Читать онлайн Молитва до Неба. Преподобный Симеон Псково-Печерский бесплатно

Как рождаются преподобные

…будьте святы во всех поступках. Ибо написано: будьте святы, потому что Я свят.

1 Пет. 1, 15–16

Как рождаются преподобные? Жили люди просто, не мудрствуя лукаво, верили в Бога, имели страх Божий, уповали на Него, соблюдали Его заповеди. И рождались дети в свое время по Промыслу Божию.

Так 1 марта 1869 года в семье крестьян Иоанна и Наталии Желниных в д. Яковлевской Островского уезда Псковской губернии родился младенец. Назвали его Василием и окрестили в храме Преображения Господня пог. Вехно. Это был будущий старец Симеон Псково-Печерский, прославленный в 2003 году в лике преподобных.

Митрополит Вениамин (Федченков) писал: «“Святость!” – в нашем обычном понимании это слово имеет чрезвычайно высокий смысл: святой – это уже совершенный, то есть безгрешный, человек. И обыкновенно этим именем мы называем прославленных уже Церковью или канонизированных ею. Поэтому к обычным христианам, даже к лучшим из них, мы не прилагаем этого имени, а называем их “благочестивыми” или “богоугодными”, в лучшем случае называем “людьми праведной жизни”, но даже не “праведниками”: это слово у нас понимается уже почти как и слово “СВЯТОЙ”. И такая осторожность в наименованиях похвальна: человек святой или праведный – это люди крайне редкие, исключительные, особенные, выделяющиеся по благочестивой жизни.

Но так как мы ослабели в благочестии, то теперь святые, то есть истинные христиане, стали редкостью; и они выделяются среди нас как нечто необычайное, исключительное. А по существу дела все христиане призваны к святости: в этом цель Пришествия Спасителя».

«Неблагонадежный, не истинный тот христианин, который не хочет, не надеется и не старается быть святым, – как неблагонадежен и тот воин, который не хочет, не надеется и не старается быть победителем. Мы все, возлюбленные братия, можем и должны быть святыми! – не своею силою и заслугами пред Богом, нет, а силою благодати Божией; а благодать комуждо, сказано, дадеся нам (см. Еф. 4, 7), то есть дана каждому из нас; – заслугами Христовыми», – так призывает нас к святости св. прав. Иоанн Кронштадтский.

Почему же сейчас оскудела земля русская старцами? Уходят последние, и православные люди в тревоге спрашивают друг друга: «Куда поехать, к кому обратиться за советом?»

Старец архимандрит Иоанн (Крестьянкин) так написал: «Мы живем очень расчетливо. И в этой нашей расчетливости так мало места остается свободе Промысла Божия о нас. Эта расчетливость порождает грех ко греху. А я из своего 50-летнего священнического служения уверяю вас, супругов, что Господь с одним попустит столько бед, что и в многодетной семье не бывает. А на всех рожденных хватит у Господа всего, только бы мы уповали на Него и жили Им. И еще: если бы люди умели владеть собой и, из страха Божьего, в супружеских отношениях соблюдать церковный устав, то детей родилось бы столько, что они не были бы вам обузой, и они бы родились такие, что только радость рождалась бы с ними вместе. А сейчас, по нашей немощи и маловерию, компромиссы наши порождают много бед для нас. Умудри вас Бог. От того, что мы такие разумные, нынче совсем не родятся преподобные».

Не такой, как все

Интересные факты биографии, рассказанные батюшкой Симеоном.

• Еще в семилетнем возрасте блж. Корнилий Крыпецкий предсказал ему старчество: «…в дом отца моего приезжал, бывало, о. Корнилий, монах Крыпецкого монастыря. Иногда и ночевал у нас… бывало, говорил мне: “Будешь ты монахом, будешь старец великий”».

• В отрочестве решил подражать прп. Серафиму Саровскому: «Будучи десяти лет, я пас своих лошадей и слышал, как люди рассказывали про жизнь отца Серафима, Саровского чудотворца. Как он молился на камне в лесу. Вот я и задумал подражать ему. Нашел в поле большой камень и стал на нем молиться».

• Посещение в отроческом возрасте Псково-Печерского монастыря только укрепило его в желании отречься от мира и служить единому Богу. Что-то свое, родное почувствовалось ему в укладе монастырской жизни, сердце узнало и откликнулось. «В возрасте 12–13 лет ежегодно ходил я со своими родителями в Печерский монастырь помолиться. Так мне все в нем нравилось и так хотелось остаться в нем навсегда, и эта мысль меня никогда не покидала. Когда исполнилось мне 20 лет, я стал просить отца, чтобы он отпустил меня в монастырь, но он и слушать не хотел, а говорил: “Женить тебя надо, а не в монахи”, а я еще ответил: “Не хочу жениться и не буду никогда”».

• Так Господь открывает человеку его место в жизни, его путь. И Василий понял и принял волю Божию о себе.

• Чудесное благословение на монашескую жизнь. «В это время жил в нашей местности старец Симеон, как звали его наши деревенские люди и считали его за блаженного. Этот старец приходил в дом отца моего; родители принимали его, и он иногда оставался ночевать. И вот однажды я решил спросить его совета и благословения идти в монастырь, но он никогда не давал мне на это никакого ответа. А вот в одно прекрасное время приходит к нам в дом и говорит отцу: “Я пришел к тебе умирать”. А я в это время подхожу и говорю: “Батюшка, благослови меня в монастырь!” Он берет веревку, свернул ее жгутом и давай меня бить и гнать из дома во двор, со двора на улицу, и гнал вдоль улицы за деревню, а потом вернулся домой, сел на лавку, затем лег – и умер. Люди, видевшие это, поняли, что он выгонял меня из дома идти в монастырь. Но отец по-прежнему не хотел отпускать меня; но потом смирился и отпустил».

В 1896 году при настоятельстве архимандрита Мефодия (Холмского) пришел желающий монашества Василий Желнин в древнюю святую Псково-Печерскую обитель. Он был принят и получил послушание келейника у архимандрита Мефодия. По любви к Богу пришел он в монастырь, нрава был доброго, имел крестьянскую сметку и хозяйственность и в 1900 году был пострижен в монахи с именем Вассиан. 26 марта 1901 года епископом Псковским и Порховским Антонином (Державиным) рукоположен в сан иеродиакона.

О первых годах в Псково-Печерской обители будущего старца Симеона (тогда еще послушника Василия) мы узнаем из воспоминаний очевидцев.

Дядя Вася

Воспоминания современницы

«Мне было семь-восемь лет, училась я в монастырской школе, а потом это здание сделали гостиницей. В то время отец Симеон был послушником с именем Василий у наместника монастыря.

Иногда он ездил на лошадях на станцию, к поезду, для встречи приезжающих гостей из духовного и гражданского сословия и административных лиц. Также отвозил их к поезду после посещения обители, и это было часто.

Мы, дети, караулили дядю Васю, как мы тогда его звали. Бывало, видим, что он один едет, и кричим ему: “Дядя Вася, прокати нас!” Он остановит лошадей и посадит нас, провезет по городу, потом мы слезем, – а иногда и до станции довезет. Если нет пассажиров, то и обратно нас возьмет, и опять через город проедем; а есть пассажиры – то обратно бежим три версты. И все это было для нас большим удовольствием.

Дядя Вася не был кучером специально, но отец наместник любил его за кроткий, услужливый, скромный и тихий характер – поэтому и посылал его для встречи разных лиц: потому что он умел с гостями обходиться вежливо. И мы – в то время дети – тоже так рассуждали между собой о дяде Васе.

При монастыре были специально выездные лошади и каретный сарай. Летом отец Симеон выезжал в подряснике, в скуфье, с небольшой русой бородкой и волосами по плечи, а зимой – в шубе и шапке, подпоясанный красным кушаком, что придавало ему величавый вид кучера.

Конский двор и каретный сарай находились внутри монастыря, были они благодаря и стараниям отца Симеона в хорошем состоянии – и сбруя тоже, потому что приходилось возить высокопоставленных лиц. Скотный двор и жилые помещения для рабочих находились около монастыря, там же и огород был.

И рассказывали интересное о старце его монашествующие и гражданские современники, которые работали вместе с ним в поле, в лесу и на огороде.

Он без дела никогда не сидел, хотя был уже в схиме, все равно трудился по хозяйству над чем-нибудь. Разводил древесный питомник, рассаживал деревья, выделывал цементные столбики, ступени для лестниц, выделывал для них модели. Порою ухаживал за пчелами и много чего делал другого. Делал оконные рамы, кивоты для икон – и так всю свою 92-летнюю жизнь трудился. Всегда был бодрый, свежий, на лице румянец, крепкий телосложением, среднего роста, коренастый старец».

Отец Вассиан не только верно служил Богу у святого престола, но и нес многочисленные хозяйственные послушания: то следил за освещением обители будучи ламповщиком, то столярничал, то работал в саду и на пчельнике.

Монастырь на рубеже веков

Из воспоминаний отца Симеона мы узнаём о жизни монастыря в конце XIX – начале XX века.

«В это время строили за монастырскими Святыми воротами гостиницу для приходящих и приезжающих богомольцев. Некоторые из братии работали здесь с пяти часов утра и до позднего вечера, до ужина.

И так продолжалось пять лет, и в продолжение этого времени мне мало приходилось спать на постели; я большей частью засыпал, сидя за столом за книгой, и, бывало, проспишь так до утра, когда надо уже идти на работу.

Летом после работы молодые послушники и монахи, бывало, собирались отдыхать на свежем воздухе, на Святой горе в саду, и всегда меня приглашали с собой, но я всегда отговаривался и уклонялся от их бесед – ввиду того, что наместник дал послушание сделать то или другое, так как я имел специальность столяра-краснодеревца. Я имел свой столярный верстак и инструмент, а также и токарный станок по дереву, мог вытачивать разные вещи в свободное время. Вот таким образом и оправдывался от собеседования с братией.

Со времен преподобного Корнилия и в наше время был установлен крестный ход с чудотворными иконами в Псков, Изборск, Порхов, Остров, Качаново, Палкино и другие места – Латвии и Эстонии – в память победы над Баторием и другими народами. В память чудесного заступления образа Успения Божией Матери и образа Умиления Божией Матери крестные ходы назначались по указанию и расписанию. На это по распоряжению правящих иерархов Псковской епархии назначались местным наместником иеромонахи, иеродиаконы и послушники на совершение молебнов, а также певцы, охраняющие святые иконы монахи, и руководящие крестным ходом. Иногда и сам отец наместник сопровождал крестный ход, служил в приходах Божественную Литургию, куда и меня брал, так как я был уже иеродиаконом.

Он любил меня за голос – громкий тенор. Ночевали в деревнях у прихожан; ели, что было приготовлено. И скажет, бывало, наместник: “Не гнушайся – что подают, то и кушай, ибо Господь сказал ученикам, чтобы они ели то, что им подадут – где они находились в доме; на это Он дал им благословение”.

Однажды наместник при разговоре со мной – это было в конце его земной жизни – сказал мне: “Я скоро умру, в день Пасхи, но не дома; а когда меня привезут и будут брать мое тело, то на один час будет от моего тела запах тления, а когда внесут в пещеры, то запах прекратится”. Так в действительности и исполнилось его предсказание. На Страстной неделе о. Мефодий был вызван в Питер, в Священный Синод. Там он заболел и умер в первый день Пасхи; и все, что он сказал о себе, все исполнилось в точности.

Когда гроб ввезли в Печоры, то тление прекратилось, а когда внесли в монастырь и в церковь, то от тела было благоухание.

Когда он говорил о смерти, то упомянул, почему на время от его тела будет запах тления. “Это, – говорил, – потому, что меня люди везде хвалили; вот Господь и хотел смирить меня этим запахом по смерти, чтобы я не превозносился”. Отец Мефодий похоронен в пещерах монастыря – где и его сестра, схимонахиня Анна.

После смерти отца Мефодия меня перевели из настоятельского дома под трапезную, около ворот – был я в то время иеродиаконом.

Псковской епархией управлял архиепископ Арсений, впоследствии митрополит Новгородский, который иногда приезжал в монастырь для служения и по другим делам. Однажды, проходя мимо моей кельи, заметил в окнах цветы и занавеси и спрашивает сопровождающих его иеромонахов: “Кто это живет здесь?” Ему говорят: “Отец Вассиан, иеродиакон”. – “Это не по-монашески живет, позовите его сюда”. Я подхожу, весь трясусь, и бух ему в ноги: “Простите, Ваше Преосвященство!” Он говорит: “Ты как красная девица живешь, а не как монах!” – “Простите, – отвечаю, – люблю я цветы как создание Божие и чистоту”.

А потом наедине и говорит: “Молодец, так и живи! Лучше в чистоте, чем в грязи”».

Точная дата посвящения отца Вассиана в сан иеромонаха неизвестна, но не ранее 1906 года. Потому как в Автобиографии он указывает, что на момент смерти настоятеля архимандрита Мефодия (Холмского) он был еще иеродиаконом. Также не установлены документально годы его служения экономом при Архиерейском доме в Снетогорской обители в Пскове. Исходя из строк автобиографии, можно предполагать, что посвящен в сан иеромонаха он был, скорее всего, в 1906 году, а в 1911 году отправлен экономом в Снетогорский монастырь, где трудился до 1915 года.

Иеромонах Вассиан

Строки из Псковских Епархиальных ведомостей косвенно это подтверждают: «Указом Правительствующего Синода от 10 января 1911 года эконом Псковского архиерейского дома иеромонах Мефодий был утвержден в должности настоятеля Никандровой пустыни с возведением в сан игумена». Вот после него и был, видимо, назначен отец Вассиан, о чем он и пишет в Автобиографии, что был экономом 4 года и вернулся в Печерскую обитель в возрасте 46 лет. То есть в 1915 году.

«Из лаптей не вылезал»

На послушаниях

«Пробыв несколько лет в чине иеродиакона, я был посвящен в иеромонахи, после чего вскоре был назначен в Псков, в Снетогорский монастырь, в качестве эконома – для восстановления монастыря и монастырского хозяйства. Прожив там четыре года, вплоть до революции, при епископе Евсевии вернулся обратно в обитель свою, будучи 46 лет. Пробыв несколько времени в монастыре, назначают меня в другое имение монастырское – Мустыщево, 25 километров от монастыря в сторону Латвии. В этом имении пришлось пробыть несколько лет. Было очень много трудностей – …из лаптей не вылезал. Нужно было восстанавливать почти вновь все хозяйство. Первым долгом нужно было храм выстроить во имя Иоанна, Крестителя Господня, церковный дом, хозяйственные постройки, сарай, скотный двор и прочее. Наладить землепашество, чтобы оно давало какую-то пользу монастырю. На это потребовалось много лет. Когда дело пошло на лад, возвратился я в монастырь».

Все было очень красиво

В 2022 году в издательский отдел монастыря приехала жительница д. Паниковичи Валентина Алексеевна Фроловская и рассказала о пребывании старца Симеона в Мустищево. Эти сведения она узнала от дедушки и отца. Когда о. Вассиан только приехал на послушание в Мустищево, он остановился в доме ее дедушки, потому что на месте будущего монастырского хозяйства (пустошь Мустыщево-Юриково) ничего еще не было. Отец Вассиан начинал с нуля.

Но у него была настоящая крестьянская хватка, и вскоре его трудами появился большой скотный двор с хозпостройками, изба для братии (около 30 человек), пасека, участок с плодовыми кустами, выращивали и овощи. Была устроена богадельня для инвалидов. Все было образцово и красиво, были клумбы с цветами, и даже пруд устроил о. Вассиан. В хозяйстве нанимали на работу местных жителей, и считалось почетным «работать у Вассиана». Улицу, на которой находилось монастырское хозяйственное подворье, в деревне называли Поповской.

Остатки фундамента Иоанно-Предтеченского храма

После устройства хозяйства и возвращения в монастырь отец Вассиан не забывал своих помощников и, уже став известным старцем Симеоном, всегда с любовью принимал их в обители (даже при плохом самочувствии), когда ему передавали, что приехали «мустищевские».

Говорят документы

Из записей в Дежурной тетради Павла Горшкова мы узнаём, что в 1926 году в монастырском хозяйстве в Мустищеве были коровки, которые давали хороший удой, молоко из Мустищево в монастырь доставляли местные жители. Добыто торфу 12 кубов. Урожай картошки в хозяйстве в 1926 году составил 1200 пудов, а посажено было 100 пудов. Это была ощутимая помощь монастырским насельникам.

Но прежде всего отец Вассиан построил в Мустищево храм в честь Рождества Иоанна Предтечи! В газете «Печерский вестник» за 1921 год были опубликованы материалы о постройке и освящении храма в Мустищево. Трудами иеромонаха Вассиана (будущего старца Симеона) все это состоялось, и он принимал участие в торжестве освящения новой церкви.

«17 мая в деревне Мустищево состоялась закладка храма в честь И. Крестителя. На закладке присутствовали: архимандрит Печерского монастыря о. Иоанн и монастырское духовенство. Постройка храма будет закончена этим летом».

«Освящение новой церкви. 22-го июня на пустоши Юриково состоялось освящение новой монастырской церкви во имя И. Крестителя. Чин освящения и литургию совершали: архимандрит монастыря о. Иоанн, иеромонахи Парфений, Вассиан, Агафон и др. По окончании литургии вокруг нового храма состоялся крестный ход. Народу на освящении было много. Всех сюда влекла одна мысль, одно желание: как бы не упустить случая побывать на этом редкостном освящении. С платками, полотенцами, поясами они спешили в храм и оставались в нем до конца службы. По их мнению, побывавший на открытии новой церкви и освятивший в ней какую-нибудь свою вещь пользуется большими милостями у Бога».

Храм был небольшой, бревенчатый, по типу избы. К сожалению, он сгорел при ведении военных действий в 1944 году. Монастырское хозяйство просуществовало до 1940 года. Во время войны, при бомбардировках многие жители д. Мустищево говорили: «Бежим к Вассиану!» – и прятались на бывшем монастырском участке, и лес их хранил, и они верили, что это по молитвам старца Симеона, что это место освящено его благодатными трудами – ведь в деревне люди погибали. И долго еще в деревне слышались названия «монастырское поле» и «монастырский лес». На все труды по устройству скита потребовалось несколько лет: устроив хозяйство, в 1925 году иеромонах Вассиан возвратился в монастырь.

Простецы

Из воспоминаний Сергея Мироновича Пауля

«Здесь только Настоятель да еще один иеродиакон из образованных, а все прочие – простецы, сиречь мужики. Когда я сюда пришел, старец мой, монастырский духовник, о. Вассиан, мне и говорит: “Вот, Сергей Миронович, вы пришли в монастырь. В Сербии уже в монастыре жили, знаете, что за жизнь. Преосвященный Феофан Затворник мудро писал, если уж монастырь – так на одиночество, церковь да келья; молись и трудись – и всё. Сиди в келье, она тебя всему научит. А если будешь пускаться в беседы с братией, то всего наслушаешься и не только из монастыря можешь уйти, но и веру потерять, удивляясь, как люди столько лет в обители прожили, а полны пустоты, зависти, чванства и т. п. Вот ты научен молитве Иисусовой, в ней подвизайся, а за советом о ней обращайся к о. Аркадию: он много о ней знает. Вот я так и живу и отказываюсь ходить на беседы и разговоры, за что меня даже гордым считают”».

Позже отец Вассиан благословил его покинуть монастырь и жить в миру: «Гряди в мир, там такие люди куда нужнее, чем здесь. Учи самим примером жизни. А придет время, вернешься, если Господь благословит».

Труден подвиг схимнический

После устройства о. Вассианом подворья-скита на него обратил внимание настоятель владыка Иоанн (Булин). Он предложил ему… наместничество! Но будущего старца это не впечатлило: он знал, что у него другой путь.

«Начальство монастыря хотело возложить на меня большое бремя послушания, поставить наместником монастыря. Видя, что это послушание мне не под силу, стал отказываться; да к тому я очень устал – и на этом основании стал просить схиму, в чем мне впервое отказали и все же настаивали, чтобы я принял наместничество. Но я наотрез отказался от этого еще ввиду внутреннего внушения принять схиму. На это упорно не соглашался епископ Иоанн (Булин), но наконец все же согласился и разрешил постричь меня с именем Симеон – в память Симеона Богоприимца…»

Общее праздничное фото после пострига в Великую схиму иеросхимонаха Симеона. 3 апреля 1927 г. Фото из архива Псково-Печерского монастыря

Точная дата пострига в схиму отца Вассиана (состоялся 3 апреля (н. ст.) 1927 года) стала известна благодаря записи, которую сделал в своей Дежурной тетради иеромонах Павел Горшков (запись с оригинала):

«Воскресенье. 4-я неделя Вел. Постригал Вл. Иоанн в схиму о. Вассиана. Но что вышло необычно, это сфотографировали торжественное шествие у мостика к дому Настоятеля, и вышла длинная пауза “ожидания”, п. ч. фотограф о. Алексей с аппаратом не стоял на месте, но пока уставлял да примерял, народу собралось порядочно, и думаю, что осудили Настоятеля Владыку, что после торжества духовного такого великого сразу же перешли на “мелочи”».

Сам же теперь уже иеросхимонах Симеон говорил так: «Труден путь монашеский, но труднее подвиг схимнический – если идти так, как указал нам Подвигоположник наш Господь Иисус Христос. При помощи Святаго Духа все возможно победить, перенести, претерпеть и достигнуть вожделеннаго, обетованнаго нам Им, неизглаголаннаго вечного наследия в Его Царствии Небесном».

«Зачем ты сюда пришел?»

Схимничество началось с искушений. Батюшку перевели в новую келью, но встретили его там отнюдь не с радостью: «[Владыка Иоанн] перевел меня в келью рядом с храмом Успения Божией Матери, куда привел сам и сказал: “Вот тебе келья, здесь и умрешь”. В действительности эта келья представляла нечто ужасное: грязная, мрачная, сырая, темная, стены мокрые, воздух сырой – одна комната с одним оконцем. Размер комнаты 3 на 5 метров, с длинным темным коридором 2х10 метров; стены голые, песчаные. Много пришлось приложить трудов, чтобы придать вид жилого помещения. Крыша дырявая; сырость попадала на потолок, а с потолка в келью. Пришлось установить три печки, провести трубы вдоль коридора, чтобы осушить, оштукатурить, побелить, и все это – почти своими руками.

Но с Божьей помощью все это проделал и смирился.

Но это еще не все – враг рода человеческого не оставляет в покое человека, а в особенности тех, которые решились последовать Христу и идти Его крестным путем. По прибытии в новую келью… приступили ко мне злые духи, которых стала полная келья. Страшные такие. Я их раньше никогда не видел и страшно испугался и не знал, что и делать. А они начали на меня кричать, дергать и гнать. Говорят: “Зачем ты сюда пришел? Уходи отсюда, все равно мы не дадим тебе здесь жить”, и тому подобное. Я закрыл лицо свое руками, чтобы их не видеть, а сам трясся от страха да только говорил: “Господи, приими дух мой”. Думал, что и не переживу этой страсти, от которой даже не мог перекреститься. Во втором часу они скрылись, а я не мог уже уснуть.

Такие страхи продолжались много раз, но мне уже не так были страшны при помощи Божией, как в первое время; и я уже научился отражать их силою креста и молитвы. Вот так и дожил до конца моей жизни – в этой келье, по благословению епископа Иоанна».

Впоследствии старец поучал: «Знай: бесы есть – многи, но бессильны они – без попущения Божия. Бог сильнее сатаны; Он – наш Всесильный Помощник. Когда без Христа боремся, тогда и бываем побеждаемы».

«Диавол перед Богом бессилен: он просит у Бога позволения сделать зло Иову, просит разрешения войти в свиней (животных) – сам не может. Презирай их, бойся же одного Бога. Правая жизнь и вера в Бога – орудие на них».

Поучения батюшки Симеона ценны тем, что говорил он от своего опыта, говорил о том, что пережил сам. Просто и понятно, не скрывая своей человеческой немощи. По-человечески ему было очень-очень страшно, но сила Божия в немощи совершается, и хоть враг силен, но Господь всесилен. И Он не посрамил уповающего на Него подвижника.

Иеросхимонах Симеон

Сразу же после пострига в схиму владыкой Иоанном он был назначен духовником всей монастырской братии и паломников. Иеросхимонах Симеон почти полностью отдался молитвенному подвигу в стенах полуподземной древней кельи.

Старец по дарованию от Бога

Воспоминания Феодора (Иртеля)

О жизни отца Симеона в начале 1930-х годов сохранились краткие воспоминания схимника Феодора (Иртеля), проживавшего некоторое время в Печерском монастыре. Всю жизнь он интересовался духовным опытом иноков-делателей Иисусовой молитвы. Воспоминания записаны им в 1973 году, когда он находился в США.

«Жил он в келье Печерского монастыря – двадцать ступеней под землей. Это была келья очередного духовника братии.

“Не зашибись-то головою”, – говорил он откуда-то из-под земли, когда я, постучав с молитвой Иисусовой в наружную дверь, спускался к нему на исповедь.

Он встречал с тонкой восковой свечечкой в руке, садился со мной у угла покрытого темной скатертью стола. На стене висела большая икона-картина Воскресения Христова – с припавшей к ногам Воскресшего св. Марией Магдалиной. Говорил Симеон просто, с псковским акцентом, – о впадающем в грех послушнике: “Только бы не прилакомился”.

Днем отец Симеон работал в столярной мастерской или на Святой горе с пчелками. До избрания своего на должность духовника братии Печерского монастыря жил он много лет на монастырском хуторе Мустыщево с послушником, братом Константином, в безмолвии и уединении. Вспоминал мне о своем начальном послушании, когда вступил в братство Печерского монастыря, – ламповщика. Он заправлял по монастырю лампы, кроме других работ.

В последние годы отец Симеон страдал ревматическими болями от жизни под землей и потому на уклоне горы, где протекал ручей Каменец, насупротив епископского дома, искусно построил себе деревянную келью для дневного отдыха.

Большой толпой шли к нему печерянки за советами и для исповеди – это походило на старчество.

Также прилеплялся к нему печерский юродивый Васенька Чарский, тридцатилетний, но детски простой и наивный молитвенничек. Отец Симеон на собранные по Печорам Васенькины копейки покупал ему сапоги и одежду.

Во время чтения Евангелия за ранней литургией в подземном Успенском соборе отец Симеон часто плакал, прерывая чтение. Я прислуживал ему за этими ранними литургиями.

“Собирался я до войны на Валаам, – говорил мне отец Симеон, – да не доехал. Война задержала, да я после и не жалел; говорили мне, что там много зависти между монахами: кто более молится”.

Отец Симеон был прост, ревнитель безмолвия, старец по дарованию от Бога – в этой простой и суровой внешней оболочке таился дивный огненный цветок любви Божией».

Иеросхимонах Симеон стал ежедневно служить раннюю литургию в Успенском пещерном храме, эту церковь в народе стали называть «Симеоновой».

Он никогда не оставался в праздности: если было свободное время, то трудился по столярному делу или на пчельнике, выполнял и другие работы, но все больше отдавал свое сердце и время молитве, духовничеству и душепопечительству. Не замкнулся в себе, был приветлив с братией и паломниками. Все больше и больше становилось жаждавших его молитвенной помощи, его ободряющих и утешающих советов, в прихожей его кельи собиралось все больше народа.

Кроме того, приходилось старцу нести особенно трудное и даже не безопасное в духовном смысле послушание – так называемое отчитывание бесноватых, которое ему как многоопытному иноку доверило монастырское начальство. Но строгий пост, постоянная сердечная молитва и столь всегда естественное для отца Симеона смирение были безотказным и победным его оружием над «князем тьмы».

К этому периоду его жизни (январь-февраль 1939 года) относится краткая заметка, опубликованная в одной из эстонских газет. Ниже приводится ее текст.

Тихая обитель

«Сказочно-чудесно в зимний полдень в Петсерской обители. Деревья и храмы сверкают голубовато-снежной белизной. На синем небе отчетливо вырисовываются купола и главки Успенского собора. Благостная тишина царит здесь в эти минуты. Кругом – ни души. Исчезли до весны шумливые туристы, и отдыхает в своих келиях перед вечерней службой монастырская братия. Как сквозь сон веков слышится неумолчное журчание ручья Каменца да изредка раздается бой башенных часов…

Вдоль главного спуска в монастырь, начиная с Никольского храма, установлены теперь перила из цементных тумб красивой формы, с железной перекладиной; это – работа монастырского схимника иеромонаха Симеона. Несмотря на свой преклонный возраст – 1 марта ему исполнится 70 лет, – он в вечных трудах, и много, очень много сделано им для украшения родной обители.

Круглый год служит о. Симеон раннюю обедню в Успенском соборе. К тому же он – монастырский духовник, и множество грешных и печальных признаний пришлось ему выслушать за долгие годы своей подвижнической жизни. За год у него исповедываются тысячи богомольцев».

Второй съезд РСХД. Печоры, 1929

Иеросхимонах Симеон вместе со своими собратьями исповедовали (об этом есть запись в дневнике съезда) и собравшихся летом 1929 года в Псково-Печерском монастыре участников Второго съезда Русского Студенческого Христианского Движения во главе с диаконом отцом Львом Липеровским и Иваном Аркадьевичем Лаговским (убитым впоследствии большевиками, ныне он прославлен Зарубежной Православной Церковью). Поскольку участников съезда было довольно много, то немало, конечно же, было и исповедовавшихся…

Приведем отрывок из сборника «У родных святынь», изданного в Ревеле в 1930 году и хранящегося в архиве монастыря.

«…члены Движения и их друзья собираются вместе и проводят неделю в молитве, богомыслии и дружеском общении, увенчивая этот труд общей исповедью и Причащением Св. Таин. Съезды всегда устраиваются вне города, – для того чтобы участники их чувствовали себя вырванными из обычной суеты жизни и могли прожить эти несколько дней в условиях духовной свободы и несвязанности земными интересами. Строго налаженная жизнь, совместные трапезы, общежитие – все это совершенно избавляет членов съезда от каких бы то ни было забот, и таким образом они могут отдаться исключительно духовным интересам, забыть на некоторое время об условиях ежедневной жизни с их экономическими, социальными и прочими неравенствами и трудностями. Слова Херувимской песни “всякое ныне житейское отложим попечение” получают, таким образом, в жизни съездов полное осуществление…

Молитвенная жизнь съезда составляет его основную ось, то центральное и существенное содержание, вокруг которого вращается все остальное. Все наши съезды литургичны. Каждый день съезда начинается божественной Литургией, и это кладет священную печать на все остальные его дела. Молитвенно проходят и все работы съезда: начало и окончание собраний, как общих, так и частных, трапезы и чаи – все предваряется и оканчивается молитвой, поемой хором, всем съездом. Заканчивается день обычно вечерней, после которой в церкви или в дортуарах читается вечернее правило. Эта молитвенная жизнь для многих является школой: члены съезда приучаются молиться, втягиваются в молитву, и к концу съезда хор, который обычно вначале пугается и ошибается, поет громко, радостно и уверенно. А у многих это остается на всю жизнь, и молитва, пережитая на съезде, повторяется затем каждый день.

Духовным центром съезда является его храм. Это легко и просто, когда съезды устраиваются в монастырях (в Печерах, в Преображенской пустыни под Митавой, в Хоповском монастыре в Сербии).

“Вспомним горы, вспомним долы, наши нивы, наши сёлы”, – гремит песня, вырывается из окон вагона, а за ними – и горы, и долы, и нивы, и села. По́том политый, кровью взрощенный край Печерский. Здравствуй, Русь. Твои дети пришли к Тебе ради общего дела, и Тебе и им нужного и Тебе и им близкого.

Поезд уменьшает ход. Станция Печеры. “Приехали!..” В момент приезда в Печеры в вагоне нас было свыше 70 человек. На платформе толпятся печеряне встречающие. Председатель съезда Л. А. Зандер спешит к вагону. Чуть ли не с буйным восторгом происходит высадка. Надо торопиться. Из окон летят вещи, из дверей льется поток движенцев. В небе смеется солнышко, вокруг смеются горы, лесами поросшие, на вокзале, как дети, смеются и радуются движенцы. Господи, как хорошо!.. Уехал доверху нагруженный вещами грузовик. Шумной лентой растянулись мы по дороге… Вьется дорога по холмам, долам, идут по ней люди, и открывается им ширь родная… слезы стоят у многих в глазах. А с одного из холмов увидали уже мы цель своего пути – белые храмы Псково-Печерской обители.

Вскоре открылись Печеры, типичный русский провинциальный городок, с одною площадью, с Гостиным двором на ней, с множеством чайных, с домиками-избами деревянными, с садами, с улицами широкими и даже с традиционными животными на них. Весело и приветливо встретили Печеры движенцев, весело и приветливо здоровались движенцы с Печерами. Чуялось родное, а родное все мило. Там и тут слышалось: “Хорошо!” и “Чудесно!” Поистине чудесно было!

Помолились мы на приходские церкви Сорока Мучеников и Варвары Великомученицы, завернули за угол – открылся нам монастырь. Широко распахнулись перед нами ворота. Низко кланялись сидевшие по бокам нищие. Весело улыбнулся стоявший в воротах послушник. Благоговейно вступили мы под вековые своды. А из-за деревьев донесся до нас мелодичный звон монастырских часов. Словно встречу пробили нам колокола. Какое-то новое чувство зажглось в наших душах – было это обаяние святости, веков и мира-покоя бытия монастырского. Поднялось у нас всех это чувство и заполнило всю душу, и не покидало нас до самого конца съезда, и уехало с нами благодатное, укрепляющее».

Вид на приходские церкви Сорока мучеников Севастийских и Варвары Великомученицы, 1930-е гг.

В Дневнике Съезда находим запись: «10-VIII-29.

День исповеди.

В 4 часа началась малая вечерня, после которой читались Правила. В церкви стояла мертвая тишина, которую нарушал только голос чтеца. Все готовились к таинству. Исповедь началась непосредственно после чтения Правила, длилась всю всенощную и продолжалась до поздней ночи – до двух часов. Исповедывали все священники, бывшие на съезде, схимонах Симеон и отец Иоанн Богоявленский, который к великой радости своих духовных детей приехал в этот самый вечер в Печеры. О. Сергий Четвериков служил всенощную, а по окончании ее также исповедывал до поздней ночи.

Потрясающей была эта служба, во время которой шло всеобщее очищение. Всюду – у чудотворной иконы, около раки Преп. Корнилия, в темных переходах храма – стояли аналои, и к ним стремились умиленные члены съезда. Не было ни спешки, ни суетливости. Каждый мог молиться, сколько хотел, и когда чувствовал себя готовым сложить свое духовное бремя к ногам Христа – шел и очищался от своих грехов. Исповедь как бы сливалась со службой, и мы видели, как молились вместе с нами наши духовные отцы – в те минуты, когда наступал перерыв в исповедниках.

В этот вечер мы познали, что темный пещерный Успенский храм может сиять ослепительнее полуденного солнца, опытно поняли, зачем уходили от света дня в свои пещеры первонасельники святой обители. И если бы огонь молитвы мог быть зрим чувственными очами, то зрелище того, что ощущалось душой, – ослепило бы наши глаза и пронзило сердце своей потрясающей святой красотой…»

Мост к райскому бытию

Имя отца Симеона упоминается в живых и ярких воспоминаниях Л. Башкировой о ее паломничестве в Печерскую обитель на Страстной седмице (в период 1928–1932 гг.).[1] Мы будто окунаемся в благодатную атмосферу монастыря того времени.

«…Пасха …Перефразируя Пушкина, можно сказать: как много в этом слове для сердца православного слилось, как много в нем отозвалось.

Давно, давно, когда я была еще девочкой, Бог даровал мне счастье: увидеть кусочек русской православной старины – “благолепие, почти забытое” (из письма Шмелева), в старинном, русском Псково-Печерском монастыре. И не только жить там по нескольку месяцев летом, но и совсем особенное счастье: провести Страстную неделю, говеть и причаститься. Пасха в том году была ранняя…

Чистый снежок, как белый плат, у стен и у главных врат монастыря, а сбоку, справа, на малом пригорке, веселая стайка четко темнеющих елочек, чуть припудренных снежком. Горит, как всегда, лампадочка у иконы над воротами, и светится – далеко его видно – золотой крест на башенке. Расчищенная дорожка ведет внутрь. Идут по ней люди. Идем и мы. Будем жить в самом монастыре, в том доме, что теперь отведен под гостиницу. Старую гостиницу давно забрали эстонцы под полицию, ну, и Бог с ними, все-таки их бело-сине-черный флаг охраняет нашу святыню от красного молоха.

…Ласково улыбается нам и благостный хозяин, Владыка Иоанн, и милый схимник, тихий о. Симеон; Сысой Иваныч из хора и последний монастырский мальчишка-прислужник, безымянный, которого мы за вздернутый носик прозвали между собой “Утка”. Даже нищие нас помнят и узнают, а зрячие объясняют подслеповатым (мы слышим): это те, из Риги, дама с дочкой.

Владыка Иоанн (Булин) в своей келье

Ранние мартовские сумерки наплывают за окном. Начинают звонить у Успенского к всенощной, в большой колокол, тихо, неторопливо, печально-великопостно. Мы идем приложиться к чудотворному “Успению” и к раке Св. Корнилия. В храме полумрак, горит уже много свечек около чтимых святынь. По углам и за толстыми колоннами густые тени. Хорошо встать там, никто не видит, как молишься. Служит старенький о. Симеон, Владыка – за чтеца. Как всегда, удивляюсь чудесному его голосу, неутомимому. Он может петь и читать целый день, с утра до вечера; ясно читает, не спеша, все можно понять. И “Чертог Твой” поет он, знакомый с детства. Тонко струится ладан, благоухают восковые свечи. Церковь наполняется богомольцами.

Когда, после службы, выходим из храма, небо осыпано трепещущими звездами, крупными, близкими. После тепла церковного ночь кажется особенно морозной, щиплет за нос и щеки, а снег славно хрустит под ногами. Холодно, a приятен свежий воздух. Ну, надо идти! Завтра – вставать к ранней, и вообще надо жить по монастырскому уставу, а в монастыре уже мало где светится свет.

…Идем к вечерне. Опять читает Владыка, черный клобук на плече, сам тонкий и моложавый, голос певучий. Вечером, под уже привычными мигающими звездами, бредем к себе. Чувствуем усталость с непривычки, ломит спину от стояния на коленях, и мускулы ног дают себя знать. Завтра среда – мы исповедуемся, а причащаться будем в четверг у самого Владыки. Служить будут в Михайловском соборе, он больше, вместительней, народу ожидается много. Мне жаль покидать Успенский собор, он древний, намоленный, видел и польскую осаду и немецких рыцарей. А Михайловский собор – сравнительно новый. Правда, и в нем святыни – чудотворные иконы “Одигитрия”, “Умиление”, “Троеручица” и моя любимая, старая “Казанская”, вся унизанная мелким, тусклым жемчугом из Псковского озера.

Люблю я наблюдать, как стройно подходит народ к иконам, чинно делает поклоны перед святынями, два раза перед тем, как приложиться, и один после того. И мы делаем так. Иконы слабо поблескивают под синими бархатными балдахинами в венчике из лампадок.

В среду вечером мы исповедуемся у схимника отца Симеона. Исповедует он неторопливо. Исповедников много, и мы выходим из собора позже обыкновенного. Небо – сизо-синее, мороз крепчает, по временам слышен сухой треск. Звезды низкие и ясные – необыкновенные: будто и они исповедывались и чуть увлажнились слезами раскаяния.

…Великий Четверг! Мы встали особенно рано, дочитали начатое вчера вечером правило и идем в Михайловский собор. Поднимаемся по новой бетонной лестнице, построенной трудами Владыки Иоанна на пожертвованные деньги. Чудесный с нее вид – на Святую Гору с главками Успенского собора, на дубы и стены с башнями.

Великая Пятница… строгий пост. Я вкушаю полученные вчера просфорки. Их так много, что мы отбираем несколько и решаем увезти и сохранить. Много лет спустя, бывало, взглянешь на просфорочку, и вспомнится и монастырь, и говение. Вот и сейчас – пишу эти строки, и лежит у меня просфорка с миниатюрным изображением Успения…

Вечером на 12 евангелий созывает нас опять великопостный звон. Сегодня продают особые свечи – зелёные. Свечи делаются тут же, на маленьком свечном заводе монастыря, в них ничего не примешивается, и горят они перед бесчисленными иконами, как когда-то в старой России, благоухая и роняя чистые, янтарные слезы. Здесь и пахнет совсем особенно – не так, как у нас в Риге, где свечи уже с парафином. Свечи монастырские тонкие, а горят долго. Воск собирают на пасеке, на Святой Горе, где под святыми дубами стоят пчельники и неторопливо ходит между ними схимник о. Симеон. Это его работа. Всегда он там, и резко выделяется его черное схимническое одеяние, с черепом и костями. Сам он кроткий и всегда улыбается, монахи про него говорят, что пчела его любит, не боится.

Цветов на Святой Горе много, много, и кусты разные, а весной – чуть стает снег – цветут фруктовые деревья, насаженные в монастырском фруктовом саду: вишни, груши, яблони. Расположен по склону этот сад. Когда смотришь на него сверху, даже не поймешь: что это такое? Всё бело! Белые клубы-шатры, стволы выкрашены белой краской, и трава вся усыпана опадающими белыми лепестками. А пчелы так и вьются над этими белыми видениями, запасая мед и воск для Дома Пресвятой.

…Вся церковь залита светом горящих свечек-огоньков, и все уже сияет светлыми облачениями. И мы возжигаем свечи. У нас – особенные – подарок, красные, с золотой разрисовкой спиралью. Долго у меня хранился огарок этой свечи, а потом пропал где-то в скитаниях.

Стройно звучит пение на свежем воздухе, когда обходим церковь с крестным ходом. А вот и ликующее “Христос Воскресе!” Дивная, радостная служба, ангелами на небесах сложенная!

Евангелие читается на 12 языках. Сам Владыка читает по-славянски, эстски и сэтски (он ведь по рождению сэт), потом читает благочинный Агафон по-латышски (он латыш), потом читают по-русски, по-польски, потом опять Владыка по-немецки, по-французски и по-английски, потом – по-гречески, по-латыни и по-древнееврейски.

Часов в пять идем к Владыке разговляться. У него приготовлен русский пасхальный стол, но самого еще нет: пошел на колокольню звонить. Он любитель и мастер колокольного звона. Выходим послушать – звон чудесный, по одному этому звону можно сказать, что Пасха! Радостный звон, ликующий. Ну, да ведь и колокола в Печерах – чистое серебро; бывало, летом пойдем куда-нибудь подальше, вечером возвращаемся, и уже за несколько верст доносится певучий привет монастырского звона.

После долгого поста съедаю яичко и кусочек кулича, и мне кажется, что сыта. В тепле непреодолимо начинает клонить ко сну. Скоро уходим. И спим, спим, а поздним утром просыпаемся под радостный, пасхальный трезвон. Сегодня вечером мы уезжаем – это единственное, что омрачает мою радость, хотя я еще и не знаю, что это останется единственным разом, когда я побывала в Печерах на Пасху. Тогда я думала: вот, кончу гимназию, поступлю на службу, накоплю денег и куплю домик в Печерах, чтобы можно было приезжать, когда захочется…

А теперь думаю – зачем домик? Его всякая власть может отнять! Зато у меня есть воспоминания, которых никто у меня отнять не может, воспоминания о неделе, когда я ближе всего подходила к мосту, ведущему от нашей земной, грешной жизни к райскому бытию. Этот мост – монастырь…

Сеаттль, 27/3/53»

Уже в довоенные годы иеросхимонах Симеон становится духовником и советчиком многочисленных своих духовных чад из иноков и мирян. К сожалению, основная часть воспоминаний о старце относится ко второй половине 1940-х и – еще больше – 1950-х годов: о жизни его в предвоенные годы почти ничего не известно. Но даже и немногие свидетельства, относящиеся к этому времени, позволяют представить (пусть и в самых общих чертах) образ отца Симеона в его шествии по святоотеческому пути монашеского делания и стяжании тех благодатных даров старчества, которыми он так щедро делился со своими чадами во Христе.

Записи игумена Павла (Горшкова)

Близким отцу Симеону среди печерской монашеской братии 1930-х – начала 1940-х годов был иеромонах (потом – игумен) Павел (Горшков), оказавшийся в Печорах в результате пронесшейся над Россией революционной бури: пришел он сюда с Северо-Западной армией генерала Юденича, служил в армейском госпитале, окормляя раненых воинов, и остался в монастыре. Он наиболее часто служил с отцом Симеоном в Успенском монастырском храме ранние литургии, и в его дневниковых записях сохранилось немало упоминаний о святом старце.

«3. VII. по н. ст. 27 г. Хиротонисан Епископом Иоанном о. Вениамин во иеродиакона из иподиакона. Я раннюю совершал в сослужении о. игумена Парфения и схииеромонаха Симеона.

24. X. 1938. Служил с о. Симеоном Б. Л. (Божественную литургию) по случаю 54 лет памяти отправки своей в монастырь Александро-Свирский.

8. X. 1939. Утром зело плохо чувствовал себя и просил… о. Симеона прийти и меня причастить, потому что в церковь идти не мог. В 8 ч. пришел о. Симеон и причастил меня – и тотчас почувствовал себя легче.

13. X. 1939. В церковь пошел, но трудно было идти и, прочитавши помянники (о. Симеон вынул две св. просфоры), поплелся домой к себе в келью и лежал.

1940 г. 7. II. Исповедовался. Немного поплакал на жертвеннике Сретенского храма во время молитвы пред исповедью и во время нее… Богослужение совершал – Преждеосвященную Б. [ожественную] Литургию вместе с о. Симеоном и о. Никоном…

21. VII. …Братия волнуется, потому что Владыка Настоятель хочет (говорят) отказываться, пакует вещи, едет в Ревель, тоже – и о. Агафон… Были у меня о. Дорофей и Василий Михайлович и говорили: выберем Настоятелем о. Симеона, и поручили мне после разговора с о. Исаакием поговорить о мнении братии, но о. Симеон отказался быть главою братии…

1. VIII. …Владыка Иоанн приехал и говорил мне: в Синоде решили назначить в монастыре Совет: двух игуменов [о. Агафона и о. Парфения], оо. Симеона, Павла, Геронтия и Герасима – и надо ждать официального о том сообщения».

А вот запись о сердечном припадке, случившемся с отцом Серафимом (Розенбергом), когда оба его старших друга пришли ему на помощь.

«1940 г. 25.VI. Испугал нас о. Серафим – своим сердечным припадком. По окончании Божественной Литургии целование креста кончилось – прибежала матушка Мария-повариха к о. Симеону и просит причастить о. Серафима. Я пошел вслед и увидал полулежащего на кровати о. Серафима, голова которого судорожно тряслась, – с закрытыми глазами. О. Симеон спрашивал его – слышит ли он, что духовник читает? О. Серафим ответил: “Слышу”, – и когда причастился Св. Таин, то сразу лучше себя почувствовал; но когда о. духовник ушел, он, о. Серафим, мне сказал: “Не уходи, о. Павел, а возьми Требник и найди в оглавлении молитвы на исход души”. Это я сделал, но сказал: “Поправишься, Бог даст”.

Отцу Серафиму становилось все лучше, явился доктор Нинема, долго с ним беседовал; доктор сделал ему впрыскивание, и я, посидевши у о. Серафима, стал смотреть хорошую у него книжку – “Праведники 18-го и 19-го веков”. Там увидел портрет и описание смерти о. Варнавы Гефсиманского, которого я знал.

Отец Серафим стал извиняться за беспокойство своей болезнью, благодарил меня за любовь братскую и мое предложение сходить за молоком отклонил, сказав: “Я сам пойду”, – и, действительно, через полчаса ходил сам.

Вот наша жизнь! и милосердие Божие…»

И правда, по милости Божией, отец Серафим более никогда особо не страдал сердечными заболеваниями, а в дневнике отца Павла среди записей следующего дня появилась и такая: «Жара 38 градусов… О. Серафим поправился, бегает с ключами».

Военное лихолетье

Новый поворот событий, связанный с установлением в 1940 году в Эстонии советской власти (тогда особенно враждебно настроенной по отношению к религии и Церкви), грозил Печерскому монастырю полнейшим разорением и, скорее всего, закрытием в ближайшем будущем. К счастью, в те немногие месяцы пребывания в Печорах представителей советской власти им было еще не до монастыря. Вскоре политическая обстановка резко изменилась – началась Великая Отечественная война, и Печоры заняли немцы.

С началом Великой Отечественной войны братия выбрали иеромонаха Павла настоятелем, он был возведен в сан игумена и пребывал в этой должности до 1944 года. Пришлось иметь дело с оккупантами и монастырскому начальству. Контакты с оккупационными властями носили сугубо официальный и, вполне понятно, довольно натянутый характер.

Братия же, несмотря на естественно отрицательное отношение к атеистической советской власти, неизменно отделяла ее от подлинной России и потому молилась потихоньку по кельям о даровании победы российскому воинству.

В то тяжелейшее время настоятеля обители особенно поддерживал старец Симеон.

– Трудно мне, отче, – жаловался игумен Павел отцу Симеону. – Сил никаких нет. Может, лучше отказаться от своей должности, уйти на покой?

– А кому сейчас легко? – отвечал ему со вздохом старец. И, возложив руку на голову наместника, поучал: – И не помышляй, в монастыре сейчас нет никого, кто бы мог заменить тебя. Терпи!

«Нет иного пути ко спасению, как только через Голгофу и Крест. Как нельзя без воздуха дышать, без пищи жить, без ног ходить, так нельзя без скорбей войти в Царствие Небесное».

Старец Симеон как истинный христианин не мог, конечно же, даже будучи схимником, равнодушно относиться к тревожным событиям тех лет. Известно, например, что весной 1944 года древние монастырские пещеры стали с его помощью тайным убежищем для русских разведчиков, по-видимому, переброшенных через линию фронта. Именно отец Симеон несколько дней укрывал их здесь, способствуя затем незаметному их уходу. Об этом имеется, в частности, свидетельство бывшего фронтового разведчика Сергея Яковлевича Новикова.

Об этих событиях упоминает в своей книге и архимандрит Тихон (Секретарёв):

«В 1984 году по заявке начальника Печорского узла связи 3. И. Бурцевой архимандрит Нафанаил проводил экскурсию для работника Министерства связи Сергея Яковлевича Новикова с супругой. Посещая пещеры, Сергей Яковлевич остановился у нового Братского кладбища и рассказал свою фронтовую историю.

В годы Великой Отечественной войны он воевал фронтовым разведчиком. Однажды, завершая рейд по немецкой прифронтовой полосе, он с разведгруппой несколько дней скрывался в пещерах монастыря. Хлеб и воду им приносил какой-то монах. Во время угощения квасом в присутствии благочинного монастыря игумена Тихона (Секретарева) и эконома иеромонаха Филарета (Кольцова) Сергей Яковлевич на фотографии военного времени узнал монаха, который носил им в пещеры хлеб и воду, – это был старец иеросхимонах Симеон, ныне прославленный в лике святых.

В дальнейшем при подготовке документов для реабилитации игумена Павла (Горшкова) журналистка С. И. Галаева вступила в переписку с Сергеем Яковлевичем Новиковым, желая уточнить детали события.

В ответ на свою просьбу она получила два письма (публикуется одно из них): “Здравствуйте, Светлана Ивановна! Прошло 45 лет, и мне трудно вспомнить подробности. Но факт оказания гостеприимства одним из служителей монастыря (как позже выяснилось, отцом Симеоном, о чем он скрыл от других служителей) весной ли, летом 1944 г., имел место. Группа разведчиков, возвращаясь с задания, несколько дней скрывалась в пещерах монастыря, о чем я рассказал одному из служителей в период посещения Псково-Печерского монастыря в 1984 году. Всего Вам доброго. 24.01.89 г. Новиков”».

Молитва до Неба

В середине лета 1944 года немцы, готовясь к отступлению, потребовали от монастырского начальства письменного согласия на эвакуацию всех насельников обители в Германию. Требование это было передано офицером военной комендатуры уже в вечернее время, и представитель монастыря, ведший с офицером переговоры, – архимандрит Никон (Микко), решил затянуть ответ до утра, сославшись на плохое знание немецкого языка и на необходимость присутствия переводчика. Офицер согласился.

И тогда вся братия собралась в Успенском храме на молитву перед ракой с мощами преподобномученика Корнилия и перед чудотворным образом Успения Божией Матери, взывая со слезами о небесном заступничестве за Дом Пресвятой Богородицы – родную Печерскую обитель.

Возглавил эту, длившуюся всю ночь, горячую молитву отец Симеон – вместе с иеромонахами Анатолием, Аркадием, Исаакием, Серафимом (Розенбергом) и иеродиаконом Ионой, который сказал тогда: «Мы никогда не уйдем отсюда, несмотря даже на близкое пришествие “красных”, – мы прежде всего монахи русского православного монастыря и хотя и погибнем, но не уйдем отсюда, не предадим своей обители».

Чудотворная икона Божией Матери «Успение», перед которой совершалась ночная молитва

Тот же отец Иона вспоминал позднее об этой скорбной ночной молитве, дошедшей до самого Неба и приведшей к чудесному избавлению монастыря от немецкого плена: «Столь неописуемые минуты можно понять только тому, кто был смертником, и потом его вдруг помиловали – нас спасла любовь к обители и непобедимая помощь Неба, ибо Бог не в силе, а в правде».

Наутро в монастыре появился военный комендант с переводчиком, но сломить волю иноков не смог. Немецкие машины простояли у монастырских ворот три часа, но из обители так никто и не вышел. Комендант пребывал в растерянности из-за неподчинения монахов, ибо по плану немецкого командования предполагалось всех их вывезти, а сам монастырь взорвать. Лишь недавно стало известно о том, что сразу же после освобождения г. Печоры от немецких войск саперы из-под здания ризницы изъяли килограммы взрывчатки с устройством, снабженным часовым механизмом, – об этом в 1989 году во время празднования 45-летия освобождения Печор от фашистских захватчиков рассказал ветеран 660-го саперного батальона 376-й Псковской стрелковой дивизии Кузьма Моисеевич Карпов.

Промыслом Божиим военные события начали развиваться так стремительно, что из-за начавшейся среди отступавших оккупантов неразберихи вопрос о насильственной эвакуации монастыря отошел на задний план. Момент был упущен, комендант не смог добиться ничего от иноков и, по-видимому, не решился взять на себя ответственность за принятие какого-либо решения. Так предстательством Пресвятой Богородицы и святого Игумена Печерского Корнилия и горячими сердечными молитвами старца Симеона и всей братии монастыря обитель была сохранена от поругания и разрушения.

Братский корпус. 1944 г.

После освобождения от фашистской оккупации Печорский край воссоединился с древней Псковской землей. В те годы проводилась властями политика «примирения» с Церковью, поэтому монастырь закрыт не был, и в нем относительно спокойно продолжалась иноческая молитвенная жизнь. Восстановление обителью связи с родным Отечеством и возвращение ее в юрисдикцию Московского Патриархата способствовали необычайному росту известности монастыря в послевоенной России. Прошло всего два-три года после окончания войны, а из всех уголков Русской земли в монастырь начали стекаться сотни, а затем и тысячи паломников.

Патриарх Пимен и старец Симеон

О послевоенной жизни монастыря рассказывается в книге архимандрита Дионисия (Шишигина) «Былое пролетает». Это книга воспоминаний о Святейшем Патриархе Пимене (Извеков), который был наместником Псково-Печерской обители в 1949–1953 гг.

«Все назначения и переводы на новое место Святейший Патриарх Пимен старался принимать, как подобает монаху – с полным послушанием и смирением. Однако не всегда это было легко делать. Особенно памятным остался для него перевод с должности секретаря Ростовского епархиального управления на должность наместника мало тогда кому известного Псково-Печерского монастыря. Однако и в этом переводе он смог усмотреть знак Промысла Божия, после чего поспешил исполнить возложенное на него новое послушание с полной покорностью воле Божией.

Сроднившись в Ростове с новыми духовными детьми, он по-человечески надеялся, что именно здесь ему предстоит провести остаток дней своей жизни. Он хотел этого, как рассказывал позднее сам Патриарх, но Бог судил иначе.

Весть о новом послушании застала его врасплох. Ничего не зная о мужском монастыре в городе Печоры, где-то на границе России и Эстонии, в районе, где совсем недавно шли сражения и было множество разрушений, игумен Пимен тяжело переживал предстоящие перемены в своей жизни. Но вот в один из этих дней ему передали в дар от неизвестных лиц редкую икону. Каково же было его удивление, когда он увидел перед собой образ “Лобзание Иуды”. “Я воспринял это событие как посылаемое мне Божие благословение, – рассказывал Святейший. – Все мои сомнения и опасения исчезли”.

Однако то, с чем пришлось встретиться новому игумену монастыря, во много раз превзошло самые худшие его опасения, и уж, конечно, без помощи Божией вряд ли можно было добиться каких-либо положительных результатов.

Предварительно игумен Пимен осенью 1949 года посетил Псково-Печерский монастырь и в праздник апостола Иоанна Богослова присутствовал на постриге. Потом он вернулся в Ростов, сдал дела и только в самом конце 1949 года принял управление монастырем от настоятеля епископа Владимира, которому он в конце молебна перед иконой Успения Пресвятыя Богородицы в Успенском соборе произнес напутственное слово, как отправлявшемуся во святой град Иерусалим начальником Русской Духовной Миссии.

Впереди предстояла большая работа, связанная с налаживанием в монастыре уставной жизни, ведением строительства разрушенных храмов, помещений и стен.

Псково-Печерский монастырь нуждался после трудных военных лет в значительном ремонте и благоустройстве. Новый наместник продолжил труды своего предшественника по восстановлению обители. Под его руководством произведены реставрационные и ремонтные работы внутри Успенского и Лазаревского храмов. Изготовлена и установлена цементная чаша около монастырской часовни, из креста которой бил фонтан, отремонтированы жилые помещения, устроена беседка на Святой горе. На скотном дворе устроены стойла, кормушки, цементный пол и стоки; капитально отремонтирован дом у Башни, в нижнем этаже сделана баня и прачечная с цементным полом и с цементным перекрытием, а в верхнем этаже были устроены келии. Упорядочено ведение сельского хозяйства, проведен на огород водопровод, приобретены грузовая и легковая автомашины, изготовлены два тарантаса, установлен деревянный новый забор от Никольской церкви до Тайловской башни, отремонтированы оградки у Настоятельского дома и у Лазаревской церкви, перекрыта крыша звонницы и балкона Настоятельского дома, устроена металлическая лестница к верхнему колоколу, производились окраска куполов, крыш, храмов и зданий.

В прежней красе предстали храмы обители, хранящие бесценные произведения церковного искусства, дорогие православному сердцу святыни: образ Успения Пресвятой Богородицы, чудотворную Владимирскую икону Богоматери, древний образ преподобного Корнилия Печерского, резное изображение святителя и чудотворца Николая, запрестольный беломраморный образ Воскресения Христова и многие другие святыни.

Позаботившись о внутреннем ремонте монастырских храмов, наместник установил служение литургии в Никольском надвратном храме по четвергам в летнее время, как это было установлено и существовало ранее. Служение ранних литургий по четвергам в Никольском храме и молебен святителю Николаю он совершал сам. Отец Пимен установил служение ранней литургии по субботам в летнее время в Покровском храме. При нем была написана святая Плащаница Богоматери и установлена повторная утреня в праздник Успения Пресвятой Богородицы с изнесением святой Плащаницы на середину Михайловского собора. Отцом Пименом было установлено служение повторной утрени в праздники Рождества Христова и Богоявления. В праздник Крещения Господня после ранней литургии он установил освящение воды в чаше у часовни, а после поздней литургии такой же крестный ход и освещение воды в святом колодце монастыря. После уставного вечернего богослужения стали совершать молебен святому Корнилию с акафистом по вторникам.

Архимандрит Пимен во времена наместничества в Псково-Печерской обители

Наместником был составлен акафист Божией Матери “Умиление” Псково-Печерской, читаемый после вечернего богослужения по средам, им составлен акафист преподобным Псково-Печерским общий и акафист и тропарь преподобной матери Вассе, он писал духовные стихи о монастыре. В этот период своего послушания отец Пимен написал образ преподобной матери Вассы, написал копию Нерукотворенного образа Спасителя. Свою келейную икону преподобного Серафима Саровского он установил в Сретенском храме.

Конечно, не всем нравились эти преобразования молодого наместника. Проблемы были не только внешние, но и внутренние. Они имеют место всегда, и глубоко заблуждается тот, кто склонен идеализировать монастырскую жизнь, стремясь увидеть в иноческом житии чуть ли не рай земной. Напротив, надо всегда помнить, что монастыри – это передний край духовного противостояния, где враг нашего спасения – диавол – особенно активно воюет против правды Божией.

Устав общежительного монастыря не позволяет монаху иметь личную собственность. …Возврат к этим принципам – первое, что с великим трудом смог сделать новый игумен монастыря. …С юмором вспоминал Святейший Патриарх Пимен, как тяжело расставались монахи с собственными коровушками и барашками, как нелегко ему было установить единообразие и порядок в жизни монахов, для многих из которых основные понятия монастырской жизни, такие как послушание, смирение, добровольная нищета и многие другие, – были лишь пустым звуком.

Другой проблемой, которая постоянно стояла на повестке дня, была жгучая ненависть светских властей к монастырю, выливавшаяся как в постоянные мелкие, но досадные конфликты, так и в регулярные попытки закрыть монастырь. Несомненно, Сам Господь хранил обитель, которая сегодня, во всем великолепии отремонтированных храмов и крепостных стен, красуется на западных рубежах России. Но эта Небесная помощь принимала иногда форму особой находчивости монахов, которые для своей независимости использовали и дубовые двери с мощными засовами, и автономную дизельную электростанцию, обеспечивающую энергией монастырь в момент отключения от городской сети.

Электричество, как правило, отключали внезапно, по большим праздникам, особенно ночью на Пасхальном богослужении. Когда все просьбы игумена к властям остались без ответа, было решено тайно приобрести дизельную электростанцию. Каких трудов это стоило в те послевоенные годы, можно себе представить. Но в очередной раз, когда пасхальной ночью монастырь вдруг погрузился во тьму, по благословению игумена сразу же была включена автономная энергосистема. Воинствующие атеисты были в полном недоумении.

В 1953 году на Успеньев день был гостем монастыря и совершал праздничное богослужение епископ Сталинградский и Астраханский Сергий (Ларин). Он был благодатным архиереем и замечательным проповедником. Проповедь свою он произнес на крыльце Михайловского собора. Голос его был на редкость сильный, внятный и благозвучный. Народ, слушая его проповедь, не мог удержаться от слез. А говорил он о заступничестве и предстательстве Матери Божией за род христианский.

Пятьдесят третий год был нелегким временем для верующих людей. Их притесняли, унижали и преследовали за веру. Слово владыки Сергия было настоящей поддержкой и утешением для верующих. Прошел он с крестным ходом и вокруг обители. Мне посчастливилось ему иподиаконить, поэтому я хорошо запомнил это событие.

Архимандрит Пимен очень уважал эстонскую православную народность сету. Зато и все окрестные сету любили обитель и усердно посещали ее во дни праздников. В некоторые большие праздники почти половина молящихся в храме были именно сету. От русских их можно было отличить сразу, потому что все женщины сету одевались в нарядные национальные костюмы. В их праздничном одеянии была какая-то особая торжественность.

Отец наместник, видя, что они так усердно посещают монастырские службы, решил небольшую часть богослужения совершать на эстонском языке. Отец Нафанаил как главный диакон монастыря выучил ектении на эстонском языке, а отец Пимен выучил возгласы и несколько молитв.

Когда сету впервые услышали такую службу, они были очень тронуты этим вниманием и стали еще усерднее посещать обитель.

После двухлетнего перерыва обитель посетил бывший настоятель монастыря епископ Изборский Владимир. Владыка пишет рапорт на имя митрополита Ленинградского и Новгородского Григория:

“То, что увидел я по возвращении в обитель, заставляет меня, по справедливости, доложить Вашему Высокопреосвященству, что заместитель и помощник мой по обители отец архимандрит Пимен не только не уронил порученного ему дела, но труды его во многом послужили пользе и умножению благолепия древней Русской святыни – монастыря.

Я успел ознакомиться всесторонне со всеми делами в монастыре и всюду мною был найден полнейший порядок, свидетельствующий о прекрасных администраторских и пастырских способностях отца архимандрита Пимена и о его знании и любви к доверенному делу.

Не вдаваясь в излишние подробности, которые указаны в отчетах, кратко отмечу главное. В Святой Обители заново отремонтированы и окрашены крыши Соборов и настоятельского корпуса. В Сретенском Соборе полностью реставрирована внутри живопись. Никольская церковь обновлена внутри и снаружи. Перекрыта и окрашена крыша и восстановлен коридор Братского корпуса. Фасад его выбелен. То же сделано и в Трапезном корпусе. С большим искусством реставрирована Покровская церковь, много лет находившаяся в запустении. С осени прошлого года в ней совершаются богослужения.

Открыта богадельня, в которой проживают уже три престарелых инока, нашедшие здесь тихое, светлое и теплое пристанище. Ежедневные богослужения, совершаемые с соблюдением строгой уставности, истовости и красоты. Хорошо подобранная братия и мудрое распределение среди нея послушаний. Сельское хозяйство под надзором двух агрономов, здоровый упитанный скот.

Все это вместе взятое говорит за то, что как внешний вид святой обители, так и все дела в ней находятся в полном порядке и направляются они опытным руководителем.

Не могу не высказать того, что я остался весьма доволен работою отца наместника архимандрита Пимена”.

Монастырская жизнь направлялась молитвами и заступничеством святых преподобных отцов Марка, Ионы, преподобномученика Корнилия, всего сонма Псково-Печерских святых, подвижников прославленных и еще не прославленных Церковью. В период наместничества отца Пимена в обители было немало тех, кто нес подвиг старчества, духовно окормляя не только братию, но и мирян, приходивших к ним за советом.

Сила их молитвы проявлялась не только в часы молитвенного предстояния пред Богом в келье или в храме, но и в практической, даже хозяйственной жизни обители.

В этом смысле характерен такой эпизод из монастырского повседневного быта.

В конце 40-х – начале 50-х годов у обители были отобраны земли, использовавшиеся под посевы и огороды. Небольшой участок под огород оставили только за монастырем. И вот на новой, никогда ранее не обрабатывавшейся, земле посеяли овощи, но никаких всходов семена не давали. Не раз архимандрит Пимен приходил к иеросхимонаху Симеону и сетовал, что всходов все еще нет. Наконец он пришел к батюшке и говорит: “Все зазеленело”».

Оказалось, старец Симеон, переживая о монастырском урожае, тайно ходил на огород, чтобы там помолиться. И Господь по его молитве послал добрые всходы и затем – такой обильный урожай, что во время крестного хода на праздник Успения Божией Матери выставили охрану, чтобы люди не потоптали.

Урожай был удивительным, братия вознесла благодарственные молитвы всещедрому Господу. Старца в огороде видела р. Б. Ольга, остававшаяся охранять монастырский инвентарь во время обеда.

Батюшка Симеон любил природу, кланялся каждому цветочку и травинке-былинке и других учил: «Только так и живи, чтобы для тебя было все свято, даже щепочки и тропинки. Небо и земля – крышки, а посредине – Книжка. Читай и умудряйся. От красот, от окружающей природы – восходи к Создателю мыслию. Пусть природа – цветы – будут наставниками и учителями боголюбия, богомыслия и богослужения! Гляди на мошек – толкущихся и славящих Господа. И человек должен славить. Из случаев и вещей здешнего мира следует стремиться познавать Бога и вышний мир. Уход за природой – тоже благодарность Богу».

«У отца Симеона, – вспоминал игумен Давид (Попиков), – в келье был как-то раз отец Пимен, тогдашний наместник монастыря. Минут через пять после его ухода зашел к старцу отец Нафанаил и заговорил о нем с отцом Симеоном: “Какой видный и разумный у нас наместник! Он, пожалуй, мог бы быть и архиереем”. Отец Симеон возвел глаза вверх, к иконам, и сказал задумчиво: “Он будет не только архиереем, но и патриархом”. Так и случилось».

Архимандрит Пимен трудился в Псково-Печерской обители с 1949 года. Он был неутомим и умел воодушевлять других на подвиг в любом труде, присутствуя всюду сам: и в храме, и в поле, и на огороде, и на ремонтных работах – словом, везде, где труд служил благоустройству и благолепию святой обители. В конце своего иноческого пути Патриарх Пимен признавался, что считает годы пребывания в Псково-Печерском монастыре лучшими годами жизни. Через десятилетия пронес он свою любовь к Псково-Печерской обители, к братии, к духовным детям.

Архимандрит Пимен (будущий Патриарх) и иеросхимонах Симеон

Однажды Святейшего Патриарха Пимена спросила корреспондент одной из газет:

– Ваше Святейшество! Вы достигли вершины в Русской Православной Церкви. Есть ли у Вас еще какое-то желание?

Святейший ответил:

– Есть маленький древний монастырь в городе Печоры Псковской области. Так вот я бы хотел быть привратником в этой обители на месте монаха Аввакума.

В указанных словах Святейшего Патриарха Пимена обозначена тяжесть Первосвятительского креста…

Ко времени наместничества архимандрита Пимена относится и статья журналиста Р. Днепрова, напечатанная в Журнале Московской Патриархии[2].

У святых Пещер

Р. Днепров

«По крутому дуговому склону глубокой котловины от подножия до гребня поднимается вековой могучий лес, и наверху, над котловиной, даже и в спокойную погоду несмолкаемо стоит многоголосый мерный густой шум. Когда же налетит с полей ветер, – не оторвать взора от изумительной картины. По громадному зеленому полотнищу плакучих берез непрерывно, все в одну сторону, бегут волны, и сами березы, как бы в поясном поклоне, горестно и жалостно склоняются перед теми, на кого идет воздушная сила. Трехобхватные липы волнуются всей своей мощной упругой массой, принимая грудью напор. Дубы лишь величаво покачивают вершинами, обступив шестисотлетнего гиганта-старейшину. И лишь купа дремучих сказочных елей, поднимающихся со дна котловины, защищенных зелеными собратьями, недвижна. Но и когда крепнет ветер и нарастает шум, нет в нем резкости, тревоги, угрозы, – зачарованный, внимаешь его мощным органным аккордам.

Святою горой называется этот склон котловины. На зеленом его фоне в дивной, несказанной красоте рисуются золотые главки и кресты Успенского собора, главного храма Псково-Печерского монастыря.

“Домом Пресвятой Богородицы” именовали предки наши православную Русь. Имя это донесла обитель до наших дней. Прославленная по всему краю икона Успения Божией Матери – основная святыня Лавры, именовавшейся некогда “пустынькой”. Успенский же храм хранит и другую чтимую икону Богоматери – “Живоносный Источник”. Изображение иконы Успения украшает Святые ворота со стороны входа, список с иконы Умиления – с внутренней стороны. Над Никольскими воротами, ведущими вниз, вглубь обители, укреплен список с иконы Божией Матери “Одигитрия”. Все здесь напоено сладчайшим именем Пречистой. Ha одном из витражей монастырского колодца нанесено изображение иконы “Живоносный Источник”. Благословляя мир, встает Благодатная Дева над золотой чашей. Осенью сама котловина, по дну которой расположены основные храмы и корпуса обители, напоминает золотую чашу, и подобно омофору Пречистой струится над чашей этой золотой солнечный воздух.

Пятисотлетняя история обители, зародившейся на крайнем западе русской земли, у самых ее рубежей, уже в наше время на четверть века оторванной от родных корней, и ныне находящаяся под отчим кровом, исполнена отрады и славы. Не только свет Православия излучали обительские стены среди глухого полуязыческого края, не только была она центром культурно-просветительной работы, – история ее в тот период, когда вблизи ее пролегала граница, это история почти непрерывной борьбы за веру и Родину с исконными недругами Руси.

Гравюра столетней давности изображает довольно пустынную местность, несколько редких низеньких изб под широкими рябинами, косогор, покрытый кустарником. Над косогором высится мощная круглая башня, от нее крепостная стена с одной стороны идет косо вниз, с другой, под прямым углом, уходит прямо вдаль, к собору и виднеющимся за ним главкам двух церквей. На первом плане, – два крестьянина в лаптях и высоких гречневиках, богато одетый всадник в шляпе и странник с посохом в руке и сумой за плечами, бредущий по изрытой дороге.

С тех пор, как смотрел на монастырские стены неизвестный художник, неузнаваемо изменился пейзаж. Нетронутыми остались лишь эти древние стены, Тайловская крепостная башня, величественный Михайловский собор, да две “верхних” церкви – св. Варвары и Сорока мучеников Севастийских. На месте бедных покосившихся изб под печальными рябинами встали большие светлые дома со школами, прекрасным тенистым сквером, правительственными учреждениями, электростанцией и всеми атрибутами современного города, а изрытая дорога превратилась в широкую асфальтированную улицу, которая за городской чертой переходит в шоссе на Псков и Ригу.

Литография И. С. Иванова. XIX в.

Именно по этой дороге двигались когда-то к монастырю тяжелые золоченые кареты знатных гостей, кареты митрополитов, здесь проходили богомольцы. С противоположной стороны эта дорога была вечной угрозой вражеских нашествий и разорения, именно по ней двигались на Русь жадные и злые рати Ливонского ордена, немецкие и шведские, литовские и польские, румынские и венгерские полчища, именно она часто заставляла здешнего монаха отложить в сторону требник, чтобы взяться за копье, колчан, самострел, за затинную пищаль, за порох и тяжелую свинцовую дробь, – ради веры и Родины. На этой дороге, оставив стены обители, иноки и ратные люди монастырского гарнизона перехватывали неприятельские отряды, ловили иноземных разбойников, разорявших край, отбивали обозы с награбленным русским добром. Здесь в тяжелую годину осажденного Пскова монастырские люди захватили крупный транспорт, везший боевые припасы войскам Стефана Батория из Риги, взяли в плен весь вражеский отряд и самого его начальника – королевского поверенного Иоахима, освободили полоненных собратьев и нашли в обозе два колокола, снятых грабителями с церкви на Напольном погосте, – с тех пор вот уже без малого четыреста лет с монастырской звонницы поют освобожденные колокола над полями и лесами печорскими.

Эта вылазка привела “в свирепство” самолюбивого короля и стала причиной жестоких боев на самих монастырских стенах. Но яростные штурмы, подкопы, пушечный огонь не поколебали мужественной стойкости монахов и ратников. Тогда под стены обители прибыл сам “великий гетман” Замойский со “льстивой грамотой” короля и приложением к ней православной иконы, тоже украденной где-то коварными пришельцами. С королевским представителем от имени монастыря вел переговоры схимник Патермуфий. Переговоры привели к единодушному решению осажденных “и последнюю каплю крови последнего защитника пролить на святых стенах ради веры православной и земли Отеческой”. Больше двух месяцев длилась осада и была снята.

Более пятидесяти настоятелей исчисляет монастырская летопись, и среди них, после преподобного Корнилия, главного устроителя обители, особенно отмечает она заслуги прямых преемников преподобного – Саввы и Сильвестра, бывших игуменов Святогорского монастыря; Трифона, впоследствии митрополита; Кирилла Иерусалимита; Геннадия, “славяно-латинских во Пскове школ ректора”, Иоасафа – иеромонаха, потом архимандрита монастыря, в дальнейшем архиепископа Псковского, а с 1634 года Патриарха всея Руси.

Воркуют голуби под застрехой белой монастырской звонницы и крылатый ангел предупреждающе указывает перстом на часы. Горят в солнце золотые маковки и кресты соборов и церквей, шумят над ними вековые дубы, а внизу мохнатые недвижные, зачарованные ели окружили святой колодезь, за льдисто-холодной прозрачной водой которого издалека приходят местные люди. Здесь, в глубинном затишье, теплее, чем наверху, a по ночам небо темнее и звезды многочисленнее и ярче. Тихо журчит-звенит родниковый ручеек Каменец, некогда бурная, своенравная, стремительная река, оставившая по руслу своему след далеких времен в виде глубоких оврагов, ущелий, террас и провалов. Перед стеною древней ризницы висит на цепях большая железная кованая дуга. Это – вечевое било Великого Новгорода, отнятое Иваном Грозным у вольного города после его “укрощения” и подаренное им Псково-Печорскому монастырю. Билу, по заключению специалистов, от семисот до восьмисот лет. Немалых страстей человеческих было оно свидетелем. Можно и сейчас ударить по краю дуги, послушать звон била – тревожный, набатный, гулкий, долгий.

С. А. Виноградов. Большая Звонница. 1928

Чужд мирских волнений и целительно чист воздух обители, и тихая северная русская природа сливается с людьми, живущими в истинном братстве, в мире добротолюбия и доброделания, в молитве, труде и мире так же, как жили они и столетия назад, – сливается в такой гармонии, что иногда покажется – время не существует, и вот сейчас, в этот тихий вечер на истертые плиты монастырского двора выйдет из кельи, выбитой в скале, неведомый современникам нашим схимник Патермуфий, ведший переговоры с ясновельможным паном Замойским вот с этих самых стен, широко перекрестится, поклонится перед вратами Успенского собора и присядет на скамеечку у новгородского била – погреться на солнышке последних летних дней…

Да, время потеряло здесь свою власть. Вот он, слегка согбенный, сухой, вышел из выдолбленной в скале пещерки, своей кельи, прищуренными с темноты глазами окинул пустынный, залитый вечерним светом монастырский двор, с поклоном широко перекрестился перед вратами храма и медленной походкой направился к скамеечке перед широкой железной дугой на цепях, большой клумбой под нею с пышными разноцветными астрами, гладиолусами и бархатно-темными анютиными глазками. На нем черный куколь и мантия с белыми позументами, крестом и адамовой головой. А лицо схимника – лицо необыкновенной мягкости, легкой усталости и доброты – ничем не похоже на лицо аскета в западном понимании этого слова. Длиннопалая старческая рука, мозолистая и вместе с тем мягкая, как бы ищет человеческую голову – утешить, приободрить, приласкать.

Иеросхимонаху Симеону восемьдесят четыре года. Он, по словам его, из “низовых” людей, как, впрочем, и преимущественное большинство иноков, – в миру был столяром-краснодеревцем. Еще и сейчас в маленьких сенцах перед его кельей стоит верстак и полка под ним полна резцов, долот, стамесок, лекал и точных маленьких фуганков, и в часы, свободные от молитвы, он всегда что-то выпиливает, выдалбливает, вырезывает, подгоняет, сколачивает, склеивает, а тридцать шесть тяжелых каменных, украшенных орнаментом тумб, держащих цепи, которыми опоясаны монастырские колодцы и цветники, – тоже труд его прилежных и неутомимых рук.

Провидцем слывет у верующих края отец Симеон – многие его советы в делах – и общественных, и личных, интимных, сложных – сбываются подчас в полной точности.

– Да совсем я не прозорливец, – с легким смущением, с мягкой досадой в голосе говорит он. – Великий дар прозрения дает Господь избранным Его, а тут просто долголетие мое помогает, – зашел в дом раньше других, вот и порядки его лучше знаю. Приходят ко мне люди с горестями своими и сомнениями, а взволнованный человек подобен ребенку, он весь на ладони.

Случилось с человеком несчастье, вот он и точность душевных очей теряет, впадает либо в уныние, либо в дерзость и ожесточение. А я и мирской круг хорошо знаю, и жизнь прожил долгую, и сам Господней силой огражден от бед и соблазнов, и как же мне в меру малых сил моих не поддержать брата моего, спутника на земной дороге, когда он притомился раньше, чем я…

Улыбка ложится на иссеченное морщинами лицо, из-под густых, сильно выступающих вперед бровей живо вспыхивают светлые глаза.

– Всяческой малостью, суетой, неведением, слепотою люди омрачают чудо, – поворачивается он к собеседнику, – дивный дар Господень – человеческую жизнь! Не купишь ее, не заработаешь – на, человек, приими награду бесценную!.. Радость, радость, великая радость, – неторопливо протягивает он руку к горящим в закатном солнце золотым рипидам перед куполами собора, к вековым липам наверху, ко всему безмятежью, которым дышит этот тихий час уходящего дня.

Люди, которые в миру, вероятно, никогда бы не встретились, люди разного происхождения и среды, различного воспитания, образования, культуры, возраста под сенью обители сожительствуют истинно по-братски, в молитвенном подвиге, в неустанном труде, в строгом послушании и ничем не омрачимом единении.

Архимандрит Пимен, наместник Лавры, – достойнейший преемник епископа Владимира, которому досталось в трудный удел восстанавливать монастырь, значительно пострадавший от фашистских бомбардировок. За три последних года, при новом наместнике обитель еще больше благоустроилась. Сам о. Пимен по монастырскому счету очень молод, – ему всего сорок два года. Родился он в интеллигентной семье, сын инженера, окончил светскую школу – литературовед, а вместе с тем и знаток живописи, и сам любитель-художник, изограф. Авторитет его среди братии очень высок. Рачительный хозяин, он неутомим, его видишь, кажется, одновременно во многих местах обширного монастырского хозяйства, где в каждую малую подробность вникает он со всей тщательностью. Служения его отличаются исключительной торжественностью, строгостью и многолюдством. В личном общении он покоряет простотой, приветливостью, доброжелательностью, сердечностью. Из интеллигентной среды вышел и ближайший помощник и правая рука наместника, монастырский благочинный, архимандрит Сергий. Разносторонне образованный, он и филолог, и медицинский работник, и, как ни покажется странным такое сочетание, музыкальный деятель, – в миру был оперным артистом. Личное тяжкое горе привело его к стенам обители – почти одновременная смерть любимой жены и единственного ребенка. Но душа его не надломилась, обитель спасла от уныния. Живой, горячий, непосредственный, своими страстными проповедями, пронизанными любовью к родной Церкви и великой Родине, он захватывает сердца молящихся, а голос его, исключительный по звучности, гибкости, культуре, слушаешь с высоким наслаждением. Диплом высшей школы имеет и хранитель пещер “Богом зданных” иеродиакон Всеволод, историк по светской специальности и одаренный, увлекающий слушателей, экскурсовод по знаменательным местам обители.

Благочинного зовут иноки “большой отец Сергий”. А есть среди братии и “маленький отец Сергий” – иеромонах, келарь. Коренастый, подвижной, в стареньких больших сапогах и выгоревшей скуфейке, он не пропустит ни одного человека, не поклонившись ему, не улыбнувшись, не сказав хорошего, теплого, сердечного слова, и передается усталому путнику-богомольцу, и волнует и ободряет его эта радость, трепетно бьющая из-под старинных очков в простой железной оправе…

Тянутся сердца паломников к доброму пасечнику обительскому, иеромонаху отцу Исаакию. В уединенном месте “нижнего” сада, у крепостной стены светятся белыми и голубыми стенами ульи, стоит в тени берез дубовая скамья, жужжат пчелы, запах трав сложно переплетен, густ, прян. Нынче восемьдесят лет исполнилось отцу Исаакию, но в этом возрасте еще посильно работают иноки, только плоховато у батюшки со здоровьем, оттого и поставили его на нетрудное и исстари знакомое ему по мирской жизни дело. Он и летом в серых валеночках, голос у него слабый, воркующий, голубиный, волосы, как он говорит, уже “отседели”, желтеют. Паутинно-легкие, они светятся на солнце и окружают его голову как нимб. Сетку за работой он не надевает, но она у него всегда под рукой.

– Пчелка иной раз и ошибиться может, испугаться, осерчать. Работу выполняет она для мира общеполезную и трудную, к тому же торопиться ей надо, время не упустить, вот оттого и нрав у нее такой, горячий и обидчивый.

– А мед уж кончился, отец Исаакий?

– Да нет, милый гость, еще берут наши благодетельницы. С вереска теперь свое богатство носят. Но это уже последний взяток. А начальный идет в месяце апреле. Там верба, орех, ракита. В мае второй мед приходит, тут уже пчелкам полное раздолье – вишня цветет, яблоня, груша, зовут ее к себе крыжовник и смородина. Третий мед, самый благодатный, пахучий, сладкий, липовый вступает в июне. В то же время берет пчелка и с клевера, но только с белого, с красного ей не достать, хоботок мал, краток. Там пойдет мед четвертый, июльский. Он с гречихи берется, темноватый, как и самый злак. Тут в деле на помощь пчеле встает и сурепица. Этот мед горьковатый, ежели пробовали, на особый вкус, кто любит. Ну, а уж после Ильина дня начинается последняя сладость, в году завершительная – с борового вереска. Вот, ближний мой, сколько работы-то труженице нашей!

– Вы, отец Исаакий, наверное, все деревья, все травы, все цветы знаете?

– Что ты, что ты, пригожий мой! Их один только Господь Всеведущий знает. Сколь безмерна земля наша, и сколько на ней стран разных, и в каждой свое произрастание, от солнышка зависимо.

Жужжит медогонка, бьет сильная и теплая струя медового воздуха, соты под стремительным вращением отбрасывают мед к стенкам нехитрой машины, он стекает вниз – вязкий, ароматный, того же густого золотого тона, как и луковицы и кресты монастырские…

Канун основного праздника монастырского – Успения Божией Матери. Заняты не только монастырская и городская гостиницы, но и свободные помещения в домах горожан, а поток богомольцев нескончаем и все ширится. Едут по железной дороге и на лошадях, идут пешком за тридцать, пятьдесят, сто километров. И не только местные люди – вот уже приехали старые почитатели Лавры из Архангельска и Краматорска, Кировска и Ленинграда, Рязани и Москвы, из Белоруссии и Карело-Финской республики.

Уже с утра на верхней зеленой поляне перед Михайловским собором, прямо на траве под огромными плакучими березами расположились живописные группы местных богомолок, окружая горы свежих цветов. Быстрые умелые руки вяжут гирлянды и венки, встряхивают тяжелые влажные ароматные снопы, подбирают цветы по тонам, составляют пышные богатые букеты. Лица просветлены, сосредоточены, серьезны – работа идет не для утехи, принесены цветы в дар Пречистой.

Постепенно главный двор, склоны, дорожки, аллеи заполняются празднично одетыми людьми. Чинность, торжественность, сдержанность, душевный подъем, что-то предпричастное в человеческих взорах. Попечения, заботы, тревоги оставлены за стенами Лавры. Здесь только тихая радость от встречи с древним православным сокровищем, умиленное любование красотою русской, дивной, таяние сердца и ласковое единение людей, взволнованных одними чувствами.

День на склоне. Начинается всенощная. Служба идет на открытом воздухе перед Успенским собором. Каменная площадь вознесена на высоту человеческого роста и перед людским морем, разлившимся по обширному монастырскому двору, чин служения предстает во всех подробностях. Святыня обители, первая ее икона, ныне чествуемая, вынесена из храма еще днем, после малой вечерни, и, благоухающая, озаренная огнем бесчисленных свечей, стоит у стены собора. Идет старинный обряд украшения святыни. Пышные длинные цветочные гирлянды ложатся поверх массивного кивота, концами ниспадая к подножию иконы, ложась на цветочные холмы, которые непрерывно растут. Цветы текут над неисчислимой толпой, из задних рядов прибывают все новые и новые дары, передаются вперед как свечи, через правое плечо стоящего впереди; и великолепные букеты садовых цветов, и скромные пучки полевых – одинаково знаки молитвенного преклонения.

Пение усиленного хора особенно стройно и мощно в вечернем воздухе. Лица молящихся в большинстве крестьянские, крепко пропеченные солнцем. Головные шелковые платки женщин – пунцовые, зеленые, синие, желтые, белые – рисуют прихотливо-сложную гамму. Много эстонок. Они в старинных национальных костюмах – длинных, тесно перехваченных в талии, белых свитках, расшитых серебряной, красной и зеленой ниткой, в серебряных ожерельях, в оригинальных головных уборах, напоминающих русские кики боярских времен.

В котловине начинает темнеть, свет свечей в руках богомольцев становится ярче. Сверху, через широкое “окно” в зелени у Михайловского собора, это зрелище непрестанно играющей, мерцающей, переливающейся световой заводи изумительно по своеобразию.

Кончается лития. Икона Владычицы медленно поднимается и тихо движется по площади. Непрерывной цепочкой склоняются, проходят под ней богомольцы. Под пение хора процессия, озаряемая трепетным заревым светом свечей, поднимается к Никольским воротам и дальше – к Михайловскому собору. Святыня воздвигается на паперти собора. Всенощное бдение продолжается.

Вечер мягок и долог, служба длительна и торжественна. Еще на западе не до конца угасла заря, и снизу отчетливо различима чуть розовеющая в полумраке стена Михайловского собора, под сводами Никольских ворот стоит вишневое зарево перед иконами, свет лампад таинственно прекрасен за почерневшими к ночи деревьями аллеи. В безмолвие великолепное, зачарованное, гармонически входит лишь едва доносящееся из храма пение хора, да отрадный, успокоительный шум дубравы на Святой горе.

Крепостной ров, вырытый по приказу Петра и тянущийся вдоль монастырской стены, полон водою, вода заросла зеленой ряской, на которой белеют фарфоровые нежные чаши водяных лилий. Между рвом и стеною лежит широкая зеленая поляна. К ночи вся она занята группами паломников, не нашедших пристанища в городе и в монастырской гостинице. Идут тихие разговоры, воспоминания о недавно отгремевших бурях.

Далекие прадеды вот этих самых богомольцев, собравшихся сегодня у древней монастырской стены, отважные ратные люди Ивана Грозного, сражались с немецкими разбойниками-рыцарями на стенах обители. Сами сидящие, среди которых немало инвалидов второй Отечественной войны, в регулярных ли войсках, в партизанских ли бесчисленных отрядах отстаивали Родину, а многие и родимый край, и древнюю его святыню. За многовековую историю этой, некогда окраинной, русской земли минувшая война была для псковских людей двадцать седьмой схваткой с жестокими тевтонами…

Вот так, в тихих разговорах, в предпраздничном подъеме, в коротенькой легкой дремоте пройдет время до двух часов утра, до первого колокольного удара, до утрени. Ночь бархатно-темная, мягкая. Земля отдает ночи дневное тепло, цветы – аромат. Белая звонница каждую четверть часа роняет хрустальный перелив звона в тьму ночи. А утро приходит жемчужное, теплое, с сияющей листвой, с легким перемежающимся “грибным” дождичком.

В шесть часов утра в Сретенском храме начинается первая литургия. Она идет на эстонском языке – для гостей. В восемь часов колокольный звон извещает о начале средней литургии в Успенском соборе.

Еще через два часа духовенство, собравшееся в Михайловском соборе, встречает прибывшего на праздник епископа Таллинского и Эстонского Романа. Позднюю литургию архиерейским служением совершают епископ Роман и постоянно проживающий в монастыре епископ Гавриил, в сослужении многочисленного духовенства, черного и белого, монастырского и приехавшего поклониться святыне.

К этому времени скопление народа значительно большее, чем накануне. Уже не пробиться через Михайловскую площадь – собор не вместил и малой части молящихся. Занят и нижний монастырский двор. Долгая очередь выстроилась у колодца перед большой каменной чашей. Над чашей стоит крест, из креста бьет трехструйный фонтан. Люди омывают лицо, пьют воду, наполняют ею бутылки, пузырьки, фляжки, понесут ее отсюда по окрестным деревням и селам, повезут ее в дальние концы необъятной русской земли, – чистую, прозрачную, необыкновенно вкусную, многими почитаемую целебной.

В нижних храмах, в верхней церкви “Николы-Вратаря”, на открытом воздухе перед прославленными иконами обительскими непрерывно идут молебны. Непрерывно поет монастырский воздух. Неслыхана и феерически прекрасна эта симфония то затихающих, то вспыхивающих с новой силой, перекликающихся во всех концах обители, хоров. Дождь кончился, в синих просветах неба показывается солнце, сверкает, играет в нем влажная зелень, ясен воздух. Люди одеты в самое лучшее, что у них есть, их лица взволнованно-праздничны, светлы. В общем подъеме чувствуется что-то пасхальное, радующееся и радующее. Многие держат в руках букеты и целые снопы цветов. Многие целуются, поздравляют друг друга, приглашают в гости после крестного хода.

Ровно в час дня обе монастырские звонницы и колокольни города взрывают воздух многоголосым, сильным, щекочущим уши, трезвоном. Словно серебряная сверкающая ткань трепещет над Лаврой. Звонят все колокола. Вот он, “красный звон”, которым славится монастырь! Вдруг вся огромная многотысячная толпа подхватывает древний русский напев. Он ширится, множится, растет, достигает необыкновенной силы – торжественный, радостный, ликующий, – и отчетливо слышны слова акафиста:

Царице моя Преблагая,

Надеждо моя, Богородице!..

Этот напев передается в крае из поколения в поколение, он звучал здесь и двести, и триста лет назад, под ливонцами и поляками, под шведами и немцами, в годы угнетений и народного горя, звучал и совсем недавно, в могильной тьме фашистского полона…

Сердце обители – икона Успения – поднимается и медленно идет-плывет к Святым воротам. Под переливчато-радостный трезвон, под пение неисчислимо-огромного хора проходит она, слегка покачиваясь, принимая движение живых человеческих плечей, над новой бесконечной цепью опускающихся перед нею на колени богомольцев – тяжелая, восемнадцатипудовая, – как ходила некогда для спасения древней святорусской земли и при Стефане Батории, и при Наполеоне до самого Пскова, чтобы благословить мужественных защитников веры и Родины на бранный подвиг, укрепить их веру в правоту своего дела.

Царице моя Преблагая,

Надеждо моя, Богородице!..

Уже за Святыми воротами, предваряемые множеством хоругвей и крестов, движутся все восемь прославленных и чтимых икон обители. Золотые, малиновые, голубые мантии и ризы, митры, блеск золоченых хоругвей и иконных окладов, цветы, кадильный дым, пение хоров и нескончаемый человеческий поток. Вот уже прошло десять минут, двадцать, вот уже полчаса, а все еще не видно конца торжественной процессии.

Кресты и хоругви скрылись за углом монастырской стены, за круглой Тайловской башней. Крестный ход медленно движется по новому мосту через Каменец, еще медленнее поднимается по противоположному склону, вновь сворачивает налево и мерно движется вдоль стены, крепостных бастионов петровских, густых зарослей орешника. Светло-золотое поле покрыто широкими скирдами, раскинулось в стороны и вдаль до голубой гребенки леса, высокие одиночные сосны стоят в величавой неподвижности, вдали, в балке, рассыпалась нарядными домиками деревня Пачковка, о которой не раз упоминает монастырская летопись, вдали опять синеют леса. И далеко окрест разносится стройное пение, звенят вдохновенные слова акафиста Пречистой, и вновь раскатывается по золотым полям Псковщины, возносится к небу это щемяще-сладостное, ликующее, благодарное:

Царице моя Преблагая,

Надеждо моя, Богородице!..

Вдоль всего пути, по горам, в ложбине, по гребню обрыва расположились группы нарядно одетых людей, встречающих процессию глубокими поясными поклонами. За широкими взмахами кропила в воздухе на мгновение вспыхивает радуга. Вот голова процессии показывается на вершине горы, вот медленно движется ко дну ложбины, вернее, ущелья, к руслу Каменца, уже с другой стороны монастыря, к башне “у Нижних Решеток”, а наверху переваливает через гребень, все течет и течет пестрый человеческий поток, и все заливаются серебряноголосыми жаворонками в небе колокола.

Блеск хоругвей, сверкание иконных окладов, золотая и малиновая парча мантий и риз и это дивное пение сливаются с просторами полей, лесами, холмами, монастырской древней стеной в таком согласии, в таком завершенном видении исконной русской красоты, что вновь и вновь, как при встрече со схимником, покажется, что время не существует, что это та же, что и сто, и двести, и триста лет назад, вдохновенная толпа движется вот за этими, веками намоленными, сокровищами обительскими, под ликующий звон все тех же колоколов.

Но вот пение еще торжественнее, трезвон еще радостнее. Процессия одолевает последний подъем и выходит на площадь, к Святым воротам: круг завершен.

Еще полчаса – и оживленные цепочки людей тянутся от Лавры. Улицы звенят бодрыми человеческими голосами. В руках участников торжества просфора и непременный цветок “от Владычицы”. Горожане направляются по домам, к праздничному обеду, паломники располагаются на трапезу у монастырских стен.

День склоняется к концу. Опустели коновязи. От живописных Печор во все стороны бегут крепкие сытые отдохнувшие лошади, от станции доносится прощальный гудок паровоза, за которым тянется длинный переполненный состав, и по всем дорогам – на древний Изборск, на Лугу, на Дно, к Даугавпилсу, к Тарту и в сторону Риги движутся пешеходы.

Но так хорошо, так глубоко-мирно, отрадно, тепло в обители, что часть богомольцев остается еще на день-два, чтобы глубже запала в сердце память о ней. Нет сегодня ни минуты отдыха историку-экскурсоводу отцу Всеволоду – длиннейшая очередь выстроилась перед пещерами “Богом зданными”. По зеленым склонам котловины всюду расположились гости. Непрестанна перекличка людских голосов и в большом монастырском саду на Святой горе…»

Дар рассуждения

Премудрость их поведят людие и похвалу их исповесть церковь.

Сир. 44, 14

После войны начинается особый период в жизни иеросхимонаха Симеона, к которому он был подготовлен всей своей трудной и многоопытной жизнью: началось время расцвета его благодатного дара – старчества. Потянулись русские люди в свой родной уголок, который 20 лет был им недоступен, в этот дивный островок православия среди безбожной советской действительности.

Израненные душой, обремененные тяготами жизни, ищущие утешения и совета шли они с надеждой в обитель Пречистой Богородицы к старцу Симеону. И он принимал всех, двери его кельи были открыты всем нуждающимся в его помощи. Настоящим Псково-Печерским чудотворцем явился он людям, исцеляя недужных, освобождая от демонского влияния духовно страждущих, укрепляя и помогая советом идущим за Христом. И каждого он утешал, многих исцелял, принимал приходящих к нему с раннего утра и до позднего вечера. Он разрешал больным причащаться Святых Таин по две недели подряд и сам наблюдал за их состоянием, сам исповедовал. Духовное наставничество старца Симеона простиралось на всю страну.

Из характеристики старца Симеона, данной архимандритом Августином (Судоплатовым) в 1957 году: «Он знает, какой дать духовный совет и утешение для притекающих к нему немощных сердец, он умеет утешить, успокоить и внести внутренний мир и покой каждому обращающемуся к нему».

«Знает, какой дать совет…» – откуда знает? Потому как имеет дар рассуждения, данный Господом за святую жизнь.

Сам батюшка так говорил о важности добродетели рассуждения:

«Много еще имеется добрых дел, но одно – высшее всех – это рассуждение, или духовная мудрость, о которой не все знают. Она достигается через молитву и смирение – временем и опытностью, и каждая добродетель нуждается в ней – по слову святого Антония Великого. Не всякое добро угодно Богу, а только сделанное правильно, с рассуждением: как говорят – “в разуме”.

Например, можно поститься – но с ропотом на пост, или на пищу, или на приготовителя пищи; можно поститься – но осуждать непостящихся, поститься – и гордиться или тщеславиться постом, поститься – от мертвого мяса, а есть – “живое”: языком обижать или осуждать ближнего. Можно также терпеть болезнь или скорбь – но роптать на Бога или людей, жаловаться на свою участь, раздражаться, обижаться. Можно исповедоваться в грехах – но утаить грех, или не простить обидчика, или не иметь веры, что тебе грехи простятся, оправдывать себя, не сокрушаться о грехах и не иметь намерения исправить свою жизнь. Можно молиться, но без участия сердца, или рассеянно, или с леностью, или поспешно, или дремать при этом.

Такие “добрые дела” бывают не угодны Господу, так как делаются без рассудительности.

Духовную же мудрость можно приобрести:

1. Через вопрошания и беседы со старцами и духовниками, то есть с духовно мудрыми отцами;

2. Через чтение священных книг, особенно святоотеческих и старческих;

3. Через посещение храма Божия, где проповедуется Божие слово.

Не излишне также сказать, что к мудрости относятся: мудрое употребление времени, беззлобие, смирение, память смертная, трезвение духовное; мудрость знать – когда сказать и когда промолчать; мудрость еще заключается в выборе друга и вообще лица, которому можно было бы доверить свою душу; мудрость – иметь общение с теми, кто может быть полезен своею праведною беседой; мудрость – делать все с советом опытных, обдуманно; даже расходовать деньги только на нужное есть тоже мудрость».

К воспоминаниям о благодатном старце в эти годы мы и перейдем.

Молюсь ему каждый день

Святейший Патриарх Кирилл

«Многое у меня связано с этим монастырем, потому что я приезжал сюда еще ребенком со своими родителями, а повзрослев, стал приезжать сюда сам. Я был знаком со всеми старцами и особенно любил старца Симеона, который жил здесь, в этой келейке, а сейчас причислен к лику святых.

Молюсь ему каждый день, вспоминаю его светлый образ. Когда меня уже во взрослом возрасте спросили: “Что такое святой человек? Как вы можете объяснить это нам, светским людям?” – я вспомнил старца Симеона.

Мне было 7 лет, и вот мы вошли в эту келейку и ждали, когда отец Симеон выйдет из своих крошечных покоев. Выходит седенький старичок в сереньком подрясничке, а день был такой пасмурный, да еще света не так много в келье… И такое было впечатление, когда он вышел, будто солнце взошло – такой светлый человек. Я как сейчас помню его лучистые светлые глаза, источающие, действительно, свет. Вся его внешность источала этот свет. И как-то в комнате сразу стало светло. И что самое главное – радостно. Как ризы Господа на Фаворе просияли благодатью Божией, так и естество человеческое под действием силы благодати Божией способно просиять.

Святейший Патриарх Московский и всея Руси Кирилл и архимандрит Тихон (Секретарёв) в келье старца Симеона

И святые – это не те, кто ходит с хмурым видом и на вопросы не отвечает. Иногда паломники подходят к монаху: “Батюшка, вот вопрос такой…” “Занят!” – и пошел дальше. Это не святые. Святые люди – это те, кто живут в любви, кто с любовью относятся к ближнему, и образ этой любви в виде света фаворского носят на своем лице и на своей внешности. Я не встречал людей, которые произвели бы на меня такое же сильное впечатление».

Все делал для монастыря[3]

Протоиерей Иоанн Миронов

Залог духовности отец Иоанн старался получить прежде всего от старцев, многие из которых ныне прославлены полнотой церковной. Он говорит, что «старцы указывали путь в Царство Небесное». Всякий раз, на каникулах навещая родной дом, семинарист Иоанн Миронов ездил в Печоры, беседовал с преподобным старцем Симеоном и вернувшимися валаамскими старцами. Там же, в Печорах, встречался с находившимся на покое митрополитом Вениамином (Федченковым).

В то же время, когда молодая поросль прививалась к духу валаамских подвижников, в Печорах жил свой, родной землей взращенный батюшка-утешитель, ныне прославленный в лике преподобных, – старец Симеон. Для отца Симеона не было простых или мелких духовных проблем. Его подземная келья рядом с Успенским пещерным храмом была всегда открыта для приходящих людей, а его любвеобильное сердце вмещало всех страждущих и болящих.

Он им так говорил: «Не осуждай ближнего: тебе грех его известен, а покаяние его неизвестно. Чтобы не осуждать, надо бегать от осуждающих и хранить свой слух. Возьмем одно правило для себя: осуждающим не верить; и другое – никогда не говорить худо об отсутствующих. Не мысли ни о ком зла, иначе сам сделаешься злым, ибо добрый помышляет доброе, а злой – злое…» Множество простых и глубоких поучений старца Симеона передавалось из уст в уста в Печорах, и этот дух простого любовного назидания воспринял в полноте отец Иоанн Миронов.

Добавим еще несколько слов о Псково-Печерской обители в целом. Не от себя скажем, а устами приснопоминаемого наместника обители архимандрита Тихона (Секретарёва): «Действительно, наш монастырь ни разу не закрывался. Вновь открытый монастырь может иметь все: устав, монахов, здания; все красиво и хорошо отреставрировано. Но чувствуется прерванная традиция духовного делания. В нашем монастыре ощутимым образом проявляется эта духовная традиция, переданная нам от основателей монастыря через подвижников и старцев. Более того, здесь соединяются несколько духовных потоков христианской жизни, которые существовали в России до революции. К нам в монастырь возвратились старцы из Старого Валаама, у нас пребывал на покое владыка митрополит Вениамин (Федченков), приехавший из Америки, у нас были подвижники, которые прошли места заключений. Благодаря этим традициям, а также замечательным игуменам монастыря, которых Господь послал в монастырь в ХХ веке, создались такие условия, в которых смогли раскрыть свои духовные дарования преподобный Симеон Псково-Печерский, старец Иоанн (Крестьянкин), схиигумен Савва (Остапенко) и другие. Эта традиция проявляется во всем: в молитве, в богослужении, в отношении братьев между собой, в пастырском окормлении верующих христиан».

Из интервью протоиерея Иоанна Миронова

– Батюшка, Вы и преподобного Симеона, в честь которого наш Дом трудолюбия, тоже знали и ходили за сорок километров к нему.

– К старцу Симеону ходил пешком, после войны. Не было ни автобусов, ничего, пешочком, мешочек за спину. У нас он назывался «лямошник», лямки были, поэтому «лямошником» называли, по-псковски. Я по-псковски все говорю, Пушкин-то наш тоже пскович. И вот туда с мешочком за день дойду и обратно за день дойду. Батюшка нас в кучку-то соберет: «Кайтесь, кайтесь!» Мы говорим грехи свои, он потом епитрахилькой накроет и благословит нас, и мы к Причастию идем.

После войны сестра Ася училась в Печорах на курсах фельдшеров-акушеров. Я летом из дома за 45 километров пешком ходил к старцу Симеону. Он, бывало, как я вас сейчас в алтаре, сгребет всех, мальчишек и всех, кто там был, разрешит от грехов, и мы идем ко Святому Причастию. А потом я еще не раз бывал у батюшки, когда в семинарии учился. Я хорошо его знал.

А вся жизнь была радостной. Я любил людей, люди любили меня, и так прошла вся жизнь. А где любовь, там и Бог. Если кого-то не любишь, то и Бога не любишь. Все, кого я встречал, все мне очень помогли, потому что я прислушивался к каждому слову. А от других я видел труд. Как старец Симеон – он очень был трудолюбивый. До конца своей жизни он что-то все делал, пока ручки у него двигались. Все делал для монастыря. Крылечко сломалось, а наутро гляжу – уже крылечко починено. Такой был порядок в Печерском монастыре.

Отличался глубоким смирением

Архимандрит Нафанаил (Поспелов)

«Иеросхимонах Симеон (в мире Василий Иванович Желнин, в монашестве Вассиан) посвящен был в г. Пскове в сан Иеродиакона, о чем сообщалось в Псковских Епархиальных ведомостях, потом был посвящен в сан Иеромонаха. Время и место его рождения, пострига, посвящений находятся в личном деле. Трудно сохранять уклад монашеской жизни на послушании Наместника монастыря. Сам он рассказывал, что его с удивлением спрашивали, как он избежал послушания быть наместником монастыря. Уклоняясь от этого послушания, он принял великую схиму. После пострига в схиму он пришел в келью и увидел ее полную бесов, которые говорили: “поборемся”.

Характеристику иеросхимонаху Симеону в личное дело написал тогдашний наместник обители игумен Августин (Судоплатов). Эту характеристику и зачитал в надгробном слове при отпевании (1960) наместник Архимандрит Алипий.

Архимандрит Нафанаил

В келье отца Симеона были все богослужебные книги. Иеросхимонах Симеон прилежал посещению и утренних, и вечерних богослужений. Стоял в алтаре обособленно в углу за дверью боковой, которая не затворялась. На Великом Каноне на каждый тропарь клал три поклона. Неукоснительно выполнял келейное схимническое правило и переживал, что не все выполняли в монастыре келейное правило. Отец Симеон служил не только в воскресные и праздничные дни в соборном служении Литургии, но служил длительное время Литургию и в будние дни, когда вся братия была занята на сельскохозяйственных послушаниях по окончании Великой Отечественной войны.

Иеросхимонах Симеон нес длительное время послушание братского духовника, исповедывал и мирян, приходивших в монастырь на исповедь.

Рассказывал отец Серафим (Розенберг), что однажды по соседству он ощутил велие благоухание, когда молился отец Симеон.

Иеросхимонах Симеон отличался глубоким смирением, избегал похвал и весьма глубоко переживал, когда Архиепископ Иоанн Псковский и Порховский в 1957 году произнес ему в день его Ангела поздравительное слово с похвалами. И как он радовался, когда узнал, что это слово не напечатали в Журнале Московской Патриархии!

“Цель жизни, – говорил отец Симеон, – стяжать Духа Святаго”.

Кроме часов богослужения и часов выполнения келейного правила его келья была открыта для братии, для мирян и паломников, которые получали от отца Симеона духовную помощь, ответы на вопросы духовной жизни. Он утешал печальных, многих наставлял на путь спасения, читал молебное пение над стужаемыми от духов нечистых, давал на благословение просфоры, образочки Божией Матери “Умиление Псково-Печерская”, вид Псково-Печерского монастыря и свою фотографию. Но одной из посетительниц не дал, и на ее вопрос: “Почему?” – сказал: “Ты снесешь куда-нибудь”.

Как духовник отец Симеон ежедневно прилежал поминовению на проскомидии духовных чад и всех просивших его святых молитв. Деньги он сдавал на ремонты монастырских храмов. Нет возможности описать и перечислить множество тех добрых дел отца Симеона, которые он, по-евангельски, творил втайне. Их знают те посетители, которые с верою посещали келью отца Симеона и пользовались его духовным руководством.

После войны монастырь вынужден был ликвидировать последствия военных разрушений (на монастырь было сброшено 10 фугасных бомб). Архиепископ Псковский и Порховский Григорий, впоследствии Митрополит Ленинградский и Новгородский, по освобождении города Печор от немцев в 1944 году посетил и обозрел состояние монастыря и рапортовал Святейшему Патриарху Московскому и всея Руси Алексию I, что в Псково-Печерском монастыре все требует исправлений. Сразу по прохождении фронта в Псково-Печерском монастыре испытывались большие нужды и трудности. При сохранении монастырского уклада жизни, при большой нужде в средствах и продуктах питания (была карточная система), при необходимости как можно скорее произвести многие ремонтные и реставрационные работы и восстановить сельское хозяйство приходилось работать с 7 часов утра до 7 часов вечера. Не представлялось в то время возможности вести какие-либо описания монастырской жизни и жизни отдельных насельников монастыря, не могли и думать о каких-либо летописях, описаниях, фотографиях. В связи с этими трудностями и наместник монастыря ни в коем случае не допустил бы этого. А теперь, когда возникла необходимость описать жизнь Псково-Печерского монастыря после войны и жизнь отдельных его насельников, не так-то легко все это описать.

Много утратилось из памяти и почти все свидетели тех лет отошли в жизнь вечную. Да и при тех трудных обстоятельствах не хватало времени регулярно и часто посещать старца отца Симеона и запечатлевать его жизнь, а потому трудно теперь в настоящее время составить его жизнеописание. Многое упущено, многим я не смог воспользоваться, и только лишь немногие моменты из жизни иеросхимонаха Симеона и из его ответов кратко излагаю здесь. Будучи загружен послушанием, как я мог вести наблюдения?

По приезде в монастырь я старался использовать все свободные минуты для чтения духовных книг, имея духовную жажду. Стали говорить про меня, что в монастырь поступил какой-то книжник. На мое переживание отец Симеон сказал: “А отец наместник ничего тебе не говорил?” Я ответил: “Нет”. “И не смущайся”, – сказал отец Симеон. Он разъяснил, что монах должен жить так, чтобы его было не видно и не слышно.

“Почему не благословляют в наше время читать ‘Добротолюбие’? Ты начитаешься того, что в наше время и в наших условиях не выполнишь, и впадешь в уныние и в отчаяние. Читай лучше Священное Писание, оно написано для всех и на все времена и обстоятельства”.

Если он просил заказать нужные фотографии, то не приказывал, когда заказать и принести, но говорил: “Как тебе можно”.

На вопрос, что я хотел бы жить не втроем, а один в кельи, он ответил: “Погоди, скоро будешь жить один”, что вскоре и исполнилось.

Он просил меня помогать отписывать верующим письма, и сам продиктовал первый образец письма, а затем благословил подбирать из духовных книг ответы. Его благословение действенно до настоящего времени.

Монахине Александре, взявшей у него пачку сахара, он сказал, что нужно спрашивать, а то на мытарствах ее не пропустят.

Пришла однажды посетительница и говорит, что она пришла поделиться с отцом Симеоном своей радостью; он ее похвалил, сказав, что только ты одна пришла поделиться своей радостью, обычно же все приходят со скорбями и переживаниями.

Старец отец Симеон сказал, что всегда нужно священнослужителям обращать внимание на те в Служебнике тексты, которые напечатаны красным шрифтом.

Братию монастыря, давшую обет нестяжания, отец Симеон не спрашивал, что милостыню бедным не подавали. Сам же отец Симеон всегда раздавал нищим по выходе из храма по 20 копеек, подавая пример мирянам как духовник, чтобы миряне подавали милостыню бедным.

Однажды, служа иеродиаконом, я потреблял Святые Дары. Мне сказали, что еще нужно причастить человека. Я прервал потребление Святых Даров и вышел на молебен. От духовника иеросхимонаха Симеона я получил замечание: “Начал потреблять Святые Дары, потреблять нужно без перерыва до конца потребления, что бы ни случилось”. В день Ангела отца наместника Архимандрита Сергия я служил вторым иеродиаконом, молебен был после Литургии с Акафистом. И я спокойно начал потреблять Святые Дары, считая, что моя обязанность на молебне вынести Святое Евангелие, что я спокойно могу совершить потребление. Вдруг меня потребовали совершать каждение пред иконой на акафисте. Я прерывать потребление Святых Даров не стал, памятуя разъяснение отца Симеона. На меня готовился рапорт Митрополиту. С переживанием я пошел к отцу Симеону. Он мне сказал, что всегда нужно быть выдержанным и спокойным, и привел пример: в Успенском храме певчие пропели Херувимскую песнь, получилась пауза; на настоятельском месте (около хоров) стоял наместник Архимандрит Мефодий. Из боковой двери алтаря показался служащий иеродиакон. Отец Мефодий требовательно сказал: “Давай скорее ‘Исполним молитву нашу Господеви…’” Служащий иеродиакон спокойно ответил: “Сейчас исполним”. Поскольку на ходу произносить ектению по уставу не положено, иеродиакон не стал произносить ектению на ходу, а, как положено по уставу, дошел и стал прямо Царских Врат, перекрестился, положил поклон и начал произносить ектению. После этого состоялось и мое примирение с отцом наместником.

На вопрос, что нас считают отсталыми, отец Симеон ответил: “По какому пути? По пути к вечной погибели? Да, мы от них отстали”. Когда нас теснили безбожники, старец пожелал: “Чем бы их Бог смирил!”

“Когда рекут мир, тогда внезапно постигнет их пагуба”. Отец Симеон ответил, что эти слова относятся не к нашим годам, когда вели речи о мире, а когда будет одно государство.