Читать онлайн Легенды Западной Сибири бесплатно

Легенды Западной Сибири

Места, про которые я веду речь, изрезаны шрамами старых лагерей. Столько боли и такое количество смертей не могли не изменить эту землю, тайга впитала в себя эту историю и растворила в себе, став иной.

В старых лагерях испокон веков существовала традиция устного рассказа. В отсутствии любых источников информации и развлечений, отрезанные от большой земли, люди не переставали оставаться людьми, даже под гнётом изнурительного труда, голода и постоянного страха. Традиция эта, как мне кажется, перешла из более древнего крестьянского быта, где долгие зимние вечера коротали при помощи сказок. Хороших рассказчиков ценили, берегли и даже подкармливали, урезая собственные скудные пайки. Обычай этот сохранилась по сей день. Существовало правило для слушателей, имевшее силу неписанного закона, звучало оно так: не хочешь, не слушай, а врать не мешай. Самые догадливые, наверняка уже сообразили к чему я клоню? Остальным скажу прямо, не нужно искать смысл в моих историях, возможно, его в них и нет. Не имеет значения и процентное соотношение были и небыли. Нравится история, садись, слушай, никто гнать не станет, наоборот, новый слушатель важная часть хорошей истории, а не нравится – как водится, вон бог, вон порог.

Избной

Вся моя жизнь состоит из переездов и путешествий. Я так часто меняла города и страны, что и при великом желании не смогу их сосчитать. Но самой эпохальной поездкой стало наше переселение в Мурюк в марте 1985-го. Ехали мы втроём, я, мама и двухмесячная сестренка, отец ждал нас уже на месте. Кроме младенца, засунутого, в сшитый из бабушкиного пальто и моей старой каракулевой шубки, мешок, мама везла в тайгу ручную швейную машинку, несколько кастрюль, занавески, подушки, ворох одежды и ящик методичек по русскому и литературе. Мама ехала учительствовать. Не ожидая от меня, семилетки, какой-либо помощи, она попросила меня об одном, не путаться под ногами, что я и пыталась делать со всей ответственностью.

Первую ночь мы провели в поезде до Москвы. Переночевав в гостинице Аэрофлота, что на Ленинградском проспекте, рано утром вылетели в Кемерово. Там нас встретил отец с букетом неизвестных красных цветов. У папы была непривычная борода, колючий свитер и огромная мохнатая шапка. От папы непривычно пахло дымом и чем-то совсем уж непонятным.

Пообедав в аэропорте Кемерово и собрав все узлы, коробки и чемоданы, мы отправились в самый конец летного поля, где притулился маленький самолётик, детёныш, соседствующих с ним АНов и ТУ. Самолётик выглядел так, будто его собрали из детского конструктора, и сейчас я часто задаюсь вопросом, как взрослые с такой бесшабашной решимостью могли доверить свои и наши с сестрой жизни такой нелепой машинке. Погрузившись и получив команду крепче держаться за все, что попадет под руку, мы уселись на деревянные скамейки и понеслись навстречу новой жизни.

Взлететь удалось не сразу. Несколько раз самолёт едва оторвавшись от земли и падал, ударяясь об укатанный снег аэродрома. Наконец, мы поднялись в воздух. Под иллюминатором расстилался бескрайний лес и череда невысоких гор, сопок, как назвал их папа. Не успела я покатать на языке это новое слово, как мы угодили в воздушную яму. Казалось, мы падаем, почти уже упали, верхушки деревьев вот-вот заскребут по днищу, раздастся треск, и мы все умрем, но упрямый самолётик взмывает вверх, не успевая коснуться леса, а потом опять падает и снова взмывает. Меня тошнит в подсунутое в спешке ведро, и оставшуюся часть дороги я запоминаю смутно.

Посадка в лесу, сугробы выше моего роста, поездка в грузовике, огромный бревенчатый дом с темными сенями, комната и кухня, разгороженные печью, настоящей печью, беленые стены, два топчана из досок, стол и самодельная кроватка. На полу у печи стояла миска с молоком. "Кошку завел?" – спросила мама. Отец смутился, что-то пробормотал и убрал молоко. Меня разместили на кухне.

Когда вся семья уже спала, я сидела на своем топчане, прижавшись к тёплому боку печки и плакала. Новая жизнь казалась мне такой странной и непонятной, что становилось ясно, я никогда не смогу к этому привыкнуть. За печкой шуршали мыши, и от этого я заплакала с новой силой. Мне было так жаль себя, такую маленькую и одинокую, отгороженную от привычного мне мира бескрайней тайгой и этими, как их, сопками, что я не сразу заметила, как из-за печи высунулась маленькая ручка и погладила меня по голове.

Избного звали Яшкой. Яшка пугался и избегал взрослых, но очень любил играть с детьми. Дом долго пустовал, и Яшка, истосковавшийся по людям и быту, был счастлив нашему приезду. Моя горожанка-мама, за всю жизнь ни разу не бывавшая в деревне, удивлялась, как ловко у нее все спорилось да получалось: и топить толстобокую печь, и варить молочную кашу в чугунке, и делать настоящий, домашний творог. Трехмесячная Аська, тяжело перенесшая долгую дорогу в Сибирь, болевшая поначалу, быстро поправилась и стала на редкость тихим и некапризным ребенком. И только я знала секрет этой новой маминой сноровки. Стоило маме уйти с кухни, Яшка лез в печь, кряхтя и кашляя от сырого дыма, перекладывал дрова и растапливал сызнова, переделывал творог и следил за кашей. А сколько раз ему приходилось прикрывать и открывать забытый мамой дымоход, и сосчитать трудно. Невидимый для мамы, Яшка часами терпеливо качал самодельную колыбель или развлекал агукающую Асю разными диковинами. О, Ася-то его прекрасно видела, хотя и давно позабыла милого старого избного.

Ещё Яшка любил шалить. Вдвоем с ним мы прыгали с сарая в сугробы, кто дальше, лепили высокую, до самого конька, снежную бабу, и Яшка сам рисовал ей углем красивое лицо, копали глубокие снежные пещеры и пугали соседей рысью и волком, избной был мастак изображать звериные голоса.

В непогоду сидели дома, я показывала Яшке открытки с Москвой, Ленинградом и Ереваном, рассказывала про метро, толпы людей и высокие, в шестнадцать этажей дома. Яшка дивился и не верил. Вечерами, когда дом спал, Яшка заводил сказки про закопанные клады, говорящих зверей и страшную нечисть с болот. Теперь была моя очередь удивляться.

Большого волшебства Яшка творить не умел, но знал множество мелких чудес. Он сплетал из света сказочных птиц и пускал летать из под потолком, на время оживлял кукол и насылал на нас хорошие сны. Яшка взял на себя всю мою работу по дому, подметал и мыл посуду. Быстро научился вязать мне банты и собирать портфель в школу, правда, часто путал учебники и тетради или подбрасывал что-то ради смеха. Так однажды, придя в школу я обнаружила в портфеле картофелину, а в другой раз даже живую птицу. Яшка отводил от меня глаза учительницы, если я вдруг не выучу урок, шептал на ушибы и царапины, и те заживали в считанные часы. Скоро я уже и не понимала, как могла обходиться раньше, в городе, без Яшкиной помощи.

В апреле папа подарил мне Бимку, щенка лайки. Бимка был белый, с черными лапками и манишкой, и такой крохотный и беспомощный, что у меня защемило сердце. Это была первая только моя собака и уже второй друг в Мурюке.

Так мы пережили зиму. Весна пришла одним днём. Зазвенела капель, по улицам заструились ручьи, из под сугробов показались чудные пронзительно-синие цветы. Это было чудом – кругом снег, а на проталинах усыпанных яркими сапфирами первоцветов, под присмотром строгих лошадей резвились рыжие жеребята. Мы с Яшкой взбирались на крышу, прихватив Бимку, и долго сидели там, глядя в даль на прямые столбы печных дымов, туда, где из-за последних домов нашей улицы всматривалась в ответ тайга.

Питался Яшка всем, что попадало в мою тарелку, но особенно любил молоко. Ходить за молоком стало моей обязанностью. «Три литра молока, литр сметаны» – говорила мама, протягивая авоську со стеклянными банками. И, сама того не зная, выпускала меня на улицу, в мир авантюр и приключений. В Мурюке маму пугало абсолютно все. Поселок, тайга его окружающая, медведь в тайге, бурная река, коей она считала мирный Золотой Китат, ИК через улицу, люди, лошади, величавые коровы, добрейшие лайки, змеи, пиявки, клещи, ядовитые ягоды – все это мерещилось маме и поджидало ее за дверью. Все вышеперечисленное, естественно, являлось самым интересным для меня.

Так началась самая лучшая, полная загадок, приключений и опасности, самая сказочная часть моей жизни.

Танька

Мне известны три степени недоверия к рассказчику. Приведу пример. Когда я сейчас рассказываю кому-то, что дважды встречала медведя в тайге, пока жила в Мурюке, чаще всего слышу в ответ, что была ребёнком, а дети любят фантазировать. Вторая степень, когда побелевшие от страха охотники, вернувшись в деревню, долго не хотят признаваться в том, что их напугало, а потом всё же сбивчиво мямлят про меховых женщин у реки, а им с сомнением: может, перепутали, может медведица подрощенных деток к водопою водила? Самая последняя стадия готова смириться с тем, что тайга скрывает неведомое и необъяснимое, но не совсем уж необъяснимое. Иначе становиться страшно жить. Это когда ночью горячечно шепчешь в ухо самому близкому другу, истомившись носить это знание в себе: "Я в сентябре у отвалов Душу встретила. Через тайгу шла. Я в малиннике отсиделась и убежала". Друг долго молчит, всё понимая и выбирает компромисс: "Примерещилось. Там меховые часто ходят. Одного из них встретила и с перепугу спутала". Мы все верим в меховых, но не можем поверить в Душу. Мы знаем, что Души ходят по своим делам, как знаем и то, что лес хранит много тайн, которые нам лучше не знать.

Местное население Мурюка состояло из трёх, иногда скрещивающихся, ежедневно соприкасающихся, но всё же непримиримо обособленных групп. Раскольники, жившие отдельно, за рекой, пришлые, те, кто отбыв сроки в лагере, оставались жить в посёлке на постоянной основе, женившись, или не имея места, где ждали бы их возвращения, и старые люди, предки которых заселили эти земли со времён казачьих походов, в своих обычаях и жизненном укладе много перенявшие у коренных народов Сибири. Старые люди охотно вбирали в себя новую кровь, но не новый образ жизни. Бесчисленные браки с осевшими заключенными разных национальностей и цветов, пригнанными со всего СССР, почему-то, не сильно влияли на их внешний вид. Крепкий скелет, широкая кость, белые волосы и брови, крутой лоб и большие, водянисто-голубые глаза, глядя на них, можно было подумать, что они все одна большая семья с бесчисленными братьями, сёстрами, тётушками и двоюродными дедами. Так и было. Жили они охотой и собирательством. Не бедствовали, так как тайга щедро делиться с теми, кто умеет с ней ладить. Шкурки, кедровый орех, пихтовое масло, редкие травы, мёд на продажу, мясо, ягоды, грибы и рыба на прокорм. Тихие, дружелюбные и вроде бы открытые, они никогда не посвящали в свои дела нас, временных соседей. Я случайно оказалась сопричастна их внутренней жизни.

У Таньки в семье было шестеро девчонок. Всё на одно лицо, но с большой разницей в возрасте. Как я заметила, у старых людей девочки рождаются гораздо чаще мальчиков. И замуж они часто выходят за пришлых, но не уезжают с ними, а растворяют тех в своем кругу. Мать Таньки была почтальоншей, а сама Танька моей одноклассницей. Дружба наша была предопределена тем, что её и моя семья жили на хуторе, занимая два дома из шести. В оставшихся жили Шварцы, с сыном Ванькой, моим первым кавалером, семья казахов, с девочками Эльмирой и Гульмирой, шорцы, разводящие лаек, и ещё одна семья старых людей без детей нашего возраста. В школу можно было добираться по дороге, но путь занимал часа два, или напрямки, через тайгу, на час меньше. Естественно, мы ходили через тайгу, по-малолетству, сбившись в стайку. Так и подружились.

Пришло лето. Речка, ягоды, казаки-разбойники. В единственном на хуторе колодце утопла собака. Вода стала непригодна к питью, мы возили воду на тележке из родника. Сначала в гости друг к другу не частили. Сказывалась непреодолимая разница культур. Позже, эти различия стали несущественными. Я научилась бить рыбу, а Танька завязывать капроновые банты. Вместе мы дивились необычной красоте Гульмиры, вместе были влюблены в Ваньку Шварца. В десять лет всё, что случается, всё, что наблюдаешь вокруг, кажется данностью. Это есть, значит так оно и должно. Поэтому ничего мне не казалось особенно странным в Танькином быту, по крайней мере, не больше, чем ей в нашем. Мы приехали в таёжный посёлок, когда мне было семь. Я, девочка из огромного города, единовременно ошалела от всего и так же единовременно всё приняла. А на Танькином веку таких приезжих были десятки.

К Танькиной бабке на заимку мы поехали на Грозном. Это был серебристый жеребец в яблоках, не признававший седла и убивший копытом пьяного конюха. Новым конюхом был муж старшей Танькиной сестры. Он обучал нас ездить верхом и одалживал нам Грозного для дальних поездок. Для работы тот не годился. Если с нами, детьми, Грозный был ласков, то мужиков не подпускал к себе и близко. Одно из самых ярких воспоминаний того лета, бархатные губы Грозного, которыми он брал сахар с моей ладошки и копался в моих волосах, щекоча шею. На нём мы и поехали. Путь был солидный, даже для нас, привычных к часовым походам за водой.

Бабка была странной, по словам Таньки, и неродной. Приняла она нас хорошо. Кормила рыбой и пирогами с черёмухой. Высокая тёмная и прохладная изба, огромная печь в углу и пучки трав, свисавших с балок крыши, плоского потолка в доме не было. Я пила молоко из большой эмалированной кружки, когда за печью завозились. Кошка? Нет, какая кошка, Душа. Тоскует, зиму ждёт, на волю хочет. Это был первый раз, когда я услышала про Душу. Подробностей я не узнала. Мы засобирались, нужно было засветло успеть на хутор.

Кой черт меня занёс к старикам, я не помню. Таньки со мной не было. Может, я ходила к ним за молоком? Другого объяснения я не нахожу. Нужно было чего-то подождать и меня позвали в избу. Кукла сидела на печи, свесив ноги. В человеческий рост, одетая в штопанную телогрейку и лапти, с грубо намалеванным лицом. Меня заинтересовали волосы куклы, в них седые пряди мешались с пшеничными. Я зачарованно подошла и протянула руку. Кукла сухо зашуршала под моей рукой. В комнату вошла старуха.

Это Душа, сказала бабка. Внутри у неё обрезки ногтей, волос, сухая кожа. Бабкина кожа и ногти. Летом Душа почти всё время спит. Зимой гуляет по тайге. Помогает по хозяйству. Дров принесёт, воды из проруби, снег почистит. С детства каждый собирает свою Душу. Пока ты ребёнок, Душа маленькая. К старости большая, входит в силу, чтобы разделить работу с дряхлеющим хозяином. Когда Душа в тайге, она слышит зов владельца, а тот видит во сне глазами Души все, что видит она. Когда я умру, сказала старуха, Душа навсегда уйдёт в тайгу. Но иногда при жизни человека связь рвётся, Душа уходит от хозяина, и тогда в посёлок приходит беда.

Поверила ли я в эту сказку тогда? Не знаю. Не помню, чтобы я об этом сильно размышляла. Наверное, всё же не поверила. Но, спустя два месяца, по глупой своей привычке задуматься и уйти глубоко в лес, далеко от троп и лесопилки, я встретила бредущую Душу. Стоял конец сентября, а Души ходят в тайге только по большому снегу, так сказала старуха. Значит, случилась беда.

Верю ли я себе? Это не вопрос веры. Я знаю старых людей. Практиков и прагматиков. Это реалисты, вынужденные ежедневно сражаться с силами природы, отстаивая свои права на жизнь перед наступающей тайгой. Эти люди скупы в словах и движениях. Они берегут силы, зная, что завтра корова обязательно забредет в болото и нужно будет её тащить, через месяц в деревню придёт шатун и придётся драться, защищая свой дом, а через год может случиться голод. Эти люди не делают ничего понапрасну, их этому научила тайга. И уж если и шьют кукол из собственных ногтей и зубов, то точно зная, что та, как миленькая, натаскает дров и воды, и похоронит, если будет некому больше. Нет, я не верю в возможность существования ожившей куклы. Но я верю своим глазам, всегда верила, и они меня не подводили.

Я бы не стала ворошить давно похороненное на дне памяти, случившееся в иной жизни, в посёлке, исчезнувшем с карты, если бы недавно, в такой же глуши, но за десятки тысяч километров от Мурюка, в лесу, не почувствовала то, казалось бы забытое. Воздух сгустился и зазвенел, волоски на теле встали дыбом, а птицы смолкли. Примерещилось, сказала бы Танька.

Психоз вендиго

Тебя ищут или не ищут. Это не важно. Тайга, на тысячи километров вокруг только тайга. Сил нет совсем, как и еды. Ты сидишь, смотришь в глаза своему товарищу по несчастью. Третий уснул, измученный жаром. Он уже мертвец, покойник. Три дня назад упал с дерева и сломал ногу. Лучше бы сразу шею. Нога распухла, со дня на день начнётся гангрена, и тогда… Взгляд напарника договаривает за тебя: тогда мясо станет несъедобным, и мы погибнем все. Но так же нельзя, нельзя! Мы же люди! Пути назад не будет! Можно. Можно, если хочешь жить. Вслух не произносится ни одного слова, слова здесь лишние. Рука тянется к единственному оставшемуся топору. Во сне умирать не страшно.

Сейчас в каннибализме нет загадки. Любой школьник видел множество фильмов про людоедов в любых вариациях и антураже. Я, до приезда в Мурюк, знала лишь то, что каннибалы съели Кука, и то из песни. Ну, ещё про мальчика-с-пальчика и кота в сапогах читала, так то ж сказки. В Мурюке поедание человеческого мяса было событием хоть не повседневным, но бытовым, лишённым эзотерического флера. Но скоро нам всем предстояло оказаться в плену у людоеда и составить новое мнение на этот счёт.

История для страны лагерей самая обычная и даже скучная. Они не готовились в побег. Их просто забыли забрать с участка вырубки, они решили добраться сами и заплутали. Их искали. Потом поиски прекратились. Стояла поздняя осень, когда таежные дороги размывает, а болота ещё не замёрзли. Разослали ориентировки на станции и по посёлкам и успокоились. Их ждали в городах и вблизи железной дороги в то время, когда судьба вела их всё глубже и глубже в леса.

Хочется думать, что для последнего, отчаянного шага нужен веский повод, и всё случилось так, как я предположила, и сначала они вдвоём съели раненого. Что было дальше, сейчас уже не узнать. Но, когда спустя полтора месяца скитаний, зверь, вышел к окраине Мурюка, он был уже один.

Начали пропадать люди. Сначала пропала женщина в возрасте, живущая круглый год в охотничьем домике, потом два поселенца с лесозаготовок. Я не помню, как именно мы узнали, что в людей убивает беглец, прячущийся в лесу, но как-то узнали. Началась паника. Детей перестали выпускать даже во двор. Школа закрылась. Женщины не выходили без сопровождения мужчин. Собак на ночь брали в дом. Я помню эти ночи на нашем хуторе. Лежишь в темноте и прислушивается к каждому звуку. Тебе кажется, нет, ты просто уверен, что сегодня нелюдь, как его успели прозвать, придет за тобой.

Массовая истерия длилась около недели и достигла небывалого, никогда до и после, напряжения. Дороги все еще были размыты, игрушечные самолетики, осуществлявшие связь с большой землёй летом, не могли приземлиться осенью, мы были отрезаны от цивилизации. Выбор был невелик, жители посёлка объявили охоту на зверя.

Все же, как я думаю, зверем он не был. Я не верю в сказку о том, что стоит лишь один раз попробовать сладкого мяса себе подобных, и навсегда пристрастишься к человечине. Сдается мне, все куда проще. Шел 1987-й год. За совершенные им преступления наказание могло быть только одно, смертная казнь. Умирать ему не хотелось, а сдаться означало умереть. Выбор же диеты тоже вполне понятен. На какую дичь можно охотиться в тайге поздней осенью без оружия, в ослабленном состоянии? Немногочисленное стадо посёлка осенью тоже на выпас не гоняли, а пробираться в глубь посёлка – верная смерть. Были ещё собаки. Но редкая лайка подпустит к себе чужака, для этого мы их и держали в таком количестве. Да и не справился ослабевший беглец из леса с сильной домашней лайкой. Наши лайки и медведей-то, не сказать, чтобы сильно пугались. Остаётся человек. Самая глупая, самоуверенная, практически лишённая инстинктов добыча. Это в Москве человек царь природы и вообще венец, а в тайге, как бог на душу положит. Я думаю, истории вендиго у алгонкинов тоже в основе имели что-то похожее, и уже позже Голливуд внёс в них мистическую подоплёку.

Охота была такой, какой принято изображать волчью охоту в кинематографе. Цепью, с собаками, прочесывали сопки, поросшие густым лесом, гоня зверя к болотам, где засели стрелки. Привезли на телеге, сбросили в подмерзшую грязь у сельсовета, где каждый мог подойти и посмотреть на людоеда.

Мама строго-настрого запретила мне идти смотреть мертвеца, но я все равно пошла с кучкой других детей. Сначала выглядывали издали, из-за дровницы, потом подошли ближе, заглянули в грязное, заросшее лицо. Он был худым и совсем маленького роста. Ему выбили глаз, кажется, уже после смерти. На людоеда из сказки был вовсе непохож, и самое страшное в нём было то, что он по-настоящему, взаправду мёртв.

Меховые

Спросите у любого выходца из Западной Сибири, и если он скажет «нет», во взгляде вы, даже не обладая сверхпроницательностью, без сомнения, прочтете согласие. Меховые люди населяют тайгу повсеместно, избегая лишь крупных городов. Да, черт побери, они существуют, они здоровые, на две головы выше самого рослого из охотников, а порода это не мелкая, у них длинные ручищи, приплюснутые лица, тела, покрытое шерстью, и сиськи. Именно сиськи, ведь говоря о меховых «людях», да простят меня сексисты и иные шовинисты всех мастей, мы говорим о меховых бабах, потому что мехового мужика отродясь в лесу никто не встречал.

Летом их часто видели у реки, где они купали потомство. Осенью в сопках, где пролегали их тропы. На зимовье меховые куда-то кочевали, возвращаясь ранней весной. Сталкивались с ними нечасто, но и чем-то выдающимся такое свидание не было.

По тайге меховые ходили бесшумно, обладая удивительной особенностью растворяться в воздухе, мгновенно сливаясь с окружающим пейзажем. Вреда от них не было вовсе, а старые люди рассказывали, что случалась и польза от такого соседства.

Боялись в посёлке меховых баб лишь малые дети, да взрослые мужики. И лишь у мужиков были на то основания. Как я упоминала, меховых мужского пола никто никогда не видел, не знаю уж почему. Много догадок высказывалось на этот счет, не хочу сейчас их перечислять, так как все они безосновательны и, по сути своей, не более чем бабские побасенки. А вот что правда, так то, что меховые были весьма влюбчивы и по весне у них начиналась настоящая охота на мужчин, на человеческих мужчин, я имею в виду.

Слухи ходили разные, и никто по-трезвой-то голове и здравому рассудку, амуров с пушистой дамой бы не признал, но посёлок был маленький, все на виду у всех. Гришка, например, из дому носа не кажет, а Степан, вон, в лес зачастил… Что точно, так то, что меховые женщины были избирательны. Самке нужен был ни абы кто, первый попавшийся, а её избранник. Выбрав однажды возлюбленного, она выслеживала его, подкарауливая момент, когда можно предстать пред светлы очи, сначала показывала себя издали, потом подходила ближе. Часто бывало, приносила подарки, складывая у двора. Любыми способами выражала свои чувства.

Что определяло выбор – непонятно. Предметом обожания мог стать и высокий красавец геолог, и хрупкий учитель математики, тихий алкоголик в придачу. Этот, по слухам, влипал дважды.

Чем заканчивалось такое ухаживание неизвестно, как неизвестно ни одного случая насилия меховой бабы над человечьим мужчиной Потомство, однако, появлялось у меховых с завидной регулярностью, что не может не наводить на определённые мысли.

Из смешного, был один казус, сама не застала, но мне так часто рассказывали эту историю, что сомнений в этом у меня нет. Весной 84-го в посёлке пропал ссыльный китаец. Через несколько дней его спящего подбросили к дверям магазина. Русского тот почти не знал, и, насколько поняли из его объяснений, перемежающихся то рыданьями, то радостными объятьями, похищался он не в сексуальное рабство, а с то ли с целью усыновления, то ли в качестве игрушки потомству. Приехав в Мурюк, китайца я не застала, после того случая он немного тронулся умом, и был увезён на лечение в Кемерово, откуда в посёлок уже не вернулся.

Что бы вы там себе не думали, мы, жители Мурюка никогда не считали меховых дикими животными. Какие они животные? Такие же люди, только лесные. Есть белые старые люди, есть пришлые, есть ненцы, есть шорцы, есть меховые. Мало ли всего в мире? Тайга большая, больше мира. Места всем хватит.

Тень

Нюрка не была идиоткой, несмотря на мнение учителей. Не была она и шалавой, что бы про неё не говорили в посёлке. А была Нюрка из тех, про кого принято говорить «не от мира сего», что, собственно, не было удивительно. Мать Нюрки была ведьмой, и бабка была ведьмой, и прабабка. Самыми настоящими ведьмами, с танцами под луной, сушеными жабами и порчей соседских коров. За недостаточное уважение. И все было бы совсем иначе, если бы действие нашей истории происходило в сказочном королевстве из книжки с цветными картинками, а не в маленьком таёжной посёлке, в окружении болот и заброшенных рудников, на закате великой, но утопической империи.

В том, что своего дара у Нюрки нет, мать убедилась с самого начала, а убедившись, махнула на неё рукой. И росла Нюрка как сорняк за изгородью, без пригляда и ухода. Девочкой она была доброй, покладистой и безотказной, поэтому в посёлке её любили. Но любили немного свысока, как все мы любим бродячих щенков с влажными глазами и тех, кому покровительствуем. Через свою доброту и безотказность родила сыночка, учась в седьмом классе. На этом её образование окончилось.

Мать, желая убрать дочь с выблядком подальше со своих глаз, выпросила у начальника, лечившего у нее килу, половину казённого дома на хуторе, выделила утвари, корову, картошки на посев, и успокоилась.

Отдав сына в ясли, Нюрка устроилась на работу. Мыть казармы, где жили офицеры, охранявшие поселенцев. Блондинка, как все старые люди, девушкой она была привлекательной. На беду. Эта её пикантная миловидность, в соединении с покладистостью и безотказностью и привели Нюрку к страшному концу. Одинокие офицерчики, жившие на квартирах, звали помыть у себя полы и дарили консервы и чулки. Солдатики были молоденькие и краснели. Поселенцев тоже было жалко. Популярная среди мужской части пришлого населения, для всего остального посёлка Нюрка стала изгоем. Ей плевали вслед, ругали в лицо. Не стоит думать, что посёлок населяли праведники, нет, святых в Мурюке отродясь не водилось, и подвергали Нюрку остракизму не за то, что с мужиками путается, а за то, что путается открыто, не таясь. Такое поселковый люд стерпеть не мог. Нюра начала выпивать.

Сына она любила. Рос он диким и непослушным, и больше всего на свете Нюра хотела найти ему отца, примеряя эту роль на каждого случайного кавалера.

Случилось все апрельской ночью. Соседи, привыкшие к шуму в Нюркиной избе, не всполошились, когда услышали детский плач, мат, и крики самой Нюрки. Окровавленную, растрепанную, голову Нюры, с широко распахнутыми глазами, насадили на плетень, тело порубили и скинули частями в погреб. Охрипший от плача сын, сидел в коровнике. Там его запер очередной «папа», протрезвевший к утру и ушедший в тайгу, прятаться.

Если вам показалось, что это конец истории, то спешу разубедить, наша история ещё и не начиналась. А начнется она тогда, когда мать Нюрки, вернувшись с похорон, и дождавшись, когда внук уснет, разожжет огонь в печи, соберет по банкам, одной ей известные, травки и камешки, и затянет странную гортанную песню. Собаки в селе завоют как одна, в сон к спящим скользнут невиданные доныне кошмары, а на тех, кто еще не лег, накатит такая тоска, что хоть в петлю. И три дня не будет в посёлке покоя никому.

У тайги много тайн. Есть среди них недобрые и зловещие, есть те, что ведомы лишь посвящённым. А есть такие, которые посвящённые и сами стараются позабыть, ведь прикоснуться к ним значит навечно проклясть собственную душу. Но приходит время, и уже собственная душа кажется невысокой платой за желаемое. Нюркина мать позвала из леса того, к чьей помощи люди не прибегают никогда. И тот откликнулся.

Хотелось бы мне в подробностях описать вам это существо, забирающее жизни и выпивающее души, спящее в глубоких древних как мир пещерах под нехожеными таежными просторами, но не могу. Кому довелось с ним встретится, не сможет тоже. Одно знаю, проходя мимо посёлка, он отбрасывал свою тень на каждого из нас, и тот, кого она касалась, не хотел жить. Просто невозможно было есть, читать, смотреть телевизор, разговаривать или идти кормить собак. Хотелось перестать быть, не умереть, а так чтобы не родиться. Ничего не моглось и не желалось, на душу наваливался весь вес мироздания и вся тьма, существующая во вселенной. Таким был этот таёжный дух.

Нюркина мать просила немного. Найти убийцу дочери в тайге и наказать его.

Три дня над посёлком стояла мёртвая тишина, а мы не вставали со своих кроватей, потому что были клетками из плоти, в которых умирали души, потерявшие свет, заслоненный от них тенью того, кто пришёл. Потом все закончилось, мы зажили как прежде.

Убийцу, спрятавшегося в лесу нашли у поляны, где кривыми зубьями высились покрытые мхом каменные идолы. Чьи? Древние. Даже шорцы не помнили тех, кто молился этим богам, не говоря о старых людях.

Одиночки в тайге часто подвержены галлюцинациям и психозам. Раскаяние или безумие настигло Нюркиного убийцу, но то, что он с собой сотворил, испугало и охотников, и солдат. Выдавив себе глаза, оскопив себя и перерезав жилы на обеих руках, он не удовлетворился результатом. Распоров себе живот, убийца вытянул собственные кишки и обмотал ими, как ёлку новогодними гирляндами, каменных истуканов. Потом еще пытался уползти, забиться в земляную пещерку, где и встретил свой конец.

Мы поужасались произошедшим событиям, и стали жить дальше. Что делать, пока жизнь выигрывает у смерти, приходится жить.

Петькина любовь

Дамы эти встречаются повсеместно. У арабов, норвежцев, якутов, японцев. Западная культура называет их суккубами, ночницами и дочерями Лилит. В Сибири про Лилит знать не знают, поэтому называют запросто – Болотными Девками.

Схема простая, и как все простое, рабочая. Найти одинокого охотника, лесника или просто бобыля, живущего на отшибе, струйкой тумана вползти в его жилище, соблазнить, возвращаться еженощно, изводя мужика исступленными ласками, пока тот не помрет. Это все, конечно, не со зла, просто у суккубов такой своеобразный обмен веществ, питаются они исключительно сексуальной энергией. Тем и живут.

Рядом с посёлком пихта не росла. Росла она в тайге, на расстоянии дневного перехода от Мурюка. Там сборщики пихтового масла и обустроили свой временный лагерь. Хочу напомнить, что в советское время все, растущее и бегающее в тайге, было достоянием народа, а следовательно тщательно от этого самого народа охранялось. Собирать грибы и ягоды в небольших количествах, удить рыбу для себя, конечно, разрешалось, как и мелкая охота на некоторых животных. Всë остальное попадало под юрисдикцию разнообразных совхозов и артелей, и заготавливалось согласно плановому ведению хозяйства. Во все времена были желающие эти правила обойти, что считалось браконьерством и вредительством, отлавливалось и строго каралось. Незаконный сбор пихтового масла, в подобных условиях, был делом прибыльным, рисковым, а сборщики, овеянные ореолом романтики и таинственности, чуть ли не новыми флибустьерами тайги. Перемещения их хранились в строгой тайне, и не от кого в посёлке секретом, конечно, не являлись.

Эти работали втроем. Собирали молодые побеги, в лагере гнали из них масло. Запасы еды подходили к концу, и они приняли решение не прерывать работу, и не возвращаться в посёлок вместе. Двое, те кто постарше, их ждали в посёлке семьи, собрались в дорогу, неженатого Петьку оставили на хозяйстве.

День на дорогу, пару дней отдохнуть и закупить продукты, побыть с женами, да и дел по хозяйству за время в тайге накопилось. Потом зарядили дожди. Вернуться удалось через неделю.

В тайге одному всегда неуютно. Постоянное ощущение взгляда между лопаток, от которого не отвлекает ни работа, ни усталость. Нервы напряжены, слух обострен, дергаешься от каждого треска ветки. Даже если вырос в тех краях, неуязвимости и защищенности в тайге чувствовать не будешь. Так уж она устроена, тайга. Ночь не приносит облегчения. Ночью все становиться ещё хуже. Особенно, если охота на тебя уже открыта.

Вряд ли бы Петьку спасло присутствие старших товарищей. Известны случаи, когда Болотная Девка ходила к избраннику в барак, где ночевали сорок человек, погружая остальных в беспробудный сон. Это она умеет. Скорее всего, одиночество Петьки пагубно сказалось на его состоянии, вымотав и без того подвижную психику, и лишь ускорило финал.

Петька был сиротой и жил со своей полусумасшедшей бабкой. Петькина бабка лечила, и лечила успешно. Я помню, как мы ходили к ней с отцом, когда у того заболели ноги. Сибирская народная медицина основана на использовании трав, как и везде, но имеет и отличия, активно используя минералы и различные части животных. Кроме приготовления разнообразных мазей, отваров и притирок, бабка баловалась костюмированными ритуалами с плясками, масками, дымом и бубнами. Со стороны это все было ужасно интересно, но не для Петьки. И, наверняка, будь у него выбор, Петька предпочёл бы жить где угодно, но подальше от своей бабки. Но вот выбора судьба-то ему не предоставила.

Мать Петьки в посёлке называли «гуляещей» и «бедовой», сына она родила, учась в восьмом классе, сама не зная от кого. Петька с матерью жили у реки, в новом доме, пока в одну ночь к ней не заявились сразу двое возлюбленных, судя по всему, не имевших представления о существовании друг друга. Итогом ночи стала отрубленная женская голова, выставленная поутру на обозрение всего посёлка, Петькино новоприобретённое заикание и переезд к бабке.

Так или иначе, но жизнь в доме старой ведьмы помогла Петьке сразу определить с чем именно он столкнулся. Будь посёлок ближе, будь бабушка рядом, она смогла бы спасти, отвести напасть от нелюбимого, ставшего обузой, но родного внука. Но Петька был один, а на десятки километров вокруг простиралось безлюдье чащи.

Когда она явилась в первый раз, Петька не спал. Старые люди говорят, что в первый раз Болотная Девка даёт выбор, принять её любовь или нет. Был ли выбор у заикающегося подростка, внука ведьмы и сына шлюхи, над которым насмехались все девчонки посёлка? Разговоры о выборе уместны при наличии выбора. Наутро он был так слаб, что решил в этот день не работать. Кое как заварив чая, поел, и, вернувшись в шалаш, завалился спать. Это был последний раз, когда Петька ел. Взрослого, сильного мужика ночница может пить неделями и месяцами. Но Петька не был ни сильным, ни взрослым, да и Девка, видимо, оголодала за зиму. Петьки ей хватило на неделю. Вернувшись, товарищи нашли его в жутком состоянии. Он бредил, находясь в бессознательном состоянии, был истощен. Тело покрылось язвами от жары, насекомых и испражнений, пропитавших одеяло, в которое был замотан Петька.

Обмыв и переодев подростка, мужики перебрали рюкзаки, оставив самое необходимое, и сладили носилки. Решили, переночевав, выйти на рассвете. На ночь назначили дежурства, чтобы не оставлять Петьку одного, но скоро обоих разбил сон. Рассказывали, что даже сквозь пелену дремы они слышали крики и стоны парня, понимали необходимость проснуться, но не хватало сил вырваться, перебороть морок.

Путь до посёлка занимал сутки. При условии, что не приходится тащить тяжёлые носилки, пробираясь сквозь густые заросли и бурелом, переправляясь через ручьи и обходя болотца. Снова заночевали на старой охотничьей стоянке. Поужинали тушёнкой, попытались напоить Петьку чаем с травами. Дежурств не устраивали, история первой ночи с морочным сном повторилась.

На второй день перехода, во время привала, Петя пришёл в себя, попил из фляжки, попросил закурить и умер.

Психоз, жертвами которого часто становятся на пустошах, болотная лихорадка, приступ малярии могли бы объяснить все. Все, кроме глубоких царапин на Петькиной спине, да свежей, мокрой ещё, ряски, прилипшей к его груди. Вдали от водоёмов. Под тельником.

О чем поет тайга

На староверов иногда находит. Бродит Иван темнее тучи, молчит неделями. Думу, значит, думает. Потом, озарённый и просветлевший челом, летит к своей Ефросинье с приказом грузить имущество на воз, готовить скотину, да собирать ребятишек. Откровение ему было: погрязли все в скиту в грехах, не блюдут веру, отцами завещанную, а посему, прочь из скита, сюда я больше не ездок. И уходит в тайгу, таща за собой своё семейство, лошадку, собак и корову безрогую. Отстраивает дом, где, значит, господь бог укажет. И живёт семейство Ивана в тайге отшельниками и блюстителями веры. Случай совсем в Мурюке нередкий.

Первым делом удивляла тишина, накрывшая дом. Не залаяла собака, не выбежали на крыльцо ребятишки встречать, вернувшегося после недельной отлучки отца, молчали птицы. Детей он увидел сразу, как вошёл в избу. Двое старших, с почерневшими лицами, лежали поперёк топчана на кухонке. Чем больше глаза привыкали к полутьме, тем больше открывалось его взгляду. Обвисшее в петле тело жены, окровавленные пеленки, и тельце младшенького, названного в честь него, отца, которое сволокла в угол и грызла Найда. На вскинутое ружьё Найда глухо заворчала, он выстрелил.

Выбежал, обошёл дом. Над курами, валявшимися в пыли двора, кружили радужные августовские мухи. Корова, с перерезанным горлом, ткнулась пятнистой мордой в сено, так и заснула.

Поднявшись на крыльцо, он сделал шаг, да так и не вошёл в дом. Посмотрел на вечереющее небо, поднял руку осенить себя крестом, не смог, рука повисла плетью. Сел, снял сапоги, зачем-то, оба, размотал портянку. Выстрел спугнул птиц, затихших в ветвях в ожидании ночи.

В начале весны на дом набрели охотники. Снесли тела в сарай, прибрались, проветрили, затопили печь. Открыли консервы.

– Помянем, что ли? – разлил спирт по кружкам старый.

Помянули.

– Дядь Коль, как считаешь, Шептун прибрал? – спросил молодой.

– Знамо дело он, больше-то некому. Расшалился.

– Дядь, а ты когда-нибудь сам Шетуна встречал?

– Встречал бы, не сидел тут с тобой. Кто в тайге Шептуна услышит, почитай, не жилец.

– А всё ж таки интересно, что он такого нашептывает, что люди с собой кончают и детей малых не жалеют?

– Вот встретишь, сам и поспрошаешь. Спать давай. На рассвете в посёлок пойдем.

За окнами совсем стемнело. Тайга готовилась им спеть.

Ульгень или Эрлик?

– Ну, расскажи, расскажи, нанек, – конючу я, и старая шаманка усмехается, глубоко затягивается своей длинной почерневшей трубкой и рассказывает: