертность девяносто процентов, а не сто. Соответственно, ты не думаешь о каждом выстреле. Ты просто накрываешь квадрат. Остальное делает за тебя ИИ. И всё, что в этом квадрате было, перестаёт существовать. Аннигилируется. Сжирается космической энтропией.

Анна молчала, глядя, как гаснут последние красные точки. Сорок два «Гнезда» — зафармлены. Восемнадцать «Жуков» — зафармлены. Три тысячи «Муравьёв»…

Тултип над зоной поражения высветил итог: «Муравьи — ликвидированы. Остаточная плотность — 7%».

— Почему семь? Ты же говорил девяносто процентов зачистка?

— Девяносто в среднем. По разному бывает. Это же симуляция боя. А бой — рулетка всегда.

Она перевела дыхание.

— На этом всё?

— Всё, — голос Алексея стал мягче. — Участок зачищен. Противник потерял охотников, гнёзда, тяжёлую броню и живую силу. Твои потери — ноль. «Розы» упали, выполнив задачу. «Ромашки» и «Одуванчики» — «убились» об мишень. «Ландыши», «Лилии», «Васильки» ты вообще не применяла — не было подходящих целей. Но это неважно. Важно, что ты сделала это. С первого раза.

Анна откинулась на спинку своей каталки. В висках стучало.

— Шевченко, — позвала она.

— Да?

— А в реальности… эти муравьи…

— Это люди разумеется, — отрезал Алексей. — Молодые парни, которые оказались не на той стороне. Но ты должна об этом забыть. Здесь и сейчас они — муравьи. Только муравьи. Иначе ты не сможешь нажать на пуск. А если не нажмёшь — они нажмут первыми. И тогда «муравьями» станут твои. Зелёные юниты.

Анна опустила взгляд на свои руки. Металлические пальцы чуть заметно подрагивали. Тоже, механическая вибрация? Или всё же её колбасит от адреналина?

— Юниты, — тихо сказала она. — Просто муравьи.

— Просто муравьи, — повторил за ней Алексей. Он хотел добавить что-то ещё, но заметил, как вздрагивают металлические пальцы Анны, как она откинулась на спинку кресла и прикрыла невидящие глаза. Лицо оставалось спокойным, но Алексей читал напряжение по едва заметным движениям плеч, по тому, как плотно были сжаты губы.

— Эй, — он потянулся вперёд и положил руку ей на плечо. Легко, почти невесомо. — Ты как?

— Нормально, — голос Анны звучал глухо. — Просто… голова гудит.

— Да, мы как-то слишком плотно взялись за твоё обучение, обычно от записи паттернов до симуляции боя проходит недели две, я даже не ожидал. Ладно. Знаешь что? — Он убрал руку, отошёл на шаг. — Давай-ка выполнять обещанное.

— Что?

— Буфет. Я же обещал тебя выгулять. Или ты уже передумала?

Она молчала несколько секунд. Потом открыла глаза. Камера во лбу — рисовала пиксельный мир.

— Передумала? — переспросила она с лёгкой усмешкой. — Шевченко, я три месяца ела из ложечки, которую мне в рот засовывала мама. Я сейчас готова сожрать всё, что есть в вашем буфете, даже если это будет обожаемый в совдепе майонез, политый майонезом. Так что веди!

Алексей хмыкнул, подошёл к её креслу, проверил фиксаторы.

— Поехали. Только не гони, а то медсестёр распугаешь.

— Не гони? Сам не гони, Алёша. Вообще-то в Тевтонии, на автобане А2 Виттенберг-Ганновер я как-то раз даванула на своей «Сюизе» 320 километров в час. А ты — не гони, не гони. Уж как-нибудь справлюсь с этой гужевой повозкой.

— Тут не Тевтония, Ань.

— Да и это не «Испано-Сюиза». Ладно, я аккуратно, — пообещала Анна.

Кресло послушно покатилось к выходу из палаты. В коридоре было тихо — только редкие шаги и далёкое гудение вентиляции. Ночное освещение делало пиксельный мир ещё более контрастным: белые линии стен, голубые прямоугольники дверей, зелёные силуэты редких проходящих мимо людей.

— У вас тут всегда так пусто? — спросила Анна, сворачивая к лифту.

— Ночная смена, — пояснил Алексей, шагая рядом. — Война, знаешь ли, не спит. Техники, операторы, дежурные расчёты — все работают. Но людей в коридорах действительно немного. Буфет как раз для них и работает круглосуточно.

Лифт спустил их на первый этаж. Анна повела коляску по длинному коридору, ориентируясь на указатели, которые Алексей подсвечивал золотистыми метками. Наконец они оказались перед дверью, над которой в пиксельном мире горела надпись:

«Буфет. Режим работы: круглосуточно».

— Приехали, — объявил Алексей, толкая дверь.

Анна въехала внутрь и остановилась.

УСЗ 12. Буфет

Помещение оказалось небольшим — на полтора десятка столиков, застеленных простыми бумажными скатертями. В углу — стойка с раздачей, за которой возилась пожилая женщина в белом халате и головном уборе.

— Ого, — сказала Анна, оглядываясь по сторонам. — А вы тут не шикуете.

— Военное предприятие, — развёл руками Алексей.

— Заметно, — Анна подъехала к стойке, вглядываясь в пиксельные очертания того, что стояло под стеклом.

Женщина за стойкой не слишком приветливо кивнула:

— Есть котлеты с гречкой, сосиски с макаронами, винегрет, салат из капусты, омлет. Из выпечки — пирожки с картошкой и повидлом. Компот, чай, кофе.

Анна слушала, не меняя выражение лица. Гречка? Сосиски? Пирожки с картошкой? Она привыкла к немного другому: ризотто с белыми грибами, томлёная говядина, салат с авокадо и креветками. В её прежней жизни даже мысль о «сосисках с макаронами» вызвала бы скепсис. А вот сейчас…

— Гречку давайте, — сказал Алексей, — и две котлеты. И подлива побольше. И хлеб. И ещё пирожок.

— У вас тут что, столовая из восьмидесятых? — тихонько спросила Анна, придвинувшись к Алексею и стараясь, чтобы её не услышала буфетчица.

— А что, не нравится? Я, знаешь, когда первый раз сюда попал, тоже нос воротил. А теперь считаю — отличное место. Сытно и без понтов.

Анна смотрела, как женщина накладывает на тарелку дымящуюся гречку и котлеты. Котлеты были крупными, румяными, от них поднимался пар. Гречка — рассыпчатой, с маслом. Рядом — здоровый кусок хлеба, нарезанный щедрым ломтем.

— Давай и тебе? — спросил Алексей.

— Эм... э... давай, — неуверенно сказала Анна. — И компоту.

— Компоту? Ты что с Костромы что ли? Окаешь.

— Да нет, конечно, какая ещё Кострома? Просто… — она помялась, — Компот и гречка с котлетой кажутся чем-то жутко раритетным. Вот и говор такой, типа, старинный. Баян, когда писал «Слово о полку Игореве» — «компоту» разве не так писал?

Алексей поставил поднос на столик рядом с Анной, придвинул тарелку, ложку.

— Ну-ну, — сказал он, усаживаясь напротив. — Попробуй, зацени.

Анна смотрела на тарелку. В пиксельном мире гречка казалась просто россыпью тёмных точек, котлета — овальным пятном. Но запах… запах пробивался сквозь всё: жареное мясо, масло, свежий хлеб. Её металлические пальцы взяли ложку, подцепили немного гречки, отправили в рот. Тёплая, рассыпчатая, чуть солёная.

— Ну как? — спросил Алексей.

Анна жевала, не отвечая. Потом отрезала кусочек котлеты. Мясо, лук, хлебная мякоть. Действительно, что-то напоминало. Что-то... что готовила мама в Екатеринославской хрущёвке, когда Аня бегала в первый класс.

— А знаешь… реально вкусно, — удивлённо констатировала она. — Эдакий совковый винтаж. Ностальгическая еда.

— «Винтаж»? Интересно, а ты чего ожидала?

— Не знаю, — Анна подцепила ещё гречки. — Я думала… что будет какая-то баланда. Мерзкая и противная. А это… и правда, как в детстве. Мамочка моя так готовила. В Екатеринославе.

— Так ты из Григоро-Петровска что ли? Тоже окраинка по национальности?

— Ну… папа по паспорту был гардариец. Мама тоже была гардарийка. По паспорту. Потом указание национальности в графе паспорта отменили, ну и…

— Ну и — теперь мы все арамеи, короче.

— Ты что-то имеешь против арамеев?

— Вообще ни разу. Я сам, кстати, на двадцать пять процентов арамей по папе. Ты думаешь почему я такой умный? Просто, как говорят в Ольвии, если папа арамей и мама арамейка, то сыночек — сто процентов гардариец. Ну там, типа, Ленин, Андропов. Возможно, это правило работает и наоборот.

Анна вздохнула. Если честно, вопрос национальностей её очень мало интересовал. Она замолчала, вспоминая. Бабушка, которая осталась «там», в Екатеринославе. И которая умерла через год после их отъезда. Котлеты, которые они с мамой жарили на старой чугунной сковороде. Картошка с укропом. И конечно, компот из сухофруктов, который мама варила в большой кастрюле.

— Слушай... а хочешь попробовать что-нибудь ещё? — спросил Алексей. — Тут вообще до хрена винтажно-ностальгического. Может, пирожок с повидлом?

— Пирожок… — Анна отставила тарелку. — Я последние лет пять пирожки не ела. Как то это было не круто. Да и на Мальдивах ни фига пирожков то нет. Мы с друзьями обычно кушали в «Butler». Ну, это в Трёхпрудном переулке, знаешь? Лопали карпаччо из осьминога и жареные артишоки с мятой. А пирожки… это что-то с планеты Марс. Причём не с настоящей планеты, а той, из Алексея Толстого. Короче, неплохо у вас готовят. Не Патрики конечно, но…

— Да какие ещё Патрики! — возмутился Алексей. — Это Патрики — не мы. Наш буфет — все хвалят. Тут даже министры едят, если что. Как говориться, защищать Отечество надо. Но лучше — не на голодный желудок.

— А, помню, — усмехнулась Анна. — Кажется во время «Войны Судного дня» у бойцов ЦАХАЛ был девиз: «Жить и умереть за Родину со всеми удобствами!»

— Ну а почему нет? — развёл руками Алексей. — Кто вообще сказал, что подвиги можно совершать только голодным и полузамёрзшим? И тем более плохо вооружённым? Подвиги надо совершать — в любых обстоятельствах. В том числе — сытым, выспавшимся и на лучшей военной технике в мире.

— Что-то мы опять свернули не туда, — пожала плечами Анна, — политика, политика... Ты, Лёша, кушай пирожок, кушай. Особенно если его министры едят.

— А сама выпечку попробуешь?

— Да… нет наверное. Я вечно лежу, сижу. Если ещё и пироги буду уплетать…

— Вот и зря, — Алексей видимым удовольствием демонстративно откусил от своего пирожка. — У нас тут булочница тётя Люба, она с ночи приходит, тесто ставит. Пирожки у неё — пальчики оближешь. Хочешь, возьми с повидлом. Или с картошкой. Очень вкусные.

— Ну ты сволочь, Алексей! Ладно, давай с картохой! — решилась Анна.

— С картохой? Блин, ты точно из Костромы.

Алексей сходил, принёс ей пирожок — румяный, с блестящей маслянистой корочкой, посыпанной крупной солью.

Анна откусила — тесто оказалось мягким, воздушным, а начинка рассыпчатой, с чёрным перцем и жареным луком. Горячий пар обжёг губы. Это было так не похоже на её прежнюю жизнь, что на секунду стало почти больно. А потом боль прошла, и внутри осталось только тепло.

— Тоже вкусно, — снова повторила она. — Слушай, а компот? Я компот лет сто не пила. Или тысячу.

Она взяла Лёхин стакан — простой гранёный стакан, даже без винтажного «железнодорожного» подстаканника. Компот был тёмным, с кислинкой. И правда, не слишком сладким — как раз как надо. Самый, как говориться «цинус». Анна пила маленькими глоточками, чувствуя, как холодная жидкость разливается по горлу.

— Знаешь, — сказала она, отставляя напиток, — я ведь раньше думала, что успех — это когда ты вообще не считаешь деньги. Например, когда обедаешь в самых дорогих ресторанах, и все официанты знают тебя в лицо. А сейчас… сейчас я сижу в инвалидной коляске, уплетаю пирожок с картохой в заводском буфете и чувствую себя… наверное, даже счастливой. Странно, да?

— Ничего странного. Абсолютно. Это всего лишь жизнь. Обычная такая… жиза. Самое примитивное, бесцельное и в то же время самое сложное и бесценное явление во Вселенной. Жизнь учит нас тому, что на самом деле важно. Только мы обычно — не слушаем.

— Боже, какой ты умный! А вот ты лично — ты слушаешь, что шепчет тебе на ухо «жиза»?

— Я-то? — Алексей усмехнулся. — Я, знаешь ли, третий год работаю с ампутантами. С такими, как ты. Многие после первого сеанса в виртуале сходят с ума. Кричат, плачут, матерятся, даже проклинают. Один вообще... Серёгой, кстати, звали, — руки на себя наложил. Хотя операция прошла вполне успешно и импланты прижились.

— Жесть какая.

— Ну да. В общем... глядя на тебя, я думаю, «жиза» шепчет мне одно: ты будешь отличным пилотом.

— Пилотом?

— Ну, оператором.

— Оператором БПЛА?

— Вроде у нас уже сегодня был разговор по поводу конспирации.

— Был-был. — Анна слегка поморщилась.

— Нет, правда, — покивал головой Алексей, — ты просто невероятно отпахала первую тренировку. За три года я ни разу не видел настолько быстрой совместимости с системой. Правда, молодец. Лихо всех замочила.

— А я не мочила, — возразила Анна. — В смысле, я же не убивала там никого. Не убивала людей, не сжигала настоящие танки. Я решала математическую задачу. И целями были — просто муравьи и жуки.

— Ну да, муравьи и жуки, — Алексей посмотрел на неё внимательно. — Скажи, ты испытываешь какие-то эмоции от того, что уничтожила столько вражеских юнитов?

Анна помолчала, снова взяла в руки и покрутила стакан с компотом.

— Не знаю, — ответила она наконец. — Наверное, нет. Когда я смотрела, как гаснут эти точки… я не думала о ком-то живом. Даже о живых насекомых. Думала лишь о том, правильно ли сгруппировала «Ромашки», хватит ли суббоеприпасов, успеют ли «Одуванчки» вовремя. В общем, решала конкретную математическую задачу. Геометрическую и расчётную. Это ведь симуляция. Игра.

— Игра. И ты правильно всё делала. Так и надо, — жёстко сказал Алексей. — Иначе в будущем не сможешь работать.

Анна глотком допила его компот и решительно стукнула стаканом об стол.

— Слушай, Шевченко, — сказала она. — А ты сам? Ты сам играл в эту игру?

— Я сам — создал эту игру.

— Ого! Тогда перефразирую вопрос. Ты только что спросил меня, какие эмоции я испытываю при уничтожении чужих юнитов. А ты? Какие эмоции при этом испытывал ты?

— Сложно сказать, — откровенно признался он. — Во время игры я так же стараюсь воспринимать красные точки с тултипами исключительно как компьютерную симуляцию, однако… Однако, если воспринимать красные точки с тултипами как живых людей, то и зелёные точки нужно воспринимать — так же. Согласна? Как живых. А это значит, если не погасить красные точки — они уничтожат твои, зелёные. Одной из которых являешься ты сам. Так что эмоциональная основа проста. Если красные точки — это просто точки, ты гасишь их не задумываясь. Но если красные точки — это живые враги… ты гасишь их ещё яростнее. Ведь они явились на поле боя, чтобы убивать — «живых твоих».

— Око за око и зуб за зуб? Мы с тобой одной крови, Маугли!

— Нет. «Око за око» тут не причём. Выбор: убить или умереть. Смысл похожий, но при этом совершенно иной.

— В смысле — альтернативы убийству нет? Только убийство?

— Да. В этом смысле. Альтернативы нет.

Анна молча смотрела на свои руки, на металлические пальцы, которые ещё минуту назад держали ложку, подносили ко рту пирожок.

— Шевченко… — помедлила она. — А ты сам-то веришь во всё это?

— Во что?

— Ну, в тренировки. В то, что я, девушка без рук и ног, сижу в инвалидном кресле и управляю неким реактивным залпом внутри симуляции? — Она усмехнулась. — Это же смешно. Ты только посмотри на меня. Я даже ложку до рта донести нормально не могла ещё неделю назад. А сейчас — оператор какого-то там реактивного комплекса? Серьёзно?

— А что тебя смущает? — спросил Алексей.

— Да всё! — Анна развела руками. Протезы послушно выполнили жест, запрограммированный мозгом, легко, без задержки, будто всегда были её собственными. — Ты говоришь, я управляла ракетами. Но они летели как… как черепахи. Я успевала подумать, пересчитать, выбрать цель, посоветоваться с тобой. Боже, да мы ведь почти останавливали их прямо в воздухе! В реальном бою за эти долгие минуты меня бы уже десять раз накрыли ответным огнём, разве нет? Я даже представить себе не могу, как можно в реальном времени сделать ракетный залп управляемым. Это же… это же сотые доли секунды, а мы тут с тобой как на уроке математики, считаем, едва не с карандашиком в руке.

— А ты уверена, что в симуляции время шло с той же скоростью, что и в реальности? — спросил Алексей тихо.

Анна посмотрела на него.

— В каком смысле?

— В прямом. — Он подался вперёд, облокотившись на колени. — Ты заметила, как долго длилась тренировка?

— Ну, минут сорок. Может быть даже час.

— Полтора часа, — поправил Алексей. — Однако в реальности общий залп твоих юнитов занимает меньше трёх-четырёх минут. От момента запуска первой ракеты до поражения последней цели.

— Я же об этом и говорю… — Анна нахмурилась. — Это же бред. Я спокойно думала, решала, считала, управляла, я… Это же невозможно. Управляя реактивными ракетами, летящими три минуты до цели, невозможно принимать решения полтора часа.

— Невозможно, — согласился Алексей. — Обычному человеку — нельзя. А тебе — можно. Помнишь я говорил, что в твоей голове, помимо «Эльги« и »Эдди«, есть ещё кое-что. То, о чём я расскажу тебе позже?.

В буфете стало тихо. Тётя Люба за стойкой возилась с посудой, но Анна её не слышала. Она смотрела на зелёный силуэт Алексея.

— Нейростимулятор «Ритм», — сказал он. — Его вживили тебе во время операции, когда ставили первые два импланта.

Стальные пальцы на подлокотниках напряглись.

— А вот тут не поняла? Ты хочешь сказать, у меня в мозге есть третий имплант?

— Да, их три, — признал Алексей, не отводя взгляд. — Ты знаешь про «Эльгу» — зрительный имплант в затылочную кору. Знаешь про «Эдди» — моторный, в прецентральную извилину, который позволяет тебе управлять протезами и вообще любыми внешними устройствами, подключёнными к системе, включая юнитов в виртуальной симуляции. Но есть ещё один. Я же сказал — ускоритель «Ритм». Он имплантирован в область базальных ганглий, ближе к таламусу, на границе между хвостатым ядром и стволом головного мозга — за позвонками. От него идут два тонких платино-иридиевых электрода, введённых через маленькие отверстия в черепе прямо в субталамическое ядро.

— Звучит как инструкция к устройству для пыток, — медленно проговорила Анна. — Тебя не Игнатий Лойола зовут случайно? Или это Верещагин? А ты так, Торквемада на подхвате?

— Это не пыточное устройство, — возразил Алексей. — Это ключ к ускоренному восприятию. То есть ключ — к управлению реактивным роем. Единственный. Видишь ли… наш мозг имеет внутренний метроном. Группа нейронов в базальных ганглиях генерирует ритм, который определяет, как быстро мы воспринимаем течение времени. В обычном состоянии этот ритм колеблется в гамма-диапазоне — от сорока до ста герц. Это предел человеческой биологии. Когда «Ритм» выключен, ты живёшь в нормальном времени, как все.

— А когда включён? — спросила Анна тихо.

— Когда включён, он посылает высокочастотные импульсы — от ста тридцати до ста восьмидесяти герц — прямо в базальные ганглии. Это подавляет патологическую активность и… перестраивает внутренний метроном. Субъективно твоя секунда растягивается в минуту. Минута — в час. Внешний мир для тебя замедляется. Пули летят как сонные мухи, дроны движутся в патоке, голос в наушнике превращается в низкий, тягучий рёв, будто пластинку прокручивают на самой медленной скорости. Длинное мгновение ока.

Анна моргнула.

— И ты хочешь сказать… та тренировка…

— Нет, на тренировке «Ритм» не был включён. Иначе я не смог бы тебе подсказывать — у меня в голове нет такого импланта. Однако мы сымитировали его действие: не ускорили тебя, но замедлили саму симуляцию. В тех же пропорциях. Ты провела в виртуале полтора часа. При включённом «Ритме» в реальности за это время прошло бы меньше трёх минут. Всё, что ты видела — выбор целей, расчёт траектории «Роз», манёвры «Ромашек», — всё это в реальности будет происходить в ускоренном режиме, с тем же темпом, что и в симуляции. В том же ритме. Но для противника это будет — пара мгновений.

УСЗ 13. Дофамин

— Как… как это вообще возможно? — прошептала Анна. — Замедление времени, реальное «слоу-мо». Это же… ломает физику об колено.

— Ничуть. Замедление времени — да. Но кто сказал, что мы замедляем время? Мы изменяем — только субъективное восприятие. — Алексей навалился локтями о стол. — Понимаешь, Аня, эффект «замедления времени» в критических ситуациях известен давно. Адреналин, опасность — любой человек хотя бы раз в жизни чувствовал, как секунды тянутся вечностью. Это работает через дофаминовую систему стриатума. Когда дофамин падает тонически — время течёт медленнее. «Ритм» просто научился делать это искусственно, по команде, и с гораздо большим коэффициентом растяжения. В сущности, это лишь развитие «дофаминовой стимуляции мозга», «ДСМ», или, по-альбионски — «DBS», «Deep Brain Stimulation», которую уже четверть века применяют в клиниках Сингапура, Сеула и Франкфурта при болезни Паркинсона. Ещё в 2004 году исследователи из Университета Гонконга заметили, что включение электродов в субталамическом ядре меняет у пациентов восприятие временных интервалов. А вообще, эксперименты с DBS и восприятием времени ведутся в мире с начала двухтысячных. Когурёзцы в 2018-м году публиковали работы по стимуляции базальных ганглиев у приматов. Колумбийцы в программе «Targeted Neuroplasticity Training» пытались ускорить обучение снайперов через модуляцию дофамина. Мы просто… собрали всё в одном флаконе. И… скажем так, довели эффект до практического предела, как и в случае со зрительным и моторным имплантами. То есть по сути, просто сделали то, что делает, — опять же — «малон-исковский» Нейролинк.

— А как... включается этот твой ускоритель... От чего зависит как я в данный момент воспринимаю скорость окружающей реальности? Это вообще от меня зависит?

— Ну разумеется, — уверенно сказал Алексей. — Включается «Ритм» как и любое электрическое устройство — от соответствующего электрического сигнала. Можно кнопкой, можно голосом. Но и то, и другое — слишком медленно для критической ситуации. Поэтому «Ритм» активируется двумя способами. Первый — свободный: ты касаешься виртуальной кнопки в своём пиксельном зрении определённым паттерном, мысленным сигналом, который считывает имплант «Эдди» — так же как заставляешь двигаться своих юнитов. Второй — принудительный: при резком выбросе адреналина, когда система фиксирует угрозу, ускорение активируется автоматически. Но есть и третий, самый важный… — Алексей сделал паузу. — «Ритм» — это не просто ускоритель. Это — ворота.

— Какие ещё ворота?

— Ворота для «Кремниевого моста». Помнишь, я тебе о нём говорил, когда рассказывал про «Эдди»? Брейн-Гейт. Ты, наверное, заметила, что иногда ответ приходил сам. Без размышлений. Ты смотрела на цель, и ИИ подсвечивал нужное количество ракет, оптимальную группировку, траекторию. Будто кто-то очень умный стоял за плечом и шептал на ухо.

— Я думала, это просто… игровые подсказки, — сказала Анна. — Интерфейс такой.

— Так и есть. Но не просто подсказки. Это — «Кремниевый мост». Второй компонент »Ускорителя времени». Тактический ИИ. Он встроен прямо в твой моторный имплант — в «Эдди». Когда ты сталкиваешься с задачей, ИИ за микросекунды просчитывает не одну, не две, а свыше ста тысяч вариантов. Выбирает оптимальный. И через визуальный интерфейс «Эльги» или напрямую в моторную кору внедряет готовое решение в твоё сознание. Твой мозг воспринимает это как озарение. Как вспышку интуиции. Но на самом деле это вычисление, внедрённое прямо в твоё сознание!

— Внедрённое? — Анна проглотила комок. — Ты хочешь сказать, что я не сама принимала тактические решения? Это… делал за меня твой чёртов имплант?

— Разумеется, ты принимала все решения сама, — заверил Алексей. — Имплант делал лишь черновую работу. Ту, на которую обычному человеку потребовались бы часы, или даже сутки. Ту, которую никто не успеет сделать в реальном бою. Но ты не калькулятор, Анна. Ты — оператор. ИИ лишь совершает расчёты. Оператор-человек — делает выбор, принимает решение. Именно для этого мы тебя и тренируем. Ты можешь отвергнуть подсказку ИИ. Можешь скорректировать. Можешь вообще действовать вопреки. ИИ подстроиться, и сделает мгновенный перерасчёт вариантов. Однако без Кремниевого моста от «Эдди» твой ускоритель времени, а лучше сказать «дофаминовый экстрактор» — будет просто замедлять мир, в котором ты будешь смотреть на ползущие как черепахи вражеские ракеты и ничего не успевать сообразить. Без «Ритма» же — «Кремниевый мост» сможет выдавать тебе гениальные решения пачками, но ты просто не будешь успевать на них реагировать. Они работают — только вместе. Это как… как автопилот в самолёте. Пилот не думает о каждом движении рулей, он задаёт направление, а система ведёт. Но пилот всегда может взять управление на себя.

Анна опустила голову, уставилась в пол.

— А это… опасно? — спросила она наконец. — Такие игры с гормонами мозга, как мне кажется, не могут быть бесплатными. Насколько это опасно?

— Умница, — кивнул Алексей. — всё верно, цена у ДСМ-ускорителя есть. Мы даже прописываем предупреждение в документации на него: длительная активация режима субъективного замедления — более десяти минут в ускоренном режиме непрерывно — вызывает серьёзные изменения в дофаминовых рецепторах стриатума. После отключения ты можешь испытывать состояние, при котором реальный мир воспринимается как невыносимо быстрый и хаотичный. Всё будет лететь, мелькать, не давая опомниться. Рекомендуемое время восстановления между активациями — шестнадцать часов сна. Или хотя бы стационарного состояния с завязанными глазами.

— Как удачно, что я слепая, да?

— Да. Это тоже одна из причин твоего рекрутинга, однако… это не всё. Помимо разбалансировки в системе естественной выработки дофамина, наступает нервное истощение — ведь мозг в течение часа работает на пределе своих биологических возможностей. «Ритм» даёт тебе кристальную ясность мышления на десять минут, но… за это ты платишь почти сутками абсолютного ступора, когда мозг почти не воспринимает информацию из вне.

— Тот парень, Серёжа… который покончил жизнь самоубийством…

Алексей отвёл взгляд.

— Всё верно. Мы испытывали дофаминовый экстрактор на нём.

— Какая прелесть, — усмехнулась Анна.

— Речь идёт об управлении реактивными юнитами. Без дофаминового экстрактора, без «Ритма» это невозможно. Когда речь идёт о жизнях одних людей… рискуют жизнями других.

— О Господи… Слушай, расскажи об этом Сергею. Выкопай из могилки и расскажи.

— Он согласился на опыты добровольно. Он был согласен. Перед началом эксперимента я лично ему описал как работает дофаминовый экстрактор.

— А мне? Почему не описал мне?

— Система была уже отработана и при соблюдении ограничений — например пребывания под воздействием ускорителя не более десяти минут — признана абсолютно безопасной. Мы хотели рассказать, поверь. Просто ждали, когда ты будешь готова. Когда привыкнешь к протезам, к зрению, к управлению. Чтобы не перегружать твой разум. Информации было слишком много и…

— Информации было слишком много?! — Анна подняла голову. Голос её дрожал. — Знаешь, дорогой, сообщать много информации по частям — это одно. Но вживить металлический гаджет в чужой мозг без разрешения носителя, да ещё и в корыстных целях, а не для спасения пациента это… Вы вживили мне в голову ещё один чёртов процессор… Третий процессор, который не нужен инвалиду ни для зрения, ни для движения. Да ещё и подключили меня к тактическому искусственному интеллекту. Не спросив!

— Анна, послушай…

— Нет, это ты послушай! Я думала, что просто учусь смотреть через камеры и управлять новыми протезами. А эта твоя чёртова игра — виртуальная реальность для реабилитации, для проверки реакций и работы паттернов. Но ведь совершенно очевидно, что вы пытаетесь сделать из меня оружие! И, оказывается, это было запланировано с самого начала. С самой первой операции! С первого дня, когда Верещагин пришёл в проклятую больницу и предложил работать в «Заслон-Антее»!

— Всё было честно, — жёстко сказал Алексей. — Верещагин предложил тебе сделку: двадцать пять лет контракта, испытания, военное предприятие. Ты подписала. Ты знала, куда идёшь.

— Сделку? «Пис-Дил», как любит говорить один американский президент-ковбой? Так вот, любезный Алёша, я очень внимательно читала контракт и там нет — нету! — никаких условий по вживлению в мой мозг дополнительных имплантов без моего согласия! Есть условие про протезирование, установку имплантов для управления зрением, конечностями! Но ни про какой тактический ИИ поля боя, в контракте нет ни слова! Вы обманули меня!

— А ты являешься специалистом по протезированию и нейроимплантологии? Ты точно уверена, что для управления протезами и искусственным зрением нужны только два импланта, а не три? Специалистов в этой области во всей огромной стране нет. Кроме нас. Так что если в суде встанет вопрос об экспертизе, мы просто дадим заключение, что для восстановления зрения и двигательной активности тебе нужны были три импланта, а не два. Контракт по сути формальность. Мы можем делать с тобой, что хотим.

— Да неужели? Вы чёртовы фашисты!

— А вот с этим словом, — Алексей погрозил ей пальцем — вот этим словом пожалуйста не злоупотребляй, а то я сильно обижусь. У меня дед воевал, так что не будь ты девочкой, мог бы и в морду дать.

— Но тогда зачем… Тогда зачем вы так поступаете со мной? Я же живой человек. И я не хочу… Я не давала согласия на такое. Говоришь, вы можете делать со мной что хотите? Но почему? Ведь вы же хорошие люди. Разве нет? Разве хорошие люди так поступают с другими людьми?!

Алексей встал, резко отодвинул стул, на котором сидел. Прошёлся по пустому пространству. Обернулся.

— А разве… разве мы сделали с тобой что-то плохое? — спросил он. — Посмотри: ты видишь. Ты двигаешь руками. Ездишь на коляске. И скоро — даже сможешь ходить. Разве «плохие люди» делают такое с другими людьми?

— Но вы хотите использовать меня! Хотите сделать из меня оружие!

— Нет, — покачал головой Алексей. — Мы просто хотим спасти не только тебя одну. Но и других людей. Тоже.

— Спасти, убивая?

— Да! Потому что иного способа нет! Ежедневно, ежечасно, ежесекундно, на ЛБС гибнет или становиться инвалидами множество людей. Да и не только на ЛБС, в тылу — тоже. Мирные гибнут от ударов БПЛА каждый день! По обе стороны от линии фронта. Это нужно прекратить! Как можно быстрее. И у нас есть решение. Ты!

— Я? Да ты больной Алёшенька, я всего лишь безногая девочка-блогер!

— Ты — слепой тетра-ампутант идеально совместимый с системой, состоящей из Кремниевого моста, Тактического зрения с интерактивной картой поля боя и Дофаминовым дозатором, способным корректировать движение реактивных БПЛА за тысячные доли секунды. Ты — атомная бомба нового мира. Точнее — новой войны. Это великий дар!

— Дар? Да ты что?! — Она рассмеялась, но смех был горьким, словно полынь. — Мне ампутировали руки, ноги, удалили зрительный нерв, вскрыли череп, вживили три железяки в мозг. Ты называешь это даром?

— А ты подумай об альтернативе! — Алексей вернулся и наклонился к ней, упёршись руками в подлокотники коляски. — Что бы ты выбрала? Лежать в азовской квартирке, слушать радио по восемнадцать часов в сутки и ждать, пока престарелая мать-пенсионерка сменит двадцатипятилетней дочери памперс?

— Ты… — задохнулась Анна — не смей так со мной разговаривать!

— А как с тобой разговаривать?! Речь идёт даже не о том, какая альтернатива может быть у тебя, слепой тетра-ампутантки. Речь идёт о том, какая альтернатива может быть у них! У остальных людей, которые будут умирать на этой войне просто потому что ты выбрала другой путь! Подумай о них!

— Да какого чёрта?! Почему я должна думать о них?!

— А почему тогда кто-то должен думать о тебе?! Ради них, ради их спасения создана и профинансирована система, которая позволяет тебе видеть и двигать конечностями! Ради них! Говоришь, есть плохие и есть хорошие люди? Ты — хорошая? Тогда как на счёт элементарной благодарности этим людям? И этой стране, которая дала тебе всё?

— Да ты болен Лёша! Эта страна не дала мне ничего. Ничего! Слышишь? Я всё взяла здесь — сама! Своим трудом, своим упорством, своими знаниями! Ты знаешь сколько усилий, бессонных ночей за учебниками и компом, несчётных часов в тренажёрном зале мне стоили эти чёртовы миллионы? А моя внешность? Моя якобы красота? Безупречная, как ты сам недавно её назвал! Так вот эта «безупречная» красота — отнюдь не подарок судьбы. Но прежде всего — результат адского, откровенно титанического труда! Короче, «эта страна», погрязшая в коррупции, нищете, ворах и быдле, мерзких дорогах с дерьмом вместо асфальта не дала мне ничего! Всё что у меня было, я взяла у «этой страны» — сама!

— Врёшь! — бросил Алексей. — Ты родилась в роддоме, который построили предыдущие поколения граждан «этой страны», работавшие после войны как проклятые, в условиях тотальной разрухи и голода, чтобы у их потомков была возможность жить лучше, чем жили они. Ты ходила в детский сад, потом в школу, потом в институт, построенный ими же, причём в те годы, когда в стране не хватало жилья! Они ютились в общагах и коммуналках, но строили школы, детские сады и университеты, именно — для тебя! Тебя, маленькую, лечили врачи и учили учителя, обученные в стране, в которой за сто лет до того как ты родилась, девяносто процентов населения вообще не умело читать! Невозможно даже представить, каких усилий поколениям «этой страны» стоило то, что они создали и построили. Для тебя!

— Опять какой-то бред, Алексей! В Альбионе и в Колумбийских Штатах тоже есть детские сады, больницы и школы! Ничуть не хуже, а точнее — гораздо, гораздо раз лучше чем у нас!

— Эти страны — не знали войны. Такой войны, что бушевала здесь. С уничтожением половины всех промышленных предприятий! Тридцати процентов всех зданий и сооружений. Но главное — с гибелью сорока процентов всех работоспособных мужчин! Мы — поднимались после катастрофы, не сравнимой даже с падением метеорита, даже с библейским потом. А они…

— Они просто делали своё дело. Работали и жили. И не ввязываясь в геополитические авантюры!

— Да ты что?! Они — ограбили половину планеты, Африку, Азию, Латинскую Америку. Как в форме прямых колониальных захватов, так и навязывая неравноправные торговые договора, меняя режимы по своему усмотрению, финансируя бунты и цветные революции, обрекая население зависимых стран гражданские войны или, как минимум, на голод и нищету!

Оба замолчали. Сидя вдвоём в пустом буфете и слушая, как гудит вентиляция.

— Это… меня не касается, — наконец, прошептала Анна. — Меня волнует только одно. Вы меня использовали. Меня, инвалида, калеку. И вы спланировали это. С самого начала.

— Спланировали, — тихо признал Алексей. — Да, так и есть. И что с того?

Она подняла голову и посмотрела на собеседника невидящими глазами. Зелёный силуэт казался сейчас чуждым, почти враждебным.

— Я тебе даже больше скажу, — добавил Шевченко, видя что Анна не отвечает. — Верещагин искал такую как ты полгода. Ему нужен был человек без рук, без ног и без глаз. Потому что только такой человек был способен стать идеальным оператором для системы. Собственные руки-ноги создают сильный шум в моторной коре. Можно хорошо управлять либо собственными руками-ногами, либо нейро-протезами, которые мозг воспринимает как новые конечности. Потом отключаем нейро-протезы — и мозг воспринимает в качестве новых конечностей дроны. БПЛА!

Алексей помолчал.

— То же самое и с глазами, — продолжил он. — Невозможно обучить системе пиксельного зрения реально зрячего человека. Сигналы от «живых глаз» и сигналы от «электронного глаза», от импланта «Эльга» можно скоррелировать. Но корреляция так же создаёт шум. Ведь помимо пяти тысяч двадцати четырёх сингалов от импланта, в зрительную кору поступают и сигналы от обычных человеческих глаз. И этих сигналов гораздо больше. Всё это сбивает паттерны, сбивает восприятие. Понимаешь? У полностью ослепшего человека, не с плохим зрением, а вообще — с удалённым зрительным нервом, такого конфликта нет. Нам нужна была чистая доска!

— Чистая доска, — повторила Анна. — Да вы просто подонки.

Алексей шумно втянул носом воздух. Потом столь же гулко выдохнул.

— Подонки придумали ещё кое-что, — голос Алексея стал совсем тихим, — Подписав контракт, ты не можешь от нас сбежать. Ведь у тебя нет ног. Ты не можешь предать нас. Ведь без нас — ты просто обрубок мяса. Мы нужны тебе, чтобы почистить зубы и даже чтобы самой сходить в туалет. Мы нужны тебе, чтобы ты могла видеть — лицо своей матери. Ты привязана к нам лучше, чем можно приковать цепями в каторжном бараке. Причём привязана — навсегда. Такова гарантия твоей лояльности. Цинично. Жёстко. А может быть — ты права — даже подло. Но так и есть!

— И зачем ты мне всё это говоришь? — сипло выдавила из себя Анна.

— Затем, что мы с Верещагиным такие же, как и ты. Мы тоже — прикованы к этому месту. К этой работе. К этой системе. К этому проекту. Крепче, чем цепями.

— Издеваешься?! — Анна посмотрела на него с ненавистью. — У тебя есть руки и ноги, сволочуга!

— У меня есть долг.

Анна расхохоталась.

— Надеюсь, ты не про денежный долг, придурок? Что ещё за грёбаный долг? Долг перед страной?

— Ты забыла добавить своё любимое: перед «этой» страной. Но нет. Долг перед людьми.

— Ага! То есть, видимо, долг передо мной тоже? Я ведь человек? Долг перед девочкой-калекой, которую вы обманом сделали своим подопытным кроликом!

— Мы сделали тебя тем, кто способен всё это остановить. Мессией. Надеждой. Новой религией если хочешь.

— Мессией?! Оператора дронов, способного управлять реактивными БПЛА? Ты ничего не перепутал?! Вы все тут больные что ли?! Скажи мне что ты куришь, и я скажу тебе, кто ты! Вы с Верещагиным оба — долбанные нарики, вот что я скажу! Надеждой? Новой религией? Да ведь я для вас просто расходный материал, как и все прочие операторы БПЛА по обе стороны этого долбанного конфликта! Верхушка пилит бабло, а идиоты на земле умирают! Вот и вся правда! Я просто — расходник! Как презерватив!

Анна подняла голову. В голосе звучала злость.

— И… боже, как вы все красиво поёте! Что вы с Верещагиным, что эти трещотки из телевизора, что промывают головы пропагандой! Вы все — научились высокопарно трындеть! Но суть то проста — и её не скроешь! Что ты там давеча намедни втирал мне про среднюю школу? Так вот, население в Гардарике и в Окраине — может и наивное. Но образованное, причём тотально, благодаря именно той самой хвалёной — или заплёванной — совковой общеобразовательной школе! А значит — население у нас в своём подавляющем большинстве, далеко-далеко не глупое. Бесправное, запинаное чиновниками под плинтус — но не глупое! И какая бы не лилась пропаганда из телевизора в уши — люди могут отличить правду от лжи!

— И в чём же состоит моя ложь?

— В том что вы просто ищете себе очередного солдата. Который будет для вас стрелять!

Алексей помолчал.

— Знаешь, а ведь ты права, — произнёс он совершенно спокойно после некоторой паузы. — Мы с Верещагиным, действительно, просто ищем себе солдата. Но правда заключается ещё кое в чём. Ты единственная кто может стать этим солдатом. И других кандидатов — у нас нет. И ещё… Ты наша рабыня. Собственность. Контракт подписанный тобой не рушим. Мы действительно можем сделать с тобой всё, что хотим. Прямо сейчас укатить в операционную и вставить тебе в мозг ещё сотню имплантов. И никто — никто! — не посмеет нам не только помешать или реагировать на твои крики, жалобы, иски. Но даже не посмеет у нас спросить, что мы с тобой делаем. Потому что идёт война. А мы — военный концерн. Однако… всё это фикция в самом деле. Верещагиным давно принято решение, что в случае отказа — ты будешь свободна. Никто не отнимет у тебя протезы рук или ног. Никто не отнимет у тебя глаза-камеры. Дофаминовый экстрактор удалим, конечно. Он дорогой и раз он тебе не нужен, то пригодиться кому-то другому. Вот и всё... Так что твоё рабство и твоя зависимость от нас весьма условны. И ты можешь катиться от нас на все четыре стороны, если захочешь. И если у тебя хватит на это — совести!

Теперь уже помолчала Анна.

— И тогда к чему была вся эта грёбаная бравада про мою абсолютную зависимость от вас? — спросила Анна. — Чтобы финальный жест добрых дяденек-меценатов был роскошней и шире?

— Чтобы ты осталась с нами, Анна. Ты — наш единственный кандидат. Единственная, кто может управлять системой. Без тебя весь комплекс, созданный нами, — просто груда железа. А с тобой — Священный Грааль, способный всех нас спасти. Сохранить жизни. Тысячи жизней. И даже, наверное, сотни тысяч. Ты понимаешь? У нас нет другого слепого тетраампутанта. Всем остальным — глаза и конечности придётся осознанно удалять. Более того, за всё время экспериментов, у нас не было никого, кто оказался бы настолько совместим с системой. Если ты откажешься — проект будет остановлен минимум на несколько месяцев. А может быть лет. И потом… помнишь я вспоминал про благодарность? Мы помогли тебе. Помоги же и нам. Не нам с Верещагиным. А тем, кто умирает сейчас в окопах. С обоих сторон конфликта. Ведь всё это — надо кому-то остановить!

Анна подняла верхние протезы. Посмотрела на тонкие, явно «женские» металлические пальцы. И прикрыла лицо ладонями.

— И всё-таки ты сволочь, Шевченко. Пирожки, компот, разговор по душам. Ты ведь учёный, ты ведь просчитал всё это, да?

Алексей смотрел, не отводя от неё взгляда.

— Наверное, — сказал он. — Наверное, просчитал. Но я не буду просить у тебя прощения за наш прагматичный подход. И не потому что ставки велики и те, кто делает дело уровня нашего проекта — находятся вообще вне зоны оценок или осуждения. Вне зоны закона и даже вне зоны совести. Просто… извинения ничего не изменят. Но я хочу, чтобы ты знала: я тебе не враг. Я — друг. Или во всяком случае тот, кто будет рядом. Всё время. Что бы с тобой ни случилось. До конца.

— Уйди, — прошептала Анна, не отрывая стальных ладоней от лица. — Пожалуйста, уйди, Шевченко.

Он медленно поднялся. Сделал шаг назад, другой.

— Анна…

— Уйди, Алексей. Я не хочу тебя видеть. Не хочу слышать. Не хочу знать, что ты рядом. Мне нужна пауза. — она открыла лицо и изобразила протезами перекрестье, стукнув запястьем о запястье. — Просто, оставь меня сейчас одну.

Он постоял секунду, потом развернулся и пошёл к выходу, бросил через плечо:

— В конце коридора кабинет. Я буду там.

— Да, хорошо.

— И вот ещё что… Анюта, — он резко обернулся. — Не стоит это воспринимать вот так. Это не трагедия. Да и ты не актриса драмы.

— О, неужели? А как же стоит это воспринимать?

— Не так.

Алексей со злостью толкнул дверь и уже собрался переступить порог, однако в это мгновение у него в кармане зазвонил мобильник.

Звук показался настолько неожиданным и чужим, что Анна вздрогнула от испуга.

Шевченко остановился, достал телефон, посмотрел. Потом всё же вышел, прикрыв за спиной дверь.

Пауза. Голос. Отрывистый, жёсткий, совсем не похожий на того парня, который только что угощал её пирожками. Приглушённо:

— Слушаю.

Снова пауза. Длинная и тягучая. Анна невольно затаила дыхание.

— Понял. Когда?

Секунда. Другая.

— Две тысячи пятьсот? Вполне объяснимо. Даже расчётно. — Голос Алексея был пустым, как пространство в бездне.

Анна почувствовала, как в груди что-то оборвалось.

— Да-да, я понял. Конечно. Во сколько? Ясно.

Шевченко нажал отбой.

В коридоре вновь стало тихо. Анна слышала только, как Алексей стоит там, за дверью, словно в нерешительности. Потом шаги обратно — медленные, тяжёлые. Дверь отворилась.

Лицо Алексея было серым — даже в пиксельном мире Анна видела, как изменились контуры, как напряглись скулы, как сжались губы. Он смотрел на неё, но не видел. Он видел что-то другое.

— Что случилось? — спросила Анна. Голос был ровным, но она чувствовала, как подрагивают пальцы протезов.

Шевченко подошёл к столу, сел.

— Час назад, — абсолютно спокойно сказал он. — Альбионский рой БПЛА «Тентакль» накрыл позиции 35-й армии. Командный пункт. Два дивизиона ПВО. Склад боеприпасов. Две тысячи пятьсот человек. За четыре минуты. И это — только двухсотыми.

Анна молчала, не знала что сказать. Алексей посмотрел на неё в упор. В его взгляде было что-то, чего она раньше не видела. Не жалость. Не угроза. Неотвратимость.

— Ровно через час нас с тобой ждут в Одинцово-10. А ближе к завтрашнему утру, вероятно, — мы вылетаем на ЛБС.

— Чего? — Анна очнулась. — Одинцово-10? А что такое Одинцово-10? Нет, ты серьёзно? Опять какой-то трэш! Да мы ведь с тобой тренили в симуляции всего один день! Как вообще можно выпускать оператора в поле управлять всем этим… всей этой оравой без долгой подготовки? И потом, разве я согласилась? Нет! А вы с Верещагиным просто конченные, как и всё ваше руководство! Мало того, что обманом заставили меня подписать контракт, так ещё и… Нет-нет, Лёша, это просто безумие! Даже сама мысль о том, что без длительной отработки навыков я смогу... чем-то там управлять… Да ещё и в реале, а не в симуляции, это просто бредовый бред!

— Согласен, Ань, — не стал спорить Шевченко. — Я прекрасно тебя понимаю. И ты во всем права, по всем пунктам, без длительной подготовки будет крайне сложно. Однако… времени уже нет. Судя по всему, мы слишком затянули с запуском проекта и… опоздали. Впрочем, как и всегда. Ты сама такого не замечала раньше? На серьёзное дело — никогда не хватает времени. Что бы человек не задумал — он всегда опаздывает. Как и целое государство. Как и целая нация. Как целый народ. Несвоевременность, вероятно, вообще черта объективной реальности. Всё что происходит — происходит всегда, когда ты не готов. А значит…

— О, боже, Шевченко! Мало того, что ты негодяй, обманывающий безногих девушек, так ты ещё и философ!

— Кто бы я ни был, сейчас ты едешь со мной в ЗАТО ПГТ «Власиха». Оно же — Одинцово-10, Штаб-квартира РВСН ВС Гардарики. Игры кончились, Аня. Симуляций больше не будет. Как и наших с тобой душещипательных бесед по поводу любви к Родине и её корреляции с севиче из осьминога на Патриках.

— А что же будет? — с вызовом бросила Анна.

Он посмотрел на неё с каким-то даже презрением.

— Ты что идиотка, Аннушка? Завтра — будет война.

УСЗ 14. Снег

Китежская область (Подкитежье).

Закрытое административно-территориальное образование Одинцово-10.

Посёлок городского типа «Власиха».

Штаб-квартира РВСН.

15 марта 2026 года, 23:00.

Ночь. За окном падал мокрый снег. Март в Китеж-граде всегда паршивый — то дождь, то снег, то серое, бесконечное небо, от которого хочется залезть под одеяло и не вылезать до мая. Анна смотрела в это окно и думала, что за шесть лет, прошедших с того дня, когда она впервые приехала сюда из Екатеринослава, она так и не привыкла к отвратительной китежской погоде. Екатеринослав был другим. Там даже снег падал как-то иначе — теплее, уютнее, мягче.

Она сидела в своём «продвинутом» инвалидном кресле у длинного стола для совещаний. Чёрная водолазка, серая кофта, длинные джинсы. Верхние протезы — в перчатках. Нижние — в кроссовках. На глазах — тёмные очки. Можно было даже подумать, что она просто инвалид. Обычный инвалид с больными ногами. Но всё же с ногами. И не слепой.

Анна потрогала голову. За несколько дней, минувших после операции, её короткие светлые волосы уже успели показаться из-под кожи. Как отрастут — можно будет сделать себе причёску. Выглядеть как человек. Как женщина. Да и с латексными протезами Верещагин вроде обещал подсуетиться. Тогда можно будет ходить по улице без перчаток. Тоже — как человек. Через месяц будет двадцать пять. Да уж, хмыкнула Анна, интересный выдался год. Уже почти четыре месяца этого года она не может понять, стоит ли вообще открывать глаза по утрам.

Напротив неё, за столом, сидел совершенно незнакомый мужчина. Подполковник Мирзазаде. Шамиль Руматович. Во всяком случае, так представился. Пятьдесят два года. Седая щётка волос, тяжёлый, волевой подбородок, глаза властного, уверенного в себе человека. Гражданский пиджак. Убогенький. Марк бы такой позор под дулом пистолета не натянул. Полный отстой. Синтетика. Да и пошит небось в Белораше. Из «знаков различия» — только маленькая красная розетка с серебряным крестом и рельефными лучами на левом лацкане эдакой дешёвки. Серебряный крест с гербом... Анна задумалась. Орден Мужества? Она не сильно в подобных вещах разбиралась, но серебряный крест из ТВ-новостей трудно было не узнать. Выходит, Шамиль Руматович реально, типа «фронтовик»? Только не ВОВский, а более поздний? Афган, Чечня? Хотя, какая Чечня, но же явно кавказец и мусульманин. С другой стороны, не все кавказцы — чеченцы и мусульмане. Или все? Анна мотнула головой. Не разбиралась раньше — не надо и начинать. Короче, боевой дяденька. Да и Бог ему в помощь.

Рядом с Анной, чуть позади, на отдельном стуле примостился Лёшка Шевченко. Предатель и сволочь. Кормит девушек пирожками в буфетах из девяностых, простите, из восьмидесятых. А перед этим без спроса вшивает им в башку маленькие компьютеры, простите, импланты. «Эльги», «Эдди», «Ритмы» и далее по списку. Ведь объективно — чёрт знает что они ещё ей без спросу вставили в мозг? На операционном столе под наркозом особо не посмотришь. Особенно под череп.

Сволочуга, Лёша. Все сволочуги. И Шевченко, и Верещагин. Да и этот, Шамиль Басаевич, простите, Руматович, тот ещё фрукт небось. Интересно, что скажет? Впрочем, не очень интересно, что скажет — и так понятно. Пахнет за километр превращением контракта на испытание имплантов в обычный такой контракт с Министерством обороны Федерации Гардарика. Мол, у вас товар, а у нас купец. Мы вам — баблишко, а вы нам — человеческие бошечки. Впрочем, могут и без баблишка обойтись. Баблишко-то уже уплачено. Вон протезы, камера вместо глаз. Барахло это дорогого стоит. Вот и отрабатывайте теперь, Анна Игоревна, отрабатывайте. Не ртом и не задницей, конечно, а… мозгом. В смысле — не умом, не интеллектом, а мозгом. В прямом смысле — физиологическим органом. Куском мяса. Куда можно вставить нейроимпланты. Ну пипец, Анна Игоревна попала…

— Анна Игоревна, — как будто почувствовав её мысли, начал Мирзазаде. Голос у него был низкий, прокуренный, но спокойный, даже приятный. Как, кстати, у многих пожилых кавказцев. — Вы знаете, зачем вы здесь. Сводки вам передали?

Она не ответила. Просто отвернулась и тоскливо посмотрела в окно и в ночь на мокрый, бесконечный снег.

— Четыре часа назад, — продолжал подполковник, — подразделение Збройных сил Малогардарики, оснащённое альбионским комплексом «Тентакль» — ох любят англо-саксы названия из поп-культуры для умственно отсталых — нанесло удар по позициям 35-й общевойсковой армии в районе Пахмута и Басова Яра. Как они уже это пафосно окрестили в СМИ — «Пахмут 2.0.». Результат: уничтожен командный пункт, два дивизиона ПВО, полевой склад боеприпасов. Ну, о потерях вы уже знаете. Противник продвинулся в глубину нашей обороны почти на сорок километров. Потери личного состава Армии Гардарики — более двух тысяч пятисот человек. За десять минут.

Анна глубоко вдохнула. Снег за окном всё падал — густой, равнодушный, бесконечный.

— Да, я читала сводки, — выдавила она наконец. Голос был ровным, без интонаций. — Пору часов назад мне их почему-то принесли прямо в палату. Прямо перед выездом к вам. Видимо потому что ровно за сутки до этого я снова научилась читать. Новыми глазами. Какое совпадение! Что же до содержания этих сводок… Две с половиной тысячи человек это ужасно, просто кошмарно, но… при чём тут я? Дроны убивают людей на этой проклятой войне каждый день. Слышать об этом в новостях или узнавать из первых уст от знакомых, уже стало настолько обыденным что…

— Обыденным… — повторил Мирзазаде. — Обыденная работа дронов… Анна Игоревна, мне сообщили что по профессии вы программист. Специалист по кодировкам и сетям. Вы понимаете, что такое управлять сложной компьютерной системой? Ладно, проще: скажите, сколько операторов нужно, чтобы удалённо управлять роем из двух тысяч беспилотников?

Анна пожала плечами.

— Ну… наверное, тоже две тысячи. Или четыре тысячи, если расчёт на каждый беспилотник считать за два человека… Я не разбираюсь в БПЛА, но думаю, что зависит от типа.

— Ни одного, — сказал подполковник. — «Тентаклем» управляет ИИ. А искусственный интеллект в момент операции контролирует один единственный человек. Точнее, один оператор. Лежит в капсуле, подключённой к нейроинтерфейсу, и его мозг напрямую связан с ИИ, который командует роем. Через имплант. Человек не управляет каждым дроном. Он контролирует искусственный интеллект. Может отменить команду, переключить приоритеты, принять решение, которое машина не может принять. Всё остальное — делает нейросеть.

Анна медленно повернула голову и посмотрела на подполковника. Впервые за весь разговор.

— Один человек в капсуле управляет роем дронов из двух тысяч БПЛА?

— Да.

Анна задумалась, потрогала мёртвой рукой живой подбородок. Очевидное было очевидным.

— Вы хотите иметь такого же? Единого оператора роя дронов?

Мирзазаде взгляда не отвёл.

— Нет, — произнёс он. — Дело в том, что у нас нет ИИ соответствующего уровня автономности, способного решать столь масштабную задачу, да ещё и в боевой обстановке, то есть в условиях активного противодействия РЭБ и систем ПВО. Да и подобная капсула у нас отсутствует. В общем, у нас просто нет технологии, чтобы управлять таким количеством БПЛА одновременно в условиях активного боестолкновения. Но проблема не в этом. Главное — у нас элементарно нет столько оснащённых чипами дронов. Изготовить один подобный дрон относительно несложно при нынешнем уровне развития компьютерных технологий, однако… Альбионский рой для каждого залпа использует от двух тысяч восьмисот до шести с половиной тысяч БПЛА, понимаете? Для каждого залпа. «Залпа Роя». Это от 15 до 30 миллионов долларов за залп — чисто в стоимости БК, то есть самих дронов, не считая сопутствующих расходов. А для полномасштабной войны нужно много залпов. А также содержание технического персонала, автотехники, баз, складов, логистики, производственных мощностей, обеспечение безопасности и секретности, в конце концов постоянные вложения в НИОКР. В общем, активное боевое применение «Тентакля» на линии боестолкновения — это миллиарды долларов в месяц. Каждый месяц.

Анна едва не рассмеялась.

— И… И что? — она помотала головой. — Я не понимаю. Вы хотите, чтобы я деньгами с вами поделилась? Да, у меня осталось на счетах пара миллионов. Рублей. Подбросить вам на секретный НИОКР?

Шамиль Руматович и Лёша переглянулись.

— Увы, — сказал подполковник, — дело тут даже не в миллиардах. При необходимости правительство Федерации Гардарика, я уверен, смогло бы изыскать эти средства. Просто это бессмысленно. Создание аналога Альбионского роя БПЛА на данный момент нам абсолютно недоступно. Причём вовсе не по финансовым соображениям, а по производственным. Наша промышленность просто не справится со штамповкой столь большого количества интеллектуальных дронов в приемлемые сроки. Даже если засыпать её деньгами. Только на разработку НИОКР и технологий поточных линий потребуются годы. Но даже если бы НИОКР, подобные их «Тентаклю», у нас уже были в наличии, наши заводы просто не смогли бы освоить столь массовое производство. У нас не хватает станков, не хватает людей. Не хватает инженеров. Увы, мы не Европа, производственные мощности у нас несколько другие. Особенно в части высоких технологий. Ведь рой — это не катапульты на пикапах и не маленькие вертолётики, как многие думают. И даже не термобарические боевые комплекты для этих вертолётиков — с этим бы наши промышленники как раз справились. Рой — это…

— Это бортовые ИИ, — перебила Анна. — На каждом БПЛА. Чипы. Микрокомпьютеры. Оптика. Высокие технологии. Да, я понимаю. Лёшенька уже меня немного просветил по дороге сюда. Главной проблемой ударных дронов является полевой РЭБ. Полевой РЭБ работает до высоты 600–1200 метров. Соответственно, чтобы дрон нашёл цель, необходимо либо оптоволокно, как в «Князе Вандале Новгородском», либо автономный ИИ в самом дроне, который ниже километра наводился бы на выбранную оператором цель сам. Вот только не понимаю, чем могу помочь именно я. Вы отвинтите мне ноги и руки и посадите внутрь большого дрона? Кстати, идея. Так-то я компактная. Могу поместиться в какой-нибудь «Шахед-3», если сильно уплотнюсь. А если вы ещё и сапогом сзади подпихнёте, так вообще…

— Ну… вы зря смеётесь. Даже такая нелепая идея рассматривалась. Вариант с оператором-камикадзе, идущим в машине-ретрансляторе с роем дронов впереди. Идея, между прочим, достаточно здравая. Хотя и самоубийственная для оператора и, главное, слабо реализуемая на практике, учитывая вес живого оператора и стоимость летательного аппарата с учётом кабины и систем жизнеобеспечения. Однако при стоимости роевых НИОКР в миллиарды долларов — в определённой степени оправданная.

— Всё-то у вас в деньгах измеряется… — вздохнула Анна. — Ладно, я устала. Я всё же инвалид. Типа, больной человек. Чего вы от меня хотите?

Мирзазаде тоже вздохнул в ответ — тяжело, устало, словно нёс на плечах груз, который давно уже перестал быть только его личным.

— Для начала я хочу, чтобы вы просто выслушали меня, Анна. А решение будете принимать потом.

В этот момент Алексей кашлянул, привлекая внимание.

— Анна Игоревна, если позволите… Хочу отметить, что ваши показатели на тренировках с нейроинтерфейсом в виртуальном полигоне просто невероятны. Я уже говорил — ни у кого не было таких. Я не знаю, с чем это связано, возможно, с тем, что вы самая молодая из испытуемых, но с вашими показателями не сравнится никто! Вы прекрасно управляетесь с виртуальными ботами, и, поверьте, их реакция изначально была максимально приближена к показателям реальных боевых дронов в поле. Даже калибровка паттернов мозга… обычно она занимает несколько недель, а у вас… мы обошлись практически за часы. Хочу сказать, что у вас полная совместимость с этой системой, вы просто созданы для…

— Для того чтобы мочить насекомых в виртуальной симуляции?

— Ну… как минимум.

— А что, на поле боя под Пахмутом есть «Муравьи», «Блохи» и плюющиеся ядом «Пауки»? Причём плюющиеся исключительно вверх?

Алексей немного помрачнел.

— Нет. Но вы прирождённый оператор, Анна. Да ещё и с профильным образованием. И вообще, по поводу зрения… вы не будете видеть ничего, что происходит внизу, на поле. Знаки, которые вы будете видеть на вашем пиксельном визуальном фоне, ничем не будут отличаться от виртуальной игры. Та же карта. Те же кружочки, треугольники, точки… отличаться по сути будут только тултипы. Вместо «Скорпионов» будет написано «Пэтриот», «Мамба» или С-300 «Фаворит». Вместо «Пауков» — «Бук», «Тор», «NASAMS» или «IRIS-T». А вместо «Термитов» — «Панцирь», «Тунгуска», «Скайренджер» или «Гепард». Ну и вместо «Клещей» — «Игла», «Верба», «Стингер» или «Старстрик». То есть ответ — да. Там будут только муравьи. Вы не будете видеть ни лиц, ни крови.

— Но я буду знать…

— А разве до этого вы не знали?

— Я лишь догадывалась. Да и трудно было не догадаться.

В разговор вмешался Шамиль.

— Тогда к чему все эти эти сомнения? — грозно спросил он. — И этот пафос недобитой либерастки? С утра вам подали прокисший смузи? Или безглютеновый завтрак оказался недостаточно органическим?

— К тому, что об этом мне никто не сообщил прямо! — вспыхнула Анна. — И у меня не было глаз! И ног, и рук. И я просто… я просто боялась, что если буду задавать лишние вопросы, меня элементарно… исключат из программы, и я навсегда останусь слепым и неподвижным обрезком окорока! Это достаточно наглядно объясняет, почему я не спрашивала ни о чём?

Мужчины снова переглянулись.

— Да, достаточно, — почему-то снова ответил молодой Шевченко, а не седой Шамиль. — Я участвовал в разработке этой программы с самого начала. Через меня прошли все испытуемые. Все нейроинтерфейсы, вживлённые в этой стране за последние… Да вообще с начала времён. И я повторюсь: вы просто созданы для этой системы, Анна! Столь быстрого симбиоза с системой не было ни у кого!

— А сколько человек кроме меня участвовали в эксперименте?

Алексей замялся, посмотрел на Мирзазаде. Подполковник кивнул — говори.

— Верещагин, должно быть, уже сообщал вам цифру, Анна Игоревна, — всего было двадцать восемь испытуемых. Однако все три импланта конкретно для военной программы по управлению роем БПЛА мы вживили только шести пациентам.

— Выходит, всего «кроликов» было только шесть?

— Выходит, — сказал Алексей. — И входит. Да, всего было шесть. Но как ты сама можешь догадаться… — я пожалуй снова перейду на «ты», Анют, ты не против? — так вот, как ты сама можешь догадаться, волонтёров, которые бы согласились на добровольную ампутацию ног, рук и глаз, не существует в природе. К тому же это запрещает уголовный закон. А инвалидов… СВО идёт очень давно. Парней без рук, без ног и без глаз очень много. Но чтобы потерять все четыре конечности и при этом ослепнуть… и при этом остаться в живых, да ещё и с крепким здоровым телом, сама понимаешь, таких людей крайне мало даже на всю гигантскую Гардарику, точнее, на её вооружённые силы. Но, разумеется, мы таких нашли. Страна большая. Армия тоже. Четверо добровольцев из числа военнослужащих с ампутациями, двое из гражданских. Все — слепые либо инвалиды по зрению. Все — с ампутациями всех четырёх конечностей разной степени тяжести. Все — не старше тридцати лет. Трое не пережили операцию. Отторжение тканей, отёк мозга, осложнения. Один… один покончил с собой через две недели после активации. Не выдержал нагрузки. Его мозг просто… сломался. Он перестал видеть картинку, точнее — стал видеть хаотическую картинку, причём не только днём, но и во сне. Сдвиг по фазе, в общем, сошёл с ума от пиксельных кошмаров. Остальные двое… показали результаты, но значительно ниже прогнозируемых. Значительно. Настолько, что можно сказать: они не подходят. Слишком медленное управление юнитами, слишком долгое прохождение сигнала через узкий зрительный канал.

— Фигассе! Так оказывается, я могла умереть на операционном столе?

— Но не умерла.

— Обалденное, блять, оправдание! Получается, я седьмая в этом солнечном списке?

— Седьмая, — признал Алексей. — Но твои тесты на совместимость — лучшие из всех. Твой мозг работает с интерфейсом так, будто он с ним родился. Мы не знаем, почему. Может, молодость, может, особенности строения. Но факт: ты — единственная, кто может это сделать. И да — те шестеро были единственными слепыми тетраампутантами на всю страну. Больше нет. Если ты откажешься, мы будем искать добровольца, который согласится на удаление здоровых глаз и оставшихся здоровых конечностей. Мы уже говорили с тобой об этом. Подумай ещё раз. О том, что ты потеряла, и о том, что кому-то придётся потерять в случае твоего отказа.

Анна отвернулась к окну. Снег всё падал — густой, равнодушный, молчаливый. Где-то там, за этим окном, текла обычная жизнь. Люди спешили по делам, пили флэт-вайт, ссорились, трахались, мирились, жили. А здесь, в этом кабинете, ей предлагали стать… Киборгом? Роботом? Нет-нет-нет-нет…

Ей предлагали стать убийцей. Пафос недобитой либерастки? Прокисший смузи? Безглютеновый завтрак? Отнюдь, дело заключалось не в этом. Вопрос состоял не в том, является ли человек ушатанным глобалистом, либералом, ЗОЖ-фанатом, защитником прав моллюсков или BLM. Вопрос был в том, что одной замшелой, никому на хрен не нужной книжице написано: «Не убий».

— Я не хочу, — сказала она тихо.

Мирзазаде молчал.

— Я три месяца пролежала пластом, — продолжала Анна. — Три месяца училась с этим жить. И только что научилась. Я могу сама встать с кровати. Могу ездить на этой дурацкой коляске-гаджете, могу сама себя обслужить, одеться, умыться. Я не хочу рисковать тем, что осталось.

— А что у тебя осталось? — спросил Шамиль. — Вроде бы не много.

Она резко повернулась к нему.

— Вы не имеете права так со мной говорить! Вы все… очень грубые. Хамьё! Что Верещагин, что Шевченко, что вы.

— Имею. — Голос Мирзазаде стал жёстче, суше, словно наждачная бумага. — Имею право. И спрошу ещё раз: что у вас осталось, уважаемая Анна Игоревна? Квартира в Азове, которую вы когда-то купили родителям как подачку, на крохи от шальных заработков? Пенсия по инвалидности? Может, десяток кошек заведёте? Или пекинеса? Дело не в том, что у вас не осталось денег. Дело в том, что вы остались одна. Насколько мне известно из досье, ваш молодой человек ушёл через неделю после трагедии. Кстати, очень интересный молодой человек… Но об этом позже. Подумайте о своих родителях! Вы действительно хотите, чтобы они нянчились с вами до конца своих дней? Да, три месяца вы провели в больничной палате, но что потом? Будете сидеть дома, выезжать на коляске вечером на прогулку? Существовать?

Каждое слово било, как пощёчина — сухая, звонкая, унизительная. Алексей заёрзал на стуле, но не вмешался.

— Я не предлагаю вам совершить подвиг, — продолжил Шамиль. — стать героем или там героиней, как правильно? Но я предлагаю вам работу. Тяжёлую, опасную, страшную. Важную. Вы снова станете нужны. Вы снова будете частью чего-то большого. А не просто телом, которое ест, спит, срёт или смотрит в стену, жалея себя. И вы вернёте долг стране, которая вернула вам ноги и руки!

— И глаза, — поддакнул Шевченко.

Анна бросила на него прожигающий насквозь взгляд слепых глаз и сжала подлокотники кресла. Металлические пальцы побелели в суставах.

— Вы знаете, что я чувствую? — спросила она сквозь зубы. — Вы знаете, каково это — проснуться и понять, что у тебя нет конечностей и зрения? Никто этого не знает. Кроме ещё шести человек на всю огромную страну. Узнать, что вся твоя жизнь была зря?!

— Я знаю, — ответил Шамиль. — Поверьте мне. Если кто-то это знает — то я. Я видел сотни... даже тысячи таких, как вы. Может быть, с руками без ног, или с ногами без глаз, но любое такое ранение ломает человека словно палку об колено, поверьте! И разницы в степени инвалидности тут практически нет! Поэтому я не только знаю таких, как вы. Я — хоронил таких, как вы. Лично. Но вы сейчас живы. И это — уже победа, осознайте это. Просто… перестаньте чувствовать себя жертвой, как вы говорите «больным». Вы жили полноценной жизнью? Считали себя сильным, успешным человеком? Так будьте им и сейчас! Трудитесь! Работайте! Создавайте!

— Или убивайте, — рассмеялась Анна — горько, сухо, без капли веселья. — Как вам легко говорить! Боже-боже, я видел столько инвалидов, бедняжки, как им всем тяжело. Тяжело им, не вам! У вас есть и глаза, и ноги!

Мирзазаде встал. Подошёл к окну, встал рядом с ней, глядя на ту же серую, беспросветную мглу.

— У меня нет ноги, Анна Игоревна. Левой. С 1995 года. Дагестан, подрыв. «Лепесток». А я, между прочим, мастер спорта по лёгкой атлетике. Был. В общем, уже тридцать лет хожу на протезе. И знаете? После того как устроился сюда, ни разу о травме не пожалел. Потому что все эти годы у меня было дело. Есть дело. Работа. Настоящая. Важная. Я жив, пока она есть. И пока она есть — я жив.

Он повернулся к ней.

— В конце концов, Аня, я не уговариваю вас. Я лишь предлагаю. Выбор — только за вами. Или остаётесь здесь, в этом городе, в этой жизни, и дальше смотрите на снег. Или идёте со мной и делаете то, что никто, кроме вас, сделать не может. Никто. Кроме вас одной.

Анна молчала долго. Секунды тянулись, как резиновые — вязкие, тяжёлые, бесконечные. Алексей затаил дыхание.

— Расскажите, — сказала она наконец. — Расскажите, как это работает. Я хочу знать, во что ввязываюсь.

Подполковник кивнул. Вернулся за стол, сел, сложил руки перед собой — тяжело, основательно, как человек, который собирается говорить о вещах, не терпящих суеты.

— Слушайте.

УСЗ 15. Рой

— Итак, Альбионский рой, — начал подполковник. — Официально он называется Нейро-роевой интерфейс «Тентакль», сокращённо НРИ «Тентакль». Первое и, по счастью, пока единственное подразделение Збройных сил Малогардарики, оснащённое этим оружием носит окраинское название «Прус», то есть «Саранча». Непосредственное подчинение: не генштаб Збройных сил, а Командование сил специальных операций Велико-Альбиона, UKSF. Тип подразделения: полк специального назначения беспилотных систем.

Анна слушала, не перебивая. Голос Мирзазаде звучал глухо, но отчётливо, каждое слово падало в тишину кабинета как камень в колодец.

— «Тентакль« представляет собой иерархический рой от двух с половиной до семи тысяч дронов различных типов на так называемый «умный сводный залп» или «УСЗ». Залпов предусмотрено от трёх до пяти. Это очень много, учитывая логистику и количество интеллектуальных боеприпасов. Так что, сделав от трёх до пяти залпов, полк сворачивается и уходит с линии боевого соприкосновения в глубокий тыл для перезарядки. Перезарядка может занимать совершенно разное время, которое, прежде всего, зависит не от усилий бойцов самого полка, а, как и у нас, от производственных мощностей объединённой военной промышленности Европы.

— И как же это работает? Дроны оснащены ретрансляторами?

— Верно. Все дроны объединены в единую mesh-сеть. Каждый дрон является ретранслятором, вы совершенно правы. Каждый оснащён автономным бортовым ИИ для самонаведения в случае вхождения в зону РЭБ.

Мирзазаде говорил спокойно, размеренно, словно читал лекцию студентам. Но Анна заметила, как окаменело его лицо. Словно у окоченевшего трупа. В целом это было понятно. Четыре часа назад было убито три с половиной тысячи человек. Убито, возможно, — в зоне его личной ответственности, а именно — в области применения новейших беспилотных систем. А он сидит тут и рассказывает былины бывшей безногой блогерше. Как бы… есть от чего побледнеть.

— Управление Роем осуществляется оператором с нейроинтерфейсом — мозговым имплантом, как и у вас, — продолжал тем временем Мирзазаде, — имплант контролирует общий «центровой» ИИ под названием «Тентакль АI», распределяющий цели между дронами. Оператор — слепой инвалид с ампутированными конечностями, прошедший специальную подготовку. Кодовое обозначение в классификации НАТО: MK-500 «Locust». Неформально — «Рой». Или ещё более неформально, конкретно от лондиниумских маркетологов, — комплекс нейро-роевого интерфейса «Тентакль», как его окрестили для продажи. Хотя, собственно, «Тентакль» — это именно управляющий ИИ, разработка, а не весь комплекс.

— Не поняла… они что, собираются его продавать?

— Разумеется. В этом то и весь смысл. Собираются продавать. Если его испытания на гардарийско-окраинской войне — пройдут успешно.

Анна криво усмехнулась.

— Прям няшная милота. Испытания летального оружия на войне.

— На чужой войне, — развёл руками Шамиль. — Для них это все игра. Ведь умирают там не свои… В общем, система состоит из пяти уровней беспилотников. Объясню кратко, по сути. Слушайте.

Он встал, подошёл к висящей на стене карте. На ней был отмечен участок фронта под Пахмутом — Басовым Яром: квадраты, стрелы, условные обозначения. Анна видела карту в своём пиксельном мире как белые линии на чёрном фоне, что делало происходящее ещё более нереальным, почти игровым.

— Первый уровень — разведка. «Блохи» или «Fleas«, «Флиз». Сто — сто двадцать штук. Мини-вертолёты соосной схемы, вес — полтора килограмма. Максимальная дальность работы — до сорока километров от точки запуска. Рабочая дальность — обычно не более пятнадцати-тридцати километров. Аналог — галлийский «Анафи-Пэррот-4» с весьма схожими лётными характеристиками. Скорость — сто-сто двадцать километров в час. Время полёта — до часа-двух. Практический потолок — до пяти тысяч метров, но обычно работают, конечно, ниже. Сенсоры: оптика, тепловизор, лазерный дальномер. Боевой части нет. Запускаются с рук или с автоматизированной платформы на специальном пикапе, группами спецназа прямо на линии боевого соприкосновения. Стоимость одной «Блохи» — пятнадцать тысяч долларов.

— Пятнадцать тысяч за дрон-разведчик, который даже не взрывается? — перебила Анна. — Дорого. За эти деньги можно купить подержанную «Тойоту».

— Это Лондиниум, Анна Игоревна. Там всё дорого. И «Блохи» не взрываются, потому что им не надо взрываться. Их задача — висеть над нашими позициями часами, фиксировать каждое передвижение, каждый блиндаж, каждую пусковую установку. Они — глаза роя. Без них «Мухи» слепы.

— «Мухи»? — переспросила Анна и внутри у неё всё сжалось. — «Мухи», «Блохи»… Так это не просто игровые названия в моей симуляции? А реальные типы дронов?

— Да. «Мухи» или «Flies», «Флайз». Второй уровень. Лёгкие ударники для подавления ПВО, пехоты и зачистки местности. В едином умном залпе их обычно присутствует четыре-пять тысяч штук. Внешне — типичный «гоночный» FPV-квадрокоптер — открытая Х-образная рама, четыре луча, два пропеллера на каждом луче, то есть соосная схема на восемь винтов — стандартная октокоптерная конфигурация, часто используемая для FPV-дронов. Корпус не имеет защитного кожуха — это сознательное решение для снижения веса и увеличения грузоподъёмности. Ближайший аналог, применявшийся на фронте — канадо-окраинский «Lupinis-11» от компании «The Fourth Law» или TFL. Вес — 10 килограмм без боевой части. Боевая часть — осколочно-фугасная, три килограмма. Дальность применения — тридцать-сорок километров. Скорость — до ста двадцати километров в час. Время полёта — около часа. Высота — до трёх тысяч метров, но рабочая ниже. Можно запустить прямо с руки или с пары кирпичей, чуть возвышающихся над поверхностью, однако в Рое «Мухи» запускаются, разумеется, пакетными пусковыми установками на специализированных грузовиках — двести установок на одной единице автотехники. Съёмный контейнер-бабочка, с автоматически поднимающейся крышей и подвижными секциями внутри. Соответственно для единого умного залпа на ЛБС длиной 10 км и мощностью в 5000 таких ударных БПЛА требуется всего лишь около 10 машин. Стоимость одной «Мухи» почти ничтожна — восемьсот долларов.

— Дешевле более лёгкого разведчика?

— Ну а что такого? Разведчик многоразовый. Со сложной и дорогой оптикой. А «Муха» — дрон-камикадзе в один конец. Самое дорогое в нём — чип независимой ИИ, автоматически включающийся на расстоянии 1000 метров до цели, либо при воздействии РЭБ.

Анна кивнула. Потом задумалась.

— Восемьсот долларов.. Выходит, пять тысяч подобных дронов — это четыре миллиона баксов. И каждый несёт — по три килограмма взрывчатки. Пятнадцать тысяч килограмм тротила, если сложить?

— Ну да. А в классической Ф-1, «лимонке» всего 60 грамм тротила, — усмехнулся Алексей. — Не удивительно, что на ЛБС после активной «работы» дронов и артиллерии иногда даже тараканы не выживают. Которые, согласно современной военной мифологии, способны пережить ядерный апокал.

— Третий уровень, — Шамиль с лёгкой укоризной посмотрел на Лёшу. — Средние ударники для поражения бронетехники, бронированного ПВО, блиндажей. В Альбионском Рое называются «Осы» или «Wasps». Аналог, ранее применявшийся на фронте — американский дрон «Switchblade-600» от известной калифорнийской компании «AeroVironment». ТТХ у них, соответственно, схожие. Боевая часть многоцелевая, противоброневая — 15 килограмм. Способна поражать как движущуюся бронетехнику, так и статичные укрепления. Крейсерская скорость — 120 км/час, атакующая — до 200 км/ч, дальность действия — 50-60 км, то есть даже избыточно для целей применения Роя БПЛА, так как без «блошиной» разведки применять «Васпы» бессмысленно. Время патрулирования — не менее часа. Внешне представляет собой аппарат, запускаемый из транспортно-пусковой трубы. После старта расправляет крылья. Вес вместе с трубой — около 25 килограмм. Система полностью переносная — может быть доставлена к точке запуска и развёрнута для выстрела даже одиночным пехотинцем. Однако для условий Роя, естественно, применяются специализированные машины, как и в случае с «Мухами» — небольшой специализированный пикап, несёт на себе до 50 труб с «Осами». Запуск напоминает