Читать онлайн Маршрут перестроен бесплатно

Интро

Они были стары как мир, а может, даже немного старше. Во всяком случае, почти вся история человечества проходила мимо них так или иначе. Они много знали, много помнили, а еще больше – предпочли бы не знать и забыть вовсе. Но их память была так устроена, что попавшее туда однажды оставалось там навсегда, отравляя и радуя одновременно.

Они перешептывались между собой, шелестя листвой вопреки полному штилю. Если б кто-то на них смотрел внимательно, то заметил бы, что эти корявые деревья, тянущие к небу черные, словно обугленные, ветви, шевелят листвой без всякого участия ветра. Но на них никто не смотрел.

Глава 1

Февраль

* * *

– Пхшшшшщщщххх… Как слышно меня, прием?

– Слышно тебя хорошо. Ты что, в окопе? В трубку еще подуй! Чего надо?

– Согласно данных, ребродуктивный период состоится!

– Господи, понабрали по объявлениям… Падежи учи!

– Не понял?!

– Да где тебе… Ладно, не забивай голову ерундой. Что состоится?

– Ребродуктивный период.

– Я бы заплакал, но не могу. Слезы кончились. При чем тут рёбра?

– Как при чем? Я думал, ты знаешь.

– Просвети.

– Ну, ребро же Адама…

– Понятно. Сеанс альтернативной истории. Я в курсе. К делу. Репродуктивный период состоится, принято.

– А зараза тут при чем?

– Какая еще зараза?

– Ну, репра… А-а-а… дошло. Проект РЕПА же!

– Ой, всё. Как ты отбор прошел? Не отвечай! Не надо! Ты и так понижаешь IQ всего региона до критической отметки. Репродуктивный период состоится. Принято. Объявляю сбор.

– Конец связи… пхщщщщшшшххх

– Ты на хрена эти звуки издаешь? Я же слышу, что это ты шипишь!

– Так, команда, внимание! Как только что доложил наш альтернативно одаренный коллега из службы дендроконтроля, реБродуктивный период состоится. Это значит, что мы работаем согласно утвержденного плана, не обращая внимания на какие-то там склонения. Прошу подготовить списки и до двадцати часов по московскому времени представить их на утверждение. Всем спасибо! Работаем!

– Из представленных списков для наблюдения и контакта утверждено пятьдесят кандидатов. Действуем согласно типовых инструкций, без самодеятельности и злоупотребления падежами, если вы вообще знаете, что это такое! По каждому контакту отчитываться ежедневно по утвержденной форме и предоставлять еженедельный развернутый отчет. По итогам наблюдения отбираем шестнадцать претендентов, показавших наилучшие результаты, и начинаем сопровождение. Обо всех эксцессах докладывать мне лично и незамедлительно. Вопросы есть?

– А премия по итогам будет?

– А мне надо отпуск на неделю раньше перенести…

– Премия будет, если мы отработаем четко и без сбоев. Отпуска на время проекта отменяются. Пойдете после завершения.

– Но у меня билеты невозвратные!

– Скажите: «Спасибо, Господи, что взял деньгами». Всё, работаем!

– Да когда ж ты уже на пенсию уйдешь?!

– Не понял, что вы сказали?

– Когда ж, говорю, уже на пенсию. Хоть там отдохнем!

– Все получили утвержденные критерии отбора? Проверьте, а то некоторые любители норовят использовать документы старого образца, и потом не знаешь, как дыры затыкать. Новый список выложен в рабочем пространстве.

ФИО:

Возраст:    полных лет

Город проживания:      

Мобильный телефон: +7–9**-*** ** **

Вид спорта:         , уровень       

XZ:    

Max:     (в какой области себя проявляет: напр. физика, молекулярная биология etc.)

Точка разлома: (потенциальная опасность объекта)

Контактность:     баллов из 10

Адаптивность:     баллов из 20

Пригодность в term:     баллов из 20

То же, в extreme:     баллов из 20

Реактивность:     баллов из 100

Слабость:     (spec)

Проверки: даты

Средний балл:     баллов из 500 (вывод: устойчив/ неустойчив)

Особые отметки: (если есть)

– Вопросы есть?

– Да! Что такое XZ? В прошлый раз такого не было.

– Хз, не знаю то есть. Пока не заполняйте.

– У меня вопрос! Почему баллы везде разные?

– А это люди умнее вас, что несложно, решали. Инструкцию читайте, там все написано.

– А личные контакты будут?

– Если потребуется. Надеюсь, что обойдемся. В любом случае, любая активность по кандидатам должна быть предварительно согласована. Никакой самодеятельности! И помните, командировочные нам сократили, так что сводим все личные контакты к необходимому минимуму. И не палимся, как в прошлый раз! Если вы не понимаете, как работает оборудование, читайте инструкции и обращайтесь в техподдержку, а не тыкайте пальцами во все кнопки!

– Тебе их не жалко?

– С чего бы? Нас кто-то жалел?

– А ты сюда как попал?

– Батя пристроил. А ты?

– То есть ты отбор не проходил, что ли? Херасе.

– А ты?

– Меня теткин муж. Правда, в отборе пришлось участвовать, чтоб типа всё по-честному.

– И что, реально жесть?

– Ну, у всех по-разному, у кого-то жесть, у кого-то просто настроение испортится… Тогда с тобой все понятно.

– Что понятно? Это просто работа, нам дают задания – мы их выполняем. Вот и всё.

– Но это ж лучшие.

– Вот именно! Ты инструктаж пропустил, что ли?

– А ты что, туда ходишь?!

– Мы вообще-то обязаны. Если бы ты ходил на инструктаж, ты бы знал, что мы изымаем тех, кто изначально представляет угрозу. Если их не изъять из общества, со временем они его взорвут изнутри. А так они к делу приспособлены, ну и вообще.

– Это точно?

– Да ты на них посмотри! Каждый из них – аномалия, и мы должны эту аномалию устранить, чтобы все было спокойно, без эксцессов.

– То есть мы – тоже?

– Это другое! Ну смотри, их всех так или иначе проверяли со всех сторон, тестировали, выявляли потенциалы и векторы. И каждый из них показал результаты, далеко выходящие за рамки нормы в своей области. Ну, почти каждый, не буду вдаваться в детали. Сейчас этого не видно, но уже лет через пять-семь, если пустить все на самотек, начнется хренотень.

– Какого рода?

– Подрыв устоев, блин! События, которые могут влиять на общество в целом. Нам это надо? Нам это не надо! Так что устранять их нужно, пока не началось. Пусть они проявят себя в хорошо контролируемых условиях. И хоть какую-то пользу принесут.

Утвержденный список участников проекта, прошедших отбор

Список кандидатов, прошедших все стадии предварительного отбора и допущенных к участию в проекте:

1. Рагнар Бартоломео Северус (Эйнарович) Густафссон-Мещеряков;

2. Елена Борисовна Адамова;

3. Лилия Максимовна Сидорова;

4. Вероника Евгеньевна Маковецкая;

5. Олег Дмитриевич Никишин;

6. Александр Александрович Коваленко;

7. Игорь Владимирович Ткачев;

8. Анастас Сергеевич Минаев;

9. Михаил Леонидович Хавкин;

10. Лев Евгеньевич Кузнецов;

11. Генриетта Алексеевна Царевич;

12. Наталия Андреевна Яркина;

13. Маргарита Александровна Вересова;

14. Ангелина Викторовна Грязнова;

15. Мария Илоровна Котляр;

16. Сергей Константинович Березин.

Глава 2

Февраль – июнь

Игорь

Данные по объекту:

Игорь Владимирович Ткачев

Возраст: 17 полных лет

Город проживания: Москва

Мобильный телефон: +7–9**-*** ** **

Вид спорта: —, уровень —

XZ: 18641

Max: музыка (в какой области себя проявляет: музыка.)

Точка разлома: слышит закономерность мироустройства

Контактность: 6 баллов из 10

Адаптивность: 16 баллов из 20

Пригодность в term: 17 баллов из 20

То же, в extreme: 18 баллов из 20

Реактивность: 69 баллов из 100

Слабость: самоконтроль (spec)

Проверка: «  » марта 202   г.

Средний балл: 465 баллов из 500 (вывод: устойчив)

Особые отметки: самоконтроль, приоритетный кандидат.

* * *

– Мне кажется, или он реально нас слышит?

– Это невозможно, тебе кажется.

– Да говорю ж тебе – он нас слышит! Посмотри на него!

– Зачем мне на него смотреть? Этот сигнал люди не слышат. Его, может, только летучие мыши слышат, да и то не все. Это ж не звук, это колебания пространственно-временного континуума, их не надо слушать, их надо чувствовать тем, кому они предназначены. Понимаешь?

– Ты б этот континуум сильно не тряс, а то, не приведи бог, порвется, и полезет оттуда всякое.

– Что например?

– Ну, твари из других измерений, чтоб захватить нашу реальность и всех сожрать.

– Какое скудное воображение! На вид ты совершенно несъедобный, думаю, тебе ничего не грозит.

– Откуда ты знаешь, какие у тварей вкусы?

– А зачем мне это знать? Да ничего не порвется!

– Порвется, не порвется, а говорю тебе – он нас слышит.

Игорь ехал с родителями на дачу, когда услышал сигнал.

– Мам, что это?

– Ты о чем?

Отец смотрел на дорогу, как ни в чем не бывало. Мать обернулась к Игорю:

– Что-то случилось? Ты в порядке?

Игорь был в порядке. Ничего не случилось. Кроме звука, появившегося из ниоткуда, чужеродного и неуместного в существующей звуковой картине мира. И звук не прекращался ни на миг. И, кажется, кроме Игоря, никто его не слышал. Этот звук не был порождением его собственного мозга, он был совершенно точно извне, причем – Игорь это понял – кто-то хотел этот звук спрятать, вплести, так сказать в общую ткань, чтобы никто его не заметил.

Но таланта им явно не хватило. Игорь слышал его так же отчетливо, как соседа с перфоратором.

Несколько простеньких модуляций – похоже, передавали какой-то код. Игорь подумал об азбуке Морзе, но потом подумал, что это глупо. Скорее всего, это действительно какой-то сигнал, предназначенный кому-то конкретному. А он его услышал просто потому, что у него хороший слух.

Игорь мог бы и забыть о сигнале, но он звучал постоянно! То громче, то тише, то совсем почти беззвучно. А перестать слышать Игорь не мог.

Выходные были испорчены еще больше, чем могли бы: Игорь не любил ездить на дачу, вообще не считал это времяпровождение отдыхом, тем более что на пути к даче приходилось стоять в бесконечных пробках. Время, которое он мог бы потратить с большей пользой. Хотя бы просто послушать музыку! Хорошо, хоть отец не включал свой любимый плейлист в присутствии Игоря, потому что мать упросила этого не делать – сыночку невыносим шансон, ну пожалуйста!

Хоть что-то приятное – ехать в тишине, если, конечно, не брать во внимание шум мотора и звуки снаружи машины. Но их можно было игнорировать, потому что они были естественны и нормальны. К ним не было никаких вопросов. А вот к сигналу были. На расстоянии ста километров от кольцевой дороги сигнал звучал четко и ясно, как и на МКАД. Игорь уже уловил все закономерности и повторы и пришел к выводу, что все это неспроста. Родители по-прежнему ничего не слышали – он несколько раз спрашивал то мать, то отца. У матери тоже был прекрасный слух, а отец был чуток к сигналам разного рода, так что к их мнению стоило прислушиваться.

Беруши помогали. Но тогда Игорь чувствовал, как сигнал тычется в преграду, пытаясь ее преодолеть. То есть сигнал был для него. И над этим стоило подумать, тем более что звук не прекращался ни днем, ни ночью, ни в понедельник, ни через неделю.

Надо было понять, что это значит, кто сигнал посылает и чего хочет от Игоря. И как, в конце концов, его отключить!

Игорь не считал себя каким-то особенным, он в принципе был таким же, как все, только с более тонкими настройками. И в его настройках «звук» был по всем параметрам выкручен на максимум, а параметров этих было бесконечное множество.

Игорь каждый инструмент в оркестре слышал отдельно, и ему нужно было приложить усилие, волю, чтобы собрать из этих звуков гармонию, чтобы увидеть музыкальную картину целиком. Со временем он стал делать это автоматически, а когда он был совсем маленьким, он вообще не мог слушать никакую музыку, пока не понял, что надо всё соединять. Представляете, ребенку включают музыкальную игрушку или мультик с песнями, а он орет, потому что у него от этих звуков голова разрывается! Родители, люди вполне обычные, не сразу уловили связь.

С миром было то же самое. Он весь состоит из звуков, которые для него характерны. И если у тебя тренированный слух, ты понимаешь, когда всё на своем месте, а когда что-то не так. Однажды Игорь понял, что начался пожар, хотя еще даже дыма не было, потому что появился звук, которого быть не должно, – звук горящей бумаги. Он пошел на этот звук и увидел, что обои вокруг розетки тлеют.

Ну ладно, в самом дальнем уголке души Игорь все-таки считал себя особенным. Возможно, даже избранным. Потому что слышит то, чего больше никто не слышит.

Про Игоря говорили, что он «по пояс деревянный», причем неважно, с какой стороны смотреть. Он всегда был спокоен, невозмутим и сдержан. Во всяком случае, ему самому так казалось. Остальные почему-то считали его заносчивым, высокомерным и вообще снобом – это если употреблять слова в пределах нормативной лексики. У него не было друзей, врагов, впрочем, тоже, со всеми он был сдержан, холоден и вежлив. Так что с ним предпочитали просто не связываться, хотя ни плохого, ни хорошего он никому никогда не сделал.

Игорь был довольно симпатичным юношей, немного блеклым из-за светлых глаз и волос и словно состоящим из сегментов, как какой-нибудь тростник или паук, как говорили его недоброжелатели. Это из-за привычки перебирать пальцами, словно он играет на музыкальном инструменте. Но вот кому-то показалось, что его пальцы похожи на паучьи лапки. Кто-то даже попробовал за глаза называть Игоря Пауком, но кличка не прижилась.

Игорь был музыкантом. Причем чрезвычайно талантливым, это все признавали, даже те, кому он совсем не нравился. И все охотно признавали, что этот парень далеко пойдет и приятным ему для этого быть не обязательно – мало ли у талантливых людей странностей? Особенно у тех, кто дует в трубу.

Сам Игорь своим главным достоинством считал самоконтроль и способность контролировать эмоции в любой ситуации, потому что как ты собираешься управлять оркестром, если прежде не сможешь управлять собой? В недалеком будущем он собирался стать дирижером, создать и возглавить собственный камерный оркестр. И исполнять музыку барокко по всему миру.

А для этого надо много учиться.

Игорь учился хорошо, много читал, хорошо разбирался в истории. Потому что полагал, что за пределами профессии следует быть эрудированным человеком, способным поддерживать беседу на гуманитарные темы. И еще старался оттачивать манеры, которые, как известно, лицо мужчины[1]. Много внимания Игорь уделял также культуре речи, периодически вставляя туда слова типа «поелику», или «низкопоклонство», или «отнюдь», правда, часто не в их настоящем смысле и с ударениями в произвольном месте. И никогда не употреблял обсценную лексику.

Игорь выработал для себя личный кодекс поведения, концепцию, можно сказать, которой следует придерживаться на пути к цели. Он избегал девочек, не потому что играет в другой команде, а потому что считал, что они его недостойны, вся эта потная возня – низость, он не видел в ней смысла, и вообще надо контролировать эмоции, как уже было сказано. Погоня за сексом глупа и унизительна. Даже мастурбация – всего лишь неизбежная дань гормональным изменениям в теле, присущим данному возрасту.

Неудивительно, что очень пожилые преподавательницы были от Игоря в восторге.

Его можно было описать словами «загадочный индюк». Ну, не индюк, конечно, но вы поняли.

В апреле Игорь поехал на конкурс в соседний регион и теперь никак не мог перестать думать о том, что там произошло. Вернее – в гостинице, где их поселили. Народу приехало много, много было довольно сильных ребят из других городов, что понятно: все хотят вырваться, а на конкурсах они все зарабатывают себе репутацию и одновременно присматриваются к конкурентам, чтобы отметить и прокачать свои слабые места.

Игорь выступал уверенно, чувствовал, что справляется с давлением, конкуренция его только подстегивала. Он любил соревноваться с сильными соперниками. И побеждать. Он знал, что он лучший и уж на призовое место точно может рассчитывать, если не на гран-при – тут могли вмешаться подводные течения, на которые талантом не повлияешь.

Игоря поселили с парнем из Тывы, который ни разу не ночевал в номере. Он особо ни с кем на общался, просто не хотел. Хотя конкурс был престижный, организаторы спонсорских денег не пожалели, сняли целую гостиницу с собственным залом, и номера для участников были очень приличные, что не так часто бывает в регионах.

И вот он лежал один в пустом номере после довольно тяжелого дня, думал о разном, как вдруг дверь открылась, и в номер прошмыгнула девочка. И, прежде чем он как-то отреагировал, залезла к нему под одеяло.

– Ты вообще кто? – спросил Игорь и почувствовал себя глупо.

Девчонка захихикала и прижалась к нему.

– Я пришла погреться, – сказала она сквозь смех.

Он попытался ее столкнуть с кровати, но она лишь плотнее прижалась, да еще и ногу на него положила.

– Тебе чего надо? – спросил он.

В ответ она уселась на него верхом и запустила руки ему под пижаму. Он вспомнил ее – виолончелистка! От нее пахло алкоголем и табаком.

– О, – сказала она, поерзав. Бедра у нее были сильные. – Я кое-что чувствую. Поработаешь смычком?

– Не заинтересован, – холодно, как ему показалось, ответил Игорь и все-таки сбросил ее на пол. – Если мне понадобится, чтобы меня трогали, я сделаю это сам. И гораздо лучше, чем ты.

– Да и пожалуйста, дрочила!

– Пожалуйста, покинь мои апартаменты. И ключ отдай.

Девчонка вышла из номера, а наутро он стал всеобщим посмешищем.

Впрочем, он и сам себя презирал – не за то, что выгнал девчонку, а за то, что потом пошел в душ и мастурбировал.

Да, конечно, наверняка с ней сговорился кто-то из конкурентов, чтобы его деморализовать перед финалом, но факт остается фактом: он с собой не справился. То есть справился, но не так, как надо было. Конкурс этот он все равно выиграл, но выступил хуже, чем мог бы, ниже своего уровня.

У Игоря никогда не было никаких проблем. Можно сказать, ему повезло. Его никогда не буллили, не били, не игнорили. Родители его любили, не давили, скорее наоборот. Даже отец, с его пещерными представлениями обо всем, хотел как лучше и все бы сделал для сына. Репетиторов оплачивал, спонсировал участие в конкурсах… Игорь был уверен в себе и знал, что многого добьется, потому что может.

Единственное, чего он не мог, это, как ни странно, музыка. Он ее слышал, понимал, понимал, как она устроена, ее гармонию, но вот создать свою – у него не получалось. Точнее, получалось, но выходила такая пошлость, что слушать невыносимо! Но ведь композитором не обязательно быть каждому. Часто дирижер даже круче. Но Игорь считал, что создавать музыку – это как творить жизнь.

А еще Игорь слышал, когда ему врут. Не потому, что во лжи фальшь – всякое бывает. Бывает ложь фальшивая, бывает гармоничная, некоторые вообще виртуозные исполнители. Но дело в том, что ложь… как бы это объяснить… морщит ткань бытия, искажает действительность, что ли. Как-то так. В общем, ложь – как те горящие обои: звук вполне естественный, но в этом месте его быть не должно. А такое свойство сильно затрудняет общение с людьми, которые врут на каждом шагу.

Игорь любил звуки, ему нравилось быть в них. Иногда ему казалось, что, если он перестанет слышать, он словно задохнется. Так что беруши добавляли ему дискомфрта. Но он держал себя в руках и контролировал эмоции. Если собираешься стать дирижером – надо уметь справляться со стрессом.

Позже, уже после конкурса, ему стали сниться сны. И он наконец с облегчением, услышал то, что смог понять, – ложь. И ему стало смешно, он ведь вообще не визуал. Для него образы – набор мутных пятен, так что всё, что ему пытались объяснить таким способом, он просто не понял. Кажется, его пытались пугать.

И тогда он подумал, что, наверное, те, кто сигналят ему так настойчиво и привлекают его внимание, должны его слышать тоже, и сказал громко вслух:

– Вы можете громко вслух объяснить, кто вы и что вам от меня нужно? Вы привлекли моё внимание, а дальше-то что?

Игорь был высокомерен, он считал, что талант дает ему на это право. Он с отцом полгода не разговаривал после поступления в училище при Консерватории – батя вопил, что Игорь его опозорил перед всей родней, что сын у него пэтэушник, что нормальные люди школу заканчивают и в нормальный институт поступают, а не вот это вот всё! Ну, и кем ты будешь? Будешь в дудку свою дуть в каком-то доме культуры в Трипердищенске в оркестре из балалайки и баяна перед алкашами и бабками!

– Алкаши и бабки – тоже люди и нуждаются в хорошей музыке, – ответил на это Игорь и за следующие полгода отцу не сказал ни слова, как тот ни бесился.

Через полгода отец извинился. Игорь снова заговорил с ним, но всегда был подчеркнуто вежлив и отстранен. К сожалению, между отцом и сыном и правда была пропасть, которая все увеличивалась.

Для педагогов училища Игорь оказался ценным материалом, все признавали, что он далеко пойдет. И он уже четко себе представлял, куда именно ему следует двигаться. Однажды он услышал Элисон Болсом и ее трубы. Он услышал Пёрселла в ее исполнении. Это было как дыхание, как будто она выдыхала музыку. И ему все стало понятно. Игорь заказал и повесил ее огромный портрет в своей комнате. Она стала его путеводной звездой в океане барочной музыки. Он хотел туда, где была она, хотел стать одним из. Он хотел быть как Диего Фазолис или Эммануэль Аим[2]. И играть на клавесине.

– Что за телка? – спросил отец.

– Не телка, а великая трубачка, – ответил Игорь, давая понять, что отец лезет на территорию, где ему не место.

В следующий раз было более драматично. Игорь писал эссе по истории музыки. Под музыку, разумеется. Гендель, Sorge Nell’Alma Mia. В комнату заглянул отец, который вдруг решил проявить интерес к занятиям сына:

– Чо за баба поет?

– Это не баба, а Макс Эмануэль Ценчич.

– Выключи этот пидорский вой!

Игорь просто выкрутил звук на максимум. «И что ты мне сделаешь?» – подумал он, глядя на отца из своего кресла. Тот выругался – впрочем, Игорь все равно его не слушал – и ушел, А вечером родители поскандалили. Основной темой скандала была музыка барокко и ее исполнители. Отец считал, что сын катится по наклонной, что в среде, где он вращается, все до единого извращенцы и вообще надо парня отправить по стопам отца – в военное училище! На самый худой конец (тьфу, да что я несу!) если так любит музыку – пусть идет в Военный университет на отделение организации культмассовой работы в войсках!

Мать возражала, попрекала мужа своей несостоявшейся музыкальной карьерой и кричала:

– Ты мне не дал реализоваться, таскал за собой по гарнизонам! – Игорь усмехнулся, это была ложь: мать в гарнизоне провела всего несколько месяцев, Игорь родился уже в Москве. – И сыну хочешь жизнь сломать?! Ты бы на всех погоны нацепил, будь твоя воля, и строем ходить заставил!

– Ну так пусть идет в военную консерваторию и там дирижирует!

Ночью, когда отец смотрел телевизор, мать пришла к Игорю в комнату.

– Игоречек, пожалуйста, слушай в наушниках, ну ты же видишь, как он бесится! Отец тебя любит, но он же, пойми, все-таки далек от искусства, он человек духовно не развитый… – мать в свое время закончила три курса хорового отделения Гнесинки. – Будь к нему снисходительнее.

– Ну так пусть развивается, – ответил ей Игорь.

Больше никто к нему не лез. Отец, похоже, его побаивался. А мать страшно гордилась, показывала все его награды и дипломы, чем, кажется, вызвала неприязнь своих подруг с менее успешными детьми.

Сигнал не прекращался. Игорь решил наконец выяснить, что это и, самое главное, кто его подает. Ведь совершенно же ясно, что сигнал предназначался ему, раз никто больше его не слышал. Побродив по городу (да, ради этого он прогулял занятия, сказавшись нездоровым), он методом «тише-громче» определил, откуда сигнал исходит, и пошел на звук, как тогда, когда загорелись обои. Разве что звук теперь был громче, но зато и пространство больше.

Сигнал шел, как ни банально, из магазина музыкальных инструментов, каким-то чудом сохранившегося в историческом центре города чуть ли не с дореволюционных времен. Во всяком случае, выглядел он именно так. Игорь вспомнил, что год назад заходил в него, искал старинную трубу, но духовых у них старше 1950-х не было.

Он вошел в полуподвальное помещение, и ему показалось, что год назад оно было более натуральным, что ли; впрочем, постоянно звучащий сигнал мог искажать восприятие.

– Ищете что-то конкретное, молодой человек? – спросил его продавец, словно вышедший из какого-то английского детектива.

– Клавесин, – ответил Игорь.

– У нас вы вряд ли его найдете, – продавец обвел рукой вокруг себя, – здесь только то, что вы можете унести в футляре.

– Тогда трубы покажите, какие у вас есть.

Продавец ушел куда-то за бархатную штору. Сигнал был громким и исходил оттуда. Игорь зашел за прилавок и заглянул за штору. Как он и ожидал, там стоял стол, а на нем аппарат, мигавший огоньками и дергающий стрелками.

– Так что вам нужно на самом деле? – спросил его внезапно вышедший из тени продавец.

Игорь на секунду задумался.

– Я хочу знать, что все это значит!

– Что ж, я не уполномочен отвечать на эти вопросы, но с вами, Игорь Владимирович, свяжутся те, кто вполне. Что-то еще?

– Выключите, пожалуйста, эту пищалку.

– На это я тоже не уполномочен. С вами свяжутся, ждите.

Игорь хмыкнул и вышел из магазина.

* * *

– Я ж говорил, что он нас слышит!

– Ну говорил, и что?

– И что мы будем с этим делать?

– Стандартную программу: сны, эмоциональную раскачку.

– Сигнал выключать?

– Зачем? Его это раздражает? Пусть пищит.

Через несколько дней Игорь услышал:

– Ты – избранный. Только ты можешь спасти мир! создать команду из молодых людей, специально отобранных для участия в важнейшем для страны проекте. Ты должен их организовать и возглавить! На кону миссия, которая длится уже не первое столетие, преемственность поколений, судьба родины!

И что-то еще такое же пафосное и давящее на патриотизм. Предложение собрать и возглавить было лестным.

Жаль только, что это никак не входило в его планы. И он ответил:

– Понимаете ли, уважаемые избиратели, я здесь не для того, чтобы вы мне делегировали свои проблемы, дабы я их решил. Я вообще-то даже в кастинге отнюдь не участвовал, на конкурс ваш заявок не подавал, отборочных туров не проходил. Это – не мои проблемы, особенно тысячелетней давности. У вас было время их решить, вы не смогли. Зачем мне связываться со слабаками, дабы разгребать их дерьмо? Я дирижер, а не дворник.

– Тогда, – ответили ему, – попрощайся со своими мечтами о великой музыкальной карьере. Максимум, на что ты можешь рассчитывать, – культмассовая работа в войсках, да и то только потому, что у бати твоего крутые связи. Но, может, и они не помогут, тогда быть тебе в армии на совсем других условиях. Ну, ты понимаешь, о чем речь.

– Не надо мне угрожать – ответил Игорь сухо и холодно, как ему показалось. – Я, похоже, нужен вам больше, чем вы мне вообще не нужны. Понеже причинять мне вред – не в ваших интересах. Подумайте об этом и, когда найдете разумное решение, приходите и мы обсудим. До свидания. И отключите уже эту вашу пищалку!

Они врали. И были очень заинтересованы в его согласии – он это слышал. То есть он понимал, что реальность угроз – чистая правда, но вот их реализация…

В конечном итоге, когда они поняли, что Игорь не верит в их угрозы и шантаж и что сэкономить на нем не получится, они сумели договориться. Игорь принял их предложение и получил инструкции. Родителям сказал, что в июне поедет на престижный конкурс в Краснодарский край. Они поверили – они-то не слышали лжи. Купили ему билеты и дали денег на расходы.

Сигнал прекратился только в июне. Впрочем, Игорь научился его игнорировать, отсекать лишнее.

Лилия

Данные по объекту:

Лилия Максимовна Сидорова

Возраст: 17 полных лет,

Город проживания: Москва

Мобильный телефон: +7(9**)*** ** **

Вид спорта: —

XZ: 16491

Max: мода, история европейского костюма, пространственное мышление

Точка разлома: создание трендов на глобальном уровне

Контактность: 8 баллов из 10

Адаптивность: 20 баллов из 20

Пригодность в term: 19 баллов из 20

То же, в extreme: 19 баллов из 20

Реактивность: 95 баллов из 100

Слабость: не выявлено (spec)

Средний балл: 493 баллов из 500 (вывод: исключительно устойчив)

Проверка: «  » марта 202   г.

Особые отметки: приоритетный кандидат.

Лилия мечтала съехать от семьи хоть куда-нибудь, хоть в общагу, хоть под мост к бомжам. Родня ей настокоитела до такой степени, что Лилия готова была даже пойти на какое-нибудь противоправное действие, чтобы ее хоть сутки в обезьяннике продержали, а если повезет – отправили бы в колонию. Куда угодно, лишь бы от них подальше!

Восемь детей в семье, и, судя по всему, это не предел: мать беременна девятым!

Лилия – четвертая по счету, самое поганое место: старшие тобой помыкают, а младшие слишком малы, чтобы ими помыкала ты сама, и висят у тебя на шее, потому что все, кого твоя мать родила после тебя, – твоя забота. Между Лилией и следующей сестрой – четыре года разницы, непонятно, как это родители столько вытерпели, первых четверых родили одну за другой, а потом вдруг четыре года простоя и еще четыре подряд.

От троих старших работы по хозяйству никто не требовал: самая старшая сестра беременна, следующая сестра – первокурсница в техникуме, третья сестра готовится к ЕГЭ, мимо нее на цыпочках ходи, а она, Лилия (еще и имя дебильное дали!), всем должна. И убрать, и приготовить, и постирать, и жопы подтереть. Хотя вообще-то у нее тоже ОГЭ на носу, но кого это волнует?

Ладно хоть в школу младшие ходили сами и уборку можно было спихнуть на следующую за ней сестру, всё-таки почти двенадцать, не переломится.

Восемь девок! Ужас же, когда батя хочет мальчика, наследника гордой фамилии Сидоров, а аборты делать религия не позволяет.

Лилька хотела после девятого класса уйти в техникум в другом городе, но общежитий сейчас нет, а на съем хотя бы койки нет денег. Впрочем, техникум – не ее уровень, девочка чрезвычайно умна и невероятно талантлива. При том, что ни одной минуты не училась рисовать. Ее, что называется, боженька поцеловал.

Родня всегда относилась к ее занятиям весьма неодобрительно, поскольку пока она там на бумажках чирикает, посуда стоит немытая, а пол неметеный. Когда Лилька была помладше, мать или сестры могли отвесить подзатыльник и наорать, а отец сразу хватался за ремень и лупил ее почем зря, пока мать на него не налетала с кулаками. Тогда он переключался на нее, а Лилька пользовалась случаем и сбегала из дома, а потом бродила до полуночи по окрестным дворам, ждала, когда дома всё уляжется.

Позже мать уже не вмешивалась, а старшие вообще делали вид, что Лильки не существует. Ну еще бы, в семье все красавицы, высокие, статные, даже младшие, а эта – жируха, колобок, повали ее на бок, она и покатится. Позорище. Батя матери прямо в лицо говорил, что Лилька не от него, хотя она на него похожа, как отражение, а остальные в мать пошли.

Лильке все эти разговоры – как шли, так и ехали, она всегда знала, что ни секунды в этом доме не останется, появись у нее хоть малейший шанс свалить.

Шанс появился в виде областного конкурса «Кутюр», в котором даже были заявлены денежные призы. Нужно было прислать рисунки одежды по заданным параметрам, а оценивали конкурсантов представители местного Дома моды при текстильном предприятии.

Лилька стащила у одноклассницы упаковку маркеров, а в учительской – пачку бумаги для принтера и, сидя в местном ТЦ, нарисовала три варианта платьев по заданиям с подробным описанием кроя. Сама отнесла свои работы в жюри. И выиграла конкурс.

Деньги у нее сразу же отобрала мать, но, к счастью, на Лилию обратили внимание и направили на курсы рисунка, а также подарили целый чемодан художественных принадлежностей: карандашей, маркеров, линеров, линеек, циркулей, транспортиров, ластиков, скетчбуков и альбомов. Все это немедленно были разграблено младшими сестрами, ведь им на изо надо, а у предков вечно нет денег даже на самые дешевые карандаши.

Саму Лильку мать тогда избила за жадность и драку с маленькими. И запретила ей ходить на курсы, потому что денег в семье на ее забавы нет.

Тем не менее на курсы она ходила, там ее хвалили и поощряли развиваться, неизменно бесплатно включали в экскурсионные группы по музеям и даже взяли в Москву в однодневный тур – Пушкинский музей и пешеходная экскурсия с гидом.

Отец считал, что не в коня корм, лучше б жрать наварила, а то сидит, картинки раскрашивает, как трехлетняя. Отец, как обычно, был под синькой, Лилька знала, что если он сейчас начнет придираться, то кончится всё ремнем. И не ошиблась.

– Ты, кобыла, иди посуду помой, сидишь тут, жопу жирную развесила! Я кому сказал!

Лилька встала, стараясь незаметно отодвинуть свои рисунки подальше от отца. Потому что знала, что будет дальше. Так оно и случилось.

Отец оттолкнул ее от стола к раковине, сгреб ее рисунки, смял их и швырнул ей в лицо. Рисунки рассыпались по полу.

– Худо-о-ожница, – протянул он презрительно и стал топтать бумагу, стараясь ее разорвать.

Лилька протянула руку к грязной посуде, нащупала ручку большой чугунной «семейной» сковороды. И в тот момент, когда отец поворачивался к ней, вытаскивая ремень из штанов, она с размаху ударила его сковородой по уху.

Она ожидала, что отец упадет, но он лишь пошатнулся и выронил ремень. Она ударила его еще раз. И еще. Наконец он упал. Голова его была в крови. Сбежались все, кричали. Мать с рыданиями ползала по полу вокруг отца, потом повернулась к Лильке, тыча в нее пальцем и крича:

– Ты! Ты, тварь! Ты отца убила!

Лилька сжимала ручку сковороды в руке и не двигалась с места.

Младшие ревели, старшие орали, отец мычал что-то нечленораздельное.

– Только попробуйте, хоть раз, хоть пальцем, – сказала Лилька. Все мгновенно заткнулись. – Только попробуйте.

Она бросила сковороду в раковину, разбив пару тарелок. Подобрала с пола свои рисунки и снова села за стол, повернувшись ко всем спиной.

С этого дня ее больше никто не трогал – ни ее, ни ее вещи. Правда, разговаривать с ней тоже перестали, но зато и не приставали ни с чем.

С этими рисунками она выиграла еще один конкурс и от области была направлена на федеральный конкурс молодых дизайнеров и модельеров, где взяла Гран-при. И вскоре жизнь ее переменилась. И в десятый класс она уже не пошла.

«Когда в тебе роста чуть больше полутора метров, а вес стремится к сотне килограммов, поневоле научишься пробивать себе дорогу. Как пушечное ядро. А если вдобавок ко всему перечисленному боженька отвесил тебе одной столько таланта, что хватило бы на целую команду, то пробивная способность ядра – то, что нужно. У боженьки странное чувство юмора, если он, сотворив тебя такой, как сказано выше, поместил тебя в среду и обстоятельства, находящиеся от твоего таланта ровнехонько на другом конце вселенной. И сказал (ну хорошо, не сказал, а дал понять): крутись как хочешь. И не проси отчерпать то, что я перелил».

Лилька вела внутренний диалог, она вообще частенько мысленно устраивала всякие самопрезентации.

«Привет, по паспорту я Лилия, но мне это имя не нравится. Обычно я представляюсь Лилит, хотя это как-то банально. Наедине с собой, в мыслях, я Лилька. Когда я была маленькая, думала, что назову свой бренд „LiLiTh Si d’Or Ovo“, мне тогда казалось, что буквы разного размера – это круто.

Сейчас я учусь в Колледже современного дизайна по классу „Дизайн одежды“. Я выиграла несколько региональных конкурсов, а на федеральном – получила Гран-при и возможность здесь учиться. Я учу французский язык и собираюсь продолжать обучение в Париже.

Да, я толстая. И некрасивая. Я грубая, и у меня нет манер. И что с того? Не все рождаются с серебряной ложкой в жопе. У некоторых она деревянная. А многие вообще без ложки, руками должны говно жрать. Я вот как раз из тех, кто без ложки. Зато движения ничто не стесняет.

Когда живешь в большой семье, надо уметь защищаться, защищать каждый миллиметр своего пространства. Потому что всё отожмут, только расслабься. Еще и отвагинизируют.

Почему я стала кутюрье? Это все из-за обносков. Когда донашиваешь за всеми, кто старше тебя, если повезет – второй или третьей по счету, когда у тебя своей одежды – только то, что удалось выхватить из пожертвований раньше сестер, то поневоле научишься как-то выходить из ситуации.

Я не считаю себя жертвой. Так случилось, теперь надо выкручиваться. Это данность, с ней ничего не сделаешь. Я отвечаю только за последствия. Боженька наделил меня талантом, спасибо ему. Остального я сама добьюсь.

Я умею сочетать несочетаемое, я хорошо чувствую фактуру и цвет. Я знаю, как оттенить и дополнить образ аксессуарами, какой нужен макияж, какая прическа. Я могу создать коллекцию одежды „осень / зима“ из пробок и листиков. Я вижу образы и стремлюсь их воплотить.

Я не хвастаюсь, я такая и есть. А если вам что-то не нравится – то могу и вломить.

Да, у меня есть проблемы. Трудно их не заметить, когда они прямо перед глазами. Когда природа дает что-то, то что-то и отбирает. Мне она дала мозги, а забрала внешность.

Не могу сказать, что меня это не парит. Парит, и еще как. Когда красота и гармония – предмет твоей работы, то собственное отражение вносит диссонанс. Бесит оно меня, короче. Поэтому мимо зеркал я стараюсь не ходить. Или отворачиваюсь, если вдруг. Нет такой диеты, на какой я бы не сидела. А все становится только хуже. Когда заработаю денег, обколюсь оземпиком!

И ведь я почти не ем! Из воздуха жир липнет.

Я довольно легко схожусь с людьми. Во всех смыслах. Потому что если я людям нравлюсь, то и они нравятся мне тоже. Понимаете, быть толстухой в мире моды – это нонсенс, в этом царстве агрессивной анорексии любой лишний грамм выглядит ожирением. А реальное ожирение – не меньше, чем глобальная катастрофа. Так что если я кому-то нравлюсь, то, конечно, я не стану отказываться от общения.

Я ничего не боюсь, потому что мне нечего бояться – я здесь самая страшная.

Я из тех людей, кто вцепляется в возможность зубами и когтями и тянет ее на себя. Если ждать, когда тебе что-то предложат и дадут те, кто сильнее тебя, окаменеть можно. Мы этого больше не практикуем».

Старшая сестра наконец-то вышла замуж и свалила к мужу, так что стало чуть просторней.

Впрочем, сама Лилька тоже свалила. Успешно сдала ОГЭ, отправила документы и вскоре получила уведомление о зачислении в Колледж современного дизайна. И наконец уехала из дома. В Москву, в общагу, к людям, с которыми ее ничто не связывало! Какое счастье, что организаторам конкурса удалось устроить для нее место в общежитии. И как удачно все сложилось с колледжем, обучение в нем было платным, но Гран-при полностью покрывал расходы на обучение и жилье. На все остальное она уже зарабатывала сама, выполняя всякие художественные заказы в Сети.

Она сразу стала местной звездой. Ее работы послали на международный конкурс, и, хотя в конкурсную программу она не попала из-за возраста, они произвели там фурор. Она получила несколько восторженных отзывов и приглашение продолжить обучение во Франции.

Впереди было еще два года и французский язык с нуля.

* * *

– А жиробаска нам зачем?

– Она есть в списке. Обязаны проверить.

– Да что там проверять? Сто пудов (ха-ха, каламбур), там комплексов – с пирамиду Хеопса, страданий столько же, мечты похудеть и чтоб главный красавчик класса на нее запал.

– Вкрашился.

– Что?

– Сейчас говорят – вкрашился.

– Да пофиг. Нафиг надо ее проверять?

– Она есть в списке, обязаны проверить.

– Ладно, проверим. Не говори потом, что я не предупреждал! Время только потеряем. Начнем со снов?

– Давай со снов.

Ранней весной ей стали сниться дурацкие сны. Что семейство ее превратилось в зомби и пытается до нее добраться, а она заперлась в какой-то кладовке, но они уже ломают дверь. У сна было продолжение – зомби врываются к ней в убежище, хватают своими разлагающимися руками, однако ей удается вырваться, потом она оказывается на лестнице и вопреки здравому смыслу бежит вверх, а не вниз, а зомби за ней гонятся, теряя ноги. И вот она на крыше пятиэтажки и некуда бежать.

– Да на хрен мне эти забеги, с моим-то весом, – говорит она и прыгает с крыши.

Лилия проснулась, тяжело дыша, как будто и вправду бежала. На соседней двухъярусной кровати спали соседки по комнате.

– Жаль, – сказала Лилька.

Почему-то ей пришла в голову мысль, что сон этот – не из ее головы. Она не любила зомби-хорроры и не смотрела их. Ей вообще претила мысль о каких-то воздействиях на людей, после которых они превращаются в злобную биомассу. Нахрена? В чем смысл этой авторской фантазии? Продемонстрировать удачный грим и прекрасную работу художников по костюмам? Непонятно, что хотел сказать автор, как говорят на уроке литературы. А на уроке биологии говорят, что вирус постоянно мутирует из тяжелой формы в легкую, но более заразную, потому что если убить всех потенциальных хозяев, то сам он тоже вымрет, а эволюция так не работает.

Так что идите вы на хрен со своими фантазиями, недоучки.

В следующий раз ей приснился сон из средневековой жизни. Ну, то есть условно средневековой, потому что костюмы героев не соответствовали эпохе. Инквизиторы, похожие на крыс, пытали ее мать, а она будто смотрела на это, страдала, но ничем не могла помочь; потом она будто оказалась на площади, где собираются казнить ее отца, за то что она сама – ведьма, а родаки ее не сдали. Тут ей вопреки всему стало смешно, она расхохоталась и проснулась от смеха.

– Она вообще нормальная? – спросил голос у нее в голове.

– А ты? – спросила она в ответ.

И услышала словно удаляющийся голос:

– Вот и нахрена нам этот «Модный приговор»? Костюмы эпохе не соответствуют! Подумаешь! – где-то вдалеке хлопнула дверь.

– Вы вообще кто и что делаете в моей голове? – спросила Лилька и проснулась еще раз.

Вокруг было тихо, темно, всё те же, всё там же.

Она лежала, глядя в темноту над собой, которая была вторым ярусом кровати.

Сны продолжались, но стали какими-то неуверенными, словно кто-то никак не мог найти верную интонацию и подобрать нужные слова. Как будто кто-то искал способ ее зацепить и никак не мог найти. Лилька вообще была равнодушна к кошмарам, жизнь в ее семье страшнее. Ей иногда во сне хотелось сказать: вы зря тратите время, лучше словами через рот скажите, что вы там хотите до меня донести, картинками у вас плохо получается. Но с чего бы она стала облегчать кому-то задачу?

В конце мая ее вызвали к завучу. Очередной конкурс, решила Лилька.

– А вот наша самая большая надежда, – излишне оптимистично начала завуч, когда Лилия вошла в кабинет, – Лилия Сидорова.

Лилька заметила в углу кабинета настолько невзрачного дяденьку, что если бы он не шевельнулся, то никто бы не догадался, что он там.

– Здрасьте, – не очень вежливо поздоровалась Лилька.

– Рад приветствовать, – отозвался невзрачный.

– Лилечка, тут к тебе несколько вопросов, – продолжила завуч в такой же манере, – надеюсь, это будет тебе полезно…

Невзрачный еле заметно мотнул головой в сторону двери.

– Мне надо срочно бежать, а вы пообщайтесь тут пока! – завуч выскочила из кабинета и плотно закрыла за собой дверь.

– Лилия, – начал невзрачный, – садитесь. У нас к вам предложение.

Лилька села на ближайший от невзрачного стул. Невзрачный умолк – видимо, ждал встречного вопроса, но не дождался.

– Ты очень талантлива, – продолжил он после паузы, – мы видели твои работы.

Он снова умолк. Лилька тоже молчала. Поняв, что реакции от Лильки на будет, невзрачный снова заговорил:

– Они впечатляющи. Тебя, несомненно, ждёт большое будущее. Мы хотим предложить тебе принять участие в мероприятии для талантливых, э-э-э-э, подростков.

Лилька по-прежнему молчала и смотрела на невзрачного, ей показалось на секунду, если она отвлечется, он исчезнет, сольется с интерьером.

– Это не конкурс, – немного раздраженно сказал невзрачный, – если ты об этом подумала.

Лилька ничего не подумала, но не сказала об этом.

– Это летний лагерь для одаренных юношей и девушек, каждый из которых обладает какими-то уникальными способностями. Там вы общаетесь, взаимно обогащаетесь…

– Зачем? – прервала его Лилька. – Зачем мне это нужно?

– Это, несомненно, расширит твой кругозор.

– Не заинтересована, – Лилька встала и повернулась к двери.

– Это поможет тебе в дальнейшем.

– Интересно как?

– Новые знакомства, связи.

– Не заинтересована.

– Ты очень самонадеянна. Сколько таких, как ты, не добрались даже до старта!

Лилька обернулась:

– Вы мне угрожаете?

– Конечно нет! Предостерегаю.

– Не заинтересована.

– Ты ведь можешь не реализовать свои таланты и страдать всю жизнь. Ты же мечтаешь о Франции, кажется?

– Не я мечтаю о Франции, а Франция мечтает обо мне. Если у вас всё, я пойду.

– До Франции еще надо добраться…

Лилька развернулась к невзрачному, села.

– Как я понимаю, вам зачем-то надо, чтобы я поехала в этот ваш лагерь. Вам надо, а не мне. Вы не объясняете, что за ивент там организован, какая мне польза от участия. Вы не говорите, кто организовал мероприятие. Так если вам реально надо, чтобы я поехала, – объясните, заинтересуйте меня, а не запугивайте.

– Ты очень самоуверенна… для своих лет.

– Предлагайте, или я ухожу.

– Хорошо. Я объясню. Мероприятие организовано, – тут он возвел очи горе, давая понять, что чрезвычайно высшими силами, – участников специально отобрали для работы в очень важном для страны проекте.

– Если вы пытаетесь надавить на патриотизм, сразу бросьте.

– Лилия, я не…

– Не знаете, как разговаривать с человеком, который вас не боится? Попробуйте меня подкупить.

– Что ты хочешь?

– Я хочу свой бренд одежды. Чтоб я не на коленке из клочков тряпок и туалетной бумаги шила, а готовую мастерскую, штат, материалы. Ах да, а перед этим обучение во Франции. Короче, мне нужен стартовый капитал.

– Я не уполномочен принимать такие решения.

– Тогда нам не о чем разговаривать.

Лилька встала, вышла из кабинета и наткнулась на завуча, которая подслушивала у двери.

– Ну, Лиленька, как прошла беседа?

Лилька пожала плечами и пошла в класс.

«Судя по тому, как они суетились, я сразу поняла – это шанс, который надо хватать. А там разберемся, насколько он мне нужен. Лучше схватить и отказаться, чем все прошлёпать.

Пугать они меня пытались. Меня! В жизни ничего смешнее не видала! Да меня даже мой пьяный батя не пугает, не то что эта закадровая тусовка. Кошмары мне показывали (катающийся от смеха смайлик), мне! Которая каждый день одевается и смотрит в зеркало. Кошмар – это талия больше метра окружностью и подбородок до пупка, а не этот ваш сраный зомби-апокалипсис. Кошмар – это жирные ляжки в лосинах! Это жопа, которая не в каждое кресло влезает, кошмар – это сиськи из-за которых ног не видно (но это только к лучшему). Я сама могу кому угодно сниться со слабительным эффектом.

Когда они перешли к угрозам, я даже уже смеяться не могла. Родителей порешите, сиблингов запытаете? Подержите моё пиво, ребята, я за попкорном. Лишите перспектив? Да я – чертов гений моды, если вы еще не поняли. Франция будет меня ждать столько, сколько потребуется.

Хотите сотрудничать – предлагайте что-нибудь. Я готова рассмотреть ваши предложения. Но я подумаю, стоит ли ваше предложение моего потраченного времени.

Что ж, они предложили. И я не стала отказываться, да и кто бы отказался?

Но я сразу сказала: ваше предложение чертовски заманчиво, но вот только я вижу, что я вам нужна больше, чем вы мне. Так что оплатите мне билеты в бизнес-классе и организуйте трансфер до места. Иначе я с места не стронусь. Можете идти пытать мою родню. Спасибо за внимание».

* * *

– Вот это наглость! На мировом чемпионате наглости ее б дисквалифицировали за допинг!

– И что мы будем делать?

– Докладывать.

– Мелкое бабье нынче пошло, меркантильное.

– Ага, слаще морковки ничего не едала, а туда же – Париж ей подавай!

– Она точно нам нужна?

– Пусть начальство решает.

Пометка в деле: требования кандидата удовлетворить.

Все необходимые документы подготовлены, трастовый фонд на имя кандидата в банке *** создан.

Приписка на стикере: «Мы с ними весь бюджет просрем!»

Приписка на стикере: «Сократите расходы на других кандидатов».

Рагнар

Данные по объекту:

Рагнар Бартоломео Северус (Эйнарович) Густафссон-Мещеряков

Возраст: 17 полных лет,

Город проживания: Москва

Мобильный телефон: +7–9**-*** ** **

Вид спорта: —, уровень —

XZ: 17286

Max: гастрономия (в какой области себя проявляет: химия, физика.)

Точка разлома: революция в пищевой промышленности

Контактность: 10 баллов из 10

Адаптивность: 18 баллов из 20

Пригодность в term: 17 баллов из 20

То же, в extreme: 15 баллов из 20

Реактивность: 88 баллов из 100

Слабость: семья (spec)

Проверка: «  » марта 202   г.

Средний балл: 401 баллов из 500 (вывод: устойчив)

Особые отметки: чувствителен к ментальному воздействию.

* * *

– Ну у этого пацана в мозгах и насрано!

– И чо там?

– Да всё: жратва, тёлки, эльфы, викинги, Картье, телешоу…

– Он телешоу смотрит? Он нормальный вообще?

– Кулинарные шоу! «Великий пекарь Британии», «Адская кухня», «Лучший повар Австралии», «Правила моей кухни»…

– Он педик, что ли?

– Он не сортирует.

– В каком смысле?

– В прямом, ему все равно, кого или с кем.

– Он би?

– Можно и так сказать. Вообще не сортирует.

– А ведь совсем пацан еще! Что ж из него вырастет…

Вопрос «кем ты хочешь стать, когда вырастешь» занимал Рагнара, то есть Рагнара Барта Северуса Густафссона-Мещерякова (это по матери) с тех пор, как он себя осознал. Сначала он хотел стать скальдом и даже пытался сочинять саги, но не мог запомнить ни одной, а писать он тогда не умел, так что с поэтическим поприщем не сложилось. Потом он захотел стать водолазом и чуть не утонул в ванне, пытаясь погрузиться в самодельном оборудовании из пластиковых бутылок. После инцидента с погружением мать пригласила для него гувернантку Елизавету, а няню уволила. Потом он решил стать геологом и натащил в дом столько камней и прочего, что хоть как-то напоминало ископаемые или окаменелости, что заодно можно было стать еще и альпинистом. Елизавета твердою рукой направляла Рагнара в стезю разумного и вечного, но Барт и отчасти Северус постоянно пытались свернуть куда-то еще.

Потом он увлекся моделированием, но охладел к нему через неделю, успев за этот срок перемазать клеем всю квартиру, да так, что им с матерью и Елизаветой пришлось переехать в новый жилой комплекс с собственным спорткомплексом, бассейном, спа, круглосуточной охраной и швейцаром на входе. В новой квартире были просторные комнаты с огромными окнами, спальни с ванными и кухня, как в кулинарных программах, которые он как раз для себя открыл. Елизавета поощряла это увлечение.

Тогда он еще недолго хотел быть викингом, но после визита к отцу, перебравшемуся в Голландию, передумал.

Родители его недолго были вместе. Они познакомились во время учебы в Страсбурге, поженились, переехали в Люксембург, а потом пути их резко разошлись. Мать продолжала совершенствоваться по специальности и вскоре стала партнером в крупной фирме, потом организовала собственный успешный бизнес, а отец внезапно ушел в искусство, вдруг осознав, что биржевая торговля противна его творческой натуре, и стал художником-психоделистом.

Однажды отец расширил сознание, и ему открылись новые горизонты: он понял, что надо жить на родине Вермеера, собрал вещи и немедленно уехал в Дельфт, поселился там на берегу канала и потерял интерес к семье.

Мать в это время заработала свой первый миллион, купила кольцо от Картье с воттакенным бриллиантом и открыла офис в России. Они с Рагнаром вдвоем переехали в Москву, и мать наняла няню.

Сначала Рагнар увидел Гордона Рамзи. И пропал. Он понял, что он хочет быть этим человеком – он хочет так же строгать, резать, смешивать и поджигать (фламбе вообще сделалось его навязчивой идеей), кидаться едой и посудой, так же орать на подчиненных, и чтоб ему отвечали: «Да, шеф!»

Потом он увидел Джейми Оливера и понял, что он может делать все то же на своей кухне.

И понеслось.

Освоив репертуар сэра Джеймса, он с помощью Елизаветы подал заявку на участие в детском телевизионном кулинарном конкурсе, но не прошёл отбор. Другой бы сдался, но он же викинг, если не удался набег – мы придем еще и учтем ваши слабые стороны!

К двенадцати годам Рагнар успел поучаствовать в пяти конкурсах и дважды доходил до полуфинала.

Потом ему надоели детские конкурсы, а до взрослых он еще не дорос. Но он понял с абсолютной ясностью, что он хочет стать трехзвездным мишленовским шефом. И станет, какие бы трудности ни пришлось преодолевать на пути к этой цели.

Елизавета сказала, что это достойный выбор, она его всячески одобряет и будет поддерживать. А мать сказала:

– Учи французский.

И наняла преподавателя.

Отец ничего не сказал, Он вообще не отвечал на звонки и сообщения уже год.

В пятнадцать Рагнар увлекся молекулярной кухней, что потребовало дополнительного оборудования. Теперь их кухня больше напоминала лабораторию, а испорченными в ходе экспериментов продуктами можно было бы год кормить небольшой африканский город. Фламбе по-прежнему не давался.

С конца зимы ему стали сниться сны. Такие сны. Он не мог их вспомнить, но они оставляли гнетущее чувство непоправимого, которое либо уже случилось, либо происходит в текущий момент, но ты никак не можешь этому помешать.

Иногда Рагнару казалось, что на него смотрят сквозь огромные окна его комнаты, и он попросил шторы блэкаут, которые никогда не раздвигал. При задернутых шторах он чувствовал себя спокойнее. Хотя три камеры видеонаблюдения, установленные в прихожей, гостиной и холле между спальнями, его совершенно не беспокоили, ему случалось и голым мимо них ходить – никакого дискомфорта.

А тут он чувствовал, что он как будто препарат между двух стекол и его разглядывают под микроскопом недоброжелательные глаза. Следят за каждым его движением и всё протоколируют.

Они сидели с Елизаветой, обнявшись и укрывшись пледом, ели мороженое из огромного ведра и бессчетный раз смотрели «Хоббита», когда он почувствовал, как этот взгляд прожигает ему затылок.

Он вскочил и подбежал к окну. Предсказуемо за окном ничего не было, кроме прекрасного вида на реку и парк.

– Что случилось? – спросила Елизавета.

– Ничего, извините. У меня пропало желание фильм смотреть.

– Рагнар, что вас беспокоит? Мне вы можете сказать.

Рагнар посмотрел на Елизавету. Ей он доверял всецело, она не станет делать поспешных выводов и осуждать.

– За мной следят. Я чувствую, как на меня кто-то смотрит!

– Рагнар, здесь камеры. Конечно, за нами наблюдают.

– Это не камеры! Вот оттуда следят, – он махнул рукой в сторону окна. – Вы скажете, что это глупо?

– Там ничего нет, – с сомнением в голосе произнесла Елизавета. – Здания, откуда можно следить за вами, очень далеко, наблюдателям понадобилось бы мощное оборудование.

– Может, со спутника?

– Вряд ли.

– Вы мне не верите… Я пойду к себе.

– Я вам верю, просто не вижу возможности.

– Значит, у меня паранойя!

Рагнар забежал в свою комнату, с грохотом захлопнул дверь и закрылся на ключ. Разумеется, Елизавета никогда не войдет без разрешения, но дело было не в ней. Они следили за ним. Он чувствовал, как ищущий его взгляд скользил снаружи по задернутым шторам, ища малейшую щелочку, дырочку, неплотно сплетенные нити.

Рагнар ушел в ванную и сел на закрытый унитаз. Хорошо, что он выбрал эту комнату, когда они переезжали – в ней единственной санузел был без окна. Как знал! Из четырех спален в их квартире эта была самая маленькая и должна была стать гостевой комнатой, но он уперся, что хочет жить именно в ней, и мать уступила.

Как знал!

Впрочем, викинги верили в предчувствия, так что ничего удивительного.

Ванная комната была крошечной, без окна, без ванны и без кресла, в отличие от трёх остальных. Главное, что без окна!

Рагнар посмотрел на себя в зеркало. Бледный, лоб в испарине, волосы всклокоченные, ну вот – еще и рука дрожит! Но они его сейчас не видят! Ему казалось, он чувствует, как ищущий его взгляд обшаривает его комнату, но не может найти.

Что ж, значит, буду сидеть в сортире, решил он. Пока они не найдут способ добраться до меня здесь, сказал он сам себе позже.

– Блин, – сказал он вслух, – я воняю. Надо помыться.

И понял, что они его слышат.

– Паранойя, это точно она, – сказал он сам себе, встал под душ как был – в одежде и кроссовках – и включил воду.

В проточной воде они его не видели и не слышали. Елизавета стучала в дверь и звала его, но Рагнар ей не отвечал. Пока на него льется вода и он молчит – его для них нет.

Когда из спальни Рагнара в холл потекла вода, Елизавета открыла дверь мастер-ключом и вошла в комнату. В ванной шумел душ. Она постучалась и позвала его. Он не отзывался. Тогда она заглянула в ванную и отшатнулась. Рагнар сидел на полу, на него лилась вода из душа, глаза были закрыты.

– Рагнар, что с вами?

Елизавета выключила воду. Он, не открывая глаз, поднял руку и воду снова включил.

– Рагнар! Вам нужна помощь?

Он кивнул.

– Что, что случилось? Скажите мне, вы же знаете, я всегда на вашей стороне! Я вам помогу!

Она опустилась рядом с ним на колени, он обнял ее, затащив под воду, прижался к ней и заплакал.

* * *

– Мне кажется, хватит с него на сегодня.

– Погоди, погоди, еще немного – и он трахнет нянечку!

– Да ты извращенец!

– Не, а что такого? Ей всего-то лет тридцать, красивая девка…

– Все, прекрати! На сегодня хватит.

– Засранец, кстати, сумел обойти систему.

– Нам нужно установить, как он справляется со стрессом, а не с ума его сводить.

– Ну, прикольно же! Жалко только, что не видно.

– Запускай сны, хватит с него слежки.

Рагнару приснился вкус. И запах. Такой, как сказать… ферментированный. Вкус был сначала необычным, не противным, умами основная нота, чуть солоноватым, а потом в него прямо ворвалась сладость, вообще неуместная, и все полетело к чертям! И во рту образовалась такая невообразимая мерзость, как будто тухлую мышь жуешь. Точно! Он вспомнил, где чуял этот запах: на даче, мышка застряла под шкафом и умерла. И вот такой запах был, особенно когда стали шкаф двигать и мышку эту по полу размазали. Какая мерзость! Пол потом чем только не поливали, а он все вонял и вонял! Мать сказала, надо паркет менять, вовеки от этой вони не избавимся. Но потом как-то само прошло. Или все-таки меняли паркет? Не важно. И вот опять этот запах. И вкус. Рагнар не ел дохлых мышей, если что. Только нюхал, но ему хватило.

Рагнару вообще часто снились вкусы, по-разному – когда хорошие, когда противные, иногда роскошные, но вот такое никогда раньше не снилось. И он потом ходил целый день и прямо на языке его чувствовал! И ничего не помогало – и зубы чистил, и жвачку жевал, и пакетик червяков желейных со вкусом колы съел – вообще проверенный способ, – ничего не помогало. Правда, всё же догадался пожевать имбиря, имбирь помог.

Потом этот сон снился Рагнару часто. Вот как будто к чему-то. Он, конечно, не верил во всю эту вещую ерунду, но он ж немного викинг, а викинги в это верили, так что он подумал: может, это неспроста? Вдруг у него язва желудка и это из-за этого снится такая вонь и вкус этот мерзотный? Но тогда бы и наяву воняло. Рагнар даже у гувернантки своей, у Елизаветы, спросил, не чует ли она, что от него воняет? А она ему сказала: «Рагнар, не „чует“, а „чувствует“, и если вас что-то беспокоит, давайте запишемся к врачу». Рагнар ответил, что если она никакого запаха от него не чувствует, то его ничего не беспокоит.

Не мог же он ей сказать, что ему все приснилось.

И вот этот сон ему все снился и снился, а потом еще стало сниться, будто он руками вляпался в какую-то липкую мерзость, такую субстанцию, будто мясо разварили до состояния жидкого пюре, и оно прилипло и тянется нитями, и никак его с рук не оттереть и не отмыть. И оно воняет. Вот ужас-то! И Рагнар все мыл и мыл руки, а лучше не становилось. Он проснулся, и ему на секунду показалось, что руки и правда грязные. И вроде как даже воняют. И Рагнар целый день ходил и нюхал руки, которые почему-то пахли сиренью.

Потом стало еще хуже. Как будто он весь в этой жиже, и она, желтовато-коричневая, стекает по лицу и в рот попадает, и этот вкус! Рагнар проснулся и его вырвало прямо на постель. Прибежала Елизавета всё убрала, поменяла бельё. Он пошел в душ и час, наверное, а то и больше, мылся. И ему казалось, что эта жижа с него стекает. И он знал, что это. Но боялся сказать, потому что рвота подкатывала к горлу.

Потом Рагнару мерещилось, что он не все отмыл, что все равно откуда-то несет, и он постоянно себя обнюхивал, особенно волосы.

Елизавета все-таки записала его к семейному врачу на прием. Врач сказал, что молодой человек в порядке, но, если хотите, он направит Рагнара к психиатру. А еще сказал, что в этом возрасте такие ощущения нормальны – половое созревание, гормональный взрыв, тело меняется, запахи меняются, вот мозг так и отреагировал. Это пройдёт.

Но это не прошло! Вдобавок к этому всему стало вонять еще и подгоревшей гречневой кашей! А Рагнар ненавидел гречку, вообще не понимал, зачем она существует!

Врач прописал успокоительные таблетки. И правда помогло – пару ночей Рагнар спал без снов вообще, и ни вкуса, ни запаха! А на третью ночь Рагнар съел свою волшебную таблетку, закрыл глаза, но еще не спал, когда над его головой раздался голос:

– Первичная обработка закончена. Готов к следующему этапу.

Рагнар вскочил, включил свет – никого нет! Да и кто сюда может проникнуть – квартира на сигнализации, в ЖК охрана на въезде и выезде? Тут везде камер наставлено больше, чем в аэропорту! Даже в квартире несколько. Рагнар надеялся только, что охрана не все время за жильцами следит.

– У вас, шеф, – сказал он себе, – паранойя. И если вы не возьмете себя в руки, то вы поедете не в «Кордон Блё», а в дурку.

И лег спать. И уже стал засыпать, как опять началось: в голове галдят, какие-то цифры, какие-то параметры, измерения, соответствия. И голос какой-то, как будто голосовой помощник, говорит:

– Какая топорная работа.

И Рагнар упал с огромной высоты в какой-то то ли бассейн, то ли резервуар и понял, что там. И над самой поверхностью Рагнар останавился и увидел, как в каких-то соплях варятся куски мяса, кости, кожа, волосы, зубы…

– Хочешь туда? – спросил голос над головой. – Если «да», нажмите «один», если «да», нажмите «два», если «да», нажмите «три». Для связи с оператором нажмите «ноль». Чтобы прослушать еще раз, нажмите «звездочку», если вы хотите согласиться, нажмите «решетку» или мы перезвоним вам позднее.

Рагнар проснулся, потому что звонил телефон. Номер не определен. Он сбросил. Телефон снова зазвонил. Он опять сбросил. Тогда пришла эсэмэс: «Если „да“, нажмите „один“, если „да“, нажмите „два“, если „да“, нажмите „три“. Для связи с оператором нажмите „ноль“. Чтобы прослушать еще раз, нажмите „звездочку“, если вы хотите согласиться, нажмите „решетку“ или мы перезвоним вам позднее».

Рагнар не спал, наверное, неделю. Сначала просто не мог. А потом не давал себе. Энергетиков выпил, наверное, литров сто…

Но потом он все равно заснул. В школе, на уроке. На секунду, не больше! И увидел: он все еще висит в воздухе над этой емкостью, а под ним вот это вот всё. И тут из глубины – он понял, что емкость глубокая, – всплыл палец с кольцом. Матери его кольцо! Ее первый Картье, она никогда его не снимает!

– Если вы хотите согласиться, нажмите «решетку».

И тут еще рядом с пальцем всплыло ухо. Ухо Елизаветы.

– Если вы хотите согласиться, нажмите «решетку». Если вы хотите, чтобы сон стал реальностью, нажмите «пять». Для связи с оператором нажмите «ноль». Прослушать сообщение еще раз, нажмите «звездочку».

Рагнар проснулся от крика.

– Мещеряков! Один отдал глаз, чтобы получить знания, а вы спите на уроке. Вашим предкам должно быть стыдно за вас.

– Можно мне выйти?

– Идите, но помните про глаз Одина и возвращайтесь за знаниями.

Он вышел, набрал номер матери. Она ответила в Вотсапе: «Я не могу говорить, совещание. У тебя все норм?»

Он позвонил Елизавете. «Аппарат абонента выключен или находится вне зоны действия сети». Он набрал домашний. «Данный вид связи недоступен для абонента».

Он написал ей в Вотсап. Одна серая галочка. «Елизавета же никогда, никогда, никогда не отключает телефон! И куда она могла пойти, где нет сети? Вот куда?!»

Телефон зазвонил. Номер не определен.

Рагнар нажал «ноль».

Сергей

Данные по объекту:

Сергей Константинович Березин

Возраст: 17 полных лет,

Город проживания: Москва

Мобильный телефон: +7–9**-*** ** **

Вид спорта: хоккей, уровень: КМС

XZ: 15002

Max: хоккей (в какой области себя проявляет: спорт.)

Точка разлома: форвард НХЛ (а нам это надо?!)

Контактность: 9 баллов из 10

Адаптивность: 18 баллов из 20

Пригодность в term: 17 баллов из 20

То же, в extreme: 16 баллов из 20

Реактивность: 92 баллов из 100

Слабость: самореализация (spec)

Проверка: «  » марта 202   г.

Средний балл: 434 баллов из 500 (вывод: устойчив)

Особые отметки: нет.

* * *

– Нда-а-а… Тут непонятно, что вообще можно сделать. Он же непрошибаемый.

– Ноги ему переломать?

– И что нам это даст? Зачем он нам такой будет нужен?

– А с ногами зачем?

– Затем! Он в списке есть и вроде как на зов реагирует. И при этом совершенно здоровая психика, ну вообще не за что зацепиться.

– Скажем ему, что в сборную не попадет?

– А он у тренера пойдет переспросить. И мы же знаем, что попадет запросто.

– Можем соврать.

– Можем, но угроза тем убедительнее, чем она реальней. Объект должен поверить.

– Да, а если он пролетит со сборной, то сразу же набухается и по девкам побежит.

– И будет счастлив. Подумаешь, столько лет потратил, зато тело.

– Да уж, а тут сидишь, в зал пойти некогда.

– А тебе зачем?

– Да тоже, знаешь ли, хочется подкачаться.

– Тебе не поможет.

– Понятно, почему ты на этой работе.

– Почему?

– Потому что такой ты человек, с гнильцой.

– Ты будто нет, прямо, можно подумать, первой свежести.

– Так что делать-то будем с ним? Насколько я понимаю, провокацию он даже не заметил?

– Я тебе больше скажу – он ее сам и устроил! С радостью, замечу. Он под давлением не взорвется, а вот от трения об реальность очень даже может. Так что давай сны, реализма побольше. Покажем ему, что ему нельзя. Интересно, как будет реагировать.

– Ох ты ж! Да ты еще хуже, чем я думал.

– Да, бабы и бухло. Можно сочетать. И посмотрим, как он будет маяться.

– А провокация – это, значит, ему так можно было?

– В том-то и дело, что нет!

Сереге приснился сон, как будто он попал в малобюджетный фильм девяностых годов или того хуже. Ему привиделась какая-то тетка с гигантскими сиськами, выпадающими из лифчика, красными губами и пупком, напоминающим воронку на воде. И она была старая. Ему показалось, будто она и вправду создает какой-то водоворот, отчего его притянуло к ней так, что он почти уперся ей в грудь.

– Сэрожа, я жду вас, мой дорогой! – сказала тетка с каким-то деланым акцентом, как будто изображала иностранку. – Какие у вас сильные руки и… ноги… Одни мускулы… А это что?

– В смысле? Плавки. Вы что, не видите?

– А вам… не тесно в них?

– Да, тесно! Я с размером ошибся! Они вообще мне малы.

– Да что вы говорите! А давайте выпьем за любовь и решим эту проблему… – старая баба игриво улыбнулась, обнажив золотые зубы, и подмигнула.

– Что? Да это… как его… нельзя мне!

– То есть как – нельзя? А зачем же вы меня позвали?!

– Потому что… Да я…

– Ну?! Я слушаю вас.

– Потому что… а… я вас не звал, вы вообще кто? Отстаньте! Мне вставать в 5:30!

Тетка потянулась к нему губами, и он испугался, что она перемажет его помадой – и как он потом это все объяснит тренеру? Он стал уклоняться от нее, потерял равновесие и упал, провалился в какую-то бездну, он падал и махал руками, на всякий случай отбиваясь от старухи.

Кто-то его тряс за плечо. Он попытался сбросить чью-то руку, но она продолжала трясти.

– М-м-м-м…

– Серёжа! Вставай!

– Да встал уже!

– Серё-ё-ёжа-а-а, просыпайся, пора!

– Мам!.. Это ты? Ф-фу-у-у!

– Просыпайся, а то опоздаешь.

– Куда?

– Как куда? В лагерь!

– В какой лагерь?

Тут где-то на краю слуха раздался смешок и голос мерзкой бабы из сна с деланым акцентом сказал:

– «ДИВНОМОРЪЕ» же, глупенький.

И Сергей проснулся.

* * *

– Да ты задрал уже этой Шахерезадой Ивановной с туапсинского рынка! Даже у меня все упало, надеюсь, не навсегда!

– Да что ты понимаешь в секс-бомбах, дрочок! В ней же главное что?

– Что?

– В любой бомбе главное – поражающая сила.

– Лучше б ты взял гранатомет!

– Сэрожу такой эрундой не проймешь.

После тренировки тренер сказал:

– Березин, подойди.

Серега переглянулся с пацанами, все пожали плечами. Ни провинностей, ни достижений в последнее время за Серегой не замечалось, зачем «подойди»? Ну ладно…

– Березин, тут такое дело, – начал тренер, как будто извиняясь.

Серега похолодел. Таким тоном и словами обычно начинают разговор о том, что «дело не в тебе, дело во мне, но нам надо расстаться». С ним такого никогда не было, потому что он никогда ни с кем не встречался, но он почему-то сразу узнал этот тон.

– Такое дело, – продолжил тренер и вытер лысину бумажным платочком, лысина в тот же миг покрылась капельками пота.

Серега почувствовал, как по позвоночнику стекает холодная струйка. Похоже, попрет из команды. В лучшем случае – отправит в запасные навечно… И что он сделал-то? Ничего ж не делал, не помнит, во всяком случае, чтоб где-то обгадился. Ну, сидели они в рыгаловке с девчонками, но он же ничего лишнего ни в каком смысле… За что?!

– Тут вот на тебя вызов пришел…

Серега ощутил такое облегчение, что аж покачнулся. Из-за драки всего лишь, ф-фу-у-у-у, пронесло. Может, всего лишь запасным отделается. Но ведь тренер сам всегда говорит: надо уметь принимать быстрые решения, надо уметь прессовать противника, надо уметь не бояться получить в табло, не бояться ударить самому, ты должен быть жестким. Так что он, в общем-то, всё правильно сделал, хотя, наверное, те настучали, да сто процентов настучали! Но ведь он там не один был, почему тогда вызов только на него? Остальных не узнали, что ли? И он теперь один за всех отвечать будет? Да схера ли?!

– Вот, надо согласие родителей…

А это еще зачем? На что согласие, на адвоката что ли? Ну ни хрена себе! Не было там таких травм, чтоб уголовку заводить!

– Я, конечно, против, но понимаю, что дело важное, так что…

– Да что я такого сделал-то? – не выдержал Серега, хотя это было злостное нарушение субординации – нельзя перебивать тренера и вообще говорить, когда не спрашивали. – И почему только я?

– Ты о чем вообще?

– О драке…

– Какой еще драке?!

– Никакой, ничего не было, все норм…

– О какой такой драке, я спрашиваю? – лысина тренера побагровела и мгновенно высохла.

– Ну так, с парнями какими-то… побазарили резко, но ничего не было! Так, за футболки друг друга подержали и разошлись! Честно!

– Березин! Я тебя предупреждал: еще одна драка – и ты на лед больше не выйдешь! И о сборной забудь!

– Да не было же ничего! Ну честно! Зачем родителям-то сообщать?

– Родителям? Ах да… На, держи, согласие надо подписать. В лагерь тебя какой-то зовут для одаренных детей. Уж не знаю, каким концом ты там одаренный! Еще хоть полраза я услышу про драку или что ты на кого-то хотя бы не так посмотрел – вылетишь из команды к херам собачьим!

– Что за лагерь-то?

– Не знаю, насобирали каких-то задротов, то есть вундеркиндов, по всей стране, и тебя туда же на кой-то хрен. Всё, иди уже. Согласие подписанное завтра принесешь.

Тренер сунул Сереге в руки файл с бумагами и вытолкал за дверь. И чего так разволновался? Не съедят же там пацана? Режим, конечно, нарушать будет, но хоть не разожрется там, как на мамкиных харчах прошлым летом. Чего ж руки так трясутся, как будто он вот ими сам свою кровиночку на растерзание отдал?

Серега взял бумаги и пошел. Парни ждали его в раздевалке. Лица тревожные.

– Ну, чего он тебя звал? Он все знает?

– Меня в какой-то лагерь отправляют, не понял пока, что за хрень. Согласие от родителей надо принести.

– Ну а сам знаешь про что – он в курсе?

– В курсе.

– Да блин, кто нас слил?

– Я слил. Спалился по-глупому! Ведь сам же он сколько раз говорил: отвечай, только когда спрашивают!

– И что нам теперь будет?

– Вам? Я сказал, что я один был и только посрался.

– Он поверил?

– Вроде да. Сказал, еще раз такое услышит – из команды меня выгонит.

– Ну, ты красава, Серега!

– И что за лагерь?

– Для задротов, то есть для одаренных детей.

– Ты-то тут при чем?!

– А-ха-ха, как смешно.

– А задротки там будут?

– Хз.

– А почему тебя?

– Да говорю ж, хз.

– Посмотри, как лагерь называется?

– «Дивноморье» какое-то.

Где-то он уже слышал это слово. Где-то на задворках памяти болталось какое-то смутное воспоминание, но он никак не мог сосредоточиться на нем. А с другой стороны, какая разница? Лето же, лагерь, задротки, может, будет весело.

Наташа

Данные по объекту:

Наталия Андреевна Яркина

Возраст: 16 полных лет

Город проживания: Воронеж

Мобильный телефон: +7-(9**)-*** ** **

Вид спорта: —, уровень —

XZ: 28312

Max: русский язык, литература (в какой области себя проявляет: стихосложение.)

Точка разлома: популярный журналист-расследователь, ЛОМ[3]

Контактность:5 баллов из 10

Адаптивность: 6 баллов из 20

Пригодность в term: 16 баллов из 20

То же, в extreme: 14 баллов из 20

Реактивность: 91 баллов из 100

Слабость: тщеславие (spec)

Проверка: «  » марта 202   г.

Средний балл: 378 баллов из 500 (вывод: неустойчив)

Особые отметки: (если есть)

Наташу очень раздражало, что ее считают «странной», «не такой как все» и даже «одухотворенной», потому что она пишет стихи. Хотя в этом возрасте графоманией страдают люди любого пола через одного (а то и чаще, просто некоторым хватает ума свое творчество никому не показывать). Как будто писание стихов схоже с какой-то неприличной болезнью – все знают, что у такого-то есть такое, но говорить об этом неприлично. И смотрят при этом на нее с жалостью и чуть ли не презрением, типа, где ж она могла этим заразиться, а ведь с виду такая скромная девочка! Хотя, разумеется, сама она себя считала особенной, не такой, как все, но в смысле превосходства, а не в смысле психического отклонения.

О ней говорили, что она скромная, причем имелось в виду скорее, что она внешне заурядная, чем не гордящаяся своими достижениями. А ей реально было чем гордиться.

Наташа, и в самом деле невысокая, худенькая, несколько скованная в движениях, с вполне обычной внешностью, не обладала какими-то выдающимися достоинствами, но каждый раз, когда слышала о себе определение «скромная», ей казалось, что внутренне она закипает, а снаружи краснеет. Она не была скромной, она была скрытной. И высокомерной.

Со временем она стала реагировать на бестактные вопросы о стихах так: «Да, я пишу стихи». Прямая спина, минимум мимики, взгляд вдаль, сквозь собеседников. Если это были взрослые, то, как правило, одной реплики хватало, дальше взрослые говорили сами и в основном с собой, а Наташе оставалось сохранять невозмутимость и наблюдать. Сверстников ее стихи обычно не интересовали, если только они не занимались тем же самым, тогда к первой фразе Наташа добавляла еще: «Сама, без помощи Интернета».

Наташа в целом не любила людей, но находила, что сверстники интересны для наблюдения: непосредственные и полные недостатков, которые бесстыдно проявляют. Наташа никого не осуждала за недостатки, только подмечала их и называла. Она вообще различала людей по их изъянам – от шепелявости до заусенцев – и упоминала это в разговорах, за что ее считали недоброй: обычно люди не хотят знать, что с ними не так, даже если это выделяет их из толпы. Поэтому у Наташи не было друзей. Врагов у нее тоже не было – никто не хотел, чтобы она их характеризовала.

Чаще всего Наташа общалась со взрослыми. Изредка им требовалась ее вторая биографическая справка: «Давно, с третьего класса, участвую в разных поэтических конкурсах». После этого обычно взрослые предлагали ей невероятные, по их мнению, блага, например разрешение не посещать уроки, не приходить в школу, или, как в этот раз, бесплатно получить путевку в престижный пансионат на летнюю смену для творчески одарённых старшеклассников. Но обычно им не была нужна даже вторая из отработанных ею реплик, третья не потребовалась ни разу.

Наташа удивлялась каждый раз, как люди проваливаются в воспоминания о своей юности, бездарно проведенной, кстати: взгляд вдаль, рты, с не всегда полным комплектом зубов, шевелятся, одежда съезжает, и монолог начинается со слов: «В твоем возрасте я тоже…» (писал стихи).

Наташа поднимала вверх уголки губ, держала спину прямой и слушала, запоминала, подмечала детали. Люди все разные, они по-разному вспоминают, они по-разному думают. У них не могло быть «тоже», они не видят мир, они и саму Наташу-то не видят рядом с собой, хотя собирались с ней поговорить, какое там «тоже».

Все началось, когда мама отправила Наташины стихи в районную газету на сезонный конкурс «Дети о весне», потом на «Моё лето» и тому подобные. До этого Наташа просто рифмовала слова и складывала их в определенной последовательности, отчего возникал ритм. Но однажды мама записала эти бормоталки и сопелки, и оказалось, что они – вполне осмысленные, хоть и незамысловатые, тексты. И мама отправила их в мир. Потом Наташа стала записывать их сама и писала, писала: и о весне, и о лете, и вообще обо всем, что ее окружало. Однажды она победила в каком-то очередном конкурсе, и из газеты пришли в школу – написать заметку об их девочке. После этого уже в школе начали просить Наташу поучаствовать в одном конкурсе, в другом – большей частью посвященных всяким знаменательным датам. С тех пор в школе (и не только) она – известная признанная поэтесса. Поэт, поправляла Наташа, поэт.

Как-то само собой сложилось общее мнение, что Наташа должна вырасти выдающейся, так что Наташа привыкла держать себя солидно. Не бегать, не орать, вести себя сдержанно, наблюдать. Люди сами всё покажут, всё сами сделают, побуждать их ни к чему не надо, надо замечать. Другие не замечают различий, поэтому слов используют минимум, не вдаваясь в нюансы значения и звучания, стихи им не нужны и не доступны.

Иногда Наташа размышляла о своем даре, о том, что она не такая, как все, особенная, поскольку ясно же, что дар (ДАР!) не может быть дан серой заурядности, что она вот-вот подберет ключ к миру, поймет, как всё устроено на самом деле. Что она различает проблески настоящего во всеобщей фальши окружающего, что она ловит собственное ощущение от всего, что видит, отшелушивая прилипчивые штампы вроде «бездонное небо», «потерял интерес», «деловито жужжали пчелы». Что она вообще понимает то, чего не понимают другие.

Так что она не была замкнутой, ей просто было не о чем разговаривать с другими людьми.

Наташа всегда училась очень хорошо, это было нетрудно, будущее хоть и было пока скрыто, тем не менее по некоторым очертаниям складывалось в московское желто-белое здание: либо в низенькое на Тверском бульваре, либо в огромное на Моховой улице.

Но этой весной она постоянно чувствовала в себе какую-то неспособность отойти от мысли, поселившейся в голове, переключиться на другую. Ей даже стало казаться, что стихи появились в ее жизни именно для того, чтобы осмыслить, воплотить некий ритм, который вдруг начал днями крутиться в мозгу, чтоб он отвязался уже! Многие люди жалуются на привязчивые песни, а у Наташи появился неотвязный ритм. О чём ни подумай – всё складывалось в текст в этом ритме. Прилипчивый и неотвязный шекспировский ямб! Как тут не быть задумчивой и тихой, когда боишься, что простую речь ты подчинишь этому чертовому ритму, потому что постоянно говорить стихами – это уже прямой путь к психиатру!

Так что из-за зудящего в голове ритма, обычного своего высокомерия и привычного наблюдения за особенностями собеседника Наташа не обратила внимания на какого-то человека, который что-то ей говорил, и пропустила всю информацию о том, кто этот человек, откуда он взялся и как у нее оказался пакет документов с приглашением в летний лагерь. «Для творчески одаренных подростков».

– Да, да… «Дивноморье», – Наташа демонстративно записала название: в этом не было никакой необходимости, но надо было показать заинтересованность.

А вечером, придя из школы домой, вдруг поняла, что назойливый ритмический трек в ее голове умолк, и все время до отъезда в Новороссийск Наташа чувствовала себя совершенно нормально, можно сказать, как все.

* * *

– Мне бы такое самомнение!

– В наше время это называется «высокая самооценка».

– Блин! Мне бы такую самооценку!

– И что бы ты с ней делал?

– Начальником бы стал.

– Да с чего бы это? Тут без тебя хватает кандидатов в начальство. С любой самооценкой.

– А я ведь в ее возрасте тоже стихи писал, между прочим. неплохие. Хочешь прочту?

– Вот память у тебя реально хорошая.

– В смысле?

– В смысле, другой бы забыл давно, а ты всё помнишь.

Елена

Елена была прекрасна – высокая, стройная, зеленоглазая. Хотя нет, она была не столько прекрасна, сколько не совсем реальна, словно случайно оказалась в этом месте и времени. Ее писал Леонардо, «Прекрасная ферроньера» – это она. Ее место на портретах в музее, а она ходит среди людей, как обычная девушка.

У Елены был прекрасный вкус и прекрасные манеры, одевалась она и вела себя как аристократка в бесчисленном поколении. Причем все это у нее было от природы, а не почерпнуто или привито. Просто она такая, какая есть.

Елена была умна, хотя по виду не скажешь. Она привыкла всё анализировать, подвергать сомнению, детализировать и таким образом могла решить почти любую задачу или постараться найти выход из ситуации. Елена хорошо и убедительно врала, но обычно не считала это нужным, потому что ложь надо запоминать, а правда неизменна в любых обстоятельствах, и ее не забудешь – в общем, говорить правду гораздо удобнее. Что касается моральных принципов, они у Елены были довольно гибкие, если их гибкость не вредила имиджу.

Елена не имела никаких особых склонностей. Она хотела бы быть дизайнером или стилистом, но никогда не училась и не умела рисовать. Она подумывала о политологии, поскольку интересовалась политикой, но скорее как наблюдательница, к активному участию ее не тянуло, по крайней мере, пока. Впрочем, кто знает, может, однажды она и захочет куда-нибудь баллотироваться, хотя не очень-то любит людей и общение. Просто иногда действительность бесит до такой степени, что хочется вмешаться и все исправить!

Хотя, скорее всего, ее ждет медицинский институт, потому что родители у нее – врачи, все связи у семьи в этой сфере, и выбор, следовательно, невелик. Как быть с людьми, которых медикам приходится трогать руками, Елена старалась не думать, поскольку эта перспектива казалась ей отвратительной. На профориентации ясности тоже никакой не наступило – ей задавали дурацкие вопросы, а заключения так и не предоставили. Родители говорили ей, что поддержат любой ее выбор, потому что это ее жизнь и решать надо ей самой, а они помогут ей в любом случае.

Елена одинаково хорошо училась по всем предметам, но то была школа, а дальше наступит жизнь, в которой надо выбирать. Или всё-таки политология?

Такие вопросы она обычно обсуждала сама с собой, поскольку некоторые особенности, которые она предпочитала хранить в тайне, ей это позволяли. Однажды, когда она была маленькая, она случайно проговорилась и тут же оказалась на приеме у психиатра, который заподозрил у нее РАС[4].

Елена смотрела в зеркало и была недовольна своим отражением. Волосы лежали недостаточно гладко, на носу собирался вскочить прыщ – его еще не было видно, но к носу уже не притронуться, к тому же стрелки на веках она никак не могла нарисовать симметричными. Было отчего прийти в негодование.

Брюки, только что выглаженные, пока висели на спинке стула, успели помяться, а блузка, которую она подбирала так тщательно, сегодня почему-то оказалась слишком длинна!

– Что-то произойдет, – сказала Елена сама себе и добавила: – Гадость какая-то.

Задний ум, которым она была сильна и в моменте тоже, немедленно известил ее, что данных за непременное гадкое происшествие нет, но порекомендовал не терять бдительности, ведь невозможно учесть всё.

Недавно она не учла приятного во всех отношениях юношу Вячеслава из соседней школы, с которым познакомилась на вечеринке у друзей и который вроде как проявлял к ней повышенное внимание: был вежлив, предупредителен, приглашал в театр и на концерты, водил в кафе и не позволял платить за себя, а потом выяснилось, что за все перечисленное она задолжала ему секс. С его точки зрения, это была ее цена. И когда она прямо заявила ему, что не собирается вступать с ним ни в какие интимные отношения, ни отсосать, ни подрочить, он буквально выставил ей счет. И сказал, что предлагает ей на выбор: возместить ему траты деньгами либо отдать натурой, а иначе ее интимные фото он скинет всей ее школе.

Елена не припоминала, когда она успела интимно попозировать Вячеславу, однако, учитывая возможности технологий дипфейка, можно было опасаться, что угрозы реальны. И она растерялась. Разумеется, ни о каком сексе с ним речи идти не могло – с какой стати? И отдавать деньги за то, что он сам, добровольно на нее потратил, тоже как-то странно. Если бы он сразу предупредил, что все эти мероприятия весьма условно за его счет, она бы вообще не стала с ним связываться. Да, надо было насторожиться, когда он настойчиво не позволял ей за себя платить, но ведь ей было всего шестнадцать, а не шестьдесят! Откуда она могла знать, что это не галантность, а сделка. Тем более, что Елена, как правило, хорошо думала о людях. И тут такое!

Посовещавшись с задним умом, Елена обо всем рассказала матери. Та пришла в изумление и ужас, поскольку Славик казался ей исключительно приятным молодым человеком.

Славик засыпал Елену сообщениями с угрозами и подстерегал возле школы. Она сменила номер и стала везде ходить с одноклассницами, которые провожали ее до подъезда. Славик продолжал преследование в соцсетях, так что Елене пришлось удалить все свои аккаунты. Он где-то узнал ее новый номер и снова начал писать ей в мессенджеры с чужих телефонов. Она опять сменила номер, но это не помогло. Подруги уже советовали переспать с ним, чтобы все наконец закончилось, и даже стали называть сталкинг красивым словом «добивается». «А что такого, – говорили они ей, – подумаешь, с парнем потрахаться. Он симпатичный, на Шаламе похож».

Родители были в шоке, жизнь семьи превратилась в ад кромешный из-за мелкого гаденыша, на которого не было никакой управы. Попробовали найти его родителей, но оказалось, что никто не знает ни его фамилию, ни где он живет, ни в какой точно школе учится, – он был знакомым каких-то знакомых, и никто не мог вспомнить, кто его вообще позвал на ту вечеринку.

Родители теперь каждое утро Елену отвозили в школу в соседний двор, и кто-то обязательно встречал ее у ворот, чтоб отвезти домой. Дополнительные занятия с преподавателями пришлось перенести в зум. Родители были готовы заплатить, но понимали, что откупиться не получится. Потому что мерзавец почувствовал власть и так просто не отстанет. И самое главное, он несовершеннолетний, и в случае чего – закон на его стороне. Примерно это же сказал и участковый.

И вот тут-то Елена услышала в голове посторонние голоса. Вот только этого ей и не хватало!

– Леночка!

– Называйте меня полным именем, пожалуйста. Я не Леночка, не Ленка и не Лена. Иначе я бы так и представилась. Я Елена. Спасибо.

Елена проснулась в раздражении, и не «некотором», а весьма конкретном. Ей опять снился дурацкий сон-квест «пойди туда – не знаю куда» с элементами хоррора класса Б. И она прекрасно понимала, что сон этот – не из ее головы. Потому что свои сны она знает и хорошо контролирует. А этот был чужим. Причем те – она назвала их «особи», – кто этот сон ей навязчиво транслировали, даже не потрудились выяснить ее предпочтения. Какая грубая работа!

– Какая топорная работа, – сказала Елена вслух. – Или вы думаете, что я вас не замечаю? У вас жопа из кустов торчит, прошу прощения за лексику.

«Особи» как-то стушевались и вышли из чата. Во всяком случае их присутствие перестало ей досаждать.

Через какое-то время они опять появились, стараясь быть незаметными, попытались маскироваться за всякими бытовыми мелочами. Но в Елениной голове всегда – безупречный порядок, спрятаться там решительно невозможно, поскольку всегда всё на своем месте, так что она заметила пришельцев сразу.

– Если вам чего-то надо от меня, вы могли бы просто сказать, а не устраивать тут эту дешевую анимацию, – сказала Елена вслух. – Я не гарантирую взаимодействие, однако согласна вас выслушать.

«Особи» начали совещаться.

– Вы не могли бы выйти, – сказала она, – я вас слышу, но не могу разобрать слов, а это очень раздражает. Таким образом вы снижаете свои шансы на взаимодействие.

«Особи» вышли. Потом вернулись.

– Раньше нас никто не слышал, – произнес голос в голове.

– Все когда-то происходит впервые, – отозвалась Елена. – Кстати, у меня вопрос.

– Спрашивай.

– Вы мои мысли читаете?

– Нет, нет, что ты! Конечно нет! Мы не вторгаемся в твою приватность! – голоса звучали фальшиво.

– Ясно, – ответила она, давая понять, что им ни на йоту не верит.

И Елена переключилась на свой «задний ум», который справедливо считала своей суперсилой, позволяющей ей здраво оценивать все, что с ней происходит, и никогда не терять головы, даже если та теряется по какой-то причине. Елену нельзя было застать врасплох. Она считала себя холодной, как селедка, и вообще-то такой и была.

«Вот черт! – воскликнул один из „особей“ в её голове. – Может, мы зря с ней связались?»

Задний ум рекомендовал прислушаться и виду, что она все слышит, не подавать.

Надо отметить, что задний ум – это очень удобно. Там всегда можно скрыться от назойливого ментального внимания и, пока гости копаются в ее детских воспоминаниях и мелких обидах, наблюдать за ними как из-за ширмы. Задний ум – это не «второе я», а словно второй, автономный, компьютер в тайной комнате, о которой никто не знает. И с ним всегда можно поговорить.

«Особи» решили не ходить кругами, а сразу, ну почти сразу, перешли к торгу. Проблема была в том, что Елена ни в чем не нуждалась. Им пришлось изрядно попотеть, пока они придумали для нее достойную приманку.

«Особи» в конце концов сообщили ей, что она особенная, что она избрана для участия в проекте для одаренных детей. Что если она не согласится, будет хуже. Хотя особо запугивать ее не стали, она им сразу вывесила мысль, что это бесполезно. Ну что, они в самом деле на нее собак спустили бы? А смысл?

«Я не буду играть с ними в шарады и ребусы, мне пока не семьдесят лет или когда этим начинают интересоваться люди?» – подумала Елена громко.

После выяснения всех обстоятельств и приглашения принять участие в проекте Елена потребовала от «особей» избавить ее от сталкера. А потом она согласна на конструктивный диалог.

И вот сегодня, собираясь с подругами с кафе, она нервничала и никак не могла нормально накраситься. Да еще прыщ! И волосы наэлектризовались и торчали в разные стороны, а Елена терпеть не могла лаки для волос.

Сегодня ей пообещали навсегда избавить ее от Вячеслава. С гарантией.

Подруги ждали ее у подъезда. Одну из них Елена подозревала в том, что та сливает Вячеславу информацию о ее перемещениях, потому что иначе как бы он всегда оказывался в нужном месте в нужное время? Елена проверила всех своих подруг и почти выяснила, кто именно. Сегодня она тоже была приглашена. Но сегодня их последняя встреча, больше Елена не намерена продолжать общение с этой девочкой. В качестве утешительного приза та может забрать себе Вячеслава.

Только что прошел дождь, и воздух пах мокрым асфальтом, деревьями, раздавленными червяками и почему-то сиренью. Цвела ольха и распускались первые листочки.

Девочки перецеловались все со всеми и медленно пошли в сторону торгового центра. Краем глаза Елена видела идущего за ними на некотором отдалении Вячеслава. Подружка-предательница ненавязчиво подталкивала остальных в сторону довольно безлюдного сквера сбоку от ТЦ. «Ну понятно», – подумала Елена, хорошо хоть она не одна. Девочки остановились возле скамейки. Двое из них достали вейпы и закурили. Елена оглянулась, Вячеслава нигде не было видно. И это вызывало беспокойство. Лучше, когда знаешь, где он.

– Сейчас, – сказал голос у нее в голове.

Елене почему-то вдруг стало гадко, как будто она увидела что-то непристойное. Вячеслав шагнул к ней из-за куста, схватил за руку и потащил за собой. Подруги завизжали и разбежались, а у Елены от неожиданности и ужаса пропал голос.

– А теперь смотри.

Парень, который возник словно из ниоткуда, положил руку на плечо Вячеславу.

– Стоять, – сказал он негромко и дружелюбно улыбнулся. – Куда это мы так быстро?

Вячеслав стиснул руку Елены так, что ее пальцы уже посинели. Он остановился и с ненавистью посмотрел на подошедшего парня.

– Отвали, мужик.

– Ты руку-то отпусти, пацан. Девушке не нравится.

– Отвали, я сказал!

– А то что? – парень подошел к Вячеславу почти вплотную, не убирая руку с его плеча. – Что ты мне сделаешь?

Вячеслав дернул плечом, но ничего не произошло. Парень, по-прежнему улыбаясь, не убирал руки. Елена почувствовала, что вот-вот потеряет сознание от боли.

– Отпусти руку, пацан, ей больно.

– Не твое дело!

Елене показалось, что рука у нее сейчас отвалится. И тут что-то произошло. Парень, все еще улыбаясь, чуть сжал пальцы. Вячеслав побледнел и выпустил Еленину руку.

– Елена, ты как? – спросил ее парень.

Она, наклонившись, чтобы удержаться в сознании, пробормотала:

– Норм…

А парень, уткнувшись практически носом Вячеславу в лицо, продолжил с улыбкой:

– Послушай, чучело, ты сделал больно моей девушке, хотя я тебя по-человечески просил ее отпустить. И что мне теперь с тобой сделать? А?

Вячеслав не отвечал, потому что глаза его стали закатываться, а сам он начал оседать.

– Ну-ну, этого нам еще не хватало! На меня смотри, мысль разговора не теряй. Что мне с тобой сделать?

Парень, видимо, ослабил хватку, потому что Вячеслав порозовел и взгляд его стал сосредоточенным.

– Преследуешь ее, следишь за ней, ей это неприятно, понимаешь? Понимаешь? Кивни, если понимаешь.

Вячеслав кивнул.

– Мы сейчас мирно расстанемся и не встретимся больше никогда, хорошо? Кивни, если понял.

Вячеслав кивнул.

– И не думай, что я о тебе ничего не знаю. Я знаю не только, где ты живешь, я даже знаю, на каком боку ты спишь и сколько раз в сутки дрочишь. Елена, извини, разговор не для твоих ушей.

Елена уже взяла себя в руки, выпрямилась и сейчас презрительно смотрела на Вячеслава.

– Ну вот, теперь, когда мы друг друга поняли, мы можем наконец расстаться, – парень отпустил Вячеслава и, прежде чем тот повалился на газон, обнял его и крепко прижал к себе.

– Всё, пацан, иди. Рад был повидаться, – с этими словами парень выпустил Вячеслава из объятий и хлопнул по плечу. Вячеслав побледнел и медленно пошел прочь.

– Ну, вот всё и закончилось, – сказал парень Елене. – Путь к конструктивному диалогу открыт.

– Он не вернется? – недоверчиво спросила Елена.

– Мы работаем с гарантией.

– Спасибо.

– Подругам сама что-нибудь наври, ты ж умеешь.

– Позже поговорим, – сказал голос у нее в голове.

– Хорошо, – сказала Елена, – поговорим позже.

Если бы Елена не торопилась покинуть место событий, а задержалась на минуту, она бы услышала такой диалог из-за кустов:

– Ну, ты и подонок! Ты ей руку чуть не сломал.

– А ты мне – ключицу! Обязательно было так делать?

– Зато все натурально, она купилась. В нашем деле главное – достоверность, клиент не должен сомневаться. Хорошая работа, однако, в первый раз на контакте?

– Первый.

– Да у тебя талант!

Но Елена ушла уже далеко и ничего не слышала. У нее болело запястье и начинали наливаться чернотой синяки на тонкой белой коже.

Через пару дней она услышала:

– Тук-тук, есть кто дома?

– У нас к тебе разговор, помнишь?

Елена на всякий случай прикрыла дверь в свою комнату, хотя родители никогда не входили к ней без стука, даже если дверь была распахнута.

– Нам надо обсудить наш уговор.

– Я вас слушаю, – наконец отозвалась Елена и посмотрела на свое запястье, на которое был наложен компресс.

– Как мы уже говорили раньше, мы хотим пригласить тебя принять участие в проекте для одаренных детей, – начал один из «особей» казенным голосом, похоже, читал по бумажке. – На базе прекрасного санаторно-курортного комплекса вы будете отдыхать, общаться со сверстниками, участвовать в познавательных мероприятиях, а также примете участие в важном проекте. Для участия в проекте необходимо прибыть к месту проведения 24 июня согласно направленных инструкций.

Елена поморщилась.

– Инструкции будут направлены после получения принципиального согласия на принятие участия в проекте.

– Как называется проект? – спросила Елена без интереса.

– РЕПА.

– Звучит патриотично.

– В случае отказа от принятия участия в проекте к кандидату будут приняты меры.

– Какие еще меры?

– Такие, – голос в голове захихикал. Задний ум отметил, что тут просится слово «мерзко», но поскольку так и есть, то употреблять наречие будет стилистически неверно.

«Славик – их рук дело, – заметил задний ум. – Наверное, ты им очень сильно нужна, надо торговаться».

– Ясно, – сказала Елена. – Что вы можете мне предложить за согласие?

– Мы уже и так сделали для тебя кое-что.

– Вы сами создали эту ситуацию и испортили жизнь моей семье и мне, – спокойно отметила Елена.

– Можем повторить, – сказал «особь».

– Не сомневаюсь, но теперь не сработает. Что вы можете мне предложить кроме запугиваний?

«Особи» принялись громко шептаться. Из обрывков долетавших до нее фраз Елена сделала вывод, что раньше никто не пытался торговаться и в инструкциях на этот счет никаких указаний не было.

– А что тебе нужно? – наконец спросил один из «особей».

– Замуж за герцога, – ответила Елена. Она иногда думала о такой возможности, но никогда не задумывалась, надо ли ей это на самом деле.

– Не рановато ли?

– Я же не сказала, что сейчас. В перспективе. А для этого мне нужны лучшая частная школа в Соединенном Королевстве, а потом – Оксфорд.

– Ничего себе запросы!

– У вас нет возможностей их удовлетворить?

– Мы не уполномочены отвечать на такие вопросы.

Елена сняла с запястья компресс и посмотрела на лилово-зеленые синяки.

– Ну так обратитесь к тем, кто уполномочен.

«Если вы, господа, от меня чего-то хотите до такой степени, что готовы платить такую цену, потрудитесь сами решить проблемы логистики. И родителям моим все объяснить заодно. А я сама ничего делать не стану. У вас проблема с мотивированием кандидатов».

* * *

– Тебе не кажется, что она обнаглела? Она точно нам нужна?

– У нее показатели одни из самых высоких. Она в приоритете. Так что придется узнавать.

– А если они не согласятся? Что мы тогда будем делать – выпускать Славика опять?

– Да не прокатит. Эта паршивка исключительно стрессоустойчива, ее теперь ничем не прошибешь.

– Ну, родителями можно же шантажировать…

– Можно, но даст ли это эффект? Реально же придется нападать, а у нас приказ – не привлекать внимания.

– Засада.

– Кто пойдет за «Клинским»?

– Чего?!

– Кто пойдет с докладом о требованиях приоритетного кандидата Елены Борисовны Адамовой?

– А! Говоришь на старпёрском! Не, я пас, ты старше по званию, ты и иди.

Данные по объекту:

Елена Борисовна Адамова

Возраст: 17 полных лет

Город проживания: Москва

Мобильный телефон: +7(9**)*** ** **

Вид спорта: легкая атлетика, без уровня

XZ: не определен

Max: иностранные языки, история Европы (в какой области себя проявляет: английский, немецкий языки, политика)

Точка разлома: изменение политического курса

Контактность: 4 баллов из 10

Адаптивность: 19 баллов из 20

Пригодность в term: 18 баллов из 20

То же, в extreme: 19 баллов из 20

Реактивность: 97 баллов из 100

Слабость: не выявлено (spec)

Проверка: «  » марта 202   г.

Средний балл: 480 баллов из 500 (вывод: исключительно устойчив)

Особые отметки: влияние на социальную среду, приоритетный кандидат

Резолюция в деле: требования кандидата удовлетворить.

Все необходимые документы подготовлены, трастовый фонд на имя кандидата в банке *** создан.

Генриетта

Данные по объекту:

Генриетта Алексеевна Царевич

Возраст: 17 полных лет

Город проживания: Москва

Мобильный телефон: +7–9**-*** ** **

Вид спорта: —, уровень —

XZ: 24856

Max: изобразительное искусство (в какой области себя проявляет: рисунок.)

Точка разлома: —

Контактность: 8 баллов из 10

Адаптивность: 16 баллов из 20

Пригодность в term: 16 баллов из 20

То же, в extreme: 15 баллов из 20

Реактивность: 71 баллов из 100

Слабость: собственная реализация (spec)

Проверка: «  » марта 202   г.

Средний балл: 401 баллов из 500 (вывод: устойчив)

Особые отметки: по личному распоряжению

У Генриетты всегда были сложные отношения с самой собой. Она считала, что не склонна к компромиссам, но в то же время полагала, что иногда следует проявить гибкость в действительно важных вопросах. Например, таких, которые могут повлиять на ее планы. Тем более, что она отдавала себе отчет, что хоть она весьма амбициозна, талантлива и упорна, есть силы, с которым ей не совладать, так что лучше отойти в сторону, чтобы не попасть под каток.

У Генриетты была цель, и она шла к ней с упорством, какого многим людям обычно недостает. И не считалась бы со средствами, если б эти средства у нее были. Но у девочки из обычной семьи, где мать растит двоих дочерей одна, никаких особых средств, кроме тех, что ей дала природа, не было. Впрочем, Генриетта умела распорядиться всем, что имела, каким бы скромным оно ни было, возводя недостатки в достоинства и компенсируя некоторой наглостью пробелы в образовании и воспитании. Если ведешь себя уверенно – люди начинают думать, что у тебя есть на то все основания. Если у нее и были сомнения, она научилась оттеснять их на дальний план сознания, когда не удавалось избавиться от них вовсе. Кроме того, всегда полезно знать свои слабые стороны, чтобы не поворачиваться ими к миру.

Генриетта знала, что она не красавица, но считала себя очень привлекательной и была уверена, что она нравится всем парням в любой компании. Она была звездой любой вечеринки. На самом деле это несложно – надо брать с собой какую-нибудь страшненькую девочку, чтобы выгодно смотреться на ее фоне, или зануду, или очень стеснительную. И тогда все внимание доставалось Генриетте – веселой, раскованной, которая смеется над любыми шутками. Ей нравилось чувствовать зависть других девчонок, когда все парни каким-то образом оказывались возле нее, как будто она была центром притяжения. Генриетта стремилась перетягивать внимание на себя, потому что всерьез полагала, что все особи мужского пола вокруг – «её», и если замечала, что на кого-то кроме нее обращают внимание, то не стеснялась в средствах при устранении конкурентки. Впрочем, сама она не определилась, вступает ли она в близкие контакты или хранит ледяную неприступность. Она обещала, однако никогда и ничего конкретного, потому что в женщине должна быть тайна, как учили ее мать и сестра, и не надо торопиться эту тайну раскрывать, пусть помучаются. В конце концов, в этом и есть ее шарм.

Генриетта умела врать, причем каждый раз – разное, в зависимости от контекста. В общем-то ее можно было бы назвать интриганкой, если бы окружающий ее мир не был так мал и мелок для интриг. И считала, будто что-то, что имеют другие, должно принадлежать ей, потому что те получили это не по праву, а она заслуживает, хотя бы потому, что много работает на свою цель. Чтобы что-то иметь, это надо заработать.

Цель эта в отдаленной перспективе – престижная профессия, позволяющая зарабатывать на ту жизнь, которую Генриетта хотела вести, и стать частью общества, в котором она бы хотела вращаться. И которая бы не прискучила ей сразу же, но, наоборот, имела бы перспективы развития. Генриетта собиралась стать дизайнером.

На самом деле она выбрала этот путь давно, лет в шесть или семь, когда перед ней встал выбор – музыкальная школа или художественная, а может быть, танцевальная студия, поскольку ее мать считала, что ребенка необходимо культурно развивать. Генриетте хотелось и то, и другое, но ресурсы были ограничены, так что пришлось выбирать. Особых талантов у нее не было, да и как их можно определить в таком раннем возрасте? Все дети рисуют, танцуют или поют. В этом нет ничего особенного. Однако одна особенность у Генриетты была, и редкая: она знала, что непременно вырастет, а взрослая жизнь очень длинная. И сейчас важно сделать правильный выбор.

Танцы она решительно отмела сразу – ей, конечно, нравилось танцевать, но она понимала, что много денег танцами не заработаешь (стриптизом тоже). То же самое и с музыкой. А вот у рисования были перспективы. (Ну ладно, не совсем, конечно, сама она это все поняла в семь лет, ей объяснила сестра, все-таки той было уже семнадцать, и она кое-что понимала в жизни). Генриетта выбрала художественную школу, и этот выбор был верным.

Теперь, когда прошло столько лет и было приложено столько усилий, она это понимала.

Генриетта хорошо считала, но соотносила не цифры, а шансы, вероятности, набранные годами труда плюсы и возможные минусы с задачей через год занять одно из бюджетных мест в одном художественном университете.

Генриетта быстро шла по привычному маршруту от дома до трамвая, как обычно обдумывая свой план. Бюджетных мест год от года всё меньше, в следующем станет меньше, чем в нынешнем, а далее их могут отменить совсем, поэтому поступить надо сразу, с первой попытки.

«До окончания школы – закончить курсы. Поступать на факультет дизайна. Направление „Промышленный дизайн“ в последние годы дает пятнадцать-двадцать бюджетных мест. На них набегают дети из многодетных семей (уровень подготовки – художественная школа в лучшем случае), это раз, – Генриетта перешагнула лужу, внутренним взором следя, как заливка красным поглощает окошки свободных бюджетных мест на странице приемной комиссии, – отслужившие в армии (и теперь вроде как тяготеющие к прекрасному), это два, – Генриетта перепрыгнула лужу побольше, – дети-сироты (полностью лишённые культурного багажа, но тяготеющие не менее предыдущих), это три» – и она остановилась перед лужей, разлившейся поперек дорожки от бордюра до бордюра. Секунду оценивала глубину и масштаб препятствия, затем, растопырив руки, пошла по бордюру, но не удержала равновесие и все-таки ступила в воду. Лужа оказалась мелкой.

Шесть дней в неделю она ходит этим маршрутом. Шесть дней в неделю она думает о своей цели и препятствиях на пути к ней. «Так в основном и заполнятся бюджетные места, на всех остальных останется четыре-пять, – воображаемая таблица уже почти вся залита красным. – На одно из них я вполне серьёзно претендую», – в очередной раз резюмировала она.

Стоя на остановке, Генриетта продолжала ревизию своих преимуществ перед конкурентами: «Я приняла участие в университетской олимпиаде в этом году в номинации „Рисунок, живопись, скульптура“. „Рисунок головы /капители“ занял третье место. Проходное. Повысим шансы. В следующем году я снова приму участие в олимпиаде, в номинации „Предметный дизайн“», – тут подъехал трамвай, и Генриетта поставила размышления на паузу.

Этот план Генриетта много раз обсуждала и детально прорабатывала с сестрой и матерью. Оценивали возможности, прикидывали шансы, обдумывали необходимые шаги. Для начала определились со специальностью. «Теория и история искусств», к примеру, – это хорошо и красиво, но галеристами по окончании университета станут те, у кого мамы и папы галеристы или, по крайней мере, топ-менеджеры какой-нибудь корпорации. «Станковая живопись» в качестве профессии быстро заканчивается тем, что в мороз и зной ты сначала морозишься и жаришься на пленэре, а немедленно после – продолжаешь морозиться и жариться в попытках продать произведения собственного искусства. Генриетта была наблюдательным ребенком и неоднократно видела уличных художников, на работы которых туристы смотрят, если погода хорошая, но не спешат покупать. Так что разумно выбирать более прикладное и экономически целесообразное направление. Вот дизайн в любом своем проявлении – это реально, у дизайнера всегда есть перспективы. Так что Генриетту готовить к поступлению взялись заранее – с девятого класса на курсах, не считая частных занятий с преподавателями университета. Это и навыки, и знакомства.

Разумеется, чтобы запланированное будущее Генриетты сбылось, сейчас она трудилась изо всех сил, поэтому школа, еще раз школа, а после школы курсы – для повышения шансов на поступление на одно из тех четырех-пяти бюджетных мест.

На курсах Генриетту хвалили все преподаватели – не столько за талант, хотя было за что, сколько за упорство и работоспособность.

Преподаватель техники академического рисунка, на которого студенты и курсисты готовы были молиться, а некоторые, наверное, так и делали – процент поступивших его учеников был очень велик, и попадание к нему практически означало поступление, – положительно отзывался о ее работах, выделяя ее среди всей группы. Генриетту и ее сокурсника Филиппа – на них он никогда не жалел времени, чтобы подробно и с примерами разъяснить, исправить и направить. Занимаясь у него, Генриетта сама поражалась, как мощно она продвинулась в рисунке, хотя пришла к Маэстро, как преподавателя звали за глаза, весьма посредственной.

Маэстро не только преподавал, но и был весьма востребованным художником-монументалистом, которого часто приглашали оформлять что-то значимое и грандиозное: недавно его панно украсило новую станцию метро. Ну круто ведь, не правда ли?! Генриетта с Филиппом и самим Маэстро ездили посмотреть это панно сразу после открытия, после одного из первых же занятий.

Уже через три месяца после начала обучения, зимой, они втроём стали нередко встречаться в свободное от учебы время, Маэстро водил их в разные галереи, где его, разумеется, все знали, в Дом художника на Крымском валу, а еще они стали постоянными зрителями Детского музыкального театра юного актера (как ни странно). Спектакли детского театра по выходным рано начинаются и рано заканчиваются, Маэстро брал билеты себе, Генриетте и Филиппу, они шли в театр, слушали, как старательно другие старшеклассники поют и танцуют в глуповатых мюзиклах, смотреть которые приходили в основном мамы с детьми, бабушки с внуками, а также мамы и бабушки актеров. Эти зрительницы сидели всегда с напряженными лицами, что смешило Генриетту и Филиппа, которые делали наброски. Маэстро правил и комментировал их наброски сразу же после спектакля, после чего они отправлялись по домам или, если была суббота, в мастерскую к Маэстро, где он также давал уроки, либо сидели в столовой в здании университета в компании других студентов Маэстро, двумя или тремя, с которыми у него сложились особенно дружеские отношения.

Генриетта рассказывала дома, как она рада, что влилась в этот кружок для избранных. Ведь это совсем другой уровень общения! Они там даже говорят по-другому: изыскано, аристократично, на темы, далекие от обыденных.

Сестра немного дразнила Генриетту, намекая на ее влюбленность в Филиппа, потому что они часто вместе ездили на курсы, вдвоем уходили после занятий, просто проводили вместе много времени, а порознь – то и дело созванивались и постоянно обменивались сообщениями. Впрочем, красивый Филипп вообще многим нравился, его часто звали позировать.

Так прошло полтора года. Генриетта заняла третье место в олимпиаде с рисунком, на обучение которому Маэстро не жалел времени и сил: по вечерам рабочих дней, когда не было занятий на курсах, группа студентов и слушателей курсов занималась с ним у него дома – в огромной ветвистой коммуналке. Он как-то прозрачно дал Генриетте понять, что если она продолжит работать с той же интенсивностью, то первое место в следующем году ей обеспечено, это значит – поступление без экзаменов на бюджет. От этого сердце на мгновение перестало биться, а потом начало скакать чуть ли не в горле. У Филиппа успехи были менее впечатляющие.

Стоял апрель.

И вдруг Генриетте стало казаться, что что-то в мире идет не так. Разумеется, в мире все время что-то идет не так на глобальном уровне. А сейчас она чувствовала, что ее жизнь стала похожа на неправильно собранный паззл – вроде картина в целом сложилась, но какие-то детали не на месте, перевернуты или вообще из другого набора. И она никак не могла понять, в чем же проблема, где ошибка?

В тот вечер у Генриетты кончилась бумага – мало взяла. Маэстро ушел на кухню, отвлекать других работавших в той же комнате студентов Генриетта не стала, а решила взять бумагу со стола, из новой папки бумаги для графических работ – учитель позволял ученикам пользоваться его материалами. Генриетта открыла папку, а она оказалась не новой. Хозяин был аккуратист и педант, папка выглядела новой, но была полна рисунков. На верхнем был изображен Филипп. В античном стиле, полуобнаженный. Генриетта вытянула следующий рисунок – кисть руки Филиппа. Генриетта узнала ее – она и сама не один раз ее рисовала за эти полтора года. Она медленно листала рисунки. Запрокинутая голова, разлетевшиеся кудри, ступни, как у танцора – на полупальцах с напряженным подъемом. Филипп обнаженный, склонившийся вниз, признаки пола целомудренно прикрыты бедром. Филипп был изображен в мельчайших деталях – ресницы, ногти, волоски на коже. Маэстро в последнее время увлекся гиперреализмом. Но когда же Филипп позировал ему, если они все время были вместе или в контакте?!

Ученики никогда не оставались с Маэстро наедине. Казалось, он вообще никогда не проводил время со студентами и слушателями курсов, не собрав вместе по крайней мере двоих из них, а то и сразу восемь, и всё это время они не выпускали из рук карандаши и сангину. Для неожиданных прогулок Генриетта даже держала наготове папку, а в косметичке – угольные палочки. За последние три месяца она изрисовала пятьсот листов. Это хороший темп для студентки-второкурсницы, а ведь она и в школе учится, и уроки делает – ей же нужен высокий средний балл по аттестату!

– Генриетта, – голос Маэстро вернул ее к действительности. Его изящная рука с кольцом на мизинце мягко прикрыла папку, в другой руке он держал кипящий чайник.

Генриетта подумала, что, наверное, на следующих рисунках, которые она не увидела, да и не хотела бы видеть, Филипп изображен в других ракурсах.

– Думаю, на сегодня достаточно, – сказал Маэстро буднично, как обычно он заканчивал занятия. – Иди вымой руки, и я провожу тебя.

Маэстро поставил чайник на стол, взял Генриеттину сумку и сам сложил все ее вещи. «Филиппу шестнадцать, – думала Генриетта, глядя, как аккуратно складывает Маэстро ее карандаши и перекладывает калькой пастельный эскиз. – Он меня теперь выгонит?!»

Генриетта и Маэстро вышли во двор, обсаженный кустами сирени. До цветения было еще далеко, но легкий аромат как будто витал вокруг. Маэстро поддерживал ученицу под локоть.

– Вы педофил?! – резко спросила Генриетта, вырвав руку из цепкого захвата преподавателя.

– Зачем так грубо? – голос Маэстро звучал мягко, руки он убрал в карманы куртки. – Эфебофил. Разница все-таки есть.

Генриетта вдруг растерялась.

– Но почему? – еле слышно произнесла она.

– Юность прекрасна, – ответил Маэстро так беспечно, словно речь шла о его впечатлениях о картине или пирожном. – Если ты еще не поняла этого, то со временем обязательно поймёшь.

И паззл из эпизодов последних полутора лет сложился. Беспокойство, мучившее Генриетту с конца зимы, достигло своего апогея и разрешилось разгадкой.

Театр юного актера, ну конечно! Что у них, педофилов – сеть, сообщество? Маэстро продает рисунки любителям? Конечно, фото и видео сейчас полно, но ни то ни другое не повесишь в раме на стену как предмет искусства, а рисунок античного юноши в стиле гиперреализм – отчего нет? Это сейчас модно. Это эстетично. Юность прекрасна!

Если бы Генриетта не была знакома с этим античным юношей, она бы тоже ничего дурного не подумала. Но он – ее друг, ему шестнадцать, и он тоже очень хочет поступить. Мысли путались. «Что мне делать сейчас, обратиться в полицию? Расследованиями нарушений половой неприкосновенности несовершеннолетних занимается Следственный комитет, я знаю. Почему я так плохо соображаю?! Что я скажу? Меня спросят: „Ваш педагог при вас обнажался?“ Нет. Маэстро не только не обнажался, я никогда не видела его даже без шейного платка под рубашкой и застегнутого жилета поверх рубашки. Он в кухню собственной коммуналки никогда не выходит без рубашки и шейного платка. Он всегда одет, прекрасно одет, очень стильно, даже аристократично…» Генриетта никак не могла сосредоточиться.

– Извини, мне надо ответить на звонок, – сказал ей Маэстро, хотя никакого звонка не было. Он достал из кармана телефон и приложил его к уху. – Извини, я отойду на пару шагов, не уходи, я провожу тебя до метро.

Он отошел и заговорил вполголоса, так что Генриетта слышала его, но не могла разобрать слов.

Генриетта чувствовала себя глупо и стыдно, будто это она злоупотребляла доверием своего несовершеннолетнего ученика. С другой стороны, ей было страшно, что всё, к чему она стремилась, на что потратила так много сил и времени, все надежды и планы сейчас практически обнулились. И она не знала, как ей быть в этой ситуации. Маэстро довольно громко попрощался со своим собеседником и вернулся к ней.

– Генриетта, ты необыкновенная девушка, – выдержав несколько секунд паузы, сказал он, – я давно не встречал такого упорного человека, я тобой искренне восхищаюсь, поверь. Я бы не стал тратить на тебя столько времени, если бы ты в самом деле того не стоила.

Генриетта почему-то вздрогнула.

– У тебя действительно большое будущее, с твоим талантом и целеустремленностью ты непременно многого достигнешь.

Генриетта почувствовала, как земля покачнулась и начала уплывать из-под ног. Он все-таки ее выгоняет! Ну, а как иначе? Такие слова обычно говорят перед расставанием навсегда. И не будет ни первого места, ни поступления.

– Сейчас конец апреля, ты много работала, полагаю, тебе надо сделать перерыв. Чтобы не выгореть. Надо сменить обстановку, переключиться. Вот что я тебе могу предложить: в конце июня кое-кто, значительные люди, организовали в одном хорошем месте проект для одаренных в разных областях старшеклассников, туда съедутся полтора десятка молодых людей и девушек, необыкновенных, как ты. Поезжай, Генриетта, отдохни. Там будет море, сверстники и никого вроде меня. Тебе правда надо отдохнуть перед самым напряженным годом.

Генриетта молча смотрела на него и хлопала глазами. В голове у нее вдруг стало пусто и тихо. Голос Маэстро успокаивал.

– У нас с тобой большие планы, – продолжил Маэстро. – Я понимаю, ты могла о чем-то подумать. Не надо. Я ответственный человек, ты же видишь, я никого не бросаю. И с Филиппом всё будет хорошо, не беспокойся. С ним и сейчас всё прекрасно, не волнуйся.

В этот момент и вокруг всё было прекрасно: яркие закатные краски, ветви деревьев на фоне неба, крики детей с площадки в центре двора, обычный уличный шум. Генриетта посмотрела вокруг и вдруг успокоилась.

– Генриетта, ты же знаешь меня, я никому не причиню вреда. Всё хорошо, поверь.

Она еще раз огляделась. Все было хорошо. Она даже начала сомневаться, верно ли оценила увиденное, почему она заподозрила преподавателя, который действительно так много для нее сделал? Он художник, у него не такой взгляд на мир, как у других людей, конечно, он любуется красотой и хочет ее запечатлеть…

– Я пришлю тебе путевку и билет, тебя там встретят. Мир не настолько груб, как можно подумать, читая новостные сайты. Мир намного увлекательнее, а ты способна воспринять его с самых неожиданных сторон. Поезжай. Ты отдохнешь, вернешься, и осенью мы продолжим занятия.

Генриетта чувствовала себя одновременно воровкой, пойманной на краже, и обманутой, как трёхлетка, поверившая, что палец, оторванный фокусником, действительно улетел. Маэстро и Филипп были самыми близкими ей людьми за пределами семьи в последние полтора года.

– Ты здравомыслящая девушка, Генриетта, – продолжал говорить Маэстро. – Я не предоставлю тебе отзывов на то место, которое предлагаю тебе посетить, но, поверь мне, тебя там ждут яркие впечатления и новые знакомства с интересными сверстниками, ты найдешь там достойный тебя круг общения.

Генриетта ничего не говорила и не плакала, хотя чувствовала слёзы в глазах. Мысли вернулись. «Надо же, я думала, что у нас здесь профессиональное сообщество. Я думала, что Маэстро просто увлечен работой со студентами. Я думала, что нравлюсь Филиппу. Иногда я думала, что нравлюсь Маэстро…»

– Не отвечай, Генриетта, – Маэстро остановил ее прежде, чем она что-то сказала, – не надо ничего говорить, иногда лишнее слово может прервать нить отношений, которые, согласись, неплохо начались, хорошо продолжались и могут еще долго продолжаться хорошо, если уберечься от неосторожного слова. Я понимаю, ты думаешь о безопасности, о порядке и правилах. Во мне нет угрозы, Генриетта. И в летнем лагере, куда ты поедешь, ее тоже нет. Ни тебе, ни мне эта поездка не будет стоить ни копейки, если ты вдруг подумала, что я пытаюсь тебя подкупить. Меня просили рекомендовать для участия в проекте талантливого юного художника – я рекомендовал тебя.

Он говорил своим обычным доброжелательным тоном. Но Генриетту вдруг затошнило.

С того вечера она его не видела, путевку в лагерь и билет он прислал по электронной почте, в переписке был настолько лаконичен и… обыкновенен, что Генриетта так и не нашла, что сказать.

Филипп заходил, как обычно, они гуляли, и он действительно был в полном порядке – или ей так казалось. Возможно, она действительно все неправильно поняла и слишком остро отреагировала. Возможно, она была неправа и только мудрость и опыт преподавателя удержали ее от разрыва отношений, которые ей очень сильно нужны. Возможно также, что она предала друга и променяла его на перспективу успешного будущего, ничем, кстати не гарантированного, сбежала в момент, когда должна была бы помочь ему, сделала вид, что ничего не произошло.

Теперь, когда на занятия рисунком она больше не ходила, она поняла, в каком диком напряжении провела последние месяцы, как сильно она устала. Конечно, ей нужен был отдых.

* * *

– Ее очень настойчиво рекомендовали.

– Кто?

– Не наше дело. Настойчиво, понимаешь?

– А она подходит?

– В большом списке она была, на зов реагирует. Хотя показатели у нее средние, плюс-минус подходит. И если просят…

– Ну да, нам-то какая разница?

Александр

Данные по объекту:

Александр Александрович Коваленко

Возраст: 17 полных лет.

Город проживания: Уварово Тамбовской области

Мобильный телефон: +7(9**)*** ** **

Вид спорта: волейбол, без уровня

XZ: не определен

Max: биология, анатомия, физиология (в какой области себя проявляет: биология)

Точка разлома: создание политической партии

Контактность: 7 баллов из 10

Адаптивность: 15 баллов из 20

Пригодность в term: 16 баллов из 20

То же, в extreme: 17 баллов из 20

Реактивность: 83 баллов из 100

Слабость: мать (spec)

Проверка: «  » марта 202   г.

Средний балл: 427 баллов из 500 (вывод: очень устойчив)

Особые отметки: эмпатия

Александр всегда выглядел старше своих лет. А теперь, когда жизнь перевернулась и рухнула в бездну, – и подавно.

Он чуть не забил на школу, но учителя проявили понимание и сочувствие и не позволили ему скатиться туда же, куда полетело всё, – все-таки он идет на золотую медаль, побеждает на олимпиадах по химии и биологии. Собирается поступать в медицинский, теперь-то уж точно. Он даже начал учить латынь, благо англичанка ему в этом помогла.

Бабка с детства ему говорила, что он – парень-огонь, гроза девок, высоченный, с чуть раскосыми карими глазами, крупными чертами лица. Впрочем, не такой уж он и высокий, среди одноклассников и повыше есть, не эльф, конечно, но и не гном! Он и правда нравился девчонкам. Девчонки ему тоже нравились, но постарше, с ровесницами ему было неинтересно, он не видел перспективы, а девушки постарше быстро понимали, что он здесь не для разговоров. И самое главное – девушки постарше не хотели с ним «отношений», потому что какие могут быть отношения со школьником? Лучше уж держаться от него подальше потом.

Александр считал себя циничным, хладнокровным, манипулятором и в некотором смысле – эталоном человека, а всех, кто не такие как он, – жалкими. То есть если что-то смог он, значит, и другие смогут, а если не смогли – не прошли естественный отбор. И настолько вошел в образ, что и сам поверил. Поверил, что может держать себя в руках и справляться со стрессом, что он держит удар.

Конечно, у Александра тоже были слабости – а у кого их нет? Он, родившийся в третьем тысячелетии, был страстным фанатом СССР. Он ведь вырос на рассказах о величии Советского Союза, и никто не мог его в этом разубедить. Он был, что называется, совкодрочером и одновременно консерватором, полагал, что раньше было лучше, что надо вернуться к советским идеалам (о которых имел смутное представление из рассказов бабушки) и традиционным ценностям дореволюционных предков заодно (о них говорил отец), что Союз был разумно устроен и все в нем было правильно: дружба народов процветала, медицина и образование были бесплатными, всем давали квартиры, наука изобретала, заводы работали, поля колосились, космос покорялся, и все знали свое место. Все перечисленное не мешало ему быть ксенофобом, презирать мигрантов, меньшинства и быть набитым предрассудками по самую макушку.

Потому что все прощалось мальчику, только что потерявшему мать.

Конечно, его направили к психологу. Психолог сказал, что он в порядке, учитывая ситуацию, что ему нужно ослабить самоконтроль, дать выход эмоциям, не загонять боль вглубь, затем велел записывать переживания и сны и обязательно показаться через полгода. С записями, разумеется.

«Я ждал этого сна и боялся его. Но ни на девятый, ни на сороковой день ничего не случилось. Мать ушла из этого мира вся, целиком, ничего не оставила после себя. Только этот телефон, вот, теперь мой. Все эти „я всегда буду с тобой, я в твоем сердце“ и прочие благоглупости оказались враньем. Ни в сердце, ни где-то еще ее нет. Зато появилось чувство пустоты и несправедливости – почему она? Молодая, красивая, веселая, но не очень счастливая, вот она – на фотографии с черной полоской. Похожа на себя настоящую, но не она. Я не такой ее помню!

У бабки голос такой же, как у матери. И она еще взяла манеру звать меня, как мать. Как будто треша в жизни мало. Я и так все время пытаюсь проснуться, потому что ну не может все это быть реальностью. Но не могу.

И тут это.

Я проснулся и слышу, мать меня зовет. Сколько раз я ей говорил, мне не три года, я здоровенный мужик, я на голову ее выше, я не „Сашенька“. А она мне что-то типа „ты для меня всегда будешь маленьким, даже в сорок, даже в шестьдесят“. И я понимаю, что все это и правда был сон: ее болезнь, смерть, похороны… Ничего этого не было, я сейчас спущусь, а мать будет на кухне готовить завтрак.

Я спускаюсь, стараясь не топать и не скрипеть, я знаю, как наступать. И вижу – она стоит спиной, в своих обрезанных по колено старых джинсах, босая, она всегда ходит по дому босая, а бабка требует, чтоб она обулась, „полы холодные, застудишься, ссаться будешь!“ И таким характерным движением левой ногой почесывает икру правой. А пятка у нее немного грязная.

– Мам, представляешь, мне приснилось, что ты умерла!

– Ну как я могу умереть, Сашенька? – отзывается она, не поворачиваясь. – Ты же еще маленький, я никуда от тебя не денусь, пока ты не вырастешь.

– Да я здоровый мужик, мам! Я уже выше отца!

– С отцом, конечно, неловко вышло. Кто бы мог подумать…

– А что с ним?!

– Он же ушел от нас. У него другая семья, другая жизнь. Разве ты не видел, как он вещи собирает?

– Нет…

Я и правда не видел, заметил только, что на обоях темные пятна, там, где фотографии висели.

– Почему он ушел, мам?

– Наверное, захотел другой жизни. Так бывает. Наверное, он вырос из этой раковины, ему нужна другая, побольше. Вот он и полинял.

– Слинял.

– Я так и сказала.

Я хочу подойти к ней и обнять, но она говорит мне:

– Не набрасывайся! Я могу порезаться. Как всё же люди странно устроены, с виду такие крепкие, а чуть тронь – разваливаются на части. Так что лучше не трогай.

– Кого не трогать?

– Людей.

– А зачем мне их трогать?

– Ты же врачом хочешь стать?

– Ну, вроде да. Захотел, когда ты заболела… А! Так то ж было во сне!

– Ну вот, значит не хотел на самом деле?

– Не знаю, я же еще маленький, чтобы об этом думать.

– Конечно, время еще есть, у нас еще есть время.

– Время на что?

– Принять решение.

– Какое решение?

– Задачи, конечно.

Я на миг отворачиваюсь от нее, а когда поворачиваюсь – ее там нет.

– Мам?

И тут я просыпаюсь. Из кухни пахнет кофе и оладьями.

Вообще у меня оказываются все запахи в доме, кроме сортира – к счастью, его отдельно пристраивали, так что оттуда – нет. А вот кофе, еда, духи всякие поднимаются наверх – и ко мне.

Оладьями пахнет. Я выхожу в коридор, свешиваюсь через перила и кричу вниз:

– Мам?!

– Сашенька, ты проснулся? Спускайся.

Я бегом, как был, в трусах (отец считает, что это неприлично, если ты уже лось здоровый волосатый, скакать по дому в одних труханах перед сестрой и бабкой), на кухню – мать стоит в этих своих обрезанных джинсах, босая, она всегда босая дома ходит, отчего у нее грязноватые пятки, вот сейчас она почешет икру другой ногой, и пятка будет грязной.

– Только не набрасывайся! Я могу обжечься.

– Мам, мне приснилось, что ты умерла.

– Сколько раз тебе говорила – не смотри ты полночи фильмы свои дурацкие! Насмотришься, а потом снится всякая чушь.

– Это не ты говорила…

– Не я? А кто?

– Ба… Люда.

– Молодец, вовремя поправился.

– А то что?

– А вот что!

Раздается какой-то щелчок, и в бок мне больно вонзается что-то острое. Я просыпаюсь, трогаю бок – больно, зараза! Стилус от планшета сломался и впился в бок! И как он тут оказался, я ж его точно убирал! Где теперь новый взять?

Стоп! Какой стилус, о чем я?!

Из кухни тянет кофе и немного сиренью – духами Алины, она, наверное, уже ушла. Я напяливаю штаны и бегом спускаюсь вниз. Мать стоит у окна, спиной ко мне, в своих обрезанных по колено джинсах, босая, как обычно… на фоне яркого окна ее почти не видно, но я знаю, сейчас она почешет икру другой ногой и пятка…

– Может, уже хватит? – громко спрашивает чуть ли не в голове чужой голос. – Ну сколько можно! Вы хотите, чтоб он заплакал, что ли? Он не будет, он не маленький уже.

И я просыпаюсь. В комнате довольно темно. Смотрю время в телефоне – еще пяти нет, но пахнет кофе… Я натягиваю штаны, майку и тихонько спускаюсь вниз. В кухне никого, только чашка стоит в раковине. Это все к чему?»

Отец ушел на следующий день после похорон. Фактически он ушел еще до смерти матери, просто в этот день он забрал какие-то свои инструменты, зимнюю обувь и запасные ключи от гаража. Все остальное он увозил постепенно, стараясь не привлекать внимания. Но мать все равно видела, как из шкафов исчезает его одежда, а с полок и стен – фотографии его славных предков в дореволюционных мундирах.

Мать уже почти не вставала – только до туалета: до последнего дня не хотела быть кому-то обузой. Смотрела на него через открытую дверь спальни, а он делал вид, что не замечает ни ее взгляда, ни ее саму.

Бабка хотела было с ним поговорить, что не по-людски, что стыдобища, подумай о детях, им-то каково.

– Дети взрослые, – отрезал отец, – а вы, мама, не лезьте не в свое дело. Вы уж и так постарались.

И ушел. Заходил потом только за вещами, ни с кем не разговаривал, забирал, что нужно, и уходил.

Александр курил третью сигарету подряд.

Когда отец ушел, он сорвался, пошел ему морду бить, думал, тот в их старой квартире сейчас.

Квартиру родители хотели продать, чтобы перестроить дом, но мать заболела. Если б квартиру продали, то можно было б мать в Питер отвезти, кто-то им сказал, что там в Военно-медицинской академии такое оперируют, хватило бы денег. Но отец сказал, что здесь врачи не хуже, а медицина вообще-то должна быть бесплатной.

Александр позвонил в дверь, ему открыл незнакомый парень, таджик. Александр спросил отца.

– Хозяина давно не видел, – ответил парень и хотел было закрыть дверь, но Александр вставил ногу в щель и вошел.

В их квартире теперь жили они, стояли койки, валялись и висели на веревках в коридоре какие-то шмотки, из кухни тянуло пригоревшей жратвой.

– Хозяина давно не видел, – повторил парень. – Две недели назад приходил. Потом не видел.

– И что он сказал?

– Сказал, деньги на карту переводи.

Александр почувствовал, как сжимаются кулаки, но драться с таджиком было бессмысленно. Он развернулся ушел. Набрал было номер отца, но сбросил и пожалел, что набрал.

– Деньги на карту переводи, – повторил он. – Так они не пахнут.

Он подумал, что если он сейчас эту квартиру подожжет, то это будет справедливо. Соседи только ни при чем. Александр бросил окурок мимо урны. И пошел в гараж.

Ключей у него не было, впрочем, машину туда никогда не ставили, а хранили всякий старый хлам, который по неизвестной причине было жалко выбросить.

Из соседнего гаража раздавались голоса. Александр вежливо постучал и заглянул внутрь.

– О, Санёк! Заходи, не стой, как чужой! Пива хочешь?

– Нет, спасибо. Я отца ищу.

– Отца? Так ты не знаешь, что ли, он гараж сдал давно, мы его уже месяца два или больше не видели.

– Кому сдал?

– Не знаю, каким-то… – сосед дал понять, что сомнительным людям, – под склад. Шмотки они тут какие-то держат.

– Он не говорил. Я пойду тогда.

– Ты заходи, если что!

– Зайду.

Стемнело. Александр шел, пиная какую-то крышку от бутылки. В кармане зазвонил телефон. Незнакомый номер. Он сбросил звонок, наверное, кто-то из маминых знакомых, они сейчас постоянно звонят, выражают соболезнования, предлагают помощь. Как будто ему нужна их помощь! Он пнул крышку, и она улетела в траву.

Как будто ему вообще нужна чья-то помощь!

За заборами лаяли собаки. Он оглянулся. Зачем он сюда пришел? Он давно не бывал в этой части города, да и сейчас ему тут ничего не нужно. Вокруг никого, темно, только фонарь моргает, как будто передает сигнал.

Может, правда сигнал? Александр достал телефон и несколько минут снимал моргающий фонарь. Странно, что жители не нажаловались, сейчас все на всё жалуются, на его улице даже ямы щебнем засыпали после жалоб.

Идти назад через гаражи не хотелось, так что пришлось сделать большой круг.

– Сашенька, – бабка теперь стала так его звать, как мама, отчего он злился, хотя понимал, что она это от доброты и жалости, – тут тебе письмо принесли заказное. Курьер принес, я расписалась.

Александр взял письмо и пошел в свою комнату в мансарде, скрипя деревянными ступенями на каждом шагу. Дом был большой и старый, с темными коридорами, тесными комнатами и отличной слышимостью. Разве что в его комнате было тихо, через пол звуки почти не долетали. Бабка смотрела телевизор на первом этаже, сестра еще не пришла. Больше никого.

Он достал телефон и посмотрел видео с фонарем. А ведь и правда как будто сигнал какой-то. Типа азбуки Морзе или еще какой-то код. Он нашел на Ютьюбе обучающий видос и стал записывать сигнал точками и тире.

– Классуха бы сказала: лучше б ты, Коваленко, порно посмотрел – и весело, и руки заняты, – сказал он сам себе. – Бред ведь наверняка какой-то.

Фонарь просигналил ему что-то вроде «псм откр тб».

– Письмо открой?

Александр проверил почту, там был только спам. Да и кто сейчас письма пишет в почту? На всякий случай проверил все свои мессенджеры. Ничего. Никаких личных сообщений. Ну разве что в чатах кто-то что-то ответил.

Он завалился на кровать, поставил ноут на живот. Из-за поисков в Яндексе теперь его одолевала контекстная реклама про всякие шифры, коды и тайные послания. А еще ему предложили установить септик европейского образца. Где связь с Морзе?

Зазвонил телефон. Опять незнакомый номер. Он сбросил. Наверное, это невежливо, может, даже по-хамски, но он не хочет сейчас ни с кем разговаривать!

Телефон снова зазвонил. Отец. Три часа назад Александр, может, и ответил бы, но сейчас он, кроме презрения и ненависти, ничего к отцу не чувствовал. Только презрение и ненависть.

Пиликнул сигнал. Сообщение в мессенджер. Отец: «Что ты хотел?»

Александр даже не стал открывать сообщение.

Снова сообщение. «Письмо открой». Сообщение с анонимного номера.

– Какое еще письмо? – спросил он у анонима.

– Ты идиот? – спросил аноним.

– Иди нахрен, – отозвался Александр и заблокировал анонима.

– Слышь, ты, – написал ему заблокированный аноним, – мал еще меня блочить. Письмо открой.

– Сдрисни, – ответил Александр.

Внизу хлопнула дверь – пришла сестра. Загрохотали ее шаги, заскрипели ступени, половицы и хлопнула дверь ее комнаты на втором этаже. Бабка переключила канал на какое-то ток-шоу, там истерично кричали несколько человек, но слов было не разобрать.

Хорошо, что сегодня суббота и завтра не надо в школу. Можно хоть всю ночь смотреть фильмы, играть, и никто слова не скажет.

Теперь никто слова не скажет. Никогда теперь никто слова не скажет.

– Сашенька, – крикнула снизу бабка, – Алина! Идите ужинать!

– Я поела уже! – крикнула из комнаты сестра.

– Сашенька!

Александр встал с кровати, поставил ноут на стол. На кровати лежало что-то белое.

Конверт. Точно, он же сам его туда бросил, а потом улегся сверху. Курьер какой-то принес.

Александр разорвал конверт. Внутри были сложенные листы бумаги.

– Саша! Ты идешь? – крикнула бабка.

– Иду! – отозвался он.

– Руки помой, ты не мыл, как пришел!

Александр только глаза на это закатил. Бросил разорванный конверт на кровать и спустился вниз.

Александр без интереса ковырял вилкой котлету. Есть не хотелось, но бабка весь мозг склюет, если не съесть, будет рассказывать, как она у плиты стояла, старалась, чтоб их накормить…

До недавнего времени она так себя не вела, а тут вдруг вошла в образ кормящей бабушки. Она ж не старая вообще-то, ей даже семидесяти нет, во лбу ботокс, губы уточкой, ногти со стразами, кроссовки модней, чем у него, последний айфон из рук не выпускает. Работает еще и уходить не собирается, хоть ее уже настойчиво просят поберечь здоровье.

Но она ж директор магазина, важная персона, ее в городе все знают. При советской власти королевой была. По всему дому остатки былой роскоши: телевизоры, видеомагнитофоны, кухонный комбайн старше Александра, но все еще работает; цены ему нет, когда надо соленья на зиму закрывать, вот как раньше-то делали, не то что сейчас: чуть кусок пожестче попадется – и всё, сломался! А стиральная машина итальянская – тридцать лет, а все работает, не то что нынешний Китай. А ковры, а сервизы (что за слово-то такое? Пришлось гуглить)!

Сейчас, конечно, размах не тот, но она тогда, хоть и молодая была, а хваткая, крутилась как могла, с нужными людьми общалась, знакомства, связи. Ты ему магнитофон японский, а он тебе – КамАЗ щебня, ты ему телевизор, а он тебе – путевку в Геленджик. Машину купила, дом, дочку сама подняла, дом перестроила.

Вот живут они теперь в этом доме, думали – квартиру продадут и дом расширят. А теперь в той квартире таджикское общежитие.

– Ба!

– Не зови меня так! У меня имя есть, – отозвалась бабка. – Что?

– Нет, ничего…

– Ты доел?

– Почти.

– Не хотела говорить, но лучше я, чем от других узнаешь. Папаша твой в Ростов свалил. Ох, говорила я Танечке, – бабка всхлипнула, – говорила…

– В какой еще Ростов?

– На Дону! – бабка перестала всхлипывать и шумно высморкалась. – У него там баба. Квартиру и гараж сдал и умотал. Скотина. Хоть он тебе и отец…

– Я знаю.

– Кто сказал? – взвилась бабка.

– Я был там.

– А мне Ирина Геннадьевна из МФЦ сказала. Она его встретила на той неделе и говорит, когда придешь пенсию Саше оформлять. А он ей – Алина придет, я ей доверенность выписал. Ирина Геннадьевна ему: а сам что, переломишься? А он ей: я уезжаю. Куда? В Ростов, говорит, хоть это и не ваше дело, но все равно ж всем городом будете мне кости перемывать.

– А про бабу кто сказал?

– Люди его с ней видели, молодая, чуть постарше Алины.

– Я поел, спасибо.

– Тарелку за собой убери!

Александр затолкал тарелку в посудомойку и пошел к себе наверх. Алина разговаривала по телефону. Об отце.

Тот больше не звонил.

На кровати валялись бумаги из конверта.

«Уважаемый Александр Федорович! Настоящим доводим до вашего сведения, что ваш сын Александр Коваленко…»

Это ж отцу письмо!

«… как победитель Краснодарской межрегиональной олимпиады… награждается…»

Да когда та олимпиада была-то!

Александр посмотрел на конверт: «Г-ну А. Коваленко», ну понятно.

«… путевкой в летний лагерь на базе СКК Дивноморье…»

– Алина!

– Не ори, я разговариваю!

«… подтвердите согласие в письменной форме на электронный адрес…»

– Алина!

– Ну чего тебе?

Хлопнула дверь, заскрипела лестница, сестра поднялась к нему.

– Чего ты орешь? Я ж сказала, я разговариваю.

– Вот.

Он протянул ей письмо.

– Ну а я тут причем?

– Ты должна подтвердить, наверное. Ты ж теперь мой законный представитель по доверенности.

– Блин.

Алина села рядом с ним на кровать.

– Я не знаю, как это делается. До какого там срока надо подтвердить?

– Вот тут все написано.

– Что за лагерь?

– Хз, надо погуглить.

– Люда тебе все рассказала?

– Да. Он сам тебе доверенность отдал?

– Нет, пацан с почты принес, типа заказное письмо под роспись.

– А про Ростов?

– В магазине услышала, как бабы обсуждали.

– Пипец.

– Да, пипец вообще. Ты хочешь поехать? – Алина потрясла письмом.

– Ну а чего б не поехать? Что теперь тут-то делать?

– Ладно, в понедельник посмотрю, как это подтверждение отправлять, вряд ли они там по выходным работают.

* * *

– С отцом проблем не было?

– Так он свалил, я ж докладывал. Теперь сестра решает.

– С ней будут проблемы?

– Не думаю.

– Как отреагировал на контакт?

– Нахамил.

Олег

Данные по объекту:

Олег Дмитриевич Никишин

Возраст: 16 полных лет

Город проживания: Москва

Мобильный телефон: +7(9**)*** ** **

Вид спорта: паркур, хоккей (любительский)

XZ: 14534

Max: химия, биология (в какой области себя проявляет: биотехнологии)

Точка разлома: биотехнологии, фармацевтическая химия

Контактность: 7 баллов из 10

Адаптивность: 15 баллов из 20

Пригодность в term: 18 баллов из 20

То же, в extreme: 14 баллов из 20

Реактивность: 67 баллов из 100

Слабость: сестра, мать (spec)

Проверка: «  » марта 202   г.

Средний балл: 366 из 500 (вывод: устойчив)

Особые отметки: повышенная эмпатия

* * *

– Вы его проверяли в пограничной ситуации?

– Можно сказать, да. Смерть собаки.

– И это у вас пограничная ситуация?

– Он очень любил эту собаку.

– Вы что, собаку убили?!

– Мы ни при чем, она реально болела.

– А экстрим?

– Это уже мы. Возвращался от репетитора, пацанчики ждали в подъезде. Ну, он решил вопрос.

– Он никуда не обращался? Гопники со стороны?

– Зачем? Разобрался, и ладно. Да, со стороны.

– Минимизируйте привлечение третьих лиц. И предоставьте отчет по оплате. Хорошо. Надеюсь, вы контролировали ситуацию.

– Ну, типа того… Во всяком случае выяснили, что физического контакта он не боится. И он обходит других кандидатов с такими же интересами по многим показателям.

– Биотехнологии? И насколько серьезно? Как я понимаю, он в десятом классе.

– У него замечательные способности, учителя отмечают большой потенциал. Олимпиадник.

– Как говорится, в нашем случае лучше перебдеть.

– Я же был у них в школе с легендой профориентации. Пообщался. Задал стандартные вопросы.

– И?

– Получил нестандартные ответы. «Яблоко, змей, мерзость». Весьма впечатляет, не так ли?!

– Ну допустим. Ваши личные ощущения от кандидата?

– Как вам сказать… Он суховатый.

– Может быть, застенчивый?

– Если бы! Я бы сказал, он совершенно беззастенчивый.

– Отношения с отцом?

– Их нет. Отец никогда им не занимался.

– Меня смущает XZ. Все-таки он склонен к одиночеству. Это не совсем нормально для его возраста. И это не очень хорошо для дела.

– Он нормальный, контактный. Просто неразговорчивый и себе на уме. И он нормально себя чувствует в одиночестве. Самодостаточный.

– Да уж… Но понимаете, 14 534… Может соскочить.

– Вероятность невелика.

– Хорошо. То есть ничего хорошего, сами понимаете, хотелось бы больше 15 000, но остальные показатели вполне приемлемые.

– Оставляем?

– Переходите к следующему этапу. Сначала сны, потом зов, после этого очень аккуратно запускайте агента на контакт.

– Думаете, нужен контакт?

– Думаю, да.

Олег считал себя обыкновенным человеком, без каких-либо выдающихся особенностей. Даже то, что он прошлым летом резко вырос и чуть ли не на целую голову стал возвышаться над одноклассниками, он объяснил себе банальной физиологией. Ну да, он растет, это нормально и естественно, пубертатный период, гормональный взрыв, прыщи, поллюции и сорок пятый размер обуви. Может случиться с каждым. Так и вышло – уже к концу первого полугодия он перестал быть самым высоким в классе, и уже точно не был самым прыщавым и угловатым.

Становиться взрослым ему не очень хотелось. Хотя он понимал, что взрослым он проведет большую часть жизни, он не хотел торопиться. Взросление надо было переживать медленно, чтобы распробовать все как следует. Так что он не спешил. Во всех смыслах.

Впрочем, у него ни на что особо не было времени, поскольку он еще в восьмом классе увлекся химией и биологией и постоянно зависал то на дополнительных занятиях, то в кружках, то на сборах, то на подготовках к олимпиадам. А когда не был занят наукой, то занимался спортом. Раньше он тренировался в хоккейной секции, но вдруг разочаровался в хоккее – во-первых, тренер требовал от него грубости и напора, а Олегу с недавних пор грубость и напор стали казаться какой-то пещерной дикостью, а во-вторых, он понял, что он вообще не командный игрок и не имеет ни малейшей склонности подчинять свои частные интересы коллективным. Ну вот реально, с какой стати?

И занялся паркуром, где все зависит только от него самого. А еще требует концентрации и умения мгновенно оценивать ситуацию и просчитывать свои действия и их последствия. Ну и всякие бонусы в виде преодоления себя и риска. К тому же он внезапно полюбил заброшки, где навыки паркура, случалось, оказывались очень полезны.

Олег вовсе не был склонен к рискованным поступкам и вполне отдавал себе отчет, что его новое увлечение по большей части продиктовано гормонами, которые в нем бушуют. И что это должно пройти само, надо только дать всему время. А пока надо прожить и этот период, по возможности с наименьшим травматизмом.

Вообще Олег обычно не драматизировал и не искал скрытый смысл в чем бы то ни было, его реальность была цельной, и в ней, кроме текущей новостной повестки, не было ничего необычного. Он был очень рациональным молодым человеком, так что, когда ему приснился исключительно тревожный сон, Олег воспринял его как очередной сюрприз от собственной гормональной системы.

Ему снилось, что он сидит у них на даче, на которой не был уже лет семь, потому что ее продали. Он всегда почему-то знал, что дачу продадут, так что не удивлялся приступам тревоги, посещавшим его иногда в конце каникул, когда он ясно понимал, что скоро и дачи не будет, и лета не будет, а потом не будет вообще ничего.

Эту тревогу во сне он ощутил как привычную, но потом пришла мать и сказала: «МЧС пишет, что будет ураган». Он посмотрел в окно и увидел море, которое оказалось размером с пожарный пруд, и вода в пруду начала медленно вставать, словно ее засасывал смерч. Олег видел торнадо только в кино, но понял, что это оно.

Олег предположил, что сейчас смерч унесет дачу, но оказалось, что он уже стоит на просеке и смотрит на лес, за которым что-то происходит, но пока было не видно, что именно.

Потом, он это понял, сорвало с рельсов поезд, который всегда останавливался на станции за лесом в пять пятнадцать: тот гудел на этот раз не так, как обычно, а очень грустно. Так гудит поезд, который не надеется, что его спасут, не зовет на помощь, а просто выражает печаль от того, что так неправильно все получилось. За лесом уже поднималась в небеса цепочка вагонов, но это было не страшно, а именно очень досадно, потому что и локомотив, и вагоны были из коллекционного набора LEGO, который он всё хотел, но никак не мог отдать сестре.

«Досада какая», – сказал незнакомый голос в ушах.

Олег обернулся и вдруг оказался на чердаке старого московского дома, одного из тех, которые сейчас сносят – красной кирпичной пятиэтажки с балконами. Там висели какие-то рубашки, они заколебались на веревках и стали размахивать рукавами. Это уже было нехорошо. В чердачные окна ужасно завыл ветер, и Олег подумал, что в такой ураган ни за что не полезет на крышу, но с крыши можно спуститься хоть как-то, никакого другого пути с этого чердака не было: пол провалился, открылись этажи внизу с остатками обоев и краски на стенах.

«А уходить-то надо», – сказал голос в ушах, не мужской и не женский. Таким мог быть голос внутренний или голос совести, как сказал психолог. Хотя непонятно, при чем тут совесть? «Уходить-то надо, непонятно, чего мы здесь сидим». – «Уйду, – сказал Олег, – уйду, не беспокойся: я супергерой или кто?»

– Ты не супергерой, ты пока кукурузный зайчаток, – неожиданно сказал тот же голос.

Олег полез на крышу и увидел, что от города ничего не осталось – так, руины, облака кирпичной пыли. Дом стоял посреди развалин в полном одиночестве. На крыше стоял парень примерно его лет, засунув руки в карманы, в чрезвычайно независимой позе. У парня была черная косая челка, резкая тень и нарисованное в стиле аниме лицо.

«Ничего себе погуляли», – сказал он равнодушно, но дружелюбно. И это дружелюбие так перепугало Олега, что он проснулся.

Через пару недель Олегу приснился второй сон, еще более тревожный. Снилось, что гопники, однажды напавшие на него в подъезде, обещали вернуться и «серьезно поговорить» теперь с сестрой. Он не понимал, что им сделал лично он и уж тем более при чем тут сестра – ей ведь всего девять. Но они пообещали, причем весьма доходчиво, просто для справки, что поступят вот так, и это неотвратимо, если только он не поедет на Сиреневый бульвар. После этого сна Олега долго преследовало чувство, что грань между сном и явью какая-то несущественная, до такой степени, что вскоре он уже думал, что это случилось с ним на самом деле. Впрочем, когда дело касалось сестры, он воспринимал любую угрозу чрезвычайно остро.

На Сиреневом же бульваре делать ему было абсолютно нечего.

Он посоветовался со школьным психологом – если психолог есть, надо с ним советоваться, родители за него платят. Тот сказал, что в этом нет ничего необычного (как будто если у тебя распространенная болезнь, то болит меньше и вообще чувствуешь себя как-то бодрей, зная, что множество людей испытывают те же проблемы). «Это обсессия, – сказал психолог, – ты где-то услышал это название, и теперь тебе хочется посетить Сиреневый бульвар. Не стоит противиться этому желанию, съезди туда, поверь, там не будет ничего особенного».

Шла обычная школьная жизнь на фоне ухудшающейся общественной, очень много стало техногенных катастроф и предупреждений, что надо бы воздержаться от посещения общественных мест – во избежание. Во избежание чего – никто не уточнял.

Олег не парился насчет того, что не касалось лично его или сестры Лены. Хотя с некоторых пор его волновала еще и Другая Лена – тезка сестры, по странному совпадению.

Она появилась в его жизни так естественно, словно всегда там была. Спроси его, когда и откуда она взялась, Олег бы не ответил, потому что и сам этого не понимал. Другая Лена была замечательная девушка, с ней они лазили по заброшкам и другим интересным местам, а еще она познакомила его с отаку[5], хотя сама одной из них не была. С Другой Леной Олег мог говорить обо всем, и ему не было при этом неловко или стыдно. Ему с нею было правильно, если можно так выразиться.

И вдруг Другая Лена сказала, что какое-то время им видеться не стоит, ей надо подумать, все осознать. Олег не стал ничего уточнять, потому что она обычно делала то, что считала нужным, а он соглашался.

С Олегом редко происходили серьезные события. Другим везло – они попадали в автомобильные катастрофы, их накрывало лавиной, некоторые даже умудрились переболеть коронавирусом не по разу. Олег был человек уравновешенный и жил такой же уравновешенной жизнью.

А тут эти сны, настойчиво требовавшие от него неких действий. Так что поездка на Сиреневый бульвар под воздействием сна была для него чем-то достаточно экстраординарным. Хотя в сверхъестественное он не верил.

Никаких дел и знакомств на Сиреневом бульваре у него не было.

Был обычный мартовский день. На самом Сиреневом бульваре действительно не было ничего особенного, но он ощутил то чувство, которое потом неоднократно повторялось: его явно звали, хотя вокруг никого не было. Он стоял между рядами голых кустов среди бульвара, народу было мало – рабочий день, четыре часа. На лавках сидели какие-то бабки, кто-то шел мимо с собакой, но никого странного или подозрительного, и ни одного человека, который бы его узнал. Олег оглянулся, ему стало не по себе. Все это явно имело отношение к нему, от него что-то требовалось, но он даже отдаленно не мог себе представить, кому и зачем он был здесь нужен. А между тем он отчетливо понимал, что его сюда заманили специально, чтобы позвать, но как будто в последний момент передумали.

Олег терпеть не мог насилия, в особенности насилия над собой, поэтому, недолго подождав, резко развернулся и пошел к метро. «Если вы собираетесь мне что-то сказать, то или говорите, или оставьте меня в покое», – повторял он, обращаясь неизвестно к кому.

Дальше наступил апрель, ничего особенного не происходило, только однажды во время кросса на физкультуре Олег с такой ясностью ощутил дикий запах сирени, что остановился и принюхался. Сирени неоткуда было взяться. У него перехватило горло, и он не сразу отдышался. Наверное, надо было бы все рассказать родителям, но отец – не тот человек, чтобы жаловаться ему на дурные сны, предчувствия и запахи, а мать и без того тревожная по любому поводу. Тогда Олег настрого предупредил сестру, чтобы она ни с кем не заговаривала и старалась не ходить в гости, потому что, наврал он, третьеклассники начали массово пропадать. Но Ленка с невозмутимым видом показала ему кастет с гербами городов Золотого кольца. Эти китайские кастеты продавались в сувенирных лавках, ей наверняка подарил его поклонник из числа одноклассников. У Ленки был такой самоуверенный вид, что Олег рассмеялся, сказал ей, что кастет – это, конечно, хорошо, однако быстрые ноги… э-э-э… ничего не боятся, и в последний раз отогнал свои подозрения; в последний – потому что в мае оклики пошли один за другим.

Это происходило так. Он шел на тренировку по паркуру или в ландшафтный парк, где ему нравилось бродить одному, и в голове его раздавалось четкое и ясное: «Никишин!» – всегда по фамилии, хотя друзья звали его Олегом или Аликом, кому как нравилось, Другая Лена звала просто Оленем, и он был не против. Обращались к нему по фамилии разве что в школе. А между тем звучало это требовательное «Никишин!» – и он оглядывался. Однажды он в знак протеста решил не останавливаться и не оглядываться, и голос крикнул с отчетливым раздражением:

– Никишин, ё-моё!

Никишин слыхал, что с голосов начинается шизофрения. Он решил поговорить с психологом. Тот, однако, сказал Никишину, что ничего похожего на шизофрению не наблюдает. При шизофрении голоса обычно обсуждают внешность или участь больного, а тут Никишина просто звали, вполне распространенное явление. «Со мной такое тоже бывало, – уверенно сказал психолог, – может, это голос совести: наверняка ты чем-то в себе не доволен, но для думающего человека это естественно».

– С вами всё бывало, – ответил Никишин резко, – вам за это платят. Но мне некомфортно, понимаете?

– Ну, – сказал психолог, ничуть не обидевшись, – жизнь вообще не состоит из комфортных моментов, сейчас такое время. Но, если хочешь, пройди тестирование на выявление психопатологий, может, это тебя успокоит.

Никаких патологий тестирование не выявило, «как и следовало ожидать», – ехидно сказал голос прямо над ухом.

Несмотря на дурное время, в мае все как раз наладилось, Другая Лена внезапно вернулась и сказала, что все обдумала и решила, что незачем сопротивляться неизбежному. Чему именно, она не уточнила, но позвала Никишина домой – впервые за все время знакомства – и, едва за ними закрылась дверь ее комнаты, прижала его к этой двери спиной и поцеловала. Не так, как они целовались раньше, а требовательно и как-то хищно, что ли. И прижимала его собой до тех пор, пока он тоже не осмелел и не запустил руки к ней под футболку.

И тут она довольно резко его обломала, сказав, что хорошенького понемножку. Дальше эти штурмы повторялись неоднократно и постепенно продвигались к действительно неизбежному. Никишин так бы и забыл про все странности в вихре новых впечатлений, которые, конечно, совсем не походили на его наивные представления. Однажды, когда они уже стащили друг с друга футболки, Другая Лена вдруг сказала:

– Никишин, ё-моё!

Он вздрогнул и убрал руки с застежки ее лифчика, с которой как раз боролся.

– То есть это все ты? – спросил он совершенно по-идиотски.

– А ты только сейчас заметил? – ответила она и захохотала, тоже по-идиотски.

– Чего Никишин-то?

– Ничего Никишин. Вот что интересно: мы тут с тобой всё это делаем, а между тем конец света.

– С чего ты взяла? – спросил Никишин.

– Ну это же очевидно.

– И что делать?

– Что и делали.

И он вернулся к застежке, которую очень важно было научиться расстегивать одной рукой.

Пятнадцатого мая – Никишин почему-то запомнил эту дату – он шел домой мимо винного магазина в торце первого этажа; какой-то мужик вдруг нетвердо шагнул в его сторону и предложил выпить. Никишин сказал, что он спортсмен и у него режим, – обычно алкаши считали такую причину отказа уважительной и отставали.

– Ты, малой, и не знаешь, что это такое – реальная водка, – сказал мужик с той же грустью и безнадежностью, с какой кричал паровоз в сне об урагане. Он как бы улетал непонятно куда без всякого желания со своей стороны.

– Почему, знаю, – сказал Никишин, который пробовал водку однажды, из исследовательского интереса, и ему не понравилось.

– Да никто из вас не знает. То, что мы пьем, – это разве водка? Все дело в ингр… ингар… ингредиентах.

Никишин не понял, что он имеет в виду, но решил не углубляться.

– От настоящей водки, – продолжал мужик, – сверкаешь и летаешь. А от этой ерунды только спишь. Ужасная вялость, ужасная. И такая тоска… Я серьезно подозреваю, – мужик понизил голос, – что, когда наконец понадобится, то есть когда наконец позовут, я ничего уже не смогу, только буду языком болтать. А какой в этом прок?

От него ужасно пахло, и это был запах не столько перегара, сколько застарелого бессилия.

– Так что ты не пей, – вдруг сказал он, словно последним усилием удерживался от полного сползания в распад, но тут наконец перестал сопротивляться. – Не пей, козленочком станешь. Бе-е-е! – это блеянье было так ужасно, что Никишин поспешил к своему подъезду. Он, однако, успел расслышать, как сзади мужика окликнули:

– Беляев, ё-моё!

– Я не Беляев, – грустно ответил мужик. – Уже нет.

А ровно через неделю Никишин снова поехал на Сиреневый бульвар – просто так, да и сон накануне был блеклый, заурядный, вообще ни о чем, – и там, сразу по выходе из метро, к нему вдруг направился человек со стертой внешностью, какая, говорят, предпочтительна для шпионов; вечером этого дня Никишин уже не смог бы его описать.

– Здорово, Олег, – сказал человек с той исключительно фальшивой интонацией, с какой говорят актеры в дневных сериалах. – Все странности будут объяснены, но скажи мне сначала, каковы успехи с Другой Леной?

– Это вас совершенно не касается, – злобно ответил Никишин, которого в самом деле уже достала эта дебильная история, больше похожая на бред.

– Ошибаешься, Никишин, – сказал шпион. – Только меня это и касается. Можешь, кхм-м, называть меня Амуром.

И засмеялся чрезвычайно неприятным смехом.

Вероника

Данные по объекту:

Вероника Евгеньевна Маковецкая

Возраст: 16 полных лет

Город проживания: Москва

Мобильный телефон: +7(9**)*** ** **

Вид спорта: плаванье (КМС)

XZ: 15922

Max: биология (в какой области себя проявляет: ботаника, генетика)

Точка разлома: жизнь

Контактность: 4 баллов из 10

Адаптивность: 15 баллов из 20

Пригодность в term: 17 баллов из 20

То же, в extreme: 17 баллов из 20

Реактивность: 73 баллов из 100

Слабость: чувство долга (spec)

Проверка: «  » марта 202   г.

Средний балл: 426 из 500 (вывод: устойчива)

Особые отметки: влияние на объекты живой природы.

Веронике нравились гулкие резкие звуки, отражающиеся от кафельных стен и воды и уходящие куда-то под потолок с металлической конструкцией. Она воображала, что там они продолжают перескакивать с одной железной палки на другую. До тех пор, пока не натянешь на уши резиновую шапочку, после чего звуки как будто погружаются в вязкую субстанцию и медленно в ней тонут. Тогда самым громким звуком остается собственное дыхание, слышимое изнутри головы.

Все дружно натянули шапочки на уши и выстроились на бортике, ожидая команды. Заплыв на скорость.

– Четыре бассейна кролем, пошли!

Физручка свистнула в свисток, и они бросились с бортика в воду.

Веронике нравилось ощущение скользящей по коже воды, она преодолевала ее сопротивление почти без усилий, как будто дело было не в тренировках, а в особом свойстве ее тела, специально созданного для жизни в воде. Вода струилась вдоль тела, расступаясь перед ней. Наверное, нечестно соревноваться с обычными людьми, впрочем, в соревнованиях с одноклассниками она и не участвовала. Физручка в таких случаях обычно говорила:

– На Маковецкую внимания не обращаем! Соревнования только между гоминидами!

И одноклассники хихикали, хотя все знали, что она тренируется в плавательной секции несколько лет и недавно даже стала КМС по плаванию.

Тогда все, кто умели плавать, барахтались на четырех дорожках, Вероника одна занимала пятую, где ей никто не мешал, а физручка засекала ее время и фиксировала рекорды школы.

Вероника разрезала воду, как марлин, за ней на соседней дорожке пыхтел одноклассник, силясь хотя бы поравняться с ней. Она уже предвкушала, как оттолкнется от бортика в противоположном конце дорожки и проплывет мимо него, ведь никогда он ее не догонит. Так и случилось, но, когда Вероника поравнялась с ним, он схватил ее за ногу. Она лягнула его, но он схватил ее снова. Вероника разозлилась и повернула назад.

Выпучив глаза за стеклами плавательных очков, одноклассник тыкал пальцем в сторону соседней дорожки – там, безвольно опустив руки, шла ко дну Леся, девочка с задней парты. За ней вилась розовая струйка – из носа шла кровь. Похоже, она потеряла сознание.

Одноклассник махал руками, показывая на Лесю, и Вероника сообразила – он же не умеет нырять. Она рванула к стенке бассейна, сгруппировалась, оттолкнулась и нырнула вниз. Инерции хватило, чтобы доплыть до Леси, и схватив ее за руку, Вероника потащила девочку наверх.

К ним с напряженным лицом уже подплывала физручка. Она помогла Веронике дотащить Лесю, подтянулась на бортике и выскочила наружу. Вероника вытолкнула Лесю из воды (тощая Леся оказалась ужасно тяжелой), и физручка вытащила девочку на голубую плитку.

Вокруг них столпился весь класс, физручка давила Лесе на грудь и вдыхала воздух в рот. Через пару долгих минут Леся выкашляла воду. Вероника выдохнула. Она сняла плавательные очки, села на бортик и смотрела, как физручка с другим учителем ведут Лесю в сторону раздевалки.

Сейчас, когда все закончилось, она удивлялась, что действовала так быстро, хотя обычно все делала медленно. Медленно ходила, задумавшись, медленно читала, медленно ела, она даже спала медленно. Может, потому что ее страстью были растения, а они всё делали медленно, и нужно было уметь замедлиться, нужно было много терпения и готовности ждать, когда с ними работаешь. Но в воде она становилась такой быстрой, что невозможно было поверить, что это та же Вероника. Как будто в воде она превращалась в другое существо.

Одноклассники разбрелись по углам, обсуждая происшествие с Лесей, а Вероника снова надела очки, прыгнула в воду и проплыла еще несколько бассейнов, расходуя адреналин.

Вероника думала о смерти. О том, как близко она ходит, выхватывая то одного, то другого из живого мира. О том, что можно успеть схватить смерть за руку, не позволить ей – вот как сейчас, когда Вероника не задумывалась ни на секунду, а просто сделала, что нужно, словно у нее была интуиция или даже рефлекс. Рефлекс сохранить жизнь. Ведь нет ничего дороже жизни.

Вероника часто думала: что она могла бы сделать, чтобы спасти родителей? Это были гипотетические размышления, потому что тогда она была совсем маленькая и ни на что повлиять не могла, цепь событий, которая привела к их гибели, была ей неподвластна ни в каком из своих звеньев. Она помнила маму – кажется, она всегда улыбалась, а отец почти полностью растворился во времени, которое их теперь разделяло. Скучала ли она по ним? Сложно сказать – чтобы скучать, надо иметь более прочную связь, наверное, а их связь была короткой и уже истончилась. А вот по бабушке Вероника скучала, хотя это неверное слово – как будто кусок мира отрезали, и он исчез, и теперь на этом месте не было ничего, даже пустоты. Полгода ничего. И постоянно натыкаешься на это «ничего» на каждом шагу, когда обращаешься к ней, хочешь что-то показать или просто прикоснуться. А на ее месте теперь ничего.

Вероника часто думала, если бы она могла вмешаться, настоять на своем, можно ли было бы предотвратить, отогнать смерть от бабушки? И понимала, что нет – никто бы не стал слушать девчонку, да и что бы она сказала врачам? Кто бы пустил ее в кабинет кардиолога и позволил там рассуждать среди взрослых людей, профессионалов? Потом кто-то ей сказал: женский инфаркт часто упускают, потому что игнорируют саму женщину. Так оно и случилось. И Вероника чувствовала свою беспомощность и гнев. И свое бессилие.

Поэтому сейчас, вспоминая как Леся задышала, Вероника чувствовала удовлетворение: на этот раз она все сделала правильно. Сегодня она победила.

Вероника много думала о смерти, не только о близких, которых больше нет, а вообще. О ее безальтернативности, о том, что новое не начнется, пока не умрет старое. И тогда ужасная неизбежность начинала казаться ей разумным и правильным исходом, потому что смерть – это часть жизни, и не обязательно завершающая. Но только, думала Вероника, если она естественная, часть жизненного цикла, а не та, которую можно и нужно предотвратить. В предопределение она не верила, единственное предопределение – генетический код, в котором записано, как ведет себя организм, да и тот не приговор, а условия, которые можно корректировать. В принципе, с ее точки зрения, для сохранения жизни любые средства уместны. Если смерть предотвратима – она должна быть предотвращена. Примерно так.

Наверное, поэтому обычно Вероника смотрела под ноги, чтоб не наступить на какое-нибудь насекомое. Отчего частенько натыкалась на людей и прочие препятствия.

У Вероники не было подруг, не только потому, что в школе ее считали блаженной, но и из-за того, что она не могла сконцентрироваться на движущихся объектах – как общаться с людьми, если не в состоянии запомнить их имена и постоянно путаешься? Да еще эта медлительность! Нет, Вероника не была тугодумом, она просто медленно реагировала, а у окружающих людей обычно не было времени дожидаться, когда же до нее дойдет. Впрочем, ее не обижали, просто старались не задевать и не сталкиваться. Тем более, что она заботилась о растениях в классе, что освобождало остальных от этой обязанности.

«Зеленые руки» – так говорила ее классная руководительница. И правда, чудесным образом от Вероникиного ухода оживали самые безнадежные пациенты. Хотя она вроде бы ничего особенного с ними не делала – обрывала сухие листья, поливала, рыхлила землю. А растения приходили в себя и начинали бурно ветвиться, куститься, цвести и даже плодоносить. Даже те, от которых такого поведения вообще никто не ожидал. Некоторые учительницы тайно подсовывали свои домашние цветы в биокласс, чтобы эта сомнамбула к ним руку приложила. Вероника видела, что среди ее подопечных появляются и исчезают незнакомые растения, но никаких вопросов по этому поводу у нее не возникало. Она просто о них заботилась.

Как заботилась о деде теперь, когда они остались совсем одни. Наверное, более естественно было бы наоборот, но он никак не мог прийти в себя после смерти жены. Веронике казалось, что он за полгода постарел на полжизни и стал совсем беспомощным, так что она старалась его опекать, насколько это было возможно. Первые недели после смерти бабушки он был совсем потерян и, кажется, даже не понимал разницы между ночью и днем, ел, если Вероника ставила перед ним тарелку и вкладывала вилку в его руку, пил, если перед ним она ставила чашку. Иногда Веронике казалось, что он заблудился в лесу своих мыслей и уже не найдет дорогу назад, а она не знает, как вывести его из этого леса. К счастью, когда день начал ощутимо прибавляться, пришла пора заниматься рассадой. Так что Вероника достала приготовленные бабушкой еще по осени пакетики с семенами и вложила в руки деду. Иногда хлебные крошки помогают найти выход. Она не очень понимала, как это работает и почему надо было поступить именно так, но понимала, что все делает правильно. Дед вернулся – может, не полностью, но большей своей частью он опять пребывал в одной с Вероникой реальности.

Их семейная дача всегда была похожа на маленькую опытную площадку, на которой, к удивлению прагматичных соседей, чего только не росло. (Возле некоторых растений даже пришлось поставить таблички «Осторожно, они кусаются», чтобы соседи не слишком любопытствовали.) Так что дед принялся возделывать свой сад, как делал это прежде.

Вероника собиралась стать ботаником – не в том смысле, как это все понимают, а настоящим ботаником, хотя ботаном она тоже была. Помимо учебы в биологическом классе она еще занималась на курсах при биофаке и в будущем планировала посвятить себя физиологии растений – изучению жизни в жизни.

Весной, в начале мая, она зашла к соседу по даче – дед просил отнести тому рассаду. Вероника толкнула входную дверь соседского дома и крикнула:

– Здравствуйте! Это Вероника. Дедушка вам рассаду прислал!

Когда ей никто не ответил, она вошла – отношения между ними были простые, ее дед с соседом давно дружили. Ведь не мог же сосед уйти, оставив открытым дом, это было не в его правилах. Он хоть и стал в последнее время сильно выпивать, но к своему имуществу относился трепетно, и все об этом знали.

«Может, он в огороде?» – подумала Вероника и понесла коробку с рассадой в кухню.

Она уже поставила коробку на стол и повернулась, чтобы уйти, когда что-то услышала. Ей стало очень беспокойно от звуков, доносящихся из глубины дома, поэтому в спальню она вошла без стука.

Там, вдев голову в петлю, стоял на стуле пьяненький сосед и плакал.

– Вам помочь спуститься? – спросила Вероника, понимая, что вопрос звучит довольно глупо.

Слезть со стула он никак не соглашался, а стул под ним скрипел и покачивался.

Вероника пыталась придумать хоть что-то, но ничего не приходило на ум, и тогда от отчаяния она начала почему-то рассказывать ему анекдоты. Она никогда хорошенько не помнила их содержание, только самое смешное в конце, потому путалась, сбивалась, и начинала сначала, и первая смеялась, хотя уже и не смешно было после путаницы. И снова просила соседа слезть со стула.

Сосед так удивился потоку низкопробного юмора в дрянном исполнении, что перестал рыдать и даже обрел некоторую устойчивость. Он с изумлением смотрел на соседскую девчонку, которая сыпала идиотскими анекдотами и глупо хохотала. Похоже, не так он представлял себе последние минуты своей жизни.

Минут через пятнадцать Вероника догадалась, не отрываясь от своего странного занятия и почти не глядя, написать сообщение деду. Соседа из петли он вытащил, но потом спросил, почему она не позвонила сто двенадцать. Вероника растерянно пожала плечами. Это был экспромт, какое-то предчувствие, что тогда она потеряет время.

Предчувствия начались раньше. Вероника для простоты понимания назвала эти ощущения предчувствиями, потому что подобрать слово, которое бы точно описало это, она не сумела. Они начались, когда снег еще не сошел, но воздух уже запах особенно, узнаваемо, но так же безымянно – сложным букетом из талого снега, сырой земли, прошлогодней листвы, немного мокрой собакой и еще чем-то тонким, как пыльца или пудра, по чему сразу понимаешь – пахнет весной, весна близко. Снег все еще лежал, а растения уже стали просыпаться, и сок начал движение от корней к ветвям, когда Вероника ощутила всем телом, что ее зовут, что она нужна. Это ощущение было похоже на беспричинную тревогу, однако в нем не было опасности. Ее как будто тянуло куда-то, но она не понимала куда. И как-то само собой стало ясно, что там она должна спасти.

Позже, когда распустились первые листья, это чувство усилилось, а когда повсюду зацвела и запахла сирень, ощущение стало почти нестерпимым, словно вот-вот что-то должно произойти и всё никак не происходит. Как будто кто-то собирается ее позвать или даже зовет, но не словами, вообще не звуком, а чувством, которого у нее нет и быть не может, потому что оно не человеческое, но она тем не менее его ощущает.

* * *

– Что думаешь?

– Подходит.

– Отлично, мне кажется, прямо-таки в яблочко. Вообще все удачно сложилось.

– Ага, синдром спасателя – то, что нужно. Девчонка ради других в лепешку расшибется. Блаженны, как говорится, кроткие, ибо они наследуют землю. С контактностью только проблемы, всего четыре балла, друзей нет – одноклассники вообще считают ее блаженной.

– Согласен. Но другие показатели очень даже. Отправляем контакт?

– Да о чем с ней контактировать? Честно скажу, я бы не хотел еще раз ее анекдоты слушать.

– Да не с ней, с дедом ее!

Вероника вошла в квартиру, бросила ключи на комод, а рюкзак с мокрыми после тренировки вещами – под дверь ванной, и крикнула:

– Я пришла!

Дед сидел на кухне и пил чай. Напротив него стояла еще одна чашка. На столе лежали какие-то бумаги.

Дед улыбнулся:

– Вероничка!

Вероника обняла деда и кивнула на бумаги:

– Что это?

– К тебе приходили… приходил какой-то человек. Василий Петрович? Петр Николаевич? Я эти имена путаю. С твоих курсов – практика же скоро начнется. Тебе нужно ехать на биостанцию в Краснодарский край, на побережье.

Вероника посмотрела на деда.

– Вот же он и билеты принес, – дед подвинул к Веронике бумаги.

– Практика? И прямо домой принес билеты? Я думала, мы ее в городе будем проходить.

Вероника рассматривала распечатаные билеты на поезд: имя и фамилия вроде ее – Вероника Маковецкая. Надо же, уже все оплачено. Или это входит в стоимость курсов? Получается, ехать нужно послезавтра. Автобус с табличкой «Дивноморье» будет ждать на вокзальной площади. Вот ваучер на расселение в пансионате. Буклетик почему-то Тимирязевской академии. Может, у них там тоже практика? Вообще это все внезапно, но практика на море – это хорошо. Наверное. Странно только, что ей ничего не сказали вчера, когда она сама была в универе.

Море. Вероника видела море только однажды, в третьем классе: внезапно бабушка повезла ее куда-то под Анапу, и она пропустила две недели школы. Тогда она с местными детьми лазала по деревьям за грецкими орехами, от которых чернели и не отмывались пальцы, и купалась в прохладной уже воде. Вероника почувствовала, как подступают слёзы.

– И как же я тебя оставлю одного? – она сдвинула бумаги на край стола.

– Поезжай, Вероничка, – сказал дед. – Твой отец, и мама, и я, и бабушка – все учились на биофаке, и ты должна поступить. Практика – это очень важно. Да и отдых тоже. И я как-нибудь без тебя три недели продержусь, не такой уж я и беспомощный.

Лина

Данные по объекту:

Ангелина Викторовна Грязнова

Возраст: 16 полных лет,

Город проживания: Краснодар

Мобильный телефон: +7(9**)*** ** **

Вид спорта: —

XZ: 15254

Max: живопись, история искусств (в какой области себя проявляет: живопись)

Точка разлома: правозащита, ЛОМ

Контактность: 4 баллов из 10

Адаптивность: 18 баллов из 20

Пригодность в term: 16 баллов из 20

То же, в extreme: 19 баллов из 20

Реактивность: 76 баллов из 100

Слабость: животные (spec)

Проверка: «  » марта 202   г.

Средний балл: 348 из 500 (вывод: устойчив / не устойчив)

Особые отметки: восстановление связей.

* * *

– Я надеюсь, она сама упала?

– Сама, сама. А что?

– Да вы мне и так все не нравитесь, не хотелось бы думать, что вы еще хуже.

– Ты сам, можно подумать, праведник.

– Не праведник, но анорексичку с лестницы толкать бы не стал.

– Ага, дождался бы, когда ее ветром сдует. Прикинь, мы тоже просто подождали. Никто из нас ее не толкал.

– А кто?

– Какая-то девчонка из школы. Просто удачно совпало.

– Да уж, никогда не знаешь, где повезет.

Лина выглядела ненастоящей. Нет, правда, она больше походила на инопланетянку, чем на земную девочку – очень хрупкая, невероятно тощая, казалось, дунь ветер посильнее – она сломается, а щепочки просто разлетятся по воздуху. Или просто исчезнет в полдень. Хотя она почти все время ест! И, к ненависти одноклассниц, не толстеет ни на грамм. Школьная медсестра заподозрила булимию, но никаких подтверждений, что Лина расстается со съеденным, не нашлось. И Лина стала всеобщим посмешищем, когда от нее потребовали сдать анализ на гельминтоз. Хотя если бы дело было в этом – все было бы очень просто. Но так глубоко никто не копал. Просто написали в карточке: гастрит, РПП[6].

Проблема же заключалась в том, что даже небольшое чувство голода вызывало у Лины галлюцинации, и появилась она совсем недавно, в результате неудачного падения. И объяснить это, не вызывая ненужных подозрений, было невозможно: ей после гельминтов только направления к психиатру не хватало, чтобы школьная популярность взлетела до небес!

Сама она хотела бы и вправду стать невидимой, чтобы ее просто оставили в покое. Не то чтобы ее буллили, вовсе нет, но когда Лина подходила к одноклассницам, они умолкали и расступались, давая понять, что не хотят общения с ней. За своей последней партой она сидела одна. Иногда кто-то кивал в ее сторону и начинал хихикать. Впрочем, она и сама не стремилась к общению, потому что не была уверена, что всё, происходящее с ней, происходит на самом деле. И ей очень не хотелось ошибиться.

С одноклассниками у нее не было общих тем – Лина интересовалась в основном живописью и электронной музыкой, – с учителями она общалась строго по заданным темам. По большому счету, у Лины почти не было людей, с которыми бы эти общие темы находились. В семье общение ограничивалось стандартным набором фраз, редко выходящим за привычные рамки. Лина помогала в приюте для бездомных животных – там да, было с кем и о чем поговорить.

Лина мечтала стать реставратором картин в каком-нибудь европейском музее. Ее завораживал процесс восстановления из небытия и как проявляется суть изображения, если его как следует отмыть и очистить от наслоений. Правда, мечта была почти неисполнима, хотя Лина и закончила художественную школу и всё еще занималась со стареньким художником, учившим ее бесплатно просто за ее способности, компанию и небольшую помощь по дому: денег в семье на ее дальнейшее обучение не было, так что, даже если ей удастся поступить на бюджет, вуз в другом городе со съёмом жилья семья не потянет, о чем родители ей постоянно напоминали. Значит, надо пытаться поступить в Краснодарский институт культуры на отделение живописи, что, впрочем, было так же малореально. Или хотя бы в колледж при нем, а потом, если повезет, продолжить обучение в Москве или Санкт-Петербурге. Путь к мечте обещал быть долгим. Однако, если знаешь, куда идти, непременно, рано или поздно, дойдешь до цели.

Из-за видений в последнее время Лина чувствовала, что иногда утрачивает чувство реальности, настолько эти видения органично встраивались в картину ее обыденной жизни, она порой даже не могла определить, где проходит граница. Иногда она просыпалась, делала обычные дела, шла в школу или на пленэр, с кем-то встречалась, и все происходящее было обычным. А потом вдруг просыпалась – вокруг ночь, она в постели, и до утра еще далеко. Иногда происходящее было таким странным, что Лина понимала: это точно сон, явь не может быть настолько бредовой. А оказывалось, что может. И даже хуже. Особенно если вдруг попадался работающий телевизор.

После падения, помимо голода и видений, Лину постоянно преследовало чувство недосказанности, как будто реальность – всё, что ее составляет, – постоянно что-то недоговаривает, оставляет что-то важное за кадром, обрывается в шаге от кульминации. И это нереально бесило! Как будто тебе обещали сказать что-то важное в конце разговора, но то ли забыли, о чем шла речь, то ли вовсе тебя проигнорили. От этого иногда хотелось завизжать так громко и долго, чтоб оглохнуть и охрипнуть одновременно. Но это было лишено всякого смысла, поскольку в последнее время Лина с людьми почти не общалась, во всяком случае, почти ни о чем не разговаривала.

Иногда ей казалось, она чувствует, как чья-то рука толкает ее в спину на школьном крыльце, отчего она и свалилась с этих несчастных семи ступенек. Но ей не хотелось думать о людях хуже, чем она уже о них думает. Да, над ней смеялись, но не более. Кому нужно сталкивать ее с лестницы? Ну, испытывают к ней неприязнь, но не до такой же степени!

Но ощущение толчка в спину не проходило. Впрочем, в ее нынешнем состоянии она не была уверена, что это не тактильная галлюцинация.

* * *

– У папаши реально нагайка?

– И не одна. Он одну в прихожей на гвоздь повесил – бабам своим в назидание, жене и дочери то есть. Типа будет пороть за провинности.

– Порол?

– Пока только себе по лбу залепил, когда демонстрировал умение ею махать.

– Странно некоторые люди понимают духовность, иной раз и не поймешь, что это она.

– Но зато с ним проблем не было никаких – он даже вопросов не задавал, сразу согласился. Услышал «казачьи», и всё – мозг отключился. Единственный вопрос был: почему зовут дочь, у него же сын есть?

– Ну и как вы ему объяснили?

– Никак, сказали только, что сын по возрасту не подходит.

«Еще бы понять, что я там буду делать? Ладно, разбираться буду на месте, как избежать скрепных активностей…»

Лина сидела в автобусе и крутила в руках глянцевый буклет «Кубаниада года» с именным приглашением на Казачьи игры в Новороссийске. Затем участники игр продолжат отдых в санаторно-курортном комплексе «Дивноморье». Лина, ухмыльнувшись, еще раз посмотрела на золотое тиснение «Уважаемая Ангелина…», надела наушники и закрыла глаза.

Лина терпеть не могла свое полное имя – Ангелина. Оно казалось ей каким-то неуместно райским. Только ее родители могли такое придумать. А раньше они на Казантип ездили (от них ей досталась любовь к электронной музыке), и интересы у них тогда, мягко говоря, были совсем другие. Но это было давно… Теперь и сами они изменились, и рейва нет.

Теперь мать – измученная медсестра на двух работах плюс уколы на дому частным порядком, тянущая на себе еще и домашнее хозяйство, а отец – охранник в здании Министерства труда края (чем очень гордится), а остальное время он – казак со всеми проявлениями: рядится в форму, патрулирует улицы в компании себе подобных, чтобы бить нагайками людей, не соответствующих казачьим представлениям о правильном, и алкогольными воплями: «Слава богу, мы казаки!»

Потому что ее папаша внезапно о предках вспомнил. Никогда не думал о корнях, а тут внезапно осознал, даже нагайки купил, чтобы православие и народность надежней вбивались в сограждан. Пытался сына приобщить, чтоб, мол, с младых лет знал, кто он такой, но сограждане пригрозили папаше опекой. Маме и до этого было тяжело, а тут муж умом тронулся, реконструктор хренов, еще и ребенка в свои забавы втягивает!

Лина была от этой патриотической вакханалии страшно далека и тенями предков, славным прошлым и духовными скрепами не интересовалась. Хотя несколько лет отходила в воскресную школу, где ее учили бояться боженьку, почитать родителей, что бы те ни вытворяли, креститься нужной рукой в правильную сторону и быть готовой отдать жизнь за отечество в любой момент. А теперь она даже походов в церковь, куда ее родители ходили по воскресеньям, старалась избегать. Все это было насквозь фальшивым и ни в какого Бога она не верила. Отец попытался было насадить в дочери любовь к корням ремнем и криками, но, когда понял, что способ не рабочий, отстал. Однако, судя по тому, что она все-таки едет на казачьи игры, надежды не утратил.

Приглашение он точно добыл через каких-то своих соратников.

Иногда Лина смотрела на свою жизнь со стороны и ей казалось, что все происходящее с ней – неспроста, хотя и чертовщина какая-то, но в ней должен быть какой-то смысл. Иначе зачем весь этот абсурд?

В общем, как-то весной было еще совсем раннее утро, когда она услышала:

– Раба божья Ангелина!

Лина резко проснулась.

– Раба божья Ангелина!

Перед ее кроватью стоял физрук, одетый, как поп, на груди свисток вместо креста, и размахивал кадилом.

– Веруешь ли ты, раба божья?

– Наверное, – растерялась Лина. Обычно на подобные вопросы она отвечала, что ходила в воскресную школу, чтобы выводы люди делали сами.

Кадило позвякивало, но от него пахло почему-то не ладаном, а сиренью. Лине стало жутко, она попыталась закричать, но голоса не было, как будто он застрял в горле.

– По грехам тебе будет! Репу иссушит! Жучка за внучку, внучка за бабку, бабка за дедку! Хочешь? – заорал он так, что аж побагровел весь.

– Смоковницу иссушит, – поправила Лина.

Физрук замахал на нее кадилом и комнату заволокло дымом.

– По плодам их! – орал из дыма физрук.

Лина стала задыхаться и потеряла сознание.

Проснулась она поздно, подошла к иконостасу, который родители соорудили из разномастных икон. Нормальных там было две или три, а остальные – как со школьной выставки: выложенные стразами (это мамина коллега ей набор подарила) и вышитые крестиком (по номерам), даже вырезанные из каких-то календарей и газет. И вся эта толпа святых смотрела на Лину, а она на них. Поглядели они друг на друга и разошлись: Лина в школу, а они за нее перед Богом просить, как обычно папаша говорит.

На следующую ночь Лина долго не могла уснуть, потому что, закрывая глаза, опасалась увидеть физрука, и ей даже чудился слабый запах сирени, которого быть никак не могло. Правда, потом она вспомнила, что в шкафу с постельным бельем лежит кусок старого мыла, который, кажется, пахнет сиренью. И успокоилась.

Под утро она вышла во двор: все вокруг было серым, сумерки, низкие тучи, мелкий дождь, потрескавшийся асфальт, – и подумала, зачем она здесь? До будильника еще долго и дел до школы никаких, спать еще и спать. И вдруг увидела своего учителя живописи со скетчбуком в руках. Это было странно, потому что он из своего дома почти не выходит, во всяком случае – не дальше калитки, а скетчбуком вообще не пользуется, предпочитает большие альбомы для эскизов и набросков.

Лина подошла к нему и спросила:

– Иероним Валентинович, а что вы здесь делаете? Вас проводить домой? Еще темно, свет совсем неподходящий…

Почему Иероним? Он же Вениамин… И вдруг поняла, что он – Босх. Иероним Валентинович.

Он спустил очки под нос, посмотрел на нее и серьезно сказал:

– Я все фиксирую, – и продолжил что-то рисовать.

– Почему вы мне не сказали, что вы Босх?! – спросила Лина, хотя как раз сейчас поняла, что всегда это знала – она же видела его работы, ими весь его дом увешан! – Как вы сюда попали?

– Я всегда здесь был. Здесь всё очень вдохновляющее. Вот смотри, сейчас всё будет ровно вот так, – и показал ей свой рисунок.

На рисунке несколько человечков, одетых в доспехи, били палками маленького человечка в лохмотьях. И Лина вдруг узнала в этом маленьком человечке Вениамина Валентиновича, то есть Иеронима.

Босх отдал ей скетчбук, вытер руки об себя и стал ждать. Из-за угла выскочили два человека в форме и с дубинками, подбежали к нему и повалили наземь.

Лина посмотрела на картинку – всё так, фигурки в доспехах махали палками, оборванец корчился под ударами. Она перевернула страницу и подняла глаза.

Мир вокруг, оказалось, весь был сложен из ЛЕГО. Там после очередного удара Босх рассыпался, руки, ноги, голова с нарисованным лицом – все было отдельно. Из-за того же угла теперь выкатилась машинка с мигалкой и резко затормозила. Из нее вылез еще один ЛЕГО-полицейский с мешком и старой картонной папкой с веревочками. Мешок с принтом «РЕПА» он сунул двум другим, которые пытались собрать разлетевшегося на части художника, но пластиковыми ручками с клешнями вместо пальцев это было сложно сделать. Тогда они бросили мешок на землю и запинали в него детали Босха. Сам приехавший подбежал к Лине и вырвал скетчбук у нее из рук, выдрал из него лист и спрятал в свою папку «Для служебного пользования», после чего швырнул скетчбук Лине.

Лина боялась даже дышать, наблюдая за происходящим. Вдруг голова, лежащая на самом верху уже полного мешка, посмотрела на нее нарисованными глазами и сказала:

– Вот видишь, в конце концов, всё сложилось.

Лина посмотрела на скетчбук и увидела, что рисунок на месте, потому что полицейский вырвал и унес пустой лист. И почувствовала невероятное облегчение, хотя надеялась, что никак этого не выдала.

Суетившиеся вокруг нее ЛЕГО-менты наконец сумели справиться с мешком и затащили Босха в машину, из которой вместо сирены звучала Born with a broken heart Дамиано Давида, и уехали.

Лина проснулась. За окном уже было светло. Она посмотрела на телефон – восемь минут до будильника.

Вениамин (или Иероним?!) Валентинович обычно в это время уже не спит. Надо ему позвонить, удостовериться, что он в порядке, а то что-то тревожно за него после такого сна!

Лина пошла в темную прихожую к домашнему телефону, ступая как можно тише, чтобы не разбудить мать – та отсыпается после суточного дежурства.

Сняла трубку и набрала номер.

– Алло, алло! – раздался вдалеке женский голос. – Не вешайте трубку, соединяю.

– Что с Ве… – начала было Лина и осеклась.

В трубке послышался треск, а затем уже другой голос начал торжественно вещать:

– Наш звонок очень важен для вас! Поздравляем! Незабываемые впечатления, общение с интересными людьми, продуктивная активность на свежем воздухе и море приключений ждут вас! Получите сопроводительные материалы и билеты в ближайшем учтовом отдалении. В случае отказа от заказа угроза будет реализована в полном объеме. Нажмите цифру «1», если согласны, цифру «2», если отказываетесь, или оставайтесь на линии. Спасибо, что выбрали нас!

– Что с Вениамином Ва… Черт! Куда тут жать, здесь же диск! Я ничего не выбирала! Слышите?!

Пошли короткие гудки, а потом телефон замолчал совсем. Лина вспомнила, что еще несколько лет назад его отключили за ненадобностью, и теперь он просто украшает интерьер как память о минувших днях. В общем, бесполезная вещь, только пыль собирает.

И проснулась.

Позвонила Вениамину Валентиновичу, ответила его соседка: ночью его увезла «скорая» – сердечный приступ. «Что не удивительно, в его-то возрасте, сказала ей соседка художника, но врач говорит – дед крепкий, еще поскрипит. Прокапаем и отпустим». Мать сказала, что попросит в больнице быть к нему повнимательнее.

А вечером папаша принёс приглашение и билеты.

Анастас

Данные по объекту:

Анастас Сергеевич Минаев

Возраст: 14 полных лет

Город проживания: Москва

Мобильный телефон: +7–9**-*** ** **

Вид спорта: волейбол, уровень —

XZ: 19081

Max: макроэкономика (в какой области себя проявляет: математика, экономическая теория)

Точка разлома: новая экономическая теория

Контактность: 10 баллов из 10

Адаптивность: 19 баллов из 20

Пригодность в term: 18 баллов из 20

То же, в extreme: 17 баллов из 20

Реактивность: 91 баллов из 100

Слабость: ответственность (spec)

Проверка: «  » марта 202   г.

Средний балл: 488 баллов из 500 (вывод: чрезвычайно устойчив)

Особые отметки: влияние на социальную среду

Анастас Минаев, румяный мальчик четырнадцати с половиной лет, похожий на Гарри Поттера в юные годы – только шрам у него не на лбу, а на верхней губе, которая раньше была заячьей, а сейчас как у всех, – сидел, поджав под себя ногу, на нижней боковой полке плацкартного вагона.

Стас то и дело проваливался то ли в сон, то ли сразу в обморок – в вагоне было душно и отовсюду воняло носками и подмышками, хотя народу ехало человек пятнадцать на весь вагон и все с виду были вполне приличными людьми – из тех, кого в ароматизации помещения никак не заподозришь. Но дышать тем не менее было нечем. Стас натянул на нос ворот футболки и даже слегка пожалел, что прошли славные времена, когда всех обязывали ходить в масках, тогда бы он не выглядел так глупо и по-чистоплюйски, как сейчас.

Стас ехал на весенние каникулы к бабушке под Ряжск на поезде, который при желании можно было бы обогнать бегом, так медленно он тащился. Зато он останавливался на станции возле села и никого не надо было просить съездить за ним на вокзал в Ряжск. Поездка его не то чтобы тяготила, однако он уже задолбался ехать, сидя на жесткой полке и не зная, чем себя занять – мобильного интернета на просторах Родины не было, а вай-фай в поезде хоть и имелся, но чисто номинально, подключиться к нему не получилось.

Так что Стас потупил в офлайн-игрушку, послушал музыку, перечитал последние сообщения в мессенджерах, посмотрел сохраненные фотки и видосы. И на все это ушло минут сорок. Попялился в окно и незаметно для самого себя все-таки уснул. Проснулся от неприятного чувства, что на него смотрят, прямо-таки сверлят взглядом.