Читать онлайн Российский колокол № 4 (53) 2025 бесплатно

Владимир Пахомов

Будьте прокляты… ненавижу!

(Из старого блокнота)

Родился 13 апреля 1948 года. В 1971 году окончил ДВПИ г. Владивостока по специальности «геолог».

Эмигрировал в США в 1998 году. Живёт в Нью-Йорке.

Печатается с 2021 года в журналах и альманахах России, Канады, Австралии.

* * *

О войне на Западной Украине и последующей ликвидации соединений ОУН-УПА написано много, включая наряду с художественной литературой многотомные исследования, сняты разные по качеству и достоверности художественные и документальные фильмы.

Не будучи историком и не имея ни малейшего желания высказывать неправомерные и, может быть, спорные суждения о том далёком времени, мне хочется представить вам один, казалось бы, совсем незначительный, эпизод той войны.

В основу этого правдивого рассказа положены пересланные мне воспоминания отца одного из моих однокурсников.

Это были ксерокопии листков из старого блокнота с не всегда разборчивыми записями, а иногда просто каракулями.

К сожалению, автора уже не было с нами, и уточнить некоторые подробности я не мог.

То, что мне удалось разобрать, для удобства восприятия я передаю от первого лица.

Конец июня 1944 года. Окрестности города Владимира. Полевой лагерь переформирования 70-й гвардейской мотострелковой дивизии.

И вот уже на поверке сухим, надтреснутым голосом старший лейтенант с орденом Красной Звезды и двумя нашивками за ранения выкликает мою фамилию, а старшина с костистым, продублённым ветрами и солнцем лицом неустанно песочит нас, вколачивая в наше 19-летнее сознание премудрости войны.

Как мы боялись, что война закончится без нас, и вот – скоро на фронт! Нам снились лихие атаки: впереди знамя, бегущие немцы с поднятыми руками, ну и, конечно, ордена (медали на худой конец).

Моим соседом по казарме был высокий, худенький, нескладный паренёк с веснушчатым лицом. В первый же день я узнал, что зовут его Сева, а фамилия Гольдман и что на фронт он ушёл добровольцем с 3-го курса Московской консерватории по классу рояля, горячо убеждая профессоров и родителей, что его место на фронте. Мы сдружились и вскоре вместе мечтали о фронтовых подвигах.

25 июля эшелон с нашим 207-м гвардейским полком двинулся на запад и на вторые сутки прибыл на какую-то большую станцию. Здесь мы получили оружие, боекомплект, сухой паёк на два дня и в каких-то больших грузовых машинах (американские студебекер – пояснил сидящий у края кузова сержант в ладно сидящей форме) двинулись по разбитой и размокшей колее куда-то дальше.

– Не дрейфь, командиры знают куда, – подбодрил меня тот же сержант. – Впервой, что ли, на передок?

– Куда? – переспросил я.

– Да на передовую же, чудило! Ну ясно, что впервой. Западная Украина это, и ты теперь в составе Первого Украинского фронта как его боевая единица, а вместе с дружком твоим (он кивнул на Севу), я думаю, что вся надежда на вас, – рассмеялся он.

– Да не обижайся, шутка на войне – первое дело, а война без шутки – это как селёдку есть да солёным огурчиком закусывать без водки, не пробовал? И не надо: одно неудовольствие от этого. Да я вижу, что ты с дружком твоим много чего не пробовали, живую бабу-то, небось, даже за сиськи не держали. (Сева густо покраснел.) Точно ведь? Ладно, пацаны, держитесь меня – не пропадёте. Жоркой меня зовут, с сорок первого воюю, и под Сталинградом был, и под Орлом, и Днепр переплывал на бревне от плота разбитого – и ни одной царапины! Во как! Маманя образ повесила, сказала, ещё от бабушки ей достался. И ещё вот, – он достал из кармана ярко сверкнувшую малиновым лаком губную гармошку, – со Сталинграда у меня, как заиграю – на регулировщиц действует без промаха, как сорокапятка прямой наводкой. Учитесь, пацаны.

Часа через три автомашины остановились, и чей-то зычный голос дал команду выгружаться и строиться в колонны. Вот уже два часа мы месим жидкую грязь, облепившую сапоги, дружно толкаем застрявшие автомашины с боеприпасами, полевые кухни, штабные «виллисы» (пояснил нам Жорка).

А вокруг были следы войны, но не той, что мы видели в ежедневных кинохрониках во Владимире. Разбитые и сгоревшие автомашины, воронки, снарядные ящики, танк с почти сорванной башней, нелепо торчащие вверх стволы покорёженных орудий, каски и втоптанные в грязь ошмётки одежды, санитарные сумки и обрывки бинтов, полузаваленные траншеи с рядами поваленной колючей проволоки.

И ещё был запах. В пронзительную гарь от сгоревшей резины, масел, бензина и дизтоплива вплеталась незнакомая приторно-удушливая вонь.

– Война так пахнет, – тихо сказал Жорка. – Вот вернёмся и расскажем детям и внукам нашим про всё это. – Он махнул куда-то рукой. – А как про этот запах рассказать? Так и останется с нами, когда война кончится, на всю жизнь, наверное.

К вечеру мы, вымотанные до полумёртвого состояния, наконец дошли до переднего края. После ужина командир роты, в которую мы были зачислены, молодой лейтенант (после училища только, сразу определил Жорка) со всей возможной суровостью, которая так не вязалась с его безусым мальчишеским лицом, объяснил поставленную перед нами боевую задачу:

– Там, где вы прошли сегодня маршем, была передняя линия обороны немцев, а впереди нас – вторая. Прорвём и замкнём кольцо, две дивизии будут в котле. Наша задача – с ходу взять деревню, что перед нами, и с боем идти дальше, на соединение с соседями справа. Разведка донесла: мин впереди нет и в деревне до полуроты солдат противника, две пулемётные точки и траншея между ними в сто двадцать метров. Атака по красной ракете ровно в пять утра. Всем ясно? А теперь отдыхать.

Деревня чуть виднелась на небольшой горке за широким лугом, покрытым густой зелёной травой с россыпью жёлтых, голубых и розовых мелких цветов. Деревня эта была не наша – чужая, с неправдоподобно высокими островерхими крышами, крепкими заборами с воротами. Слева от нас виднелись какие-то развалины.

– Пулемёт там у них, лучше места нету, – пробормотал Жорка, – а второй, наверное, вон на той горушке. И, получается, лужок этот чёртов как на ладони у них и весь простреливается, а лейтенант-то наш от артиллерии отказался, в героя играет, но с ходу-то взять деревню не получится, так-то, пацаны.

Почти сразу после ракеты с той стороны ударили пулемёты. Пули отбрасывали людей на несколько метров, вырывали куски тел вместе с одеждой. Атака захлебнулась, на лугу осталось человек двадцать пять, были слышны крики и стоны раненых.

– На часовне у них МГ-34, а на горушке – МГ-10, судя по звуку, – шептал Жорка. – Оба, если близко, двумя пулями человека разрывают. Но вот что, пацаны, интересно: траншея-то ихняя из наших ППШ шмаляет, точно из наших, вообще-то немчура их не уважает, странно как-то…

После второй атаки на лугу осталось ещё человек пятнадцать.

Стоял безоблачный июльский день. С луга доносился медовый запах разогретых трав, стрекотали кузнечики, высоко в небе пел жаворонок, и казалось абсолютно нереальным, что в этих травах лежат бойцы, с которыми ты ещё вчера шёл по грязной дороге и даже не успел познакомиться. И никто не хотел умирать.

В третью атаку рота не поднялась, словно по молчаливому уговору. Огонь, особенно перекрёстный, был такой плотный, что, кажется, и головы поднять нельзя было. Мы лежали рядом с Севкой, вжимаясь сколько можно в пахучую мягкую землю, не глядя друг на друга.

Вместе с животным страхом нас душил стыд, выжимая закипающие на веках злые слёзы. Как же мы, комсомольцы, воспитанные в лучших традициях Страны Советов, не можем преодолеть страх? Как же так? Почему?

Лейтенант, страшный, с побелевшими глазами и наспех перевязанной левой рукой, без фуражки, метался по траншее с пистолетом в руке:

– Вперёд! В атаку! Ну подымайтесь же! Ну прошу вас, товарищи бойцы… За мной! За Сталина!

Он поднялся во весь свой скромный рост и вскарабкался на бруствер. Я увидел, как вздыбился и отлетел в сторону его погон вместе с куском плеча, а вторая пуля с жутким звуком ударила в развернувшуюся спину, сбросив лейтенанта, как тряпичную куклу, в траншею.

– Спёкся лейтенант, – как-то равнодушно проговорил Жорка. – Да ему и так трибунал: сколько народу положил, а тут «смертью храбрых» напишут, только кому его храбрость нужна.

Командование принял седоусый старший сержант: больше некому было.

– Связь давай, связь, мать твою! – кричал он на связиста. – Хоть все в гроб, вашу мать, а связь мне дай.

– Мировой мужик, – шепнул мне Жорка. – Ещё с Жуковым на Халхин-Голе начинал, а мы с сорок второго, со Сталинграда, вместе, он там майором был, отказался нашу роту в шестую атаку поднимать, ну его и разжаловали в штрафбат, а в сорок третьем под Курском мы снова встретились.

– Жорка! – позвал ротный. – Иди сюда, будешь у меня ординарцем и начальником штаба по совместительству. Что делать-то будем?

– Да нам бы хоть пару залпов артиллерии или танк на полчаса.

– Ну да, как всегда, ты один умный, без тебя знаю. Сюда смотри. – Он кивнул на разостланную на столе карту. – Да хотя ты только игральные знаешь. Тогда слушай: наши справа и слева наверняка в прорыве – я думаю, что километров тридцать уже впереди, связи нет, и рассчитывать нужно только на себя. Остаётся только один вариант, как тогда, в сорок третьем, помнишь? Собери к семи ноль-ноль всех командиров взводов ко мне и санинструкторов – тоже, не могу уже слушать, как раненые кричат там на поле, мать его!

Всё это рассказал нам с Севой Жорка, вернувшись от ротного.

– Не ели ещё? Давай по фронтовой, ничего, пацаны, и не так бывало. – Он вдруг прищурился. – Испугались сегодня, да?

Мы оба кивнули.

– В первом бою-то всегда так, кажется, что все пули в тебя летят, только дурак не боится, я, думаете, не боялся? Да чуть в штаны не наложил. Обвыкнете, а если без геройства (ну, как лейтенант наш), то оно и вовсе не страшно.

Примерно в восемь вечера Жорка вернулся необычайно серьёзный.

– Пацаны, сегодня в четыре утра атака, ну, взводный вам всё объяснит. – Вдруг расплылся в улыбке. – Там такая санинструкторша Тонька, даже я заробел, для неё таких, как ты, Музыкант, троих не хватит, даже если и Кольку (он кивнул на меня) добавить, но если меня ещё позвать, то, может быть, и справимся. Ты что, Музыкант, покраснел, как Первое мая? Погоди, война кончится, мы тебе такую бабу подберём, не чета вашим московским будет. Ты каких уважаешь-то? Я вот больше сисястых, да и Колян, я вижу, тоже.

Я сконфуженно кивнул.

Разбудил он нас часов в одиннадцать ночи. Таким мы его ещё не видели: осунулся весь, ходили ходуном скулы, руки тряслись.

– Вот так, пацаны, санинструкторы вернулись, нет больше раненых, всех ножами фрицы вырезали, всех до одного! – Он замолчал и поднял на нас глаза, полные злобы и ненависти. – Только вот, думаю я, пацаны, не немцы это. Ещё с сорок третьего всегда позволяли мы им раненых забирать, а они – нам, постреливали поверх для виду и острастки, но чтобы ножами раненых! Что-то тут не так. Завтра разберёмся, спать давайте.

Мы не знали тогда, что видим Жорку живым в последний раз.

Перед рассветом взводный приказал нам вести беспрерывный огонь по немецким траншеям.

– Чтобы головы не могли поднять. Задача – прикрыть Жорку, он с гранатами ползёт к пулемёту, впереди себя мертвяка толкает, а к горушке – трое добровольцев из третьего взвода тоже ползут – дай им бог.

– Жорка-то мертвяка ещё с ночи выбрал, полегче который.

На наш огонь зло огрызались пулемёты длинными очередями, а из траншей стреляли как-то вяло: наверное, атаки ждали, что ли…

Шли томительные минуты, и вдруг мы увидели два огненных куста разрыва на месте часовни, и пулемёт замолк! Из травы поднялась знакомая фигура и помахала рукой, только на миг поднялась всего-то. Из-за громкого «ура» почти никто, кроме взводного, не услышал сухого щелчка пистолетного выстрела, как будто ветка сломалась…

Ракета ещё не догорела, а мы уже неслись вперёд, что-то бессвязно крича, не обращая внимания на падающих рядом бойцов, в какой-то небывалой остервенелости. Всё было кончено. Деревня наша! Возле уцелевшего дома бойцы собирали пленных.

Жорки не было видно. Мы бросились к пулемётной точке – возле искорёженного пулемёта лежали… девушки в похожей на немецкую, но не немецкой форме. На рукаве у каждой был ярко-голубой шеврон с золотым львом на задних лапах.

Вокруг густым слоем лежали стреляные гильзы, вскрытые ящики из-под патронов, множество пустых бутылок, пачки сигарет, какие-то пёстрые обёртки, вскрытые консервные банки с яркими наклейками. Две из них были ещё живы. Одна, с окровавленными ногами, вдруг подняла руку с пистолетом.

Раздался пустой щелчок, потом – ещё один, она хрипло рассмеялась:

– Nienawidzic! Nienawidzic!

Вторая, с залитым кровью животом, простонала:

–Daj napoj pic…[1]

Несмотря на жару, её бил озноб, лицо было покрыто бисеринками пота, тёмные волосы, выбившиеся из-под фуражки, слиплись.

– Дай фляжку ей, – сказал взводный Севе. – Всё равно недолго осталось.

Сева нагнулся над ней и бережно попробовал поднять голову. Отшвырнув фляжку левой рукой, она выхватила из-под себя нож и косым выверенным ударом располосовала Севе живот слева направо. Ещё ничего не понимающий и даже пока ничего не чувствующий Сева оцепенело вместе с нами смотрел на выползающие сизые внутренности.

Взводный полоснул по девушке короткой очередью. Вместе с пузырящейся, толчками выплескивающейся изо рта кровью она прохрипела:

–Badz przeklet…[2]

Жорку мы нашли в двадцати – двадцати пяти метрах от пулемёта. Он лежал на животе, и на левой стороне спины уже расплылось кровавое пятно. Улыбка ещё не сошла с его уже мёртвого лица. Что-то блеснуло, и взводный поднял из травы губную гармошку и бережно положил её на грудь Жорке.

– Это она его, сука, последним патроном, – прохрипел взводный и зашагал к часовне.

Вскоре мы услышали ещё одну короткую очередь.

– Так, бойцы, слушайте меня. Вы ничего не видели, понятно? Ничего! Забирайте, – он кивнул на Севу, – к деревне несите, Жорку пока здесь оставьте.

– А кто они? – не выдержав, спросил я.

– Дивизия СС «Галичина» из украинцев-добровольцев; передали, что их ещё неделю назад всех под Бродами расколошматили, а они вон где; знал, что девки у них есть, но не думал, что такие.

– А на каком языке они кричали?

– На польском. Немцы и то русский за войну выучили, а эти…

(От автора. Согласно архивным данным, в Ваффен-СС «Галичина» насчитывалось свыше тысячи девушек, отличавшихся крайней жестокостью по отношению к раненым и пленным.)

Возле дома в деревне стояла куча пленных немцев, а отдельно – примерно пятнадцать девушек в уже знакомой нам форме, молодые и некоторые даже красивые. Они весело переговаривались и курили.

Ротный громко сказал, почти выкрикнул:

– Это они ночью наших раненых… – Он не договорил, потом, справившись с собой, продолжил: – Пленные немцы рассказали, даже они потрясены.

В куче оружия мы увидели наши ППШ (прав был Жорка). Конвоировать девушек на сборный пункт вызвалось четверо бойцов. Немцев повели отдельно, а раненых отправили в медсанбат.

Сева был ещё жив. Возле него сидела та самая санинструктор, о которой говорил Жорка: дородная русская красавица в явно шитой на заказ форме, которая только подчёркивала её фигуру.

– Довезём, довезём дружка твоего, не переживай, – пропела она грудным чистым голосом.

– Жорку похоронцам не оставим, знаю, что наступать надо и времени нет, но не оставим, копайте могилу вот тут, у часовни, – приказал ротный.

– Ладанка у него материнская, – сказал я. – Надо матери отправить.

– Да не было у него матери, детдомовский он, так хотел, чтобы кто-то ждал его с войны. Отправим ладанку с медалями (восемь их у него) в детский дом, я лично прослежу. И гармошку – тоже. Играть-то он совсем не умел, для женщин держал: очень любил он их, а те его – за всё, что было в нём настоящего, мужского, да и за нрав его лёгкий, весёлый… Эх, и смерть-то принял от женщины, ей бы детей рожать, а она – за пулемёт.

Вместо послесловия

Это был мой первый и последний бой. В тот же день нашу колонну на марше обстреляли из миномётов, я получил три осколочных ранения и был отправлен в полевой госпиталь. В нём я узнал, что Сева умер в медсанбате от заражения крови.

Там же, в госпитале, я узнал, что девушек тех до сборного пункта не довели, расстреляли по дороге в безымянной лощинке. Солдаты как один твердили, что они пытались бежать.

Смершевец, узнав всю историю, показно кричал на конвоирующих, хватался за пистолет, а потом тихо отправил их в ту же роту.

Меня после госпиталя отправили в Ленинград, в артиллерийское училище, а там и война закончилась. Я пытался найти родителей Севы, но не нашёл. В их квартире уже жили другие люди, которые сказали, что предыдущие жильцы переехали то ли в Ленинград, то ли в Куйбышев, но адреса не оставили.

В 1964 году я пробовал найти могилу Жорки. Развалины часовни были на месте, но никаких признаков могилы не было. Под ногами что-то хрустнуло, и я из-под листвы достал горсть позеленевших гильз. А один осколок до сих пор во мне…

Даниил Горюнов

Я не имею права

Родился 15 января 1997 года во Владивостоке. Окончил школу в 2014 году, поступил в Морской государственный университет имени адмирала Г. И. Невельского, на факультет «судовождение». Отучился пять лет, получил специальность «инженер-судоводитель», некоторое время ходил в моря, но после развода больше не заключал контрактов.

Начал увлекаться поэзией ещё в школе. Пробовал писать прозу, в какое-то время было готово несколько романов, но они так и не вышли в свет. Ранее стихи размещал только в Интернете, затем отправил работы в журнал «Спутник» и впервые опубликовался в печатном издании.

Большим шагом для него стала публикация в альманахе «Осеннее равноденствие» в 2023 году. Пересилить сомнения и выпустить своё творчество в большое плавание стало для автора сверхъестественным и в то же время долгожданным моментом.

«Поэзия – часть меня, к которой я обращаюсь в моменты, когда хочется высказаться или же поговорить с самим собой. Я нахожу в этом большую отдушину в минуты радости и огромную поддержку в минуты отчаяния», – говорит Даниил.

* * *

Дмитрий Необходимов

Город-герой

Окончание

Родился в 1975 году в городе Новокузнецке.

Окончил Сибирский государственный индустриальный университет. С 1998 года работает в Московском автомобильно-дорожном государственном университете (МАДИ).

Доктор технических наук, профессор. В настоящее время заведующий кафедрой в МАДИ, профессор МГИМО.

Автор более чем ста научных и учебно-методических работ.

Пишет стихи, работает над прозой.

9

Сергей Братов лежал неподвижно уже несколько часов. Ночью он забрался по остаткам лестницы на второй этаж дома, разрушенного многочисленными обстрелами. Спрятался со снайперской винтовкой за край частично обвалившейся стены. Крыши не было.

Позиция была очень удобная, дом стоял на небольшом возвышении. Отсюда хорошо просматривался край немецкой обороны – укреплённая кирпичами, досками и камнями траншея.

«Надо бы поостеречься. Немцы тоже об этом могут догадаться», – размышлял Сергей о своей удачной позиции.

Немецкая траншея проходила рядом с полуразрушенными зданиями и была выкопана, очевидно, ещё до прихода фашистов для обороны от них. После штурма 14 октября она оказалась в руках немцев, и они там основательно засели.

«Ползут-наползают, гады, – думал Братов. – Ну ничего, в Волгу они нас не сбросят. Кишка тонка…»

Сергей давно наблюдал за немецким солдатом в дальнем углу траншеи. Сначала он принял его за связного, но потом понял, что это часовой. Этот немец давно уже торчит на одном месте, почти не скрываясь, даже украдкой курить пробовал.

Сергей также вёл наблюдение за другим немцем. Тот искусно замаскировался, но он видел его – в проломе стены третьего этажа здания за траншеей. Это была фигура поважнее. Вражеский наблюдатель или, возможно, снайпер. Где-то час назад тот неосторожно пошевелился, и Сергей его заметил. Весь обмотанный какой-то ветошью, фриц почти сливался с разбросанными в своём укрытии обломками.

У Сергея было очень хорошее зрение. Но ни винтовки, ни какого-либо другого оружия он так и не смог разглядеть рядом с этим затаившимся немцем.

«Чёрт его знает, кто это. То ли снайпер, то ли наводчик-наблюдатель», – размышлял Братов, незаметно шевеля начинающими замерзать пальцами ног.

Немец залёг довольно удачно для Сергея. Голова его была не видна, но зато почти половина тела, где-то от груди, хорошо просматривалась. Немец, очевидно, вёл наблюдение через пролом или амбразуру, находившуюся вне зоны видимости Сергея. В отдалении также угадывался пулемётный расчёт противника. Возможно, где-то недалеко от немца залёг его напарник, который будет его прикрывать в случае чего. Но Сергей, как ни старался, как ни водил, почти не поворачивая головы, глазами, ничего больше не смог разглядеть.

Сам он сегодня был один, без напарника. Без Генки…

С Геннадием, совсем молодым, но очень ловким и смелым парнем из Рязани, Флакон познакомился три недели назад. Когда прямо здесь, в Сталинграде, начались ускоренные снайперские курсы, из их разведгруппы только Сергей смог пройти отбор на них. Что-что, а стрелял он метко. Генка тоже стрелял хорошо. Потом их поставили в пару. За две недели, полных опасных и напряжённых вылазок, они с Генкой сильно сдружились.

«Ну вот, две цели есть. Можно разобраться с ними и закончить на сегодня на этом участке. Перебраться в другой дом», – подумал Сергей, помня наставления инструктора со снайперских курсов.

Инструктор, седой крепкий лейтенант с квадратной фигурой, с лицом, практически полностью исполосованным багровыми шрамами, объяснял им особенности ведения снайперского боя: «Вы должны подобраться как можно ближе к противнику, но так, чтобы можно было быстро уйти. Поэтому заранее изучите и разработайте не меньше двух путей отхода с огневой позиции. И огневые точки выбирайте заранее. Главное – не только фрица подстрелить, но и живым назад вернуться. Чтобы продолжить уничтожать врага. А для этого хорошенько для себя запомните: враг у нас совсем не прост и хорошо и грамотно воевать умеет. У вас будет возможность с той позиции, где вы будете, – повторяю: с любой позиции – сделать один, максимум два выстрела. Помните это! После второго выстрела резко, ну просто сразу в несколько раз увеличиваются шансы противника либо накрыть вас миномётным огнём, либо подавить пулемётом, окружить, уничтожить или ранить и взять в плен. Вы знаете, за снайперами ведётся особая охота. И лучше вам не попадаться к фашистам живьём. На нашем брате они люто отыгрываются. За всех положенных нами немцев. Да и мы их снайперов никогда не жалеем. Поэтому стреляем один раз, редко – два раза – и сразу меняем позицию. А третьей пулей, знайте, вы стреляете в себя! Так что не забывайте об этом и не увлекайтесь. Какой бы хорошей и удобной вам ваша позиция ни казалась».

Много чего ещё рассказывал им тот инструктор. Сергей забыл его имя. Он засматривался на глубокие шрамы на его лице и от этого иногда терял нить и смысл того, что говорил инструктор. Но эту мысль он запомнил чётко: «Третьей пулей, считай, ты стреляешь в себя». Крепко эта мысль засела в его голове. И уже больше чем за две недели снайперской работы он никогда не изменял этому правилу. Всегда с одной позиции делал два выстрела и тут же её менял.

«Поэтому и жив пока, – подумал он, – вот только Генку не уберёг…»

С Генкой они попали под миномётный обстрел. Той ночью они так и не успели доползти до своих огневых позиций, намеченных накануне. Ползли, петляя в темноте по «ничейному», изрытому воронками пустырю. Этот участок хорошо просматривался и простреливался немцами. На небольшом возвышении у них там окопался пулемётный расчёт. Поэтому здесь можно было только ползти. Двигаться короткими перебежками было опасно.

Когда в воздухе завыли мины, до ближайшей стены и спасительной дыры подвала под ней оставалось метров двадцать пять. В эту дыру они должны были нырнуть и пройти дальше сквозным проходом-лазом в подвале под стоявшим здесь когда-то домом. Первые разрывы легли позади. Их осыпало комьями вздыбленной взрывами земли. Генка тихо окликнул его:

– Цел, Серёга?

– Цел. Ползём быстрей!

Когда до стены оставалось метров десять, разорвалось совсем рядом. Сергея обдало тугой ударной волной. Вжавшись в землю и с минуту перележав так, он тихо позвал Генку:

– Ген, живой?

– Живой. Но меня, кажись, задело, – прохрипел Генка.

Сергей развернулся и подполз к нему. Генка лежал на животе, чуть повернув вбок голову. В тусклом сумраке белело бледное лицо Генки. Он тяжело дышал и скрипел зубами. Ватник на его спине был изодран осколками в клочья. Приблизив лицо вплотную к лицу Генки, Сергей заметил, что с уголков губ у того тонкой струйкой течёт кровь. Сказал тихо:

– Держись, браток. Сейчас тебя назад оттащим.

Генка ответил ему слабым и очень испуганным голосом:

– Серёж… руки не слушаются, как деревянные… И ног своих я не чувствую. – И он, ещё больше побелев, чуть не закричал, брызгая изо рта кровью: – Я ног не чувствую! Серёж, посмотри! Ноги на месте? Не оторвало?!

– Целы ноги твои, братишка. Обе на месте. Не переживай. Так бывает при ранении, что ног не чувствуешь. Я тебя перевяжу. Ничего не бойся, я тебя не оставлю.

– Очень холодно мне, Серёж, – совсем тихо прошептал Генка, немного успокаиваясь.

Сергей ножом распорол ватник и пропитанную кровью гимнастёрку на спине товарища. Разорвав зубами свой медпакет, начал перематывать, забинтовывая Генке раны на спине. Генке крупным осколком перебило позвоночник, оставив огромную разорванную рану. Выше этой страшной раны из спины торчало ещё несколько мелких осколков. Сергей использовал оба санитарных пакета, свой и Генкин, потом снял с себя ватник и укрыл им раненого.

В воздухе снова противно загудели мины. Разрывы ложились совсем рядом. Сергей осторожно, стараясь не задеть раны, прикрыл собой Генку, пережидая обстрел. Он думал о том, сможет ли один унести тяжелораненого или лучше ползти за санитарами? Решил, что попробует сам донести его. Он боялся, что у Генки остаётся слишком мало времени. Помощь была нужна ему срочно.

Но когда миномётный обстрел закончился, Генка уже не дышал.

Поэтому и лежит Сергей сейчас здесь один, без напарника. И мысли у него об одном: постараться серьёзно поквитаться с фашистами. За всех погибших ребят из разведгруппы: Кирпича, Шило, Кошеню, Феликса, Монаха. И за Генку…

Но, несмотря на две очевидные цели: часового и залёгшего фрица, – что-то заставляло Сергея не спешить со стрельбой, а наблюдать дальше. Ему казалось, что раскрывать себя ещё рано. И он не стал стрелять, а решил ждать, хотя сам ещё не понимал чего.

Сергей замер. Вокруг него неспешно потекло время. Он чувствовал это движение времени. Сергей начал думать и вспоминать. Он вспомнил свой родной сибирский город, где вырос. Откуда ушёл на фронт в сорок первом. Ему казалось, что есть какая-то сильная связь его родного города с этим городом на Волге, который он защищает. В первую очередь эта связь проявлялась в названии. Здесь Сталинград, а там – Сталинск. И представлялся ему Сталинск младшим братом Сталинграда.

Сергею нравилось гордое, крепкое имя родного города. Он помнил и любил и прежние его названия: сначала Кузнецк, потом Новокузнецк. Это были тёплые и родные названия из его детства. И там, дома, многие по привычке продолжали именовать друг друга кузнечанами и новокузнечанами, хотя жили уже в Сталинске.

Родители его отца жили в деревне Казановке. До неё от Новокузнецка-Сталинска было довольно далеко. Но летом, когда отец уходил в отпуск, они часто туда ездили. Как говорил отец, «к старикам». Хотя его дедушка с бабушкой были ещё крепкими и подвижными. И никак их нельзя было называть стариками. Их домик стоял прямо в тайге. Сергей любил эти таёжные места, куда часто с отцом и дедом ходил собирать грибы и ягоды. Дед научил его стрелять из охотничьего ружья. Объяснял ему все хитрости меткой стрельбы.

Отец сбивал кедровые шишки, шелушил их, а Сергей выбирал самые большие и берёг до Нового года. Потом они их развешивали на настоящей большой ёлке. Сидя с ним в лесу на какой-нибудь найденной поляне, отец рассказывал Серёже разные интересные истории. В том числе об их родных местах, о родном Новокузнецке. И Сергея, всегда с замиранием сердца слушавшего эти рассказы, охватывала гордость за родной край, за свой город.

Эта гордость складывалась у него из самых разных вещей и понятий. Это прежде всего крепкие рабочие люди. Не зря называли их «кузнецкими людьми». Велико было их умение выплавлять из местных руд железо и многое делать из металла. В городе был построен могучий гигант, исполин – Кузнецкий металлургический комбинат. Все его называли просто: КМК. Комбинат обеспечивал всю страну чугуном, сталью и прокатом. В кузнецкую броню был «одет» каждый второй танк на фронте, каждый третий самолёт. Каждый четвёртый снаряд для фронта был изготовлен металлургами КМК.

Старые развалины Кузнецкой крепости – казачьего когда-то острога, раскинувшегося высоко на горе, за правым берегом реки Томь, куда он летом часто бегал с друзьями, – вызывали у него восторг. У Сергея захватывало дух от открывающегося с древней крепостной стены и с самих развалин вида на реку Томь, на простирающуюся внизу долину и на высокие холмы вдалеке. Этот вид завораживал его. Он мог подолгу стоять на старой, поросшей травой крепостной стене и смотреть в зелёную лесную даль за рекой. Отсюда, с этой крепости, и начал разрастаться город.

От отца Сергей узнал, что здесь венчался со своей первой женой великий русский писатель Достоевский, которого очень любили и почитали в их семье. И конечно, он был горд, что стихотворение Маяковского «Рассказ о Кузнецкстрое и о людях Кузнецка» изучали в школе по всей стране. Дети учили наизусть это стихотворение. А оно было о его родном городе!

«Я знаю – город будет, я знаю – саду цвесть, когда такие люди в стране в советской есть!» – вспомнилась ему концовка этого стихотворения.

«И разрушенный Сталинград тоже – будет. И тоже – будет цвесть! Когда закончится эта битва. Когда мы прогоним фашистов прочь с нашей земли, – подумал Сергей, – потому что действительно в нашей стране были, есть и всегда будут такие люди, о которых говорил в своих стихах Маяковский». Такие, как товарищи-однополчане: Генка, Александров Кирилл – их Монах, Охримчук – Дед, Волга – Волгин Иван – и как сотни и тысячи таких же бойцов, поднявшихся на врага и готовых на жертвенный подвиг во имя Отечества.

Он вспомнил самый первый день войны. Они с двумя закадычными друзьями-однокурсниками собрались купаться на Водную. Все в городе любили это место. Летом тут всегда много народу, постоянно проходят спортивные соревнования. Там же, на Водной, он прыгал с друзьями с парашютной вышки.

Сергею в начале июня исполнилось восемнадцать. Он оканчивал первый курс Сибирского металлургического института – СМИ – на Рудокопровой улице. Они бегали с друзьями на пары, проносясь мимо памятников Ленину и Сталину, а также монумента Серго Орджоникидзе, имя которого носил их институт. Это был самый первый большой отраслевой институт в Сибири, настоящий храм науки. Как гордились его родители, когда он поступил в СМИ, на технологический факультет! Он и сам был горд и старался учиться хорошо, хотя это было нелегко.

А тогда, 22 июня, они шли купаться по улице и увидели, как возле дома, у открытого на первом этаже окна, в котором был выставлен радиоприёмник, толпится народ. Вспомнив их первую реакцию на объявление о начале войны, Сергей горько усмехнулся: они втроём тогда сильно обрадовались:

– Вот здорово! Теперь фашистам дадим!

Жалко было только, что они, по всей видимости, не успеют попасть на фронт. Они считали, что фашистов разобьют за две недели, ну, максимум за месяц. Взбудораженные этой новостью, они вбежали к нему домой. Отец сидел на кухне, пил чай. Когда они, запыхавшиеся и радостно-оживлённые, влетели к нему, спросил их:

– Вы чего такие возбуждённые?

– Пап, так война началась с фашистами!

– Успокойтесь, друзья. Это совсем не повод, чтобы так ра-доваться.

Отец Сергея был на Первой мировой, воевал с немцами.

– Боюсь, эта война будет для нас тяжёлой и продлится долго. Немцы – опытные, наглые и смелые вояки, – сказал он серьёзно, – многие не вернутся с этой войны…

Тогда эти слова совсем не тронули их. И вот идёт второй год этой страшной войны. И не видно ей ни конца ни края. И мы отступили туда, куда никогда ещё не отступали, ни в одну из войн, бывших до этого, – за Дон, до самой Волги. До Сталинграда.

От долгого лежания начали неприятно затекать ноги. Да и холод от бетонного пола пробирался всё глубже в тело. Сергей лежал, поочерёдно незаметно то напрягая, то расслабляя мышцы, чтобы согреться и избавиться от неприятных ощущений, вызванных долгой неподвижностью. Так в своё время научил его делать старшина Охримчук. И это помогало.

Удивительный всё-таки человек их старшина. Откуда он столько всего знает? И силищи у него на пятерых, и на выдумку горазд. Его вот Флаконом нарёк.

– Фигура у тебя, – обратился к нему тогда Дед, скалясь, – подходящая. Ну просто чистый флакончик.

Так и не понял Сергей, почему старшина ему такое прозвище дал. Непохож он ни на какой флакон! И фигура у него как фигура. А как назвал он его Флаконом, так это прозвище и приросло к Сергею. Словно он Флаконом и родился. Он и сам уже забыл, что поначалу этот позывной ему глупым показался. И тут их старшина оказался меток и точен.

Вдруг что-то начало меняться. «Наблюдатель» всё так же оставался неподвижен, но «фриц-часовой», как мысленно их обоих окрестил Сергей, подобрался и вытянулся, почти наполовину высунув свою башку в каске из траншеи.

«От моей пули эта каска тебя не спасёт», – только подумал Сергей, как в траншее показались фигуры в тёмно-серых шинелях.

«Три офицера и сопровождающие – вот это улов!» – радостно пронеслось в голове Сергея. Сердце застучало, но он дал себе команду успокоиться. Стрелять в возбуждённом состоянии нельзя.

Один из офицеров начал что-то спрашивать у часового. Сергей заметил, как почтительно остальные склонились перед этим офицером. «Вот он! Самый главный у них, командир», – отметил Сергей.

Мысль заработала лихорадочно: «Убираю командира, потом – остальных двух офицеров. Рискну сегодня три раза выстрелить – и в отход». Не давал покоя только неподвижный «наблюдатель». Вдруг всё-таки снайпер?

Решение пришло мгновенно: «Сначала – командир, потом – „наблюдатель-снайпер“, потом – остальные офицеры. Если удастся».

«Командир» взял услужливо переданный ему другим офицером бинокль и стал смотреть через него в сторону наших позиций. Прижав бинокль к глазам, он медленно переводил его, всё ближе поворачиваясь к укрытию Сергея. Сергей осторожно, стараясь не делать лишних движений, прицелился и терпеливо ждал. Когда офицер уже полностью развернулся в его сторону, он аккуратно взял на мушку округлый, поблёскивающий окуляр бинокля и плавно спустил курок.

Он уже не смотрел на «командира», каким-то глубоким своим чутьём зная, что попал тому через бинокль точно в глаз. Только отметив едва заметное движение «наблюдателя», Сергей быстро перевёл прицел на него, выцелил грудь и снова нажал курок. Успел заметить, как немец дёрнулся от вошедшего в тело свинца, не успев повернуть в сторону Сергея вывалившуюся из рук снайперскую винтовку.

«Всё-таки это снайпер!» – мелькнула радостная мысль.

Здесь также не было никаких сомнений: Сергей попал точно, и этот выстрел для немецкого снайпера стал смертельным.

«Теперь уходить!»

Резко повернув, перезаряжая, ствол винтовки к офицерам, Сергей от удивления чуть не присвистнул. Оставшиеся офицеры и не думали прятаться! Один стоял, подхватив убитого командира. Другой растерянно озирался. Остальные тоже стояли на месте.

«Да что это за немцы такие необстрелянные? Откуда они тут? Нельзя упускать такой шанс!» – молнией сверкнуло в голове у Сергея. И он, действуя методично, как на стрельбище, сначала всадил пулю в голову озирающемуся офицеру – успел увидеть, что попал тому в горло. Другую пулю положил прямо в лоб державшему командира офицеру. Один из «свиты», видимо более обстрелянный, чем остальные, упал, закрыв собой офицера. Потащил его в сторону. Сергей всадил ему пулю в бок. По тому, как замер, дёрнувшись, немец, сразу понял: попал хорошо. Остальные запоздало попадали, но с его позиции оставались видны.

«Ну вот, уже три пули в себя выпустил: третью, четвёртую и пятую, – пронеслось у него в голове. – Ну и пусть! – азартно ответил он сам себе. – Зато с собой этих гадов побольше заберу».

И Сергей начал расстреливать попадавших на дно траншеи немцев. Сначала уложил «часового», потом – ещё кого-то и ещё…

В воздухе протяжно завыли мины. Отбойным молотком глухо застучал по остаткам стены, где прятался Сергей, крупнокалиберный пулемёт. Сергея резко, словно кувалдой, ударило в плечо, потом в кисть и ключицу. Руки перестали слушаться, винтовка вывалилась из них. Потом сильно ударило в грудь и по ногам. Голова закружилась. Перед глазами поплыли разноцветные круги. Потом всё потемнело. И сквозь эту наползающую на сознание тёмную, беспросветную пелену, через шум летящих прямо на него мин Сергей успел зло и одновременно торжествующе подумать: «Это не вы, гады, меня убили! Это я сам! Сам так решил!»

10

От входа в землянку Зину отбросило взрывной волной. Сильно испугалась. Села на песок, голова кружилась, а тело ныло, машинально охлопала себя руками: «Цела, не задета, слава богу!» И вдруг от этого грохота, внезапных вспышек в темноте, от липкого страха, обиды и навалившейся на неё жалости к себе Зина расплакалась. Впервые за последние месяцы. В голове промелькнуло: «Вот увезу раненых на левый берег да там и останусь!» Но, постепенно приходя в себя, вытирая слёзы и поднимаясь, она даже удивилась своей минутной слабости: «Что это со мной? Нет! Здесь моё место. И никуда я отсюда не уйду».

Она вернулась к землянке, которая была врыта в высокий правый берег Волги. Многометровые крутые склоны спасали от постоянных обстрелов и бомбёжек. Но и сюда иногда прилетали такие вот «приветы» от немцев. Эти землянки и блиндажи использовались для временного укрытия раненых перед их отправкой на левый берег. Их называли первичными медпунктами. Тут с ранеными осталась только Иванова Ольга. Остальные санитары уже вернулись на боевые позиции. «Надо идти», – тряхнув головой, подумала Зина.

Зинаида выросла среди врачей. В семье Громовых все, неизвестно в каком поколении, были врачами. И мама с папой, и дедушка с бабушкой, и старший брат принадлежали к этой славной династии. В семье тёти, маминой сестры, тоже все были связаны с медициной.

Они жили в Смоленске. В раннем детстве Зина считала, что чудесный город их, да и весь мир, окружавший её, населены исключительно врачами, или, как сама она тогда говорила, «доктурами». Поэтому, знакомясь во дворе с детишками-сверстниками, она непременно спрашивала: «А ты каким доктуром станешь?» А у каждого незнакомого ей взрослого она неизменно интересовалась: «А вы что лечите?» И очень удивлялась, когда этот взрослый не мог ей внятно пояснить, почему он ничего не лечит.

Вопрос выбора профессии для Зины не стоял, потому что, как сказал её папа, нет на земле прекрасней и благороднее труда, чем труд человека, спасающего жизни других людей и облегчающего их страдания. После окончания восьмого класса Зина пошла учиться в Смоленский медицинский техникум. Он появился, как рассказал ей отец, в Смоленске в первые годы после революции и назывался «Дополнительные курсы ротных фельдшеров».

Отец Зины, Михаил Григорьевич Громов, сам когда-то учился здесь. Тут он познакомился с мамой Зины, Марией Савельевной. Потом они поженились, и у них родился сын. Мальчика назвали Григорием. Когда он немного подрос, мама с папой поступили в Смоленский государственный медицинский институт: сначала – папа, через год – мама. Михаил Григорьевич учился на лечебном факультете, а Мария Савельевна – на педиатрическом. Папин курс был первым выпуском института. Мама окончила медицинский институт через четыре года после папы, так как, когда она училась на втором курсе, у них родилась Зина.

Родители Марии Савельевны, дедушка и бабушка Зины, работали преподавателями в том же институте. До этого у каждого из них была серьёзная медицинская практика. Дедушкиной областью была хирургия, бабушка специализировалась по ЛОР-болезням. Родителей папы Зина не видела, они погибли в Гражданскую войну, но папа рассказывал, что они тоже были медиками. Старший брат Зины, Григорий, стал, как и дед, и отец, хирургом. Мама Зины стала работать врачом-рентгенологом.

Получив после окончания медтехникума рабочую специальность «помощник санитарного врача», Зина поступила в медицинский институт, на лечебный факультет. На первом курсе из большого количества ухажёров Зина выделила одного скромного и крепкого паренька, студента третьего курса Николая. Ухаживал он за Зиной весь весенний семестр. Серьёзно был настроен, да Зина не хотела тогда никаких серьёзных отношений. Однако ухаживания Николая она принимала благосклонно. На второй курс ей, а на четвёртый курс Николаю так и не пришлось перейти: началась война. Николай сразу ушёл врачом на фронт. Позже, глубокой осенью, она узнала, что он погиб в Киевском котле.

В предвоенные годы и папа, и мама, и Гриша работали в знаменитом Смоленском военном госпитале. Где работать и ей, если бы не война.

Основанный задолго до революции, ещё императором Александром I, как Смоленский военный лазарет, госпиталь прошёл со страной через все войны, в которых она участвовала.

Во время жестоких боёв русских войск с армией Наполеона в 1812 году на землях Смоленской губернии госпиталь принимал тысячи раненых. Помощь оказывали не только воинам, но и гражданскому населению и пленным французам.

В Крымскую войну, когда приток раненых был очень велик, госпиталь стал активно привлекать к работе сестёр милосердия. В ту войну был накоплен бесценный опыт подготовки и использования медицинских сестёр, и Смоленский военный госпиталь стал одним из первых в России, открывших женщинам дорогу в медицину.

В годы Русско-японской войны Смоленский военный госпиталь принимал раненых и больных офицеров и солдат с Дальнего Востока. Продолжил он свою работу и в тяжёлые годы Первой мировой.

Во время Гражданской войны к основным задачам военных врачей добавилась ещё одна – борьба с тифом, охватившим всю Смоленщину.

В период Советско-финляндской войны госпиталь был преобразован в эвакуационный, и поступали в него раненые и больные непосредственно с фронта.

В июне 1941 года, уже в первую неделю войны, Смоленск постоянно бомбили фашисты. Госпиталь сразу оказался переполнен тысячами раненых. В начале июля 1941 года началась эвакуация города. Мединститут вместе со всеми сотрудниками и оборудованием был вывезен из Смоленска в Саратов. В числе сотрудников были дедушка с бабушкой. Они взяли с собой в эвакуацию Зину.

Родители вместе со всем персоналом военного госпиталя выехали сначала за Смоленск, в посёлок Кардымово, затем из Кардымово за Урал, в город Серов Свердловской области. Эвакуация из Кардымова проходила через Соловьёву переправу, где их с воздуха обстреливали фашисты. Врачи делали операции и перевязки прямо в поле, под открытым небом. Это продолжалось и днём, и ночью, несмотря на бомбёжку. Всё поле было завалено использованными бинтами, так что даже травы не было видно.

Позже, когда госпиталь передислоцировали в Серов и развёрнули как головной эвакуационный, из маминого письма Зина узнала, что тогда на Соловьёвой переправе папа был ранен осколком. Но после того, как ему оказали первую помощь, он отказался переправляться с ранеными и продолжил работать рядом с мамой.

Брат Гриша с начала войны был направлен в медико-санитарный батальон 149-й стрелковой дивизии, которая прибыла в июле 1941 года в город Киров Смоленской области. Немцы уже подступали к самому Смоленску и Рославлю. Брат писал ей, что начались тяжёлые, бесконечные бои.

«…Снаряды, бомбы рвутся днём и ночью, – читала она в его письме. – Пули носятся без остановки. Много, очень много раненых. И я, дорогая моя сестричка, получаю здесь, в этой неразберихе, своё боевое крещение. Вижу я не царапины, которые раньше когда-то приходилось перевязывать, а рваные открытые раны, которые срочно надо оперировать. А спасти хочется каждого! Что, как ты понимаешь, в наших условиях невозможно…»

От него она потом долго не получала писем. Много позже, уже в 1942 году, нашло её письмо брата, в котором он сообщал, что жив-здоров, в конце 1941-го была расформирована его дивизия, успевшая повоевать в окружении и вырваться остатками из него, а также откатиться под Москву. А ещё писал ей Гриша, что с апреля 1942-го служит он в дивизионном медсанбате 13-й гвардейской дивизии А. И. Родимцева.

В эвакуации в Саратове Зина ходила встречать поезда с ранеными. Она помогала бригадам медиков делать перевязки, умывать и кормить раненых. Старалась делать для них всё возможное. В один из таких дней, когда она ухаживала за ранеными в эвакогоспитале, у неё на глазах умер старый солдат. Он был весь в бинтах. Умирая, тихо сказал ей: «Жаль, доченька, только одного мне: что я умираю, а так мало побил фрицев».

Тогда она окончательно решила, что обязательно должна идти на фронт, спасать раненых там. Она настойчиво этого добивалась и в середине сентября была направлена в медсанбат стрелковой дивизии, сформированной в составе резервной армии в Саратове.

Сразу по прибытии на фронт она впервые принимала раненых, совсем молоденьких ребят. Их несут, а они плачут… Оторопела она сначала: «Как так?» Потом уже поняла, что плачут ребятишки не от боли, а от отчаяния. В первый день, как их привезли на фронт, – а многие сюда добровольцами рвались – некоторые ни разу не выстрелили даже. Не выдали им, оказывается, винтовки и сразу отправили в бой. Оружия тогда не хватало на всех. А у немцев – и миномёты, и танки, и авиация. Бежали в бой кучно, товарищи падали, кто-то подбирал винтовки, гранаты, а иные так с голыми руками и шли в атаку. Как в драку. А там – танки. Тяжело им было. Но понимала Зина, что тем, кого ранило в таком бою, сильно повезло: не убило.

Своё собственное боевое крещение она получила в декабре, когда её дивизия освобождала оккупированные районы Рязанской области. Тогда ей показалось, что этот первый бой никогда не закончится.

Она металась с санитарной сумкой от одного раненого к другому под разрывами снарядов, в дыму, между воронками. Подползала к раненому, с силой разрывала на нём одежду, чтобы оголить и перебинтовать рану. Когда это не удавалось сделать руками, она надрезала ножницами и зубами рвала неподатливую ткань. Потом, перебинтовав, затаскивала раненого в воронку или в другое безопасное место. И снова отползала к зовущим, тянущим к ней руки раненым: «Ранило! Сестричка, спаси! Здесь я!»

Кто кричал жалобно. Кто звал на помощь грубо, матерясь и подгоняя. Кто молча хватался, тянул за полы шинели, за рукава. Кто плакал, а кто уже и не звал никого: откричавшись и отплакавшись, умолк навечно. А бой всё не заканчивался. От грохота, крови, от всего этого жуткого зрелища, от сжимающего горло страха она всё делала как заведённая машина, совсем потеряв счёт времени.

Но тяжелее всего было, когда их дивизии приходилось в срочном порядке отступать. Это всегда было внезапно. Только остановились. Только поставили и развернули госпиталь. Только-только под завязку загрузили его ранеными. Как вдруг – срочный приказ эвакуироваться. И они с другими санитарами начинали поспешно грузить раненых. Кого успевали, а кого – нет: машин не хватало. А командиры торопят, приказывают: «Всё! Оставляйте. Догоняйте основные части. Уходите сами!»

Зина вспомнила, как раненые на них смотрели, провожали глазами. И всё… всё читалось в их взглядах: и боль, и обида, и смирение, и прощение. Невыносимо это было. Её в такие минуты охватывало такое отчаяние, такая горечь, что казалось, не останется никаких сил жить дальше.

Кто из раненых мог подняться, тот шёл за ними. Кто не мог – оставался лежать. Иные тихо просили: «Братцы, сестрички, не оставляйте нас немцам. Лучше пристрелите…» Как же тяжело было осознавать, что никому из них она не в силах помочь. Зина боялась поднять на них глаза. И всё плакала, плакала.

Нет ничего хуже такого отступления. Потом, в те недолгие, но радостные дни, когда уже наступали, отгоняя немца от Москвы, ни одного нашего раненого не оставляли. Даже немецких раненых подбирали, перевязывали.

Но когда вспоминалось Зине, как своих раненых фашистам оставляли, так сразу руки опускались. Думала она, что никогда больше ни к одному из раненых немцев не подойдёт. Но на следующий день опять шла и опять перевязывала.

А потом она сломалась. Как тонкое деревце от сильного ветра. Сердце не выдержало. Случилось это в тот недолгий период, когда Зина работала операционной сестрой у капитана-хирурга их медсанбата. Был он примерно такого же возраста, как её старший брат, и звали его так же, Григорием. Григорий Иванович. Специализировался он на ранениях в брюшную полость. Всегда это были крайне сложные и опасные, а часто смертельные раны. По три, по пять часов могли длиться операции. Григорий Иванович вырезал кишки целыми кусками, потом долго их сшивал. Всегда внимательно проверял, чтобы не осталось ни малейшего отверстия.

Небывалая сила была заключена в этом молодом враче. Зинаиде он казался двужильным, человеком из стали. По пятнадцать часов мог он почти не отходить от операционного стола. Засыпал только на несколько минут, стоя с поднятыми вверх руками, чтобы соблюсти стерильность.

Зина, как и многие другие операционные сёстры, бывало, не выдерживала. Помнила, как приходилось стоять и стоять у операционного стола. Ноги давно отекли, и ей казалось, что они сейчас вывалятся из кирзовых сапог. Глаза до того уставали, что казалось, трудно их будет даже закрыть. И вдруг незаметно она утыкалась головой прямо в оперируемого: «Спать! Спать. Спать…»

Не верила поначалу Зина, что с такими тяжёлыми ранами человека спасти можно. А он спасал! И многих. Тяжело проходили эти операции. Лежат мальчики. Бледные лица покрыты засохшей кровью, крупными каплями пота. С застывшей на них, будто одной на всех, маской-печатью боли и страдания. Очередь на операцию на улицу порой выстраивалась. Некоторые ждут, свернувшись клубком под плащ-палаткой прямо на земле. А как трудно потом приходить в себя после таких тяжёлых ран и сложных операций! Не всем прооперированным суждено было выжить.

После операции бойцам очень хотелось пить. Зина с помощниками-санитарами «кормила и поила» их уколами глюкозы и физраствором внутривенно. Все они сильно мучались от болей. Приходилось часто вводить обезболивающее, которого всегда недоставало.

День сменялся ночью словно по заведённому кругу – в тяжёлой, практически непрерывной работе. Казалось Зине, что за пределами госпиталя уже ничего нет. Весь мир исчез, развеялся дымом. И не осталось ни света солнечного, ни деревьев, ни травы, ни птиц. И не осталось в этом мире никаких запахов, кроме пропитавших всё насквозь, неизменных и навсегда для неё оставшихся трёх запахов войны: йода, хлороформа и крови.

От такой работы, от постоянного нервного напряжения Зина сильно ослабела. Сердце порой начинало бешено колотиться, давило, сильно сжимало всю грудь. Выступала испарина, кружилась голова. Однажды она плюхнулась в обморок прямо посреди палатки с ранеными. Хорошо ещё, что не в операционной. Когда это случилось первый раз, посидела, отдышалась, воды напилась – отпустило. Потом обмороки стали повторяться чаще.

Командир их медицинского взвода, военврач второго ранга, узнав об этом, долго беседовал с Зиной. Разобраться пытался. В конце концов списал её в тыл, чтобы она восстановилась, пришла в себя. В таком состоянии нельзя было продолжать здесь работать. Да и сама Зина это понимала.

Так и оказалась она в Заволжском госпитале под Сталинградом. Тогда это ещё тылом считалось. И действительно, работая там старшей медсестрой, постепенно отошла, оттаяла, успокоилась и пришла в себя Зинаида. К тому же умудрилась, кажется, влюбиться в занесённого сюда войной раненого бойца, молодого, красивого, умного, спокойного и крепкого, с простым и светлым, как и он сам, именем – Иван.

Как странно и необычно всё получилось. Были у неё мужчины. И там, на фронте, и в госпитале. Но всё это так, ненадолго и неглубоко. По каким-то неписаным обычаям военного времени всё случалось, происходило быстро, легко и так же потом проходило. Вроде и не с ней всё это было, а война всё списывала.

Но с Ваней что-то совсем другое было. Сложно ей было до конца в себе разобраться. Да тут ещё его Ольга. Удивительной была их встреча, надо же было случиться такому совпадению. Чудеса, да и только.

Сама себе не могла объяснить Зина, почему так привязалась она к Ивановой Ольге. И месяца они вместе в госпитале не проработали, а сблизились, стали подругами. Зина, конечно, ничего ей о своих чувствах не сказала. Как и о том, что у них в палате с Иваном было. Да ведь тогда и не было ничего.

Надо было избавляться ей от этих никому не нужных чувств. Увидела Зина, как сильно эти двое любят друг друга. И не получалось у неё относиться к Ольге как к сопернице. Зная, как Иван любит Олю, как она ему дорога, и Зина начинала испытывать к ней тёплые чувства. Хотелось ей заботиться об Ольге. Для Вани хотелось. Никогда ничего подобного ранее Зина не чувствовала. Новое это было, незнакомое ей ощущение.

Поработав в Заволжском госпитале, Зина опять, как раньше в Саратове, начала томиться оттого, что она не на фронте. Хотя и работы в госпитале было много, и старались они здесь, конечно, для раненых. Но стремилась она на передовую – туда, где могла принести наибольшую пользу. И в эти дни таким местом был упорно сражающийся Сталинград.

Ещё случилось событие, которое укрепило Зину в решении отправиться на фронт. В тот день, когда к ним в госпиталь поступила медсестрой Иванова Ольга, привезли к ним из Сталинграда раненную в ноги санинструктора разведроты Марию. Ранило её осколком гранаты. Ранение было серьёзным, но неопасным. Их госпиталь был промежуточным пунктом. Через два дня планировалось отправить Марию в другой госпиталь на операцию.

По тому, как засуетилось руководство госпиталя, старясь выделить Марии отдельную палату, Зина поняла, что прибыла к ним далеко не рядовой санинструктор. И действительно, Мария была живой легендой, о которой много писали в дивизионной, фронтовой и армейской газетах. Более чем четыре сотни спасённых воинов, вынесенных с поля боя, было на её счету. Она была награждена орденом Ленина и пользовалась заслуженной славой лучшего санинструктора фронта.

Глядя на эту задорную, миловидную девушку с доброй, открытой улыбкой, с запрятанными в глубине зелёных глаз озорными смешинками, трудно было представить, что она не только отважная медсестра, но и разведчик, участвовавший в боевых операциях.

Как и большинство таких людей, простая и непритязательная Мария смутилась оказанным ей приёмом. Она наотрез отказывалась одна занимать выделенную ей маленькую палату, несмотря на то что это было всего лишь на сутки, максимум двое. Уговорила её Зинаида, сказав, что с ней будут ночевать они с Дашей. И следующую ночь, отдав свою комнату в полное пользование Ольге с Иваном, они провели в палате с Марией.

Полночи прошло в разговорах. Они узнали, что Марии через две недели исполнится двадцать один год, что на войне она с июля 1941 года, дважды ранена. Это ранение – третье. «Ночью в разведке зацепило осколком гранаты, – сказала им Мария. – Ну, задело так себе. Да только неудобно очень, что ноги».

Она рассказала им о своей родной Слободке в Одесской области. О том, как погибли в начале войны при бомбёжке её сестра и брат и тяжело ранило мать. Как она, девятнадцатилетняя, рвалась на фронт, а её не брали. Как удалось наконец упросить начальника медсанбата одной из дивизий взять её и как ушла она с отступавшими войсками Южного фронта, покидая родные земли своей малой родины, Украины.

– Как же я, девочки, люблю свою Украину, – говорила Мария. – Все, кто там родился, не могут её не любить. Знаете, когда кто-то произносит слова о нашей большой Родине, то я всегда представляю себе родной дом, дворик весь в зелени, раскидистое абрикосовое дерево, стол под ним, за которым мы всей семьёй собирались, и подсолнухи, цветущие у дома. Представляю простых людей, среди которых выросла. И за эту мою Родину, и за её простых людей мне и смерть нестрашна. Вернуться бы только поскорей в свою часть! Мы все там одной большой семьёй стали.

– Какая ты бесстрашная, – зашмыгала носом Даша.

Мария только мягко улыбнулась ей:

– Не бывает такого, Дашенька, чтобы страха не было. – И, помолчав немного, продолжила: – Перед самим ранением этим, за три дня, тридцатого сентября, знала бы ты, сколько страху я натерпелась! В семь утра пришёл приказ о наступлении. Нашу роту вперёд выбросили. Пришлось выносить много раненых.

К шестнадцати часам немец пошёл с танками в контратаку. Наши отступили метров на триста. А я в то время выносила раненого командира и бросить его не могла. Втащила в окоп, сама легла сверху. Танк немецкий начал наш окоп утюжить и прошёл прямо над нами – вот это самый страх и ужас был! Не дай бог такое снова пережить, и никому не пожелаю этого. Хорошо ещё, что сталинградская земля такая твёрдая. Только поэтому и жива сейчас. Наши только через полчаса снова пошли в наступление и отбили позиции.

Они все трое помолчали. Мария подмигнула смотревшей на неё во все глаза Даше. Даша была не намного её младше, но очень они друг от друга отличались, так, что казалась она рядом с Марией маленькой девочкой.

Помолчав, задумчиво улыбаясь, Мария продолжила:

– А вообще, девочки, я всегда была боевой и решительной. Однажды прибыл в нашу часть молоденький командир. Я проходила мимо, а он сказал что-то в мой адрес и сам засмеялся. Я подошла к нему. «Повтори», – говорю. А он только ухмыляется. Я ему снова: «Повтори!» – и рукояткой пистолета ему по голове… Когда комдив узнал об этом, он лишь одобрил мои действия. Нечего женщин унижать. На войне, девочки, женщина ещё и саму себя защищать вынуждена. Мало ли какой подлец на пути попадётся. А мы ведь мечтаем встретить каждая своего, единственного и родного…

Затихли тут девушки. Каждая о своём задумалась.

Позже, гораздо позже Зина узнает, что Мария после лечения вернётся на фронт, в свою родную роту, в свою «семью». Будет она командиром санитарного взвода. Будут о ней не только писать в газетах, но и сочинят песни и стихи. И любовь свою, того родного и единственного, найдёт она на фронте. И незабываемой легендой станет один из её подвигов.

Зимой займет её дивизия высоту на подступах к Сталинграду, а немцы захотят её вернуть. Будет бой. Фашистские танки отступят, но на «ничейной» земле останется раненый командир. Не раз будут пытаться вынести его санитары, но всех их убьют. И тогда Мария, сняв ушанку, встанет во весь рост и сначала тихо, а потом всё громче запоёт свою любимую песню «Я на подвиг тебя провожала». И умолкнет всё вокруг: и с нашей стороны, и с вражеской. А она подойдёт к лежащему на снегу командиру, положит его в санки и, совсем не прячась, повезёт к своим. Будет идти и думать: «Только не в спину, пусть лучше в голову стреляют». И уже взявший её в прицел немецкий снайпер не сможет нажать на курок. И никто из немцев тогда не сможет выстрелить в женщину, которая так открыто и спокойно идёт на смерть, чтобы спасти жизнь.

Всё это будет потом. А сейчас при свете тусклой лампы в их госпитальной землянке они слушали Марию. И со всё возрастающей силой росло и крепло в Зине желание скорее отправиться туда, куда рвалась эта удивительная, храбрая женщина, – на правый берег Волги, в Сталинград.

В Сталинграде находился её брат. Дивизия Родимцева вела в городе тяжёлые бои, и Григорий, конечно, был там. Отделения дивизионного медсанбата 13-й гвардейской стрелковой дивизии располагались на обоих берегах реки. Раненых доставляли в «операционную» отдельного армейского полевого подвижного госпиталя, которая находилась в канализационной трубе в откосе крутого правого берега Волги. Там как раз и работал её брат. Рядом, в районе устья оврага Долгий, располагался и штаб дивизии Родимцева, перебазировавшийся туда в начале октября из водостока Банного оврага. В этой «операционной» оказывалась первая помощь, проводились операции. Легкораненые оттуда возвращались обратно в окопы. Тяжёлых ночами переправляли на левый берег.

Зина хотела быть рядом с братом. А теперь в Сталинграде был ещё и Волгин. Она знала, что и Ольга, наскоро увидевшись с Иваном, тоже всё это время не переставала думать о том, чтобы отправиться в город, поближе к нему.

В осаждённом Сталинграде к этому времени остались в основном медицинские пункты частей и соединений. В условиях пылающего, непрерывно сражающегося в уличных боях города такие медпункты сами медики Сталинграда полушутя-полусерьёзно называли «нашим тылом». Туда, в этот «тыл», санитары и санинструкторы оттаскивали волоком на плащ-палатках и на своих спинах раненых. Были ещё в городе отдельные армейские полевые подвижные госпитали. Их развёртывали в блиндажах, подвалах и развалинах зданий, в землянках, волжских обрывах.

Всё медицинское хозяйство в Сталинграде размещалось очень близко к линии фронта. Ежедневно надо было выносить с передовой сотни тяжелораненых бойцов. Под разрывами снарядов и пулями, когда из-за огня противника нельзя было поднять головы, санитары Сталинграда переползали от одного раненого к другому, не помня себя от усталости, загнав свой страх глубоко внутрь, забыв его совсем, оставив его «на потом».

Санитары делали раненым перевязки, прятали их в воронках и канализационных трубах, чтобы потом оттащить к медицинскому пункту, а после передать в подвижной госпиталь либо переправить ночью на левый берег.

Все медсанбаты 62-й армии и все хирургические полевые подвижные госпитали первой линии размещались за левым берегом. Туда и шёл ежедневно, точнее, еженощно поток раненых защитников города. Как только становилось достаточно темно, раненых большими группами собирали у причалов переправ. Ждали, когда подойдут плавсредства. В основном это были бронекатера, но так как их не хватало, то дополнительно использовались пароходы, баржи, лодки, а иногда, очень редко, и просто плоты.

В районе Тракторного завода и завода «Баррикады» наши сапёры соорудили пешеходные мостики, которые соединили сталинградский берег Волги через узкую Денежную Воложку с островом Зайцевским. Это была понтонная переправа. Эти штурмовые мостики, как их прозвала солдатская молва, кое-как выдерживали обстрелы, и по ним переправлялись легкораненые.

Штурмовые мостики спасли тысячи жизней наших воинов. Раненых с передовой, обычно в темноте, вначале сносили к берегу. Здесь им оказывали помощь и сортировали. Затем по мостику «на горбу», а тяжёлых, лежачих на носилках доставляли на Зайцевский остров. Потом раненых клали на повозки, везли на другую сторону острова и снова сгружали. Затем относили на катера, которые перевозили раненых на левый берег. Здесь их вновь вначале сгружали, а потом распределяли на машины или повозки, которых, бывало, приходилось долго дожидаться. И уже тогда отправляли в медсанроту или сразу в эвакогоспиталь. И всё это – зачастую под огнём врага. В любой момент мог начаться артналёт или авиабомбардировка.

Центральная переправа Сталинграда была занята немцами и перестала существовать уже в конце сентября. После этого эвакуация раненых 62-й армии шла через разместившийся в Банном овраге хирургический полевой подвижный госпиталь № 689. Там и была организована переправа, которая будет работать всю Сталинградскую битву, и только через неё будет переправлено в итоге более 50 тысяч раненых.

На левом, казалось бы, спасительном берегу у переправы 62-й армии было два причала: Северный и Южный. Оба они, а также подходы к ним свободно просматривались немцами с противоположного высокого берега и хорошо были ими пристреляны.

Каждый рейс, отправлявшийся на левый берег с ранеными, сопровождала сестра с санитарной сумкой, чтобы поддерживать раненых и помогать пострадавшим при обстрелах.

Зинаиде хорошо было известно, как остро стоит в осаждённом городе вопрос с нехваткой медицинского состава. Причин этому было много. Одной из них был и первоначальный недокомплект. Половина медработников была призвана и мобилизована из запаса. Многие врачи не имели практического опыта работы, так как успели окончить только ускоренные курсы в 1941–1942 годах. Врачи же со стажем в большинстве своём не имели военного опыта, особенно в лечении огнестрельных ран. Почти половина из всех медсестёр попали в армию, успев окончить, как Ольга, четырёхмесячные курсы Красного Креста. Но основной причиной нехватки были многочисленные потери на фронте среди санинструкторов, медсестёр и санитаров.

В городских боях за Сталинград санитарам нередко приходилось бывать и стрелками в окопах. Санитар на поле боя сразу становился хорошей мишенью для автоматного, пулемётного и даже артиллерийского или миномётного огня. Бывало, что немцы специально охотились за санитарами, прицельно выстреливая их.

Поэтому немного было желающих по своей воле отправиться на правый берег Волги, и Зина не сомневалась, что у них с Олей получится попасть в Сталинград. К тому же она знала, как и через кого действовать, чтобы их не только направили в город, но и в нужное им подразделение. Поначалу Зина хотела попасть в тот медсанбат, где был сейчас её брат, но не получилось. В итоге после всех усилий Зине с Ольгой удалось получить направление в отдельный медсанбат стрелковой дивизии, в расположении которой находился батальон, куда входила рота, где служил Волгин.

11

Покинув госпиталь, Зина с Олей уже затемно были на переправе. Холодом и тревогой веяло от Волги. Зине показалось, что всегда невозмутимая, величавая река сейчас текла беспокойно, стараясь побыстрее проскочить мимо города, обогнуть его. С реки дул сильный ветер, смешивая свою холодную свежесть с гарью и дымом. С этими, ставшими уже ненавистными, запахами войны.

По воде, закручиваясь в воронки, ходили мелкие волны. Воронки пенились, сворачивались и разворачивались. Их уносило сильным течением.

На переправе заканчивалась разгрузка раненых с переполненных речных судов. Зина удивилась, заметив, что в Сталинград все они возвращались полупустыми.

Их с Ольгой взял на борт один из бронекатеров. Перед ним на правый берег отошёл паром, на который погрузили какое-то имущество и продовольствие. На их бронекатер загрузили боеприпасы. Вместе с ними на правый берег переправлялась небольшая, человек из десяти, группа бойцов. Все они возвращались в свои подразделения после ранений.

Перед самой погрузкой на Ольгу набросился, обхватив и подняв на руках, один из матросов с бронекатера. Он смеялся и долго не отпускал Олю на землю. Она болтала в воздухе ногами. Наконец Ольга вырвалась со словами:

– Саша! Ты, как всегда, неудержим. – И, уже обращаясь к Зине, сказала: – Знакомься, Зина. Это Александр, самый близкий друг Ивана. Мы все в одной школе учились.

Матрос вытянулся перед Зиной, прищёлкнул каблуками и бодро отрапортовал:

– Имею честь представиться: командир зенитной установки младший лейтенант Александр Дудка.

Он широко улыбнулся, показав белые ровные зубы. И эта беспечная и наглая улыбка показалась Зине очень привлекательной. Так она подходила к его открытому лицу, к этим его лихим глазам, смотревшим при этом на неё очень внимательно и глубоко.

Дудка, не переставая улыбаться, добавил:

– Вам, Зиночка, можно меня называть просто Саня, ну, или Сашенька.

Зина улыбнулась, подумала: «Каков орёл!»

Она протянула ему руку и сдержанно представилась:

– Зинаида, фельдшер. Вам, Александр, можно меня называть просто Зинаида Михайловна.

Саня расхохотался, поклонился ей и выдал:

– Как редко можно встретить красивую и умную девушку, ещё и с отменным чувством юмора. Зина, вы прекрасны!

Саша Зине очень понравился. «Жаль только, что он чуть ниже меня ростом», – подумала она.

– Саш, а что так мало бойцов на тот берег? – перебивая его, озабоченно спросила Ольга.

– Да в последние дни мы всё больше из Сталинграда солдатиков раненых возим. А туда – харчи да боеприпасы, но мало. А бойцов из пополнения чего-то совсем не густо…

Надо было отправляться. В небе над рекой изредка взлетали немецкие ракеты. Каждая такая вспышка сопровождалась миномётным и пулемётным огнём. Они доплыли до острова, откуда перебежали с Олей по штурмовому мостику. Было немного жутко: мостик ходил ходуном, раскачивался, а вокруг него бурлила вода.

Сразу направились на полковой медицинский пункт. Оттуда смогли потом прийти на позиции роты Ивана. Благо было небольшое затишье. Нашли его отделение только к полудню. Когда к ним вышел ошарашенный их появлением Иван, Зина с трудом узнала в похудевшем, с ввалившимися щеками, заросшем щетиной бойце того Ваню, что чуть меньше месяца назад покинул их госпиталь.

С того дня началась у них с Ольгой работа в Сталинграде. Их группа передового медицинского пункта стрелкового полка расположилась с южной стороны Банного оврага. Здесь была небольшая улица с чудом уцелевшими одноэтажными домами, где частично размещались раненые.

Несмотря на то что в конце октября – начале ноября обессиленный противник активных боевых действий, особенно в центре города, не вёл, раненых было очень много, больше всего – с осколочными ранениями от мин, снарядов, бомбёжек. По-прежнему оставался риск быть убитым в любой момент.

Хотя многое уже довелось повидать Зине, никогда она не видела столько раненых, сколько их было в Сталинграде. Ольга тоже, несмотря на бушующие в ней эмоции от близости Ивана и их постоянную, обострившуюся здесь до предела тревогу друг за друга, была подавлена таким неимоверным количеством раненых.

Их передовой пункт состоял помимо Зины как фельдшера-санинструктора и Оли как санитарки ещё из двух хирургов, одного санинструктора, старшей и младшей сестёр, а также трёх санитаров. Операционная была развёрнута в землянке, врытой под одним из домов на этой улочке. От постоянного содрогания земля со стен и потолка осыпалась, хоть и были они обтянуты грязными, почерневшими уже простынями.

Хирурги оперировали при свете лампы-«сталинградки». Так называли заправленную керосином гильзу из-под снаряда. Фитилём ей служил кусок портянки. Когда не хватало света, так как «сталинградка» горела очень тускло, устраивали дополнительное освещение, поджигая скрученный пучком обрывок телефонного кабеля.

Здесь раненым переливали кровь, здесь же они вылёживали несколько дней перед отправкой: кого – на передовую, кого – на левый берег.

В первые их дни в Сталинграде было относительно спокойно. Ольга умудрялась бегать к «своему Ванечке». Недолгими и нечастыми были их встречи, но и это было для них счастьем. Светились её грустные обычно глаза в такие дни каким-то озорным блеском. И сияло в них отражение радостного женского счастья, такого неуместного здесь, несовместимого с теми условиями, в которых они с Ваней находились.

«Но истинная любовь, – думала Зина, – сумеет проторить себе тропиночку и на этой громыхающей и залитой кровью столбовой дороге войны». И рада она была в такие дни за подругу, и по-доброму успевала ей позавидовать.

Потом обстановка на передовой усложнилась. Больше стало поступать раненых, и всё реже удавалось видеться Ольге с Иваном. Работали днём и ночью, но раненых не убывало. Когда бои шли рядом, раненые часто приходили сами, без повязок, в одиночку и группами по несколько человек. Шли поддерживая друг друга. И так каждый день, каждую ночь. Они с другими санитарами перевязывали, накладывали шины, останавливали кровотечение.

Очень редко, но попадались, к сожалению, и другие раненые. Ранение было в руку или в ногу, кость при этом, как правило, была не задета. Вокруг раны – красное пятно. Зина хорошо знала, что это самострел: пуля была выпущена с очень близкого расстояния, и горячие пороховые газы из пистолетного или ружейного ствола обжигали рану. И горе было таким воякам, так как такое преступление раскрывалось легко. А военный следователь, которого Зина должна была в таких случаях звать, иной раз даже находил гильзу.

Зинаида несколько дней подряд сопровождала раненых на левый берег. И каждый раз случалось ей увидеться и переброситься парой словечек, в основном в шутливом тоне, с «бравым морячком» Александром. Так она мысленно окрестила Дудку. Ловила она себя на том, что, оказываясь на берегу, высматривает Сашу и радуется, когда видит его. Ей казалось, что и он ищет её и светлеет лицом, встречаясь с ней взглядом. Иногда он бывал уж очень самонадеянным и несерьёзным. «Уж не бабник ли этот весёлый красавчик?» – начинали одолевать её сомнения. Но всё равно вспоминала о нём всё чаще и чаще. Правда, несмотря на новый для неё интерес к Александру и даже появившуюся привязанность, где-то глубоко в ней нет-нет да и выглядывали, тихо царапая сердце, голубые Ванины глаза. «Интересно мы, человеки, устроены, – думала она, – кругом война, кровь, смерть, а нас всё равно тянет любить. Жить и любить!»

В тяжёлой работе, в этой сложной общности они сдружились с девушками из их медпункта, особенно с двумя: молоденькой кареглазой Аней, санитаркой, и смуглой, черноволосой Верой, санинструктором, которая была старше их всех. И ведь интересно как получилось: Аня была, как и Оля, сталинградкой. Она ещё с весны 1942-го работала в одном из городских госпиталей. А Вера – из Вязьмы Смоленской области. Землячками им обеим они выходили. Анна в августе и сентябре работала в эвакоприёмнике на центральной набережной. Страшно становилось Зине с Олей, когда Аня рассказывала о своей работе в те тяжёлые, беспросветные дни, в которые враг как оглашенный прорывался к Волге.

– Раненых мы несли прямо на центральную набережную, – говорила Аня, – сквозь дым, огонь, через завалы, под градом осколков. Их скопилось у нас тогда несколько сотен, и мы всех размещали и в помещениях, и вокруг них. Медикаменты почти закончились. Всем раненым помочь не могли и не успевали. Они стали умирать. Их было столько, что между ними невозможно было пройти, чтобы вынести мёртвых. Никакого специального санитарного транспорта у нас не было. Грузить их, бедных, под обстрелом и бомбёжкой приходилось на катера, баржи, пароходы. Я и не знала, что могу несколько десятков метров бегом нести на себе тяжёлого мужчину, раненого бойца. Но не это, девочки, было самым страшным. Невыносимо и ужасно было, когда загрузим мы баржу с ранеными до отказа, отойдёт она от берега, а по ней снаряд фашистский или бомба с самолёта как вдарит. И идёт она ко дну вместе со всеми ранеными солдатиками, которые так надеялись на спасение и рады были, что не убило их в бою, а ранило. И так беззащитно, подло приходилось им теперь умирать. Сердце от боли и отчаянья в такие минуты словно падало куда-то. Нам всем, кто на берегу оставался, выть хотелось. Не приведи Господь!

В глазах у Анны стояли крупные слёзы. Вытерев их рукавом, она продолжила:

– Зато уж если катер или баржа с ранеными доходили до левого берега да там их принимали, успевали на машины перенести и в тыл увезти, то у нас целый праздник был. В первые дни осады Сталинграда очень плохо обстояло дело с транспортировкой раненых на левый берег. Часто бывало, что легкораненые бойцы сами себе делали плотики, на них грузились, складывали своих тяжелораненых товарищей и плыли на тот берег. Их вниз по Волге течением сильно относило, а там они все разбредались в поисках помощи по окрестным сёлам.

Обдумывая и живо представляя себе всё услышанное, Зина долго сидела молча. Молчала, тяжело вздыхала и Аня. Потом, собравшись с силами, она снова начала рассказывать:

– Когда нас немцы с центральной переправы оттеснили, сместились мы со своим медпунктом на южную сторону Мамаева кургана, к самому его подножию. Там несколько уцелевших деревянных домишек осталось. В них раненых и начали размещать. Бои на Кургане страшные шли. Совсем рядом. Раненых от нас машинами вывозили. А в один день почему-то перестали приходить машины за ними. Накопилось раненых у нас очень много. И тут, как назло, налёт прямо на нас. Разведка немецкая, наверное, постаралась. Начал немец бомбить нас, обстреливать и фосфорными зажигалками закидывать. Все домики эти, ранеными забитые, как спички вспыхнули. Мы их еле успевали на улицу вытаскивать. А на улице кругом огонь! И раненые сквозь огонь этот бушующий с повязками, шинами ползут в сторону переправы. А немецкие лётчики спускаются на бреющий полёт и из пулемётов их, ползущих по земле, расстреливают. Белые повязки хорошо им сверху видны.

Аня умолкла, снова удерживая подступившие слёзы. Помолчав и успокоившись, она смогла продолжить:

– Еле-еле мы тогда с нашей группой передового медпункта переместились в «трубу». Это был большой, длинный и широкий тоннель под железной дорогой у подножия Мамаева кургана. Заполнился он ранеными до отказа. Они лежали, сидели вплотную друг к другу вдоль стен, просто на земле. В середине тоннеля только узенький проход остался. Здесь все мы временно и разместились.

Помолчав немного, Аня очень тихо добавила:

– Только чуть ли не треть всех раненых там навсегда осталась…

Когда заходила речь о наших огромных потерях, тут уже не могла смолчать санинструктор Вера. Высказывалась она всегда резко, категорично. Вера сама была ранена осколком в сентябре, но после оказания ей помощи не захотела эвакуироваться в тыл. Осталась в землянке госпиталя до выздоровления, а после вернулась на свой пост, как она говорила, в «любимый коллектив исцелителей». Ещё до войны Вера окончила медицинский институт. Сюда, в этот передовой медпункт, она перевелась недавно, после лёгкого ранения на сталинградском заводе «Красный Октябрь», который обороняла сибирская дивизия 62-й армии, где Вера была не только санинструктором, но и связной. Не раз ей самой приходилось брать в руки автомат и отбиваться от врага. Сама она так рассказывала о тех днях:

– Завод наш немцы и бомбили по десять часов без перерыва, и постоянно всё наседали и наседали атаками. По двадцать атак в день отбивали бойцы дивизии. Медпункт расположился в полуразрушенной мартеновской печи завода. Раненых мы там держали до темноты, а потом тащили от этой печи до переправы несколько сот метров через воронки, под пулемётным огнём. Несколько суток не спала. День и ночь раненых таскали. Когда подранило меня, отключилась и проспала несколько часов кряду. Отоспалась… – Вера было засмеялась, но, тут же помрачнев, серьёзно добавила: – Многих мы тогда не уберегли.

В моменты, когда вспоминалось ей такое, мрачнели и загорались холодным светом её глаза. Вся она вспыхивала и начинала гневно, сильным шёпотом выговаривать, словно обращалась не к девушкам, а к кому-то невидимому:

– Ведь не только в боях теряем людей. Во время транспортировки, в медсанбатах, в госпиталях. И не только от ран!

Невозможно было в такие минуты унять, успокоить или перебить её.

– Сколько же убитых и не только убитых – увеченных, не подобранных с поля боя и не доживших до госпиталя раненых осталось на этой сталинградской земле! А ведь многое – из-за безжалостных приказов и иногда бездарной, глупой и слабой организации медпомощи. «Не положено», видишь ли, «по уставу лечить и оперировать рядом с фронтом». Дурь! Дурь и вредительство! Сколько мужиков у нас гибнет только оттого, что так медпомощь вдоль фронта растянута. Никакой устав, никакое положение о медслужбе не смогут нормально работать в Сталинграде! Здесь всё по-другому. Как раненому тащиться километры до госпиталя? И это ещё Волга не в счёт! Повезёт – не околеешь по пути. Чтобы до первой линии хирургических полевых госпиталей добраться, ты сначала сумей из города к переправе выйти, потом через Волгу переплыви. Но это ладно, тут ничего не поделаешь. Но ты потом ещё через пойму и через Ахтубу переплыви и километров десять оттуда потопай, протрясись в повозках! И это первая! Первая линия называется! А если ты, не дай бог, в живот куда ранен, то лучше уж сразу ложиться и помирать, чтобы не мучиться так. Вот и гибнут наши солдатики тысячами. А мудрому нашему руководству что? Населения у нас много! Бабы ещё нарожают. А если не успеют? Если мы так бездумно всех наших мужиков под корень изводить будем и изведём вконец? Да и каких! Лучших – в первую очередь!

Тревожно было Зине с Олей слушать такое. Услышит тот, кому не надо бы это слышать, – несдобровать всем. Только Веру было не остановить. Она, распалившись, продолжала, рубила сплеча:

– Боец у нас раненый и так бедняга. Перед боем, особенно здесь, часто по двое-трое суток не евши. И думать об этом некогда ему. А как ранят – лежи до ночи. Из окопа и не думай выползать. Повезёт – вытащат тебя кое-как ночью. Но ведь даже самые бывалые солдаты больше всего боятся не смерти в бою или при обстрелах врага и бомбёжках, а остаться без помощи при ранении! При этом в самом начале боёв за город командир наш геройский чего удумал: «Никого не переправлять на левый берег! Пусть раненые ведут стрельбу, обозначая линию фронта». Так вот они, многие безногие, лежали и палили в воздух, кровью истекая, не в силах даже ползти. А их немец расстреливал… Хорошо ещё, что глупость эту очевидную потом отменили. Единственно, чего для солдатиков не жалели тогда, – так это водки. Щедро всех одаривали этим универсальным обезболивающим. Отец наш родной, вождь и учитель наш что сказал недавно? Что тыл наш боевой всё сделал для фронта. Что ни в чём наш фронт не нуждается, всем обеспечен. Может, фронт и обеспечен. Но мы, наверное, не фронт. Забыли, видимо, Верховному нашему главнокомандующему доложить о самой малости: чем раненых лечить? Это мелочи. Ведь постоянно нам не хватает лекарств и медикаментов. Обезболивающих нет, шин транспортных нет. Я уже не говорю про дезинфекцию: ни средств, ни оборудования никогда для всех не хватало и не хватает. Да и бог с ней, с дезинфекцией этой. Здесь, в Сталинграде, раненым кровь нужна. Сколько их тут, с перебитыми конечностями, – тьма-тьмущая. Потери крови большие при таких ранах, и жгуты не всегда спасают. Мне самой три раза приходилось прямо на передовой раненым перебитые ноги отрезать. Самого первого забыть никак не могу… Он в сознании был. Молоденький совсем, бледный весь. Лежит, даже и не стонет, ни единого звука не издаёт. Растерянно так на свою ногу смотрит…

Голос у Веры задрожал, а из глаз полились слёзы. Справившись с навалившимися на неё чувствами, вызванными тяжёлым воспоминанием, она продолжила:

– И видит он, что ноги у него уже почти нет. В стороне нога у него лежит. А от неё к нему только сухожилие тянется, словно лохматый моток белых ниток. Я ему жгут накладываю, прошу: «Потерпи, солдатик». А сама потом вот этими садовыми ножницами, которыми мы при перевязке раненым обувь разрезаем, да ему – по сухожилию… Он вздрогнул и на меня с такой обидой посмотрел – у меня сердце сжалось. Шепчу, утешаю его. Обрубок ноги перевязываю. А он всё смотрит и смотрит на меня и ничего не говорит. Молчит. Уж лучше бы обругал, накричал. Всё легче бы стало. Забрали его потом санитары наши. Ему бы кровь перелить. Крови много потерял. А препаратов крови тогда не было. Так я и не знаю, дотянул ли он до госпиталя или нет. Мы сами кровь сдавали для раненых. Да ведь и не жалко! Но иногда за голову просто хватаюсь: как тут нормально лечить? Как мальчишек спасать? Поэтому и выживает в лучшем случае половина из тяжелораненых. Остальные гибнут от кровотечения, шока или от ошибок наших.

Выговорившись так, Вера неизменно смягчалась, затихала и заводила разговор о двух своих любимых, «молоденьких», как она сама говорила, генералах: В. Г. Жолудеве и А. И. Родимцеве. Обоих генералов ей довелось видеть вблизи, общаться с ними. Обоими она восхищалась:

– Если бы у нас все генералы были такими же, как они: молодыми, отчаянно смелыми, с такими чистыми и ясными глазами, как у них, – мы бы давно уже любую войну выиграли. У Родимцева я побывала в самый последний день, когда их штаб размещался в узкой трубе водостока у устья Банного оврага. Немцы, взорвав плотину выше, пытались потоком воды утопить всех, кто был внутри. Нас срочно туда направили. Я туда бегу, а он мне навстречу вышел. Весёлый, бесшабашный и невозмутимый. Он, по пояс в воде, с поднятыми вверх руками, в которых какие-то штабные документы, карты, из затопленного штаба выбирался. Подмигнул мне, посмеялся. За всей лихостью Родимцева и его пренебрежением к опасности в серьёзных глазах его читалась скрытая сила. Все, кто с ним был рядом, любили его. С таким генералом, как говорили его гвардейцы, «и воевать, и умирать, и побеждать можно было».

Второго своего любимого генерала, Жолудева, увидела Вера впервые в октябре. Во время третьего отчаянного штурма Сталинграда молодого генерала завалило на командном пункте землёй после бомбёжки. Узнали об этом не сразу. Как узнали – ринулись туда откапывать и помогать генералу. Жолудева тогда откопали. Вера, зная, что он контужен, с множественными ушибами, ссадинами и кровоизлияниями, с удивлением увидела, как генерал спокойно пьёт чай и не собирается ни в какой тыл!

Вера разговаривала с ним. Глядя на молодое интеллигентное лицо генерала, в его спокойные, ясные, какие-то по-детски наивные глаза, она никак не могла поверить, что перед ней сам генерал! Так не вязался он с её представлением о том, как обычно выглядели советские генералы. Хотя перед ней был человек исключительного мужества.

Тяжело было Зинаиде слушать Веру, когда та рассказывала про потери раненых. И вроде всё верно. Горькая правда глядела из её слов. Никогда она её не перебивала и не спорила с ней. Зачем? Человек о наболевшем говорит не для красного словца. Ей выговориться надо. Глядишь, там и полегче станет. Но не могла Зина согласиться с Верой во всём. Несогласна была Зина с Верой насчёт важности передовых медпунктов в Сталинграде. Конечно, когда Вера стояла под Харьковом, потом под Воронежем, у них там передовой пункт просто перевалочной точкой был. Раненых оттуда можно было быстро в медсанбат доставить.

Другое дело – в Сталинграде. Многое повидавшая Зина чётко понимала, что здесь всё по-другому. Да, медсанбаты и госпитали далеко, но передовые медицинские пункты играют огромную роль. Многие раны оперируют сразу, на месте. И уж кому как не ей знать о раненых в живот. Так вот, здесь, на передовых пунктах, таких раненых не всех, но оперировали! И здесь же держали некоторое время. И одно только это скольких спасало! Как хорошо, что Господь, видимо, вразумил какого-то главного медицинского начальника, что нужно делать именно так. «Памятник надо ставить таким начальникам, – думала Зина, – за спасённые жизни». За то время, пока таких раненых доставили бы в медсанбат, они бы точно погибли.

Для эвакуации раненых использовались причалы в районе «Баррикад», «Красного Октября», Сталинградского тракторного завода. Но с последних чисел октября, когда немцы вплотную подошли к Волге и начались непрерывные прицельные обстрелы, все эти причалы могли использоваться лишь для отгрузки тяжелораненых. Для приёма пополнения, грузов и эвакуации большинства раненых служили причалы, расположенные южнее Банного оврага. Здесь находился и Санитарный причал, а дополнительно к переправе, подчинённой фронту, была создана лодочная переправа 62-й армии. Свои переправочные средства, хоть и в небольшом количестве, были и у Родимцева, и у Батюка.

Время шло. Минула первая декада ноября с его сильными, пронизывающими, холодными ветрами, дующими из степного Заволжья. В этом предзимье часто срывался с неба мокрый снег. По Волге шёл мелкий лёд. Когда в преддверии ледостава пошли по воде льдины, переправляться стало ещё тяжелее. Катера, лодки и баржи с большим трудом пробивались к берегу. Причалы для раненых стали «летучими». Их организовывали там, куда, учитывая ледовую обстановку, могли пристать переправочные средства.

Стало совсем туго с продовольствием и питьевой водой. Бывали дни, особенно в периоды активных боевых действий, когда всё питание солдата составляло 300–400 граммов хлеба. Причём иногда пищу выдавали только раз в сутки. Как мало это было для истощённого, измотанного боями и усталостью взрослого мужчины! Солдаты, бывало, ели сырое мясо. В результате многие болели желудком. Бойцы начали умирать от этого. Работавшие здесь врачебные комиссии, расследовавшие такие случаи, устанавливали, что «смерть наступила от истощения и переутомления организма». Но главное – не приходили вовремя медикаменты. По всему, что пыталось двигаться по воде в любую сторону, немцы открывали прицельный, концентрированный огонь.

Потом начался ледостав, после которого практически все переправы встали. Пока Волга не замёрзла достаточно, чтобы можно было переправлять раненых по льду, эвакуация на левый берег была практически невозможна. А Волга благодаря своим размерам замерзала медленно. Поэтому вся хирургическая работа стала выполняться на правом берегу. Все откосы берега, холмов в прибрежной зоне, везде, где это было возможно, были изрыты блиндажными пещерами. Здесь много потрудились наши сапёры, сделавшие надёжные блиндажи для раненых. Тут и принимали раненых, и оперировали. Здесь и приходилось пока их оставлять.

Раненых становилось всё больше и больше. Помимо выполнения своих основных медобязанностей приходилось Зине с Олей заниматься и другими делами. Они из плащ-палаток шили палатки, заготавливали рулоны ватно-марлевых лент. При таком количестве раненых нужно было решать вопросы асептики и стерилизации. Выручали большие самовары, в которых они постоянно кипятили воду, растапливали снег. Настирали, наверное, километры бинтов: не хватало в городе медматериалов. Мастерили транспортные шины, заготавливали топливо для обогрева раненых, топили печки, стирали за ранеными и много-много ещё чего делали.

За рамки ежедневных обязанностей выходили в Сталинграде все врачи и хирурги. Они придумывали и сами изготавливали устройства для капельного переливания крови. Иногда только так можно было помочь раненому при больших кровопотерях. В землянках заволжской степи, несмотря на отчаянное положение на фронте, организовывались курсы по типу циклов усовершенствования врачей. И из осаждённого Сталинграда подбирались преподаватели и слушатели!

На Сталинградском фронте впервые в Отечественную войну вошла в обиход глухая гипсовая повязка. Это был новый способ лечения перелома без перевязок. Настоящее спасение для раненых. При этом способе перелом жёстко фиксировался сразу твердеющими гипсовыми бинтами в виде футляра. Выделяющийся гной испарялся через поры гипса: не надо перевязывать. Больного можно было перевозить на дальние расстояния. Высвобождались врачебные силы для других раненых. Также в Сталинграде были впервые применены универсальные гипсовые шины для раненых в кисть и лучезапястный сустав. Шины эти стали называться «сталинградскими».

Не раз здесь, в Сталинграде, вспоминала Зина слова отца о высоком благородстве профессии врача. В этом непокорённом городе проявлялось в людях всё лучшее, что в них было. Может быть, то, чего они сами о себе до этого не знали. Конечно, врачи, санитары, медсёстры были самыми разными людьми. На войне, в тяжёлых и суровых её условиях, невозможно избежать случаев проявления человеческой подлости, жестокости, трусости, а также равнодушия и безразличия к чужой боли и к чужой жизни.

Всё было здесь, в этой огромной плавильной печи, где всё перемешивалось и растворялось. Но и выплавлялось в этой печи то самое боевое «медицинское братство исцелителей», о котором говорила санинструктор Вера, простая женщина и одновременно героиня, привыкшая и не замечающая, что ежедневно совершает подвиг. И как много здесь именно таких, как она, тихих героев, которые считают, что просто делают свою работу. И шутят при этом, что «рабочий наш день, по всем армейским нормам, длится несколько суток».

Проходя через всё это: кровь, грязь, тяжёлый труд, непомерную усталость, смертельную опасность, иногда через подлость и обиду, – Зина снова и снова думала о словах своего отца. И её наполняла гордость, что она стала частью этого братства, что стоит она рядом с бесстрашными людьми – медиками Сталинграда, с теми, кто вытаскивал на себе с поля боя убитых и раненых, проводил бессонные дни и ночи у операционных столов, не обращая внимания ни на взрывы, ни на бомбёжки и обстрелы, ни на что. Людьми, которые полностью, без остатка отдавали себя трудному и благородному, великому делу!

12

В ноябре держались на пределе всех возможностей. Казалось Ивану, что ещё немного – и не останется никаких сил сопротивляться, бороться, сражаться, вгрызаясь в эту твёрдую, мёрзлую землю Сталинграда. Но очередной неимоверно трудный день обороны сменял очередную тяжёлую ночь, наступало короткое затишье – и откуда-то брались новые силы держаться дальше. Упираться, цепляться за камни, кирпичи разрушенных домов, вжиматься в щели окопов при миномётных и артиллерийских обстрелах и снова и снова отбивать немецкие атаки.

Сегодня, в очередной час затишья, как-то особенно напропалую ругался Охримчук. И как будто Иван был в чём-то виноват, Дед отрывисто и зло выговаривал ему:

– Вот ведь наши высокие командиры чего, Вань, удумали. Сегодня замполит распекал командиров рот, что мол, все наши провалы контрнаступательных операций связаны с тем, что бойцы-пехотинцы плохо обучены и плохо воюют. Особенно новое пополнение. Ну не придурок ли он? Пехота, говорит, у нас никудышная! Артиллерия, мол, своё дело делает, прижимает противника к земле. А пехота в это время не подымается и в наступление не идёт. Тоже к земле прижимается, а потом бежит от врага. Да его бы самого за такие слова к земле прижать! Э-эх, а артиллерия наша, боги войны, мать их растак, вчера опять просчиталась – по своим вдарили. Троих укокошили, да пять человек выбыло с ранениями. Вот тебе и «дружеский» огонь… – Он смачно выругался, сплюнул и продолжил: – Да на наших ребятишек, что впроголодь, не спамши да не жрамши воюют, молиться надо. А не валить всё на них. Про заградотряды опять сегодня заговорили. Тьфу! Лучше бы снабжением солдат занялись как следует. Если уж искать виноватых, то это лучше делать не из числа солдат-пехотинцев. А среди некоторых бездарей-командиров взводов и рот. Некоторые из них и на местности-то ориентироваться не умеют. На карту посмотрят – и всё. А на месте обстановку и не додумаются понюхать. А бойцов потом в бой, а вернее, на убой посылают. Да ещё в этом бою связь теряют с подразделениями. И идёт такое наступление, где каждый сам по себе, «как умеет, так и серет». А некоторые командиры ещё и напиваться, падлы, перед боем вусмерть умудряются. Высоты и позиции потом путают. А сколько, Вань, таких командиров, которые только и могут как оглашенные долдонить: «Ни шагу назад! Ни шагу назад!» К нормальным командирам цепляются. И так тут у всех нервы на пределе, дак они ещё… Тут один такой большой командир к нашему комбату, нормальному мужику, прицепился. Требовал с пеной у рта: «Организуй свой КП и наблюдательный пункт там-то и там-то». Это же в пятидесяти метрах от линии расположения противника да у него на виду! Это как он должен тогда батальоном своим управлять? А большого дядю это не касается! Ну, наш комбат и психанул, конечно. «Ладно, – говорит, – но чем так воевать, лучше пусть ухлопают меня немцы». И начал не маскируясь ходить по боевым порядкам батальона. До чего довели человека! Так и сгинул ни за что ни про что…

«Прав Дед», – считал Иван. Он тоже понимал, что нельзя так обвинять пехоту. Не было в Сталинграде ни одного случая массовой паники, группового бегства с поля боя или ещё какой дезорганизации пехоты. Да, не все бойцы, особенно из новых пополнений, умели владеть винтовкой. Не все они успели, как в своё время Иван, пройти боевую подготовку перед отправкой на фронт. Но все они шли в атаку и держались как могли, несмотря на то что были предельно измотаны.

Но и немцы были сильно потрёпаны в боях. Долбила их наша артиллерия с восточного берега Волги и с кораблей Волжской военной флотилии. Чаще стали по ночам летать над немцами наши бомбардировщики. Поэтому в первой половине ноября в полосе обороны 62-й и 64-й армий фашисты действовали в основном мелкими штурмовыми группами, пытаясь закрепить захваченные позиции да пополнить свои части людьми и техникой.

Да эта холодрыга ещё, как всегда у нас, некстати наступила. Куски льда по реке ходят. Нормальной переправы уже нет. Скорей бы уж лёд встал. По крепкому льду и раненых можно переправить, и боеприпасы с продовольствием подтащить. Но больше всего Иван беспокоился за Ольгу. Вот упрямая девчонка! Так хорошо, спокойно на душе было, когда она нашлась и он твёрдо знал, что она в госпитале. Работает много, но зато в безопасности. Не то что здесь. «Оля. Милая моя Оля», – с нежностью думал Иван о любимой. Она держится бодро, улыбается и шутит с ним, когда удаётся ненадолго увидеться. Но видно ему, как тяжело ей здесь. Хотя Оля ни разу ему не пожаловалась, Иван видел, как залегли под любимыми глазами, постоянно краснеющими в последние дни, синие полоски-тени, как бледна она сейчас. И кажется ему, что светится прозрачное, осунувшееся лицо её каким-то неестественным, восковым светом. И вся она представлялась ему хрупкой, прозрачной свечечкой, маленькое пламя которой дрожит на сильном ветру, грозящем вот-вот задуть этот огонёк.

Всё бы он отдал, чтобы отправить её назад в госпиталь, в тыл. С другой стороны, Иван понимал, чем вызвано желание Ольги быть на фронте. И не мог отказывать в её праве находиться именно в Сталинграде. Это право было ею выстрадано. Но его неотступно, то затухая, то с новой силой, захватывала и держала своими холодными и липкими лапами тревога за Олю. Рванёт особенно кучно и рядно у соседей – сердце сразу падает: там санитары как раз сейчас должны быть. Там может быть и она…

Ольга сопровождала по ночам раненых на левый берег по очереди с Зиной, а иногда и вместе с ней. Утром он мучительно ждал новостей, как всё прошло, не попали ли под обстрел. Он молил Бога, ставшего ему таким понятным и близким, отвести от Оли беду. И каждый раз словно давивший его камень падал с груди, когда он узнавал, что всё обошлось. На этот раз. Наиболее остро эта тревога проявлялась в первые дни, как только Ольга появилась здесь. Позже он с удивлением понял, что это чувство несколько притупилось. Как многие чувства притупляются на войне. Но совсем оно не ушло. Глубоко в нём осталась эта тупая, ноющая, постоянная тревога. Иван старался только не давать ей воли. Не дать этому тяжёлому чувству завладеть им полностью.

Днём Ольга после короткого отдыха находилась в ротном медицинском пункте. Но это когда всё было относительно спокойно, хотя опасность здесь была повсюду и беда не выбирала время и место. Но самое опасное начиналось во время боёв и обстрелов их позиций, когда санитарам надо было выносить раненых. Странно, но именно в эти самые опасные периоды у Ивана отключались все чувства сомнения и тревоги о ней. Он не позволял себе ни единой мысли о возможной опасности для Ольги. Он даже не испытывал в такие моменты страха за неё. Это было оттого, что он сам участвовал в происходящем. Все эти чувства наваливались и терзали его потом, когда атаки, бои и обстрелы заканчивались.

Между тем положение продолжало обостряться. Немцы не желали смириться с провалом своих планов по захвату Сталинграда. Утром 11 ноября ими была предпринята ещё одна попытка крупного наступления. Ещё один большой штурм Сталинграда. После авианалёта противника все узлы сопротивления наших войск были атакованы ударными немецкими частями пяти пехотных и двух танковых дивизий при поддержке свежих сапёрных батальонов. К концу дня фашистам удалось прорваться к Волге на небольшом участке, шириной пятьсот метров. Захвачена противником также была и южная часть завода «Баррикады». На других участках все атаки были отбиты, и враг нёс большие потери.

Это была последняя отчаянная попытка сломить сопротивление защитников Сталинграда. В эти дни 62-я армия была расчленена на три основных очага. В районах Рынок и Спартановка сражалась изолированная группа полковника С. Ф. Горохова. На небольшом, узком плацдарме в восточной части завода «Баррикады» держали оборону части дивизии полковника И. И. Людникова, которая, будучи отрезанной от главных сил армии, удерживала за собой участок 400 на 700 метров. Отражая удары со всех сторон, не имея тылов, эта часть дивизии будет десятки дней сражаться с подразделениями трёх немецких дивизий. Этому небольшому плацдарму суждено будет войти в историю Сталинградской битвы как «остров Людникова».

Рядом, после разрыва в четыреста – шестьсот метров, шёл основной фронт 62-й армии, от завода «Красный Октябрь» до пристани. Всю территорию от центра города до Купоросной балки занимали немцы. Южную часть города, от посёлка Купоросное до Красноармейского района, обороняли части 64-й армии.

Но темпы продвижения фашистов в городе неуклонно снижались. Одновременно нарастало сопротивление защитников. В самом начале боёв за город противник продвигался по городу до двух километров в день, в октябре – не более сотни метров, а в ноябре он совсем остановился. К середине ноября немцы окончательно перешли от наступления к обороне.

Это положение не смог изменить и приказ Гитлера от 17 ноября «О прорыве к Волге в районе Сталинграда», где он дал команду сообщить устно «всем находящимся в Сталинграде командирам, до командиров полков включительно», следующее: «Мне известны трудности в борьбе за Сталинград и упавшая боевая численность войск. Но трудности у русских сейчас, при ледоставе на Волге, ещё больше. Если мы используем этот промежуток времени, мы сбережём в дальнейшем много собственной крови. Поэтому я ожидаю, что руководство, войска сделают всё, чтобы пробиться к Волге, по меньшей мере у артиллерийского завода и металлургического предприятия, и захватить эти части города. Авиация и артиллерия должны сделать всё, что в их силах, чтобы проложить путь этому наступлению и поддержать его». Ответ Паулюса на этот приказ был очень коротким: «Я убеждён, что этот приказ вызовет новое воодушевление в наших войсках».

17 ноября Иван не мог, конечно, ничего знать об этом приказе Гитлера. За день до этого они сами получили приказ выбить на своём участке немцев из одного из их опорных пунктов, закрепиться там и удерживать оборону, прикрывая левый фланг наступающего по этой линии гвардейского стрелкового полка. Опорным пунктом было занятое немцами полуразрушенное четырёхэтажное здание, стоявшее немного в глубине позиций противника.

В девять утра был отдан приказ идти в атаку. Они пошли под прикрытием артиллерии. Иван старался держаться рядом с Дедом. Старшина вёл их отделение за собой, перебегая от раздолбанных кирпичных двухэтажек к соседним развалинам. На открытом пространстве бойцы сразу попадали под перекрёстный огонь. Только к пятнадцати часам их взводу удалось доползти и захватить траншеи на окраине огромного, засыпанного обломками пустыря. Наступавшая вместе с ними соседская рота, двигаясь у оврагов, смогла продвинуться лишь на сто метров. Дальше пройти не давал пулемётный огонь.

– Немец тут два месяца окапывался, укреплял, оборудовал свои позиции, – прохрипел Ивану в ухо припавший рядом с ним на дно траншеи Охримчук.

– Да. Поди его выбей. Да ещё наскоком!

– Но приказ, Волга, никто не отменял.

На верхнем этаже уцелевшего крыла этого щербатого здания у немцев была огневая пулемётная точка. Она и огонь со стороны сгоревших деревянных кварталов южнее прижимали наших бойцов в изрытую землю.

– Ну что, Волга, поставленную задачу надо решать. Как действовать будем? – спросил Охримчук.

Иван, чуть приподнявшись в траншее, ответил:

– Думаю, сумерек надо обождать, товарищ старшина. Они уже скоро. А пока я бы нашу штурмовую группу отрядил в обход. Пусть они с Дегтярём идут. Зачистить надо вон те домишки полусгоревшие, – Иван показал в сторону деревянных кварталов. – Там фрицы окопались и не дадут нам к дому приблизиться. Вот как они там управятся, мы нашим «Максимкой» по их пулемётчику вдарим и здание брать будем.

– Ой голова! Тебе в командиры надо, а ты всё младшим сержантом. Ну, я тоже так, как и ты, считаю. Так и сделаем.

Когда штурмовая группа сумела гранатами и пулемётным огнём подавить немецкий пулемётный расчёт, а также выбить вражеских автоматчиков, что с юго-западной стороны держали на прицеле подходы к дому, их взвод устремился вперёд. Из укрытия бойцы вынесли пулемёт Максима. Старшина всадил несколько длинных очередей в оконный проём на четвёртом этаже. Немецкий пулемёт замолчал. Бойцы ворвались в здание.

Иван бежал в лабиринте выгоревших комнат, провалившихся лестничных пролётов и узких коридоров. Небольшими группами они медленно зачищали комнаты и этажи. Немцы уже пришли в себя и занимали позиции в хорошо забаррикадированных проходах и коридорах. Опорный пункт внутри был разбит с немецкой аккуратностью на хорошо приспособленные к обороне секции. Командиры отделений, как было предложено Дедом ещё до штурма, стали пускать ракеты, чтобы освещать тёмные углы. И в отсветах, и в коротких вспышках они закидывали немцев гранатами, сталкивались в упор, сходились в рукопашной.

Иван в коротких близких стычках в какой-то момент понял, что дерётся обломком кирпича. Видимо, нож он потерял в одной из схваток. В стенах комнат, где засели и отстреливались немцы, наши ломами пробивали дыры и закидывали туда бутылки с горючей смесью. Крики нападавших и оборонявшихся слились в один сплошной рёв. Когда добили всех не успевших уйти из дома немцев, пришёл приказ удержать здание во что бы то ни стало.

В развалины дома перебралась почти вся их рота. Спешно начали готовить на третьем и четвёртом этажах огневые точки. Ротный распорядился завалить обломками проёмы в стенах. А из немецких траншей, которые в упор подходили к дому, летели уже гранаты, начался миномётный обстрел.

Спускаясь на первый этаж, Иван столкнулся с Охримчуком. Громко матерясь, Николай возмущался:

– Это ж как сумели мы в такую мышеловку залезть?

– Почему мышеловку? – не понял Иван.

– Да ведь в этом грёбаном доме подвала нет! Нет, я не понимаю, шо за урод его строив?

Да, точно. В запале боя Ивана поначалу кольнула тревожная мысль: проверить подвалы, – но он не удержал её и после забыл об этом. А теперь и он видел, что в здании действительно отсутствует подвал, в котором можно было бы укрыться от осколков гранат и мин. А эти гранаты и мины залетали в проёмы окон, в дыры и крупные щели в стенах дома, взрывались внутри. Осколки, от которых не было надёжного укрытия, секли бойцов. Появились первые раненые и убитые.

С рассветом немцы начали предпринимать попытки отбить дом, но их каждый раз отбрасывали. Весь день продолжался бой за этот отвоёванный опорный пункт. Как только немцы отходили, начинался миномётный обстрел. И снова от осколков гибли защитники дома.

Иван со старшиной заняли позиции на третьем этаже, у разлома в стене. Одиночными прицельными выстрелами они отстреливались от наседавших немцев. Когда противник подходил ближе, в ход шли гранаты и стоявшие рядом в ящике бутылки с зажигательной смесью. Ивану и Николаю казалось, что немцы лезут на их дом как-то совсем нагло и чуть ли не в открытую. Они напирали, не считаясь с большими потерями.

– От не пойму. Они чего так озверели? – ругался Охримчук, меняя диск в автомате. – То ли пьяные лезут на нас, то ли обдолбанные…

Только днём Иван увидел, что в доме находится Ольга. Она оттаскивала раненых под лестницы, где хоть как-то можно было спрятаться от осколков. Они встретились взглядами, и оба не сказали друг другу ни слова. Оля отвернулась, продолжая подтаскивать к лестнице раненого, задетого осколком бойца из их штурмовой группы. Иван пристроился поудобнее к проёму в стене, выцеливая угол противоположного полуразбитого двухэтажного дома, за которым были фрицы. Что тут скажешь? Так беззащитно и неуместно смотрелась здесь Оля в своей немного не по размеру шинелишке. Его Оля… В этом сотрясаемом ударами, полуразрушенном доме, смертельной ловушке.

От лёгкого её дыхания в холодном воздухе отлетал, закручиваясь, полупрозрачный сизый парок. Характерной для неё в последние дни бледности сегодня не было. Щёки пылали красным. Из-под шапки выбивались, растрёпываясь, волосы. Одна прядь всё норовила налезть ей на левый глаз. Она сердито поправляла её своей маленькой, припухшей и красной от холода ладошкой. Ивану отчаянно хотелось подбежать к ней, саму её оттащить под лестницу и спрятать от осколков, затолкать глубоко под раненых.

Он покачал головой. Ещё ему хотелось взять её замёрзшие ладошки в свои руки и согреть их. Он подумал было дать ей свои рукавицы, которые лежали в карманах шинели, но понял, что это не нужно. Ничего не нужно. Им только надо суметь удержаться среди всей этой опасности и не потерять друг друга. Конечно, обоим больше всего хотелось, чтобы любимый человек был как можно дальше от этого ставшего смертельно опасным дома.

К вечеру положение ухудшилось. В разрушенный торец стоявшего рядом с обороняемым зданием двухэтажного дома фашисты вкатили пушку и били по дому прямой наводкой. Всё больше становилось раненых. Погибли несколько командиров отделений и санитаров. Бойцы гибли от прямых попаданий снарядов.

С наступлением темноты к дому пробрался связной с приказом оставить эти с таким трудом добытые развалины. Под утро, в рассветных сумерках, уцелевших бойцов командиры отвели на прежние позиции.

В этот день, 18 ноября 1942 года, закончился оборонительный период Сталинградского сражения. А на следующий день, ранним утром, войска Юго-Западного и правого крыла Донского фронтов перешли в наступление. Началась операция «Уран». Основные и важнейшие для победы события происходили теперь не столько в охваченном боями Сталинграде, сколько вокруг него.

В 7:20 началась мощная артподготовка: 3500 реактивных установок «Катюша», орудий и миномётов начали громить немецкую оборону. Огонь вёлся и на разрушение, и на подавление. Днём, помогая наступающим войскам, позиции противника начала бомбить советская авиация. Немецкие самолёты в этот день в воздух так и не поднялись. На Юго-Западном фронте войска прорвали оборону 3-й румынской армии.

В ночь на 23 ноября наш передовой отряд танкового корпуса с включёнными фарами прошёл без единого выстрела через вражескую оборону и направился к единственному уцелевшему мосту через Дон, в районе Калача. Противник принял колонну за свой учебный батальон, оснащённый трофейной техникой. Наши танкисты уничтожили охрану моста и удерживали его до подхода основных сил. После жестоких боёв румынские части сдались. В плен было взято 27 тысяч солдат и офицеров румынской армии.

В этот же день состоялось крупнейшее в истории всех мировых войн окружение армии. В кольце оказалась огромная по численности группировка противника: 6-я полевая армия и часть 4-й танковой армии вермахта в составе двадцати двух дивизий и множества отдельных частей общей численностью более трёхсот тысяч человек. В районе Сталинграда общая протяжённость внешнего фронта составляла теперь свыше 450 километров.

В конце ноября на внешнем фронте началась подготовка новой наступательной операции по уничтожению противника – операции «Сатурн». Войска Юго-Западного и левого крыла Воронежского фронтов в ходе этой операции должны были разгромить основные силы 8-й итальянской армии, оборонявшейся на Среднем Дону. Войска вермахта продолжали ожесточённо сопротивляться, оказавшись запертыми в огромном котле Сталинграда.

13

Пообедав из своего подмятого сталинградского котелка кашей с двумя сухарями, Иван сидел в отапливаемой железной печкой землянке медпункта и курил с легкораненым бойцом из своего отделения. Он курил, как курит на войне некурящий человек. Не жадно, по необходимости. Он ждал. Скоро сюда должна была вернуться Ольга. Они так и не успели поговорить после отступления из того злополучного дома без подвала, где ранило и убило столько бойцов.

Филиппов, полноватый, лысеющий, с заросшими, давно не бритыми щеками солдат, с которым он курил, был легко ранен в том доме. Они с раненым Филиппычем (так, опять с лёгкой руки старшины, все теперь звали Филиппова) вынесли тогда раненого старшего лейтенанта, их командира. Наткнулись на него по пути при отходе из дома под утро. А ранен он был накануне вечером, когда пытался доложить о тяжёлом положении обороны дома. Командир одним отчаянным броском хотел пересечь простреливаемое пространство между их домом и окопами и был тяжело ранен. Позже, уже в ротном медпункте, командир умер от большой кровопотери. С тех пор прошло больше недели.

Окружённые немцы не хотели сдавать своих позиций. Отчаянно сопротивлялись, цеплялись за развалины. Опять какой-нибудь полуразвалившийся дом на линии боевого соприкосновения переходил из рук в руки.

Но главное отличие от первых двух месяцев осады заключалось в великом воодушевлении, охватившем наших измученных бойцов. Все уже знали о большом контрнаступлении, знали о том, что сомкнулось кольцо наших войск вокруг Сталинграда. Это придавало силы и вызывало горячее желание бить злобно огрызающегося врага уже внутри этого кольца. Всё это хоть как-то скрашивало серьёзную тяжесть их положения. По-прежнему оставались отрезаны врагом друг от друга подразделения наших дивизий. По-прежнему силён был враг, занявший почти девять десятых города.

Иван подумал о Саньке. Ольга говорила, что «у Александра с Зинаидой вроде как что-то складывается». Во всяком случае, Санёк при редких их встречах проявляет к Зине «явный интерес и настойчивость в ухаживании». Вот так дела… Зная не очень серьёзный нрав Санька, Иван решил: «Как встречу его, так сразу ему уши надеру за Зину, если что. Вот дон Гуан хренов!»

За последнюю неделю они немного продвинулись вперёд, вглубь города, забирая немного восточнее того самого дома. Приказов об активных наступлениях с нашей стороны пока не поступало. Но Иван чувствовал, догадывался интуитивно, что так долго не продлится. Словно откликаясь на его подозрения, в землянку заглянул Охримчук и сказал, что через час будут выдвигаться.

– Поступил приказ – взять новый опорный пункт фрыцев. Будь он неладен. – И добавил, выразительно посмотрев на Филиппыча: – Надеюсь, хоть там подвалы будут.

Попросив Филиппыча передать Ольге, когда она вернётся, что он не смог её дождаться, Иван поспешил за старшиной.

Закончился наш артиллерийский обстрел. Отгрохотало всё в глубине вражеских позиций. Фрицы начали отстреливаться. Слышны были автоматные очереди, завыли мины. Наши штурмовые группы проскочили без особых потерь полосу от своей траншеи до немецких окопов, не раз занимаемых за последние полмесяца то немцами, то нашими.

Иван бежал, чуть пригибаясь, сжимая ППШ, впереди. На поясе в такт длинным прыгающим шагам бились чехлы с автоматными дисками. Где-то впереди забухали пушки. В небольшой траншее возле дома пришлось залечь. Из развалин по ним бил немецкий станковый пулемёт. Из-за плотного огня не было никакой возможности подойти к зданию с этой стороны. Рядом тяжело свалился в траншею Охримчук. Последние метры до неё ему пришлось преодолевать ползком.

– От бисово племя! – ругался Дед. – И когда только у фрыцов патроны кончатся. Сколько же они себе пуль поотливали, сукины дети.

Немного посидев рядом и отдышавшись, старшина озорно подмигнул Ивану и продолжил с характерным грузинским акцентом, который ни с чем нельзя было перепутать:

– Когда уже, как говорив наш вэликий вождь и учитэль, наступит и на нашэй, снарядами разгромлэнной улицэ, праздник?

Впереди, между траншеей и домом, лежал их командир, старший лейтенант Васнецов, срезанный пулемётной очередью и убитый на месте. Он был назначен неделю назад, после гибели их прежнего командира. Немецкий пулемётчик, проходя очередью по траншее, несколько раз задевал его, и тело Васнецова каждый раз чуть дёргалось вверх от прямого попадания. Охримчук, увидев сейчас, что командир погиб, взял командование на себя. Он приказал трём бойцам из сапёрной роты идти с толом в обход и подложить заряд под угол дома, откуда сейчас бил пулемёт.

– Взрыв дома будет сигналом к атаке, – передал старшина по цепи.

Сапёры уползли. Иван с Дедом лежали на мёрзлом дне траншеи, изредка постреливая в сторону дома. К ним вдруг свалился человек. Пружинисто подобравшись, сел, огляделся. Иван узнал его. Это был командир соседнего, находившегося от них немного северо-восточнее, батальона. Они были отрезаны от этого батальона немцами, которые добрались в этом месте до самого берега Волги. Командир был капитаном по званию. Фамилии его Иван не помнил. Но помнил, к своему удивлению, имя – Алексей Иванович. Они с Николаем знали, что это был тот самый капитан-смельчак, который прошлой ночью три раза отчаянно выполнял роль связного, перебираясь берегом реки через немецкие позиции. От своих к ним, потом обратно, а потом снова к ним, обеспечивая в отсутствие связи согласованность действий отрезанных друг от друга подразделений в сегодняшней атаке.

Охримчук на вопрос капитана, почему залегли и медлят, доложил тому обстановку, добавив в конце:

– Подождать совсем немного надо. Если наши сапёры не взорвут дом, то пойдём в атаку так, товарищ капитан. А то всё ж людей жалко. Напрасно положим людей.

Капитан был не из тех командиров, которые в таких случаях начинают кричать: «Вперёд! В атаку! Ни шагу назад! До последней капли крови!» Это был настоящий опытный командир, много повоевавший в Сталинграде. Он был из тех, кто понимал, что глупо и преступно на войне не беречь людей. Поэтому он согласился со старшиной, и какое-то время они молча лежали рядом. С неба срывался снег. Иван сгрёб его ладонью там, где в выемке траншеи накопился небольшой белый комок. Сунул в рот. Хотелось немного охладиться. Но холода он не почувствовал. Снег оказался горьким на вкус.

Когда впереди разрывом заложенного нашими сапёрами заряда разворотило с оглушительным грохотом половину угла дома, капитан и старшина подняли бойцов в атаку. Выкидывая себя рывком из траншеи, побежал вперёд и Иван. Он бежал, обгоняя всех, не обращая внимания на разрывы, в то время как бойцы, бежавшие за ним, залегали. Он первым из всей штурмовой группы подбежал к разлому в доме. Впереди, в развалинах, было открытое пространство. Иван рванул туда. Те, кто был за ним, сильно отстали. Но тут ему показалось, что вокруг всё остановилось, а он продолжает бежать. Мелькнула странная мысль: «Я словно пробиваюсь через густой кисель или вату…»

Впереди, прямо перед ним, оглушительно рвануло. Иван ощутил горячее дыхание этого взрыва. Успел подумать: «Неужели всё?..» Смерть летела в лицо. Иван вдруг отчётливо осознал её неотвратимость. Время словно остановилось. Вернее, оно неимоверно замедлилось – для него одного. В это мгновение ему показалось, что он смог заглянуть за край времени, так бесконечно долго оно длилось. Заглянуть и успеть увидеть, что будет дальше, после той яркой вспышки и оглушительного разрыва перед ним. После того как эти летящие с бешеной скоростью осколки врежутся в него, войдут в тело, размозжат и расплющат его. И он перестанет жить и чувствовать.

Иван увидел, как продолжится наша атака – уже без него. Как город, отвоёванный и спасённый высокой ценой, будет освобождён и возродится. А на земле воцарится мир. Возможно, он не будет прочным и долговечным, но всё-таки это будет мир, а не война. И каждый день, как это было всегда, продолжит восходить, рождаясь, а потом закатываться за горизонт, точно умирая, большое красивое огненное солнце. Так и земная жизнь будет идти по кругу, подобно родившейся весной траве, что цветёт летом, стареет осенью и умирает зимой. Чтобы новой весной снова воскреснуть. И так – по извечному кругу жизни и смерти этого мира.

Только его, Ивана, в этом мире не будет. Всю свою жизнь он, оказывается, шёл по этому кругу – к своей смерти. И, пока шёл, он радовался и печалился, приходил в отчаяние и надеялся. Он сражался и ненавидел. Он любил. Неужели именно сейчас всё кончится? А почему бы всему и не кончиться? Разве как-то иначе это происходит? В этом мире, которому не было и нет никакого дела до твоей жизни. И до твоей смерти. В мире, который идёт своим чередом, а ты – своим. И лишь ненадолго тебе с ним было по пути.

Неожиданно громыхнул второй разрыв, позади него. Иван почувствовал, что его подхватывает ударной волной, подкидывает над землёй и с невероятной силой швыряет вперёд, туда – навстречу неумолимо летящей на него смерти. И перед ним стремительно пронеслась одним длинным, но сжатым в единый миг воспоминанием вся его непостижимая и необъятная, но такая короткая жизнь. Он успел ощутить, как она промчалась сквозь него, словно огненный вихрь, с размаху ударив в лицо потоком горячего воздуха.

14

Обер-ефрейтор Отто Ленц лежал, прислонившись к стальному холодному телу пулемёта, и мёрз. Его второй номер, рядовой, заморыш Гансик, худой прыщавый юнец, лежал по другую сторону пулемёта. Привалился к ящикам с патронами, обнял их и давно не издавал никаких звуков. «Спит? А может быть, уже сдох? Да и чёрт с ним», – безразлично подумал Отто.

Безразличие давно владело им, въевшись и закопавшись глубоко в него, подобно этим злобным сталинградским вшам, что поедали его живьём, в самый мозг. Ленц лежал, пытаясь если не согреться, то хотя бы не мёрзнуть, и уже привычно для себя непрерывно тихо бормотал:

– Чёртова эта ранняя русская зима, когда в самом её начале так холодно, что можно околеть в два счёта. Чёртов этот город, где мы застряли и более двух месяцев не можем продвинуться вперёд хотя бы на двести метров. Чёртов фюрер, который вцепился мёртвой хваткой в этот город и посылает сюда на убой всё новые и новые отборные части. А город заглатывает всё это, размалывает, словно какое-то древнее ненасытное божество, питающееся металлом и человечиной. Постоянно приходится отступать, контратаковать, потом наступать, потом снова отползать. И снова, и снова оказываться на этой разрушенной улице. И каждый день эти чёртовы русские появляются опять. И лезут прямо на мой пулемёт. Как будто все они бессмертные.

Но он-то, Отто Ленц, точно знает, что все они смертные.

Обер-ефрейтор сел и огляделся. Вокруг были одни призраки. К знакомым призракам добавились новые. И от них некуда было деться. К призракам Отто уже привык. Он даже научился отличать немецких призраков от русских. Немецкие ползали или летали очень близко от земли и вели себя смирно. Русские же были беспокойными, часто набрасывались на него, но всегда пролетали мимо или сквозь.

«Проклятый город, – думал он, – он всё-таки свёл меня с ума. Хорошо, что в этом аду пока никто не замечает, что я сумасшедший». Ленц вспомнил, как чуть больше месяца назад он впервые увидел призрака. Тогда у них ещё достаточно было жратвы, и он не голодал, как сейчас: «Чёртов голод». Его мысли снова сбились к бесконечным ругательствам, и он с наслаждением продолжил шептать:

– Чёртов снег. Чёртова голодуха и все эти сухие пайки, годные только для собак. Чёртова эта русская земля, на которую мы забрались. Так далеко, куда ни один завоеватель ещё не заходил. И ведь все они были правы. Все, кроме нашего чёртова вермахта, связавшегося с этой чёртовой Советской Россией.

Отто замолчал и подумал: «Так, о чём это я? Проклятый мороз. От него и мысли в голове начинают трещать, как снег». Он поёрзал на месте. От этого проснулись все притаившиеся на нём вши и снова начали грызть его. Отто принялся отчаянно чесаться. Почесавшись непрерывно минут пять, он снова задумался. Когда это с ним началось? Он не мог точно вспомнить. Наверное, он всегда, с самого детства был такой особенный. Не такой, как все. Возможно, его лечили от этого в раннем детстве, давали какие-то таблетки. Отто смутно помнил неясные тени из своего детства. Он видел что-то подобное, а потом его вылечили. Может, он с детства всё это скрывал в себе, потом не замечал, а проявилось это здесь, в этом заколдованном городе? После лёгкой контузии, которую он перенёс на ногах. Сейчас Ленц уже ни в чём не был уверен.

Но он вспомнил, как в конце октября, будучи в охранении, он всех переполошил своим истошным криком и беспорядочной стрельбой. Тогда, ночью, он увидел, как на него, яростно размахивая руками, летит по воздуху русский солдат. Солдат пролетел сквозь него и исчез. А Ленц продолжал орать и показывать вперёд пальцем. Он тогда разбудил не только своих, но даже и русских. Потому что на их позиции полетели мины и по их укреплению сухо застучали одиночные пули.

Отто тогда пришёл в себя, но, озираясь, заметил, что вокруг него и поодаль в воздухе парят какие-то тени, перелетая с места на место. Он как-то сразу успокоился и смирился с этим своим безумием как с очевидным дополнением к общему безумию, творившемуся на земле в последние годы, в котором он, обер-ефрейтор Отто Ленц, принимал активное участие. Призраков этих он больше не боялся. Ленц знал, что они не смогут причинить ему какого-либо вреда: «Ну летают себе, как черти. Ну и чёрт с ними, пусть летают. Главное, что меня не трогают».

Их унтер-офицер решил, что Ленц заснул на посту и ему приснился кошмар.

– Тебе повезло, Ленц, – сказал ему унтер-офицер, – был бы ты примерным воякой, то за такое отправился бы прямиком в штрафную роту. А так как ты уже здесь, в нашей старой доброй Himmel-fahrtskommando, то получаешь от меня утешительный приз в виде дополнительного дежурства.

И, довольный своей шуткой, унтер-офицер захохотал. Отто, вытянувшись перед офицером, смотрел на его хохочущий рот с жёлтыми зубами и думал: «Вот скоро тебя убьют, тогда и будешь смеяться и вокруг меня летать». Унтер-офицера действительно на следующий день убил русский снайпер. Но Отто потом никогда не видел его среди призраков. У него не получалось «отличать» среди призраков тех, кто ещё недавно был жив и кого он знал.

Да, наверное, он всю свою жизнь был безумен – снова, в который раз, как к заезженной пластинке, возвращался он сегодня к одной и той же мысли, обмусоливая её с разных сторон. Просто он всю жизнь не замечал этого. А этот русский город на Волге просто «включил» это безумие в нём, словно лампочку. Нажал кнопку какого-то неведомого выключателя внутри него – и бац, свет включился, и всё стало видно.

«Странное у меня безумие, – думал Отто. – Я продолжаю воевать, жрать, гадить, разговариваю с людьми, стреляю по врагам, и вроде никаких сбоев нет. А тут такое перед глазами постоянно маячит… Да и чёрт с ним!» Ленц поёжился. Сегодня ночью было как-то совсем холодно. Не спасала даже вся эта куча тряпья, которую он нацепил на себя снизу и поверх униформы.

Унтер-офицер сказал ему тогда: «Был бы ты примерным воякой…» А почему это он не «примерный»? Он всегда был именно примерным воином и гражданином. В штрафную роту он попал случайно, по глупости. Причём не только по своей. Ленц начал вспоминать.

Вспомнил свой родной город Лик в Восточной Пруссии, где он вырос. Отец его работал мясником в продуктовой лавке. Их большая семья жила небогато, но вполне сносно. В тринадцать лет Отто вступил в нацистскую молодёжную организацию «Гитлерюгенд» и был очень горд этим. Ему нравилось, что всё чётко и понятно, разложено по полочкам. Где Германия, а где остальной мир. Отто с юных лет понял, что выше Германии ничего нет, и всегда был готов трудиться и сражаться на благо Родины. Поэтому в 1939 году вступил в вермахт добровольцем.

Ленц не женился. Глупо связывать себя с какой-то одной бабой, когда кругом было столько баб, которые всегда могли ему дать. Ему многие давали. «Эх, – подумал Ленц, – как же тяжело без баб на фронте». В Европе хоть были бордели со шлюхами. Хотя в последние недели он явно терял интерес к этому делу. Сил не хватало даже на рукоблудие. «Может, это от тех чёртовых таблеток, которыми нас стали пичкать? – предположил Отто. – Но от них человек вроде как должен становиться храбрым. Что за чушь! Человек никогда не сможет стать смелым от таблеток. Скорее всего, эти таблетки просто загоняют страх вглубь человека. И самые тупые лезут после них прямо на русские пулемёты. Но страх нельзя никуда загнать. Он всё равно найдёт себе выход».

Ленц воевал пехотинцем во Франции. Поначалу тоже было страшно. Вот это была война! Всё чётко, понятно, по правилам. А главное – быстро и победоносно. Потом, уже будучи в частях СС, Ленц участвовал в боевых операциях на Украине. Он не любил вспоминать эти операции. Это была непростая работёнка. Противником для частей СС, где он тогда служил, были в основном гражданские. У руководства был план по зачистке новых территорий Германии в Белоруссии и на Украине, согласно которому часть заранее определённых поселений подлежала полному уничтожению. Основная часть населения занятых земель отправлялась в Европу – на работы во благо рейха. Это представлялось Ленцу более разумным, чем просто уничтожать живую силу. Но работа есть работа. И он, Отто Ленц, любую работу, которую ему поручала партия, всегда выполнял честно и старательно.

«Чёртова партия. Чёртова работа», – пронеслось у него в голове. Но тогда он даже и подумать так себе не мог позволить. Безоружных гражданских Ленц убивать не любил. Всё же он солдат, а не каратель. Но ничего не поделаешь – приказ есть приказ. Он думал: «Не зря нам давно внушается, вдалбливается в наши прекрасные немецкие головы, что мы обязаны истребить лишнее население. Это входит в нашу миссию охраны германской нации. Об этом же говорил фюрер. А ещё он утверждал, что мы, и только мы имеем право уничтожить миллионы людей низшей расы, которые размножаются как черви». Из-за этой своей нелюбви убивать безоружных он и попал в штрафную роту. Причём в самом начале войны с Советами.

Тогда на Украине они зачистили одну деревню. Чертовщина сплошная была связана с той деревней. Там ещё один сумасшедший старик оказал сопротивление, застрелил самого штурмбанфюрера. Отто вспомнил, как этот офицер, штурмбанфюрер, который хорошо знал русский язык, говорил перед своей смертью, что название этой деревушки с русского можно перевести как «белый городок». Они не спеша ехали на мотоцикле. Отто сидел за водителем. А штурмбанфюрер, сидя в люльке, шутил, что у русских, видимо, мания величия, раз они даже такие захолустные деревни пытаются назвать городом. После этих слов пуля и прилетела ему прямо в лоб. Они поднимались на мотоцикле к пыльному перекрёстку деревенских дорог. Там и стоял с ружьём этот чокнутый старик. Вторым выстрелом он успел смертельно ранить водителя. Старика они убили на месте. Деревню сожгли, а всех жителей, кого удалось согнать в кучу, расстреляли. Много было детей, и Ленц не хотел их расстреливать.

Поэтому, когда всё было кончено, Отто вместе со своим командиром, унтершарфюрером СС Шмитцем, бледным пареньком, которому, видно, тоже была не совсем по душе такая работёнка – расстреливать женщин и детей, – решили крепко напиться. Они не выставили охранение, не убрали расстрелянных и не поехали со своим отделением в соседнюю деревню, как им предписывалось, а сильно надрались здесь же, в какой-то бывшей официальной избе. Рядом с площадью, где они бросили убитых жителей. Когда кончился весь шнапс, Шмитц ушёл куда-то шатаясь. Потом, через полчаса, пришёл, волоча с собой две огромные бутыли с мутноватой жидкостью внутри.

– Это лучше любого шнапса, – сказал Шмитц.

Они допились до беспамятства и провалялись в той избе пару дней. Пьяный Шмитц плакал, показывал Отто фотографии своей жены и детей. Он говорил, что у него ведь тоже дети… А он сегодня сам стрелял в женщин, стариков и детей. Он всё рассказывал, как одна девочка пыталась закрыть собой другую, наверное, свою младшую сестру, а он выстрелил и одним выстрелом убил обеих. Шмитц кричал, что никогда больше не станет такого делать. Пусть они, эти русские, украинцы, белорусы, все эти граждане Советской России, которые присягнули рейху, лучше сами в своих стреляют, а он не будет. Это грязная и мерзкая работа.

«А ведь они, эти бывшие советские, стреляли в своих… Ещё как стреляли. И забивали до смерти, и жгли, и вешали, и мучили», – думал Ленц. Он знал, что самыми жестокими и расторопными помощниками в деле уничтожения своих были местные. Те, кто примкнул к германской армии, к новому режиму, стал ему служить. Это были местные националисты – особенно их много было на территории Украины, они были крайне жестоки к бывшим своим согражданам – и все те коллаборационисты, «хиви», и просто сдавшиеся в плен, и те, кто ненавидел власть Советов, да много кто ещё. Чёрт бы их всех побрал! Всё равно они и для Ленца были предателями, людьми ещё более низкого сорта, чем те, кого они помогали уничтожать.

Они продолжали пьянствовать вдвоём в той деревне. Иногда, приходя ненадолго в сознание, перед тем как снова напиться, Ленц представлял, что по деревне бродят волки. Во всяком случае, он отчётливо слышал пронзительный волчий вой, доносившийся с улицы. А эти мордатые «хиви» – новые полицаи из местных, – как назло, куда-то попрятались. Отто разбил окно и дал несколько очередей в сторону площади, где так и не убрали и не закопали убитых. Но волк, похоже, не уходил. Ему показалось, что волк плачет и кричит что-то, совсем как человек. Многое ему с пьяных глаз мерещилось. Тогда ему тоже привиделись какие-то тени. Но он подумал, что это из-за того, что он сильно напился.

Потом, когда всё было выпито и они постепенно начали трезветь, к ним из соседней деревни нагрянул их старший командир оберштурмфюрер СС Герт Бохерт, с бойцами отделения, которые были два дня предоставлены самим себе из-за пьянства командиров. Над Шмитцем и Ленцем за пьянку и чуть ли не за дезертирство учинили суд. Так Ленц попал вместе с Шмитцем в одну штрафную роту. И воюют они здесь уже больше года. Ленц дослужился до обер-ефрейтора. Не бог весть какое звание, но всё же звание! А Шмитц, разжалованный в солдаты, так и остался рядовым. Они прошли в своё время Крым, где были очень жаркие бои, потом их часть бросили на Сталинградское направление. Так и очутились они в этом проклятом, оставленном богом городе. Шмитц тут уже голову сложил. Сложил голову – в прямом смысле.

Ленц хмыкнул, вспомнив как это случилось. Они располагались тогда в одном полуразрушенном доме. В подвале был размещён их ротный КП. Жили и спали на приземистом первом этаже, где редкие окна почти доставали до земли, вернее, до куч мусора, осколков и битого кирпича. На втором этаже было оборудовано временное пулемётное гнездо. Шмитц где-то невероятным образом, как он это умел, раздобыл пять бутылок русской водки. И ночью, когда они, напившись, беспробудно спали, всех, кто был на первом этаже, прирезали русские диверсанты. Без единого выстрела! У Шмитца, который ближе всех лежал к выходу, горло было исполосовано от уха до уха. Так что голова его была почти полностью отрезана. Самого Ленца от смерти тогда спасло то, что он спал на втором этаже, рядом с пулемётом, куда диверсанты не сунулись. Да ещё каким-то чудом уцелел этот заморыш Гансик, что дрых рядом. Тогда он должен был быть на посту. Беднягу потом три дня трясло как в лихорадке да мучил сильный понос. Ленц решил, что заморыш Гансик просто удрал со своего поста той ночью. А тот всё твердил ему, что русские его отпустили.

– Ага! – отвечал ему на это Ленц. – Как же! Всех, кто был на первом этаже, прирезали как свиней, а тебя одного отпустили? Ты у нас особенный! Ну конечно, ври давай!

Гансик явно или врал, или просто бредил от страха.

А как всё хорошо начиналось когда-то. Их наступление, победоносное шествие немецких войск по Европе. И вот эта чёртова Россия, где всё сразу пошло не по плану и наперекосяк. Здесь, в Сталинграде, русские воевали особенно «не по правилам». С самых первых дней, когда они вошли в город, началась какая-то «крысиная» война. Солдаты противника прятались, выскакивали, как черти, из люков, подвалов, разных щелей и убивали немецких солдат. Их ничем не получалось выкурить из этих их развалин и подвалов. Ни длительной бомбардировкой с воздуха, ни плотными и долгими артиллерийскими и миномётными обстрелами, ни гранатами, ни даже огнемётами. Совершенно было непонятно, откуда они после такого мощного огня, который на них был обрушен, появляются снова и откуда берутся у них силы снова и снова контратаковать.

В этом чёртовом городе немецкая армия двигалась вперёд, измеряя своё продвижение в день всего лишь шагами! При этом часто приходилось просто топтаться на месте, откатываясь назад, а потом снова атаковать. А русские всё выскакивали и выскакивали, лезли и лезли, словно из ниоткуда. Они бросались под танки с гранатами, кидались, объятые пламенем, на нашу технику, ложились грудью на дзоты. Это было немыслимо! Нигде до этого города такого не было. «Поэтому мы тут и подыхаем, – вздыхал Ленц, – от русской пули, мины, их чудовищных машин реактивных залпов. А в последнее время ещё и от холода и голода».

В их штрафной роте голод в последние дни был страшный. Солдаты уже отрыли похороненных лошадей и доедали гнилую конину, что ещё оставалась. И Ленц не был уверен, что если так будет продолжаться, то дело не дойдёт до того, что с убитых солдат начнут срезать куски мяса, чтобы хоть как-то прокормиться. Он подозревал, что кое-где у них уже начали так поступать.

С самых первых дней середины сентября, как только они заняли часть Сталинграда, Отто сразу почувствовал, что этот город сведёт его с ума. Так и случилось. Ему казалось, что сам город является не просто городом, каких уже много встречалось Ленцу, а каким-то непонятным духом или призраком. Город представлялся Ленцу живым организмом, который дышит, вздыхает, самостоятельно издаёт какие-то звуки. И делает всё для того, чтобы свести его с ума и добить. Город смеялся над Ленцем. Отто часто тут спотыкался на ровном месте и падал. А иногда город кидался в него кирпичами. Так было пару раз, и, если бы не каска, лежать бы ему с проломленной головой.

«Здесь я и обрету свою могилу, – невесело рассуждал обер-ефрейтор. – Хотя, – усмехнулся он, – в этом городе собственная могила – это недоступная и непозволительная роскошь». Давно их похоронные команды перестали справляться со своей работой. Погибших уже не хоронили, как это было в первые дни боёв за Сталинград. Много где валялись неубранные трупы немецких солдат и даже офицеров. Также повсюду были тела убитых врагов.

– Чёртовы покойники! – громко выкрикнул вдруг Отто. – Лежали бы себе спокойно, воняли бы и не летали вокруг, не беспокоили меня!

Он громко выругался и, продолжая кричать, дал длинную и протяжную очередь из пулемёта в чернеющую впереди пустоту. Но тут же прикусил себе язык и отдёрнул руки от пулемёта. Нет, если он опять начнёт ночью стрелять и кричать, то всех перебудит и переполошит – и ему точно не поздоровится. Ему стало очень жарко. Особенно пылали лоб и щёки. Отто расстегнул ремешок каски, сдёрнул её и отбросил в сторону. Стянул также и шерстяную шапку, надетую под каску. Холод приятно окутал его голову. Отто беспокойно огляделся. Кажется, он никого не разбудил.

Отто на всякий случай подальше отсел от пулемёта и завертел головой, озираясь. Ему хотелось успокоиться, и он начал восстанавливать дыхание так, как делал его отец, когда Отто был ещё ребёнком. Для этого он ритмично поднимал и опускал руки, вверх-вниз, делая при этом глубокие вдохи и выдохи. Вокруг вроде всё было спокойно. Так же тихо лежал рядом, сопя во сне, второй номер, Гансик. Так же разбегались по стенам разрушенных вокруг домов отблески горящего тут и там огня, и стоял привычный гул дальних разрывов. Он выждал ещё немного, нервно озираясь вокруг. Тихо ли всё? Вроде тихо.

Хотя нет. Своим криком он привлёк внимание русского призрака, который неслышно летел, пригибаясь к земле, прямо на Отто. Это был какой-то совсем новый призрак. Его фигура отображалась довольно отчётливо. Он странно для призрака двигался – большими скачками – и сам был довольно высокого роста. Отто равнодушно смотрел на быстро приближающуюся фигуру. Кажется, у неё в руках была сапёрная лопатка.

«О! Это что-то новенькое…» Такого отчётливого видения у него ещё не было. Он хотел было крикнуть призраку: «Успокойся, приятель. Ты уже давно мёртв». Но успел только в последний момент пробормотать: «Чёрт…» – прежде чем подбежавший к нему вплотную «призрак» обрушил на его незащищённую голову свою сапёрную лопатку. Мир оглушительно лопнул в голове у Отто и перестал существовать.

15

Исчезли все звуки. Со всех сторон его вдруг сжало так, словно он в прыжке угодил в огромный каменный мешок. И его тащило куда-то вниз и вбок в этом мешке. Пропал воздух, дышать стало нечем. Грудь и спину ему сдавило, и невозможно было сделать даже небольшой вдох. Чем-то острым ударило по ногам. Ивану казалось, что он брошен на самую глубину какого-то безвоздушного пространства. Словно это была трясина или дно заполненного водой колодца на большой глубине. Ещё мгновение – и он взорвётся изнутри от неимоверного давления и задохнётся.

Вдруг всё вокруг перед его закрытыми глазами озарилось яркими вспышками, показалось, что тысячи тонких иголок вонзились в тело. От боли и охватившего его страха Иван попытался закричать. Но крик осёкся, не сумев превратиться и в слабый хрип. Сознание покинуло его, и Иван провалился в плотную, крепко, до боли сжимающую его со всех сторон чёрную пустоту. Очнулся снова от боли. Болело всё тело. «Значит, жив…»

Тяжести уже не было. Он лежал в темноте и не мог понять, где находится. Неприятно холодило правый бок. Дышать было больно. От каждого вдоха в груди резко кололо. Очень хотелось пить. Иван попробовал пошевелиться и привстать. От резкой боли в голове всё помутилось, и он снова потерял сознание. Очнулся от слабого, трепещущего света и оттого что кто-то укрывает его тёплым одеялом. Увидел над собой бледное лицо Ольги. Постарался улыбнуться и протянуть к ней руки, подняться. Она предупредительно и твёрдо его придержала. Сказала:

– Лежи, родной. Не надо двигаться.

– Где мы? – Говорить ему было тяжело и больно.

– У нас в землянке, – тихо ответила Оля. – Мы с Зиной принесли тебя сюда. Ты был без сознания.

Каждое слово, нет, каждый звук молотком ударял изнутри головы, бил в затылок, по вискам. Голова его от звуков сразу наполнялась болезненным гулом. Она казалась ему размером с эту землянку. И где-то в углах этой его «землянки-головы» от любого звука начинало противно вибрировать эхо. От каждого издаваемого им звука больно и колко отдавало в груди. Но он чувствовал, что ему надо обязательно сказать Ольге что-то очень-очень важное. Поймав её руку, глядя ей в глаза, он тихо прошептал:

– Оля, я очень тебя люблю.

И увидел, как мгновенно повлажнели её глаза. Поспешно вытирая своей маленькой ладошкой выступившие слёзы, она улыбнулась и ответила:

– Я тоже тебя очень люблю, родной мой. Только молчи, молчи, пожалуйста. Тебе не надо разговаривать.

И он замолчал и начал расспрашивать её молча. Одними глазами. Он смотрел на неё и спрашивал, не произнося ни звука. А она каким-то образом понимала всё и тихо отвечала ему.

«Мы взяли тот дом?»

– Да, дом взят. Там теперь разместился наш опорный пункт.

«Наших много?..»

– При штурме дома семь человек погибло. Двенадцать раненых, включая тебя.

Он болезненно поморщился и опять молча спросил её: «Дед?»

– Жив и здоров твой Дед, – Ольга улыбнулась, – ни единой царапины. Как заговорённый. Молодец он. Приходил сюда. Долго около тебя сидел. Ты спал. Он недавно ушёл.

Иван слабо улыбнулся. Они надолго замолчали. Ольга сидела рядом, задумчиво смотрела на него и гладила, мягко перебирая, его влажные от пота волосы. Иван вспомнил, как бежал к дому, как его накрыло взрывом. Вспомнил яркое и чёткое осознание случившегося с ним чуда. Дом, обвалившись, вырвал его из лап смерти. В тот короткий миг, одновременно растянувшийся на целую замелькавшую у него перед глазами жизнь, он осознал, как стремительно и отчётливо работала его мысль. «Наша мысль быстрее любого короткого мгновения на земле, – пронеслось у него в голове, – она может охватить всё сразу и даже опередить само время. Надо только уметь успевать за ней…»

А дальше – всё, пустота. Как он оказался здесь, он не помнил. Болело всё тело, но особенно сильно – ноги. Куда его ранило? Ольга, внимательно смотревшая на него, догадалась, о чём он думает, и начала рассказывать:

– Тебя придавило обрушившейся стеной. Осколки почти не задели. Военврач приходил, осматривал тебя. Перевязки наши все убрал. Сам всё заново обработал и перевязал. У тебя, Ваня, раны небольшие от осколков, несколько рёбер сломано. Так что поменьше разговаривай. Грудь ушиблена. Гематомы, ушибы по всему телу, особенно с правой стороны. Контузия лёгкая есть. Ноги обе синие, сильно ушибло. Но самое главное – на правой ноге рана очень нехорошая, рваная. Кость цела, но глубоко ногу распороло тебе. Рана была очень грязная. Левая нога тоже задета, но там рана не такая глубокая.

Иван вздохнул, закрыл глаза. Голова немного кружилась. Похоже, выздоровление его может затянуться. На лбу выступила испарина.

– Что, плохо тебе? – взволнованно спросила Оля.

Ему захотелось пить. И Ольга напоила его. Немного успокаиваясь, сказала:

– Так что, мой дорогой, будешь у нас с Зиной в землянке выздоравливать. Медпункт тут совсем рядом. Как только транспорт на тот берег наладится, сразу в госпиталь тебя отправим.

Видя, что он устал и по его лицу разливается какая-то восковая бледность, Ольга строго добавила:

– Всё, никаких больше разговоров. Отдыхай! Мне скоро уходить.

Иван действительно чувствовал сильную слабость. И, не дождавшись, пока Ольга уйдёт, уснул. Проснулся оттого, что его колотил озноб, хотя лоб был весь мокрый от испарины. Он увидел, что в землянке сейчас Зина. Заметив, что он открыл глаза, она улыбнулась ему, поинтересовалась:

– Как самочувствие, боец Волгин? Молчи, не отвечай. Сама всё знаю и вижу.

Ивану хотелось ответить ей: «Как через молотилку меня пропустили, а в целом – нормально, жить можно». Ещё он хотел спросить Зину, как он в такой отдельной, привилегированной палате-землянке умудрился оказаться. Но он только глухо что-то промычал. Странно, но Зина, похоже, тоже, как и Оля, прекрасно поняла всё, что он хотел спросить. Она только, улыбаясь, кивнула ему в ответ:

– А мы тебя специально сюда к нам с Ивановой притащили, чтобы больше не шастал никуда. Здесь за тобой особый присмотр будет.

Зина напоила Ивана водой, проверила повязки. Поморщилась, осматривая ногу. По забинтованному бедру расплывалось, намокая, большое красное пятно.

– Нога мне очень не нравится твоя. Болит сильно здесь?

Иван поморщился, хотел сказать: «Боль словно растягивает меня всего. Очень неприятно, а так терпеть можно. Знобит меня немного». Но Зина опять его поняла без слов и, прикрыв ему рот ладошкой, сказала:

– Это понятно. У тебя температура повышается.

Зинаида ещё дала Ивану воды и подбинтовала ноги. Видя, что Иван всё равно не спит, она подсела к нему. Ему показалось, что Зина что-то хочет, но не решается у него спросить. Похоже, даже стесняется. Наконец, справившись со своим смущением, Зина спросила его:

– Скажи, Ваня, а ты хорошо друга своего, Сашу Дудку, знаешь?

Иван, удивившись такому неожиданному для него вопросу, не сразу сообразил, как ему ответить. Его губы непроизвольно расплылись в широкой улыбке. Ему хотелось ответить Зине: «Да, я его хорошо знаю. Саня – человек надёжный, серьёзный. Немного только ветреный». Но Зина, поняв его улыбку по-своему, не дала ему сказать:

– Ты всё шутишь, Ваня. Саша тоже большой любитель пошутить.

Иван тихо спросил:

– Вы вместе?

Зина ненадолго задумалась.

– Да я и сама не знаю… Смешно даже… На переправах мы часто с ним виделись. Я всегда с ним переправлялась. Так получалось почему-то. Поначалу его серьёзно не воспринимала. Но потом разговорились мы с ним. Стала больше о нём думать. В нём как будто два человека уживаются. Один – хохмач, шутник, лихач какой-то. Как ты говоришь, ветреный. А другой – кремень, стена каменная, за которую любая девушка хочет спрятаться… Сошлись мы с ним… Не спрашивай, как так вышло. Всё равно не расскажу. Сам понимаешь, долго ли на войне-то… Но тут ведь как сходятся, так и расходятся: быстро и без взаимных претензий. – Она горько усмехнулась, тяжело вздохнула и продолжила: – Когда лёд пошёл по реке, только бронекатера ещё и ходили как-то по Волге. В предпоследний рейс свой он тут у нас, на берегу, на сутки застрял. Сломалось там у них из-за льдин что-то. Пока замаскировались, чинились, он у меня отсиживался. Да отлёживался… А потом, как поломку устранили, мы вместе с ним назад на левый берег пошли. Раненых тогда загрузили сверх всякой меры. Да лёд ещё этот… Шли очень медленно, словно каракатица неповоротливая на воде катер стал. И от перегруза, и от погоды этой. Попали под страшный обстрел. Один из снарядов попал в пулемётную башню, установленную на рубке бронекатера. Осколками был убит командир катера. Еле до берега дошли. Катер совсем разбило. При обстреле этом сильно Сашу ранило…

Зина заплакала. Иван, потрясённый услышанным, широко раскрыл глаза. Он захотел подробно её расспросить об этом, но Зина опять прикрыла ему рот.

– Осколком по касательной голову задело немного. А руку левую – очень сильно. Да ещё бок осколком посекло.

Иван, услышав такое, часто заморгал. А Зина поспешно добавила:

– Чуть левее ударило бы – и точно бы уби-ило… – На последнем слове Зина снова принялась плакать. Чуть успокоившись, стала рассказывать дальше: – Крови много было. Я его перевязала и до госпиталя сопровождала. Возвращалась сюда на следующий день, на другом бронекатере. Тоже в последний рейс. Так вот, когда я его в госпиталь везла, он мне голову на колени положил. Смотрел, смотрел на меня, я его по голове забинтованной гладила, а потом предложение мне сделал. «Выходи, – говорит, – за меня замуж. Выпишусь из госпиталя, обязательно тебя найду. Свадьбу справим».

Иван от удивления не мог ничего сказать. Он попытался приподняться на топчане, на котором лежал. Волной накрыло головокружение, в ушах застучало, грудь сдавило. Зина, не позволив ему приподняться мягким, но требовательным движением, продолжила:

– Отвезли его в наш хирургический, что на первой линии. Там хирурги от бога.

Иван долго лежал молча. Говорить не было сил. А ему так хотелось сказать Зине: «Не такой Саня человек, чтобы просто так разбрасываться словами о столь серьёзном. Это нрав у Сани такой, лёгкий. Но серьёзнее того, что он сказал Зине, для Саши ничего быть не может». Иван смог только слабо выдавить из себя:

– Поверь ему…

Он закрыл глаза. Навалилась какая-то нечеловеческая усталость. Как когда-то, на почти непрерывном трёхдневном марше, хотелось только спать. Мысли путались, наскакивая одна на другую. Ему мерещилось, что здесь, в землянке, стоит Саня с забинтованной головой и смотрит на него. Долго ли он так лежал, он не понял. А когда открыл глаза, увидел, что Зина чуть наклонилась над ним. Она странно, не мигая смотрела на него. Губы её чуть дрогнули. Она тихо, очень тихо сказала, но он всё услышал:

– Попробую поверить. Очень хочу ему поверить… Но как ещё в себе разобраться? Себе как поверить, Ванечка?.. – Её рука легко коснулась его щеки и задержалась там.

Прошло несколько смутных для него часов. У Ивана сильно поднялась температура. Начался жар. И через какое-то время он, погрузившись в эту жаркую, удушливую и одновременно ознобную волну, перестал понимать, день сейчас или ночь, и всё, что происходит вокруг него.

16

Старшина Николай Охримчук полз, забирая немного вправо, к немецкому пулемётному расчёту. Он полз сейчас один. Хотя в разведку этой ночью отправлялись втроём. Они шли сначала все трое, пригибаясь, вдоль развалин. Впереди – командир их роты лейтенант Захарьев, потом – старшина, за ним – боец из их штурмовой группы, смышлёный и крепкий белорус, рядовой Савчук. Захарьев хотел провести рекогносцировку на местности для завтрашней контратаки.

Из стрелкового оружия у Николая были ТТ да сунутый в карман ватника трофейный «вальтер». Сегодня он дополнительно приладил за ремень на спине сапёрную лопатку. Обмотал её, чтобы не болталась. Почти никогда он не брал её с собой в разведку. А сегодня взял. Николай и сам не мог себе объяснить зачем. Ещё у него были аккуратно пристроенные и рассованные под ватником четыре «сталинградки» – гранаты со снятыми для ближнего боя стальными рубашками. Это если напорются на засаду и придётся прорываться.

Впервые, собираясь в разведку, или, как он сам про себя говорил, «на дело», Николай испытывал смутную, неясную ему тревогу. Да вот опять, сам не зная зачем, прихватил с собой сегодня ещё и связку гранат с крючками. Что касается этих крючков, то Охримчук в своё время подсмотрел эту хитрость у ребят-разведчиков соседней роты. «Вот ведь до чего народная советская смекалка дотумкала», – удивлялся он.

Фрицы хорошо укреплялись в домах практически полностью занятого ими города. Выбивать их оттуда часто приходилось гранатами. Для чего штурмовые группы, как правило, ночью, подкрадывались вплотную к занятым немцами развалинам, чтобы забросать их гранатами. Немцы же додумались заделывать голые оконные проёмы и проломы в стенах металлическими сетками. Для них это было удобно: огонь можно вести прицельный через сетку, а главное – от этих сеток наши гранаты просто, спружинив, отскакивали. Тогда-то одному из наших бойцов и пришла в голову светлая мысль прикреплять к гранатам самодельные крючки из проволоки. Брошенная граната цеплялась за натянутую сетку и разрывом сметала её. Внутрь к немцам летели осколки и взрывная волна. А бойцы забрасывали немцев гранатами в проделанную в сетке дыру. Конечно, оставался риск самому зацепиться за эти крючки во время броска, но об этом никто не думал.

Лучше всего, конечно, было к гранате рыболовные крючки цеплять, но их тут, в Сталинграде, рыболовном в общем-то городе, не нашлось. Подумав про рыболовные крючки, Николай вспомнил, что у него в Белагородке много было этих крючков. Они любили с отцом ходить на рыбалку. Сразу яркой цветной картинкой в памяти возникли перед ним его девочки. Он часто вспоминал их и до Сталинграда постоянно встречался с ними в своих снах. Но в Сталинграде они почти не снились ему. Многие сны в этом городе были тревожными, рваными. Часто перед самым пробуждением от короткого солдатского сна-забытья слышался Николаю настойчивый голос, объяснявший ему что-то. Пока дремлешь, всё понятно, о чём этот голос говорит, а как глаза откроешь, так и не помнишь ничего. И сколько ни пытаешься вспомнить, не получается. Было ли, не было ли.

А вчера ему очень отчётливо девочки приснились, все три. Давно такого не было. Опять, как всегда в этих снах, Николай видел поле. Пшеницу сильным ветром колышет. Только пшеница эта не золотая, а красная. Стоит впереди Олеся, а Оксанка с Аринкой чуть позади неё стоят, за руки держатся. А он к ним идёт. Медленно так, словно к ногам гири привязаны. Пытается всё ближе к ним подойти, а идти с каждым шагом всё тяжелее и тяжелее, как в гору поднимаешься. И вот что чудно. Он и во сне удивился: старшенькая, Оксана, стоит совсем маленькая. Такая, какой он её помнил, ещё когда она совсем ребёнком была. Младше Арины даже. А Арина – наоборот, вроде как совсем уже взрослая девушка. Он к ним поднялся, а они вдруг на высоком, вмиг выросшем пригорке оказались. Он их обнять пытается, но не получается никак. Арина ему говорит: «Как долго ты к нам идёшь. Смотри, я уже вырасти успела. Ну ничего, скоро встретимся, папочка». Олеся его смотрит на него и улыбается. И на Арину сегодня за её слова не сердится, как это обычно бывало в других снах. Он к ней руку только протянул – и всё исчезло.

Проснулся. Долго глаза тёр. Впервые за много времени они у него повлажнели. Старательно вспоминал, слушая дальние разрывы и грохот снарядов, до каждой мелкой чёрточки, до каждой детали, яркий и отчётливый сон свой. Очень ему хотелось назад в него вернуться. Дойти, добежать до девочек своих. Успеть хотя бы обнять их.

Сон приснился ему поздно утром, а в ночь он с Захарьевым и Савчуком ушёл в разведку. Неосторожно перебегая по снегу от одной развалины к другой, угодили они все трое под какую-то совершенно дурную, одну-единственную пулемётную очередь. Наверное, немецкий пулемётчик выстрелил в ночь, не видя никого и ни в кого не целясь. Просто так, наугад. А попал по ним. Николай почувствовал, как пуля, пролетая словно толстый огненный шмель, рванула у него на плече ватник. Левое плечо обожгло. Намокающую от крови рану сразу захолодило, но он понял, что это лишь царапина. Все трое упали одновременно. Полежав немного, не дождавшись второй очереди, Николай тихо спросил в темноту:

– Все живы?

Никто не ответил. Впереди, со стороны Захарьева, доносились какие-то неясные звуки. Сзади, где был Савчук, всё было тихо. Николай пополз вперёд и наткнулся на лежавшего на спине лейтенанта.

– Ранен? – шепнул он, приподнимаясь над командиром.

Рука попала в мокрое. Захарьев не отвечал. В мутных отсветах ночи и во вспыхивающих вдалеке огнях осветительных ракет он увидел застывшие глаза лейтенанта. Казалось, Захарьев о чём-то задумался, засмотревшись на ночное небо над Сталинградом. Шапка с его головы слетела и темнела рядом. Ветер перебирал его волосы, отчего застывшее лицо командира выглядело живым. Ниже его замеревшего в серьёзном спокойствии лица зияла разодранная рана, из которой толчками выходила густая кровь, растекаясь под ним в большую лужу и растапливая снег. Пуля попала ему в горло.

Николай закрыл Захарьеву глаза и пополз, охваченный тяжёлым предчувствием, туда, где был Савчук. Тот лежал на животе. И когда Охримчук перевернул его, невольно отшатнулся, увидев, что пуля угодила бойцу в лицо. Он быстро пополз в ту сторону, откуда прилетела очередь. Он полз и думал, как жаль, что сейчас рядом с ним нет Ивана-Волги, последнего бойца из их разведгруппы. С ним, возможно, всё было бы по-другому. Он, Волга, вообще парень удачливый. Когда они брали тот дом, Охримчук видел, как Ивана накрыло обвалившейся стеной. Защитив этим, по сути, от летевших в него мин и осколков. Только придавило его, похоже, сильно.

«Э-эх… выживет ли парень? – тревожился старшина. – Не отвернулась ли от него его неизменная в таких переделках спутница – удача?» Хотя, похоже, сам Волга и не понимал, что ему постоянно везло. Всё же жаль, что он сегодня пошёл на это дело без Ивана. Он подполз к небольшой полуразвалившейся обгорелой кирпичной коробке и осторожно выглянул. Площадка перед ним освещалась тусклым светом. Пулемётный расчёт он увидел сразу. Странное дело… Рядом с пулемётом никого не было. С одной стороны на ящиках темнела фигура лежащего человека. Чуть поодаль, с другой стороны от пулемёта, сидел немец без каски, что-то негромко выкрикивал и размахивал руками.

«Спятил он, что ли?..» – оторопел Николай. От немца шёл пар. Николай почувствовал, что нельзя терять ни секунды. Он выхватил из-за спины сапёрную лопатку и, не скрываясь, побежал на немца. Уже подбегая и занося для удара лопатку, Николай успел разглядеть, что спятивший немец улыбается и что-то бормочет. Николай вложил всю свою недюжинную силу в удар. В воздухе противно хрустнуло. Перескочив через ничком, без единого звука свалившегося немца, Николай хотел коротким ударом рубануть лопаткой по шее спящего второго номера. Но тот уже проснулся, сел на ящиках и с ужасом, часто моргая, смотрел на Николая. Николай оглядел эту жалкую фигуру. «Заморыш какой-то…» – подумал он. Молодой немец начал что-то жалобно бормотать и всхлипывать. По щекам его потекли слёзы, он принялся размазывать их по лицу своими обмотанными в какие-то тряпки руками.

Что-то стронулось в душе у Николая. Он осознал, что не сможет убить этого перепуганного мальчишку, хоть и одетого в фашистскую форму. Не вполне понимая, что он делает, Николай в бессильной злобе просто сильно толкнул немца в грудь. Тот, кувыркнувшись, далеко отлетел с ящиков и замер на снегу, чуть вздрагивая и одновременно боясь пошевелиться. Глядя на дрожащего на снегу немца, Николай отстранённо подумал, что пора ему возвращаться. Надо сообщить о гибели командира и Савчука. Только сейчас он вспомнил, что ранен в плечо. Но тем не менее он всё-таки, пригибаясь, пробежал ещё вперёд. Поодаль, в слабых отблесках сталинградской ночи, из темноты выступали очертания разбитого и выгоревшего двухэтажного дома. В темнеющем проломе стены полузаваленного подвального этажа этого дома он заметил какое-то едва уловимое движение.

«Часовой!» – мелькнуло у него. Не раздумывая, Николай выхватил ТТ и всадил две пули в тёмную фигуру. Немец, вскрикнув, повалился набок. Из подвала за дверью послышались голоса и неясные звуки. Николай выхватил гранату с крючками, зажал в правой руке. В левой он держал ТТ. Перешагнув через убитого им часового, Николай направился к чернеющим развалинам дома. Он решил забросать этот подвал всеми имеющимися у него гранатами и уходить.

Вдруг одновременно с застучавшей сзади него автоматной очередью его толкнуло в спину так, что он чуть не упал, сделав несколько шагов вперёд. Тут же сильно стегануло по левой руке и ударило в ногу. Николай резко обернулся. Он хотел выстрелить в стрелявшего по нему, но левая рука перестала слушаться и повисла. Он выронил пистолет. В тусклом свете он разглядел, что чуть поодаль стоит тот самый заморыш, которого он только что пожалел. Немчик что-то нервно выкрикивал и целился в него из автомата.

– Ах ты, гадёныш! Сучонок! А ну пошёл отсюда! Тварь! – проревел на него старшина и сам удивился силе своего голоса.

В голове пронеслось: «Сейчас он полоснёт по мне в упор – и всё, крышка…» Но немец неожиданно выронил автомат и, завопив, как подстреленный, умчался в темноту. Голова кружилась. Чувствуя, что силы оставляют его, Николай развернулся, подошёл к ведущей в подвал короткой – в четыре ступени – лестнице. Спустился и, сжимая слабеющей рукой гранату, толкнул от себя изодранную, криво сколоченную деревянную дверь. Пошатываясь, он прошёл через узкий длинный коридор и зашёл внутрь тускло освещённого изнутри продолговатого, уходящего куда-то вглубь под дом помещения. Обдало протопленным теплом. Непонятно было, где источники этого слабого света и тепла. Но об этом и некогда было думать. Он увидел два ряда тянущихся в темноту не то кроватей, не то топчанов, с которых вскакивали немцы.

Николай привык, что в такие минуты, минуты крайней опасности, у него убыстрялась реакция. Тело начинало само думать за него и действовать. Но сейчас в этом теле крепко засели вражеские пули, и оно могло его подвести. Он заметил, как неестественно медленно и неторопливо в его сторону разворачиваются несколько автоматных стволов. Николай успел подумать: «Ну, можно мне и закрыть свой особый счёт к фашисту. А несколько поганых их жизней я заберу с собой», – прежде чем с силой швырнуть о кирпичный пол прямо перед собой связку гранат. Сквозь оглушительный грохот, яркую вспышку и входящую в него ударную волну он ещё смог увидеть вставших перед глазами своих девочек и не то прошептать, не то подумать: «Иду к вам, родные мои…»

17

Снег шёл не переставая второй день. Казалось, тяжёлое, нависшее над Сталинградом небо распороло разрывами снарядов, словно пуховую перину. И белый пух всё продолжал медленно вываливаться из прорехи на город.

Состояние Ивана стремительно ухудшалось. Ольга положила ладонь ему на лоб. От его бледного лица, заострившегося из-за ввалившихся небритых щёк, веяло жаром. В течение суток Иван только несколько раз приходил в себя. Просил пить. Тихо заговаривал с ней. В остальное время он проваливался в беспокойное забытьё, во время которого, если не спал, что-то тихо, но горячо шептал. Оля пыталась что-либо разобрать, но говорил он невнятно и бессвязно.

Она сама очень ослабела за эти дни. Хотя, казалось, не было активных боёв и немецких атак: противник тоже, похоже, выдохся. А может, перегруппировывался и копил силы для новых ударов. Ольга чувствовала, что простудилась, что было неудивительно в такую погоду. Хотя одеты они с Зиной были очень хорошо: у обеих были ватные брюки, по тёплому ватнику, да ещё по меховому жилету и полушубку, валенки, шапка с подшлемником. Не было никакого кашля или насморка, но у неё сильно ломило ноги, ныла, никак не желая согреваться, поясница. К тому же неприятно тянуло внизу живота. «Застудилась девушка», – невесело, но всё же с иронией думала она о себе. Иногда от слабости в глазах темнело и к горлу подступала тошнота. Пару раз случалась рвота. Отпускало, правда, тоже быстро.

Но всё это мало её волновало. Больше всего она беспокоилась за Ивана. Ольга ждала, когда к ним в землянку придёт военврач их полкового медицинского пункта. Он обещал, что осмотрит Ивана, обработает его раны и сделает перевязку. Врач заглянул к ним только вечером. При тусклом свете коптилки-«сталинградки» он долго возился с Иваном, особенно с правой ногой. При этом он глухо ворчал и всё больше хмурился. Закончив, он, нервно массируя себе переносицу, произнёс:

– Дела у младшего сержанта плохи. Похоже, начинается гангрена. Здесь мы ему ничем помочь не сможем. Больного надо как можно скорее отправить в госпиталь на левый берег. Любое промедление опасно.

Волга только-только покрылась льдом, нечего было и думать о переправе на лодке или катере. По реке ещё не были проложены пешие тропы на другой берег в обход полыней. А на самой середине реки были такие участки, где льдины наползали одна на другую, ломались, расползались и шли по реке. На таких незамерзающих участках образовалась шуга.

Врач сказал, что в любом случае давно уже надо начинать пешие переправы скопившихся раненых на левый берег. И хорошо бы как раз попробовать ввиду срочности случая переправить Ивана.

– Только кто возьмётся переправить бойца на ту сторону по полузамёрзшей Волге? – печально закончил он.

– Я перенесу его на тот берег, – поспешно выпалила Ольга.

Врач пристально посмотрел на неё:

– А не боитесь провалиться под лёд?

Вопрос прозвучал странно, учитывая, что он только что говорил о срочной необходимости переправы раненых на левый берег. Ольга ответила ему:

– Нет, не боюсь. Мы не провалимся.

– Одна ты не справишься. Я пойду с тобой, – решительно заявила Зинаида.

Военврач только печально покачал головой. Но отговаривать их не стал.

Переправляться начали поздним утром, когда уже достаточно рассвело. Переходить реку в темноте было гораздо опаснее. Ивана уложили в спальный мешок. Мешок пристроили на связанные между собой две лыжи. Чтобы Иван не замёрз дорогой, сунули в мешок две химические грелки. Сначала тащили по тонкому, но сплошному и довольно устойчивому льду. Шли осторожно и поэтому медленно. С левого берега дул сильный ветер. Началась метель. Через час после того, как они тронулись, ветер усилился, метель превратилась в настоящую вьюгу. Снег бешено кружился и носился по воздуху, залепляя глаза, набиваясь под одежду.

Только одно их успокаивало: в такую погоду можно было не опасаться авианалёта. Хотя вдалеке грохотали орудия, а враг продолжал обстреливать Волгу, но редко, полагая, что пока по реке не может ничего передвигаться. Противоположный, левый, берег, отгородившись от них снежной стеной, исчез из видимости. Идти приходилось наугад, в примерном направлении. Сначала впереди шла Ольга. Одной рукой тащила волоком за примотанные к лыжам верёвки «сани» с Иваном. В другой руке у неё была длинная жердь, которой она ощупывала лёд впереди себя. Зина шла сзади и подталкивала лыжи с Иваном вперёд.

Снег забивался между лыжами и перед ними, тащить становилось тяжело. Часто останавливались, вычищали снег, менялись местами. Попробовали тащить «сани» вместе, впрягшись спереди, но это оказалось неудобно. Так они только мешали друг другу, сталкиваясь. И когда становились рядом, угрожающе начинал трещать под ними лёд.

Иван был в основном в забытьи. Иногда он приходил в себя, начинал что-то говорить. Ольга несколько раз наклонялась к его бледному, облепленному снегом лицу, прислушивалась. Сняв варежки, проводила ладонью по горячему лбу, щекам. Один раз он открыл глаза и отчётливо позвал её. Она наклонилась к нему, поцеловала его в лоб, в губы. В его взгляде не было обычной пелены. Он слабо улыбнулся ей и что-то прошептал. Она приложила ухо ближе к его губам, чтобы слышать. И он повторил:

– Оленька, родная моя. Зачем вы меня потащили? Зачем так собой рискуете? Лёд слабый… Меня-то не жалко, а вот за вас страшно. Я очень за тебя боюсь, милая… Ждать морозов надо было, чтобы лёд окреп.

Оля быстро поцеловала его в губы, как бы прикрывая ему рот. Так чётко это было сказано, что она удивилась: оказывается, Иван всё видел и всё отчётливо понимал. Это придало ей сил. Правда, Ваня опять закрыл глаза и через какое-то время снова начал бормотать что-то бессвязное.

К полудню нельзя было рассмотреть ни левого, ни правого берега, всё слилось в одну непроглядную белую пелену. Они с Зиной совершенно выбились из сил, а дошли где-то только до середины реки. Зина шла, ревела и громко ругалась, но упорно тащила «сани». Ольга тоже плакала и выкрикивала навстречу ветру и летящему снегу какие-то отчаянные ругательства и гневные слова, практически не замолкая. Будто стала думать вслух.

А мысли крутились вокруг одного и того же: «Быстрей бы дойти! Когда уже кончится эта проклятая льдистая дорожка, этот ветер, этот снег, этот отвратительный скрип и скрежет льда под ногами?! Когда покажется этот недосягаемый противоположный берег? Есть ли он вообще у этой заколдованной реки? Не повернули ли они случайно вбок и не бредут ли по бесконечному заснеженному руслу реки? И будет ли впереди какой-нибудь берег?» Слёзы мгновенно застывали на ледяном ветру и больно кололи глаза, веки, щёки.

Они осторожно обходили опасные открытые участки воды, заметённые подмокшим, обледенелым снегом. В таких местах на Волге лежала сплошная шуга. Где-то на середине реки им два раза пришлось перепрыгивать через узкую длинную трещину на льду с одной льдины на другую. Обеим было очень страшно. Сначала прыгала Зина, потом – Оля. Убедившись, что лёд под ними достаточно крепкий, аккуратно перетягивали к себе Ивана.

Пройдя эти страшные участки, обойдя потом большую полынью, они, обессиленные, повалились на лёд. Долго лежали рядом: Оля с Зиной, а между ними Иван. Смотрели в серое, запорошенное небо, ловили ртом снежинки. От дыхания шёл пар. Иван вдруг перестал бормотать и подал голос:

– Пришли?

– Скоро, скоро Ванечка, – лёжа на льду и не подымаясь, ответила ему Ольга, – потерпи, немного осталось.

Чуть позже она приподнялась и склонилась над ним. Увидела, что по щекам Ивана катились слёзы, растапливая мокрыми и горячими полосками снег.

Начинало темнеть. Боясь, что сумерки их застанут на реке, они встали и потащили Ивана дальше. Впереди пошла Зина, Ольга подталкивала мешок сзади. Несмотря на передышку, силы быстро заканчивались. Каждый шаг давался с неимоверным трудом. Они обе уже не плакали и шли молча. Стиснув зубы, на одних только нервах Ольга заставляла себя выбрасывать вперёд одну ногу, стараясь попадать в такт с Зиной. Потом – рывок мешка вперёд. Потом – другая нога вперёд, снова – рывком подтягивание мешка вперёд. И так по кругу, бесконечно – одно движение за другим.

Иногда ей казалось, что они просто топчутся на месте и совсем не продвигаются. Тогда она оглядывалась назад и по заметаемым метелью своим следам видела, что они всё-таки идут вперёд. Когда начало ощутимо темнеть, с левого берега до них донеслись приглушённые ветром голоса. «Показалось?» Нет, не показалось. Зина тоже услышала голоса, отчаянно закричала:

– Помогите!

С берега кто-то явно отозвался. Не помня себя от радости, они обе стремительно рванулись вперёд. Под ногами мерзко затрещало и захрустело. Лёд треснул и стал быстро расходиться в разные стороны. Они все трое оказались в ледяной воде. Зина успела броситься вперёд и упасть на лёд, не выпуская при этом верёвки. У неё в воде оказались только ноги. Она уже выползла на твёрдый лёд из расползавшейся полыньи и тянула к себе Ивана.

Ольга же полностью погрузилась под воду. Холодная вода обожгла её. Вынырнув, жадно хватая воздух ртом, она изо всех сил толкала заваливающиеся на неё «сани» с Иваном, помогая Зине вытащить его. Но гружёные лыжи, сползая в воду, так и норовили уйти вместе с Иваном и с ней под лёд. Ольга, закричав от отчаяния, одним рывком из последних сил толкнула мешок вперёд, непроизвольно отталкиваясь от него сама и устремляясь в самую середину полыньи.

Зина поднялась уже, выволокла и быстро тащила Ивана прочь, удаляясь всё дальше и дальше от этой страшной, расползающейся в разные стороны полыньи. Ольгу закрутило, потянуло под лёд. В ужасе она забила руками по воде. Отяжелевшая одежда тащила её вниз. Она попыталась подтянуться к торчащему из воды ледяному краю, уцепиться за него. За спиной что-то громко треснуло, её подхватило течением, крутануло и потащило. Сильно ударило по затылку. Теряя сознание, Ольга почувствовала, что проваливается в обжигающий холод, в наползающую на неё чёрную, беспросветную бездну.

Зина, не помня себя и не понимая, откуда у неё появились силы, тащила Ивана вперёд. Туда, где слышались голоса. Ей показалось, что вдалеке маячат какие-то фигуры. Им что-то кричали. Но, может, это только мерещилось ей. Иван, до этого только слабо стонавший, пришёл в себя и неожиданно громко позвал её. Она остановилась, наклонилась к нему.

– Где Оля? – тяжело дыша, глухо спросил он Зину.

Зина, ничего не ответив и оставив его, побежала назад, к полынье. Туда, где осталась Ольга. Лёд затрещал у неё под ногами и, угрожающе треснув, начал двигаться. Она быстро попятилась, напряжённо всматриваясь в реку. Слёзы катились у неё по щекам, застилали глаза. Зина закричала. Начала звать Ольгу. Никто не откликался, и ничего нельзя было рассмотреть. Быстро темнело. Она вернулась к Ивану. Он лежал с открытыми глазами и тихо что-то бормотал. Слов было не разобрать. Увидев её, он опять очень слабым голосом повторил:

– Где Оля?

Вытирая слёзы, Зина наклонилась к нему и начала быстро шептать и гладить его по лицу:

– Тише, тише, хороший мой… Ваня… Оля здесь… Она просто отстала от нас… Она нас догонит. Обязательно догонит… Ваня, Ванечка…

По его лицу прошла судорога. Он попытался подняться, выбраться из спального мешка. Сильно забился в нём, застонал и вдруг обмяк, потеряв сознание. Зина тяжело опустилась рядом с ним. От всего пережитого на неё навалились какая-то глухая апатия и безразличие ко всему. Она долго лежала и смотрела в нависающее над ней тёмное небо. Казалось ей, что небо это было так близко, что можно упереться в него руками. Но она подумала, что если она так сделает, то, оттолкнувшись от неба, непременно провалится под лёд. Мокрые ноги её перестали гореть и теперь замерзали. Было больно, словно в кожу втыкали иголки, но Зине было всё равно.

Страшная боль невозможной, невыносимой потери ледяными тисками сдавила её сердце. Так, что трудно было дышать. Она не могла смотреть на это небо, которое пыталось навалиться и раздавить её. Зина закрыла глаза и потерялась, не то забылась, не то провалилась в сон, погрузилась глубоко в себя, спрятавшись в себе от этого холодного, безжалостного, тяжёлого чёрного неба над рекой.

18

От чёрного неба над ними всё вокруг было тёмно-серым. Обер-лейтенант Генрих Ледиг, прижав свой бинокль к глазам, рассматривал позиции русских. «Странное дело, – думал он, – в этом городе происходят воистину необъяснимые вещи». Сам город был необъясним для Ледига. Непостижимым было то, что штурм Сталинграда длится так долго, а расстояние, на которое они продвигаются, измеряется буквально в метрах.

И вот очередная странность. Сегодня Генрих явственно ощутил, что у него существенно улучшилось зрение! Предметы и объекты, расположенные так далеко, что раньше он мог их разглядеть только в бинокль, сегодня различались довольно хорошо невооружённым глазом. Обер-лейтенант убрал подальше свой бинокль за явной ненадобностью. «Наверное, – думал Ледиг, – это такая особенность моего организма». Ему казалось, что это форма индивидуальной реакции на постоянный стресс последних месяцев, к тому же на хроническое недоедание последних недель. И вообще на всё, на весь тот ужас, который творился в этом городе. Городе, на котором, похоже, сошёлся клином белый свет. «Хорошо, что так, – ухмыльнулся Ледиг, – а не, например, кровавый понос и лихорадка, которыми страдали в последние дни две трети нашего батальона».

Положение на фронте было тяжёлое. Всё время на смену выбывающим появлялись свежие пехотные части и танки, которые, невзирая на потери, бросались вперёд, к Волге. Похоже, что фюрер готов истребить всю Германию, чтобы овладеть этим городом. Но не только это давило сейчас на обер-лейтенанта. В последние дни Генрих испытывал постоянную тяжесть от многих своих сомнений и мыслей. Физическую усталость иногда получалось компенсировать редким отдыхом. Другая, ментальная, или, как правильнее было бы её назвать, моральная, усталость была тем чувством, которое практически никогда не покидало его.

Генриха терзала бессонница. Лёжа ночью с открытыми глазами в своём полуразбитом блиндаже, оборудованном в одном из подвалов чудом уцелевшего дома, Ледиг смотрел в потолок, а видел при этом ночные звёзды над Сталинградом. Ещё одна странность. Что-то было совсем не так, как должно было быть. И в большей степени именно это, а не все те изнурительные тяготы военной жизни в этом упрямом русском городе, не давало ему покоя.

Обер-лейтенант Генрих Ледиг командовал артиллерийским расчётом. Это была его особая гордость. Он считал, что в пантеоне богов войны артиллерия, особенно тяжёлая и дальняя, должна занимать основное, главенствующее место. В современной войне не должно быть никакой пехоты, рукопашных схваток, боёв – всех этих варварских, давно изживших себя традиций. Люди не должны, как дикари, набрасываться друг на друга с дубинами – пусть и современными, извергающими пули и огонь, – лупить и колоть друг друга ножами и штыками. Современная война, по его мнению, должна быть цивилизованной. Никакой крови и раненой плоти в прямой видимости. Враг должен подавляться исключительно дальней артиллерией. Командир артиллерийской батареи, отдавая приказы на уничтожение врага, не должен видеть этого врага. Вот это была бы война! И грозная, и одновременно культурная. Ледиг, конечно, понимал, что и при такой войне грязь и кровь неминуемы. Но устранение этого становилось уже делом «техническим».

Обер-лейтенант считал себя очень неглупым человеком и с некоторой долей снисхождения к себе понимал, конечно, всю утопичность своих размышлений о методах ведения современной войны. Но обойтись без этих размышлений не мог. Они немного успокаивали и отвлекали его от тягостных мыслей. Здесь, в этом охваченном огнём городе-призраке, всё было не так. Всюду царил ад. А все, кто сюда попал, были грешниками и отбывали тут своё наказание. Кровь и грязь были в этом пекле повсюду.

Из-за своей бессонницы Ледиг часто выбирался из блиндажа ночами, поздними вечерами или ранним утром. Он, осторожно пригибаясь, бродил по позициям своего батальона. Незаметно подсев к солдатам, мог подолгу слушать их разговоры. Заглядывал в их блиндажи, подвалы и землянки. Иногда пристраивался за спиной какого-нибудь солдата, который писал письмо домой, и украдкой читал, что он пишет. К нему, как видно, все привыкли. Никто не обращал на него внимания.

Один раз, сидя за спиной унтер-офицера Алоиза Хеймессера, того, что вёл дневник, он сильно увлёкся чтением. Да так, что потянулся к дневнику из-за спины Хеймессера и попытался перевернуть страницу. Тот сильно разозлился на Ледига, закричал и даже затопал ногами. Нескоро потом Ледиг смог продолжить чтение. Вспоминая тот дневник, Ледиг с удивлением отметил, что он очень хорошо, дословно помнит записи отдельных дней, а по другим дням он совсем забыл, о чём там говорилось. Очередная странность.

Как-то в одну из бессонных ночей он сел на свою лежанку, взял листок бумаги и попробовал восстановить по памяти страницы дневника этого чудаковатого унтер-офицера. У него получилось следующее:

«…такое-то число такого-то месяца 1942 года.

1-й день. Я стоял у окна и видел, как большое число жителей Сталинграда отправлялось на работу в Германию. Они очень печальны, все плачут.