Читать онлайн Мемуары мавра бесплатно

Laila Lalami

THE MOOR'S ACCOUNT

Copyright © Laila Lalami, 2014

Настоящее издание выходит с разрешения Trident Media Group, LLC и The Van Lear Agency LLC

В оформлении обложки использован фрагмент картины Томаса Сомерскейлса «Морское сражение при Икике»

© П. А. Смирнов, перевод, 2026

© Издание на русском языке. ООО «Издательство АЗБУКА», 2026

Издательство Иностранка^®

Пролог

Во имя Аллаха, Милостивого, Милосердного. Хвала Аллаху, Господу Миров, молитвы и благословения пророку нашему Мухаммеду и всем потомкам и сподвижникам его. Эта книга – скромный труд Мустафы ибн-Мухаммада ибн-Абдуссалама аль-Замори, содержащий подлинные записки о его жизни и путешествиях из города Аземмур в Страну индейцев, куда он попал рабом и где в попытке обрести свободу потерпел кораблекрушение и провел многие годы.

Поскольку я трудился над этой рукописью спустя долгое время после описываемых событий, мне приходилось полагаться лишь на собственную память. Поэтому возможно, что приведенные мной расстояния перепутаны или даты указаны неточно, но это незначительные ошибки, которых всегда можно ожидать в подобных случаях. Во всех остальных отношениях ручаюсь: события описаны так, как я видел их собственными глазами, включая те, которые ввиду их редкости могут показаться читателю недостоверными.

Я намерен уточнить подробности повествования, составленного моими спутниками, тремя кастильскими идальго: Андресом Дорантесом де Каррансой, Алонсо дель Кастильо-Мальдонадо и в особенности Альваром Нуньесом Кабеса-де-Вакой, которые изложили свои показания в совместном докладе Королевскому суду Санто-Доминго. Первый являлся моим законным владельцем, второй – таким же пленником, как и я, а третий – моим соперником-рассказчиком. Но, в отличие от них, меня так и не вызвали свидетельствовать перед испанским вице-королем о нашем путешествии среди индейцев.

Я считаю троих упомянутых кастильских идальго людьми добропорядочными, однако полагаю, что под давлением епископа, вице-короля и маркиза дель Валье[1], а также ввиду своего положения они были вынуждены опустить определенные события, преувеличив значимость других, и умолчать о некоторых подробностях, придумав другие, в то время как я, ничем не обязанный вельможам Кастилии и не связанный правилами общества, к которому не принадлежу, обладаю свободой рассказать подлинную историю событий, в которых довелось участвовать мне и моим спутникам.

В конечном итоге каждый из нас, черный или белый, хозяин или раб, богач или бедняк, мужчина или женщина желает одного: чтобы о нас помнили после смерти. В этом я не отличаюсь от прочих. Я желаю пережить вечную тьму, что меня ожидает. Если мне улыбнется удача и эти записки попадут к подходящему писцу, который сочтет нужным переписать их без каких-либо украшательств, за исключением каллиграфии или цветных иллюстраций на турецкий или персидский манер, то, быть может, однажды, если на то будет воля Аллаха, соотечественники узнают о моих удивительных приключениях и извлекут из них то, что подобает извлечь мудрому человеку: истину под маской развлечения.

1. Рассказ о Флориде

Шел 934 год Хиджры[2], тридцатый год моей жизни и пятый год моей неволи, и я находился на краю известного мира. Я шагал за сеньором Дорантесом по покрытой буйной растительностью земле, которую он и другие кастильцы называли Флоридой. Не знаю точно, как называет ее мой народ. Когда я покидал Аземмур, вести об этой земле нечасто привлекали внимание наших городских глашатаев. Вместо этого они говорили о голоде, о недавнем землетрясении или о восстаниях на юге Барбарии[3]. Но предполагаю, что, придерживаясь наших традиций именования, мой народ называл бы ее просто «Страна индейцев». У индейцев тоже должно было быть название для этой страны, но ни сеньору Дорантесу, ни кому-либо еще в экспедиции оно не было известно.

Сеньор Дорантес говорил, что Флорида – большой остров, больше самой Кастилии, и тянется от берега, на котором мы высадились, до самого Тихого моря: от одного океана до другого. Он говорил, что всей этой землей теперь будет править Панфило де Нарваэс, командующий нашей эскадры. Мне казалось маловероятным или по крайней мере странным, что испанский король мог доверить одному из своих подданных править территорией бо́льшей, чем его собственная, но, разумеется, я держал это мнение при себе.

Мы шли на север, к королевству апалачей. Сеньор Нарваэс узнал о нем от индейцев, захваченных им после прибытия эскадры к берегам Флориды. Хоть я и оказался здесь против своей воли, но момент высадки встретил с большим облегчением, потому что путь через море Тьмы[4] был омрачен разными трудностями, ожидаемыми в таком путешествии: сухари зачерствели, вода протухла, а в гальюнах было грязно. Теснота кают сильно раздражала экипажи и пассажиров, и почти ежедневно вспыхивали ссоры. Но хуже всего был запах – стойкая вонь немытых человеческих тел, смешанная с дымом от жаровен и легким душком конского навоза и куриного помета из загонов, хоть их и чистили каждый день. Это зловоние преследовало людей, стоило им хоть шаг ступить на нижнюю палубу.

А еще было любопытно увидеть эту землю, потому что мне доводилось слышать или, вернее, подслушивать из разговоров моего хозяина с друзьями множество рассказов об индейцах. По их словам, кожа у индейцев красная, а глаза лишены век. Они – язычники, приносящие человеческие жертвы и поклоняющиеся зловещего вида богам. Они пьют таинственные зелья, которые дают им видения. Они ходят в первобытном виде, даже женщины, – в это было так трудно поверить, что такое предположение я сразу же счел вымыслом. И все же меня пленили эти рассказы, а эта земля стала не только целью путешествия, но и будоражащим фантазию местом, краем, который мог существовать лишь в воображении странствующих сказителей с городских базаров Барбарии. Именно так и действует путешествие через море Тьмы, даже если ты никогда и не думал его совершать: ты медленно, но бесповоротно заражаешься чужим честолюбием.

В самой высадке участвовала лишь небольшая группа офицеров и солдат с каждого корабля. Сеньор Дорантес, будучи капитаном «Милости Божьей», отобрал два десятка человек, которых доставила на берег одна из корабельных шлюпок; среди них оказался и этот слуга Аллаха, Мустафа ибн-Мухаммад. Мой хозяин стоял на носу суденышка, положив одну руку на бедро, а другую – на эфес шпаги. Его осанка показалась мне таким совершенным выражением стремления заявить свои права на сокровища нового мира, будто он позировал для невидимого скульптора.

Стояло прекрасное весеннее утро. Небо было безразлично-голубым, а вода – прозрачной. От пляжа мы медленно двинулись в сторону рыбацкой деревушки, которую один из матросов разглядел с высоты фок-мачты. Она находилась на расстоянии арбалетного выстрела от берега. Первое впечатление произвела на меня стоявшая вокруг нас тишина. Нет, тишина – не совсем верное слово. В конце концов, шумели волны и слабый ветер шелестел листьями пальм. Вдоль тропы бродили любопытные чайки, разглядывавшие нас и срывавшиеся с места, хлопая крыльями. Но я ощущал отсутствие чего-то очень важного.

Деревушка состояла из дюжины хижин, построенных из жердей, крытых пальмовыми листьями. Они располагались широким кругом, и между каждой парой хижин оставалось достаточно места для приготовления и хранения пищи. В кострищах, которыми был усеян периметр вырубки, лежали свежие дрова, а с шеста свисали три освежеванных оленьих туши, с которых на землю еще стекала кровь. Но деревня была пуста. Тем не менее губернатор приказал все обыскать. В хижинах нашлись приспособления для приготовления пищи и уборки, шкуры и меха, вяленая рыба и мясо, а еще в больших количествах семена подсолнуха, орехи и фрукты. Солдаты забирали все, что могли унести. Каждый жадно хватал подвернувшуюся под руку добычу и тут же обменивал на то, что ему было нужно. Я не взял ничего, и мне нечем было обмениваться, но испытывал стыд, потому что невольно стал свидетелем воровства и не мог помешать ворам, стал их сообщником.

Стоя рядом с хозяином у входа в одну из хижин, я обратил внимание на сваленные грудой рыбацкие сети. Именно поднимая одну из них, я и заметил странный маленький камешек. Сначала я подумал, что это грузило, но у сетей были гладкие каменные якоря, совсем не похожие на этот желтый камень с грубой поверхностью. Тогда я решил, что это может быть детская игрушка, потому что он походил на шарик для игры или мог бы уместиться в погремушке. Возможно, его забыли на рыболовных сетях по ошибке. Я поднес его к свету, чтобы разглядеть получше, и это заметил сеньор Дорантес.

– Эстебанико, – сказал хозяин. – Что ты нашел?

Эстебанико – это имя, которое дали мне кастильцы, когда купили у португальских торговцев. Цепочка звуков, чужеродность которых продолжала резать мне слух. Оказавшись в рабстве, я был вынужден отказаться не только от свободы, но и от имени, данного мне матерью и отцом. Имя бесценно. Оно содержит в себе язык, историю, обычаи, особый взгляд на мир. Потерять его – значит потерять связь со всем этим. Поэтому я никак не мог избавиться от ощущения, что этот Эстебанико, придуманный кастильцами, значительно отличался от человека, которым я был на самом деле.

Хозяин выхватил камешек из моей руки.

– Что это? – спросил он.

– Ничего, сеньор.

– Ничего?

– Просто камень.

– Посмотрим.

Сеньор Дорантес поцарапал камешек ногтем, и под слоем грязи проступил более яркий желтый цвет. Он был очень любознателен, мой хозяин, и вечно расспрашивал обо всем. Наверное, поэтому он и решил оставить покой своего имения в Бехар-дель-Кастаньяр и искать удачи в неизведанных землях. Его желание получше узнать новый мир не раздражало меня, но я завидовал тому, как он рассказывал о своем городе, – в его голосе всегда слышалось ожидание триумфального возвращения.

– Ничего, – повторяю я.

– Я в этом не так уверен.

– Должно быть, это пирит.

– А может быть, и золото.

Он повертел камушек в пальцах, не зная, что с ним делать. Потом, вдруг приняв решение, бросился к сеньору Нарваэсу, стоявшему на площади посреди деревни в ожидании, пока его люди закончат поиски.

– Дон Панфило! – крикнул мой хозяин. – Дон Панфило!

Я должен описать вам нашего губернатора. Самая выдающаяся особенность его лица – черная повязка на правом глазу. Она придает ему грозный вид, но, на мой взгляд, впалые щеки и маленький подбородок не слишком хорошо соответствуют этому образу. Обычно он носит стальной шлем, украшенный страусовыми перьями, даже если в этом нет никакой нужды. Поверх нагрудника от плеча к бедру тянется голубая перевязь, завязанная бантом на бедре. Он производит впечатление человека, прилагающего огромные усилия, чтобы поддерживать внешний вид, но при этом способен на такую же грубость, что и самый последний солдат. Однажды я видел, как он заткнул пальцем одну ноздрю и дал несколько залпов другой, не переставая обсуждать с одним из капитанов корабельные запасы.

Сеньор Нарваэс схватил камешек жадными пальцами. Он тоже посмотрел на камешек, подняв его к свету, поцарапал его.

– Это золото, – торжественно объявил он.

Камешек лежал в его ладони, словно подношение. Когда он заговорил снова, в голосе его послышалась хрипотца.

– Отлично, капитан Дорантес. Отлично.

Взволнованные офицеры собрались вокруг губернатора, а один из солдат побежал к берегу, чтобы рассказать остальным о золоте. Я стоял позади сеньора Дорантеса, укрытый от солнца его тенью, и, хоть мне и не было видно его лица, знал, что он преисполнен гордости. Меня продали ему годом ранее в Севилье, и с тех пор я научился читать его: определять, рад он или только удовлетворен, зол или лишь слегка раздражен, встревожен или только слегка озадачен – понимать все оттенки его чувств, способные повлиять на действия по отношению ко мне. Сейчас, например, он был доволен моим открытием, но тщеславие не позволяло ему сказать, что это я нашел золото. Я пока должен был молчать, оставаться незаметным и позволить ему одному купаться в лучах славы.

Спустя мгновения губернатор приказал высаживаться остальной эскадре. Ушло три дня на то, чтобы перевезти на белый песчаный пляж всех людей, лошадей и припасы. По мере того как прибывает все больше людей, они начинают каким-то образом объединяться в группы знакомцев среди людей, наиболее близких им по положению: губернатора обычно окружали капитаны в доспехах и шлемах с перьями, викарий общался с четверкой монахов в совершенно одинаковых коричневых одеяниях, всадники держались рядом с другими солдатами, вооруженными каждый своим оружием – мушкетом, аркебузой, арбалетом, шпагой, пикой со стальным наконечником, кинжалом или даже мясницким топором. Приехали и поселенцы: плотники, кузнецы, сапожники, пекари, землепашцы, торговцы и многие другие, чей род занятий я так и не определил или быстро забыл. Были среди них и десять женщин и тринадцать детей. Они толпились вокруг своих деревянных сундуков. Но с полсотни рабов, включая и этого слугу Аллаха, Мустафу ибн-Мухаммада, рассеялись по всему пляжу, и каждый находился рядом со своим хозяином, таскал багаж или присматривал за его имуществом.

К тому времени, когда все собрались на пляже, уже давно минул полдень третьего дня и наступил отлив. Волны были слабые, и темная полоска вдоль берега обнажилась. Стало прохладнее, и теперь песок холодил и лип к ногам. Высоко в небе собрались облака, превращая солнце в еле видный вдалеке шар. С океана наступал густой туман, постепенно смывавший краски с окружавшего нас мира и придававший ему разнообразные оттенки белого и серого. Было очень тихо.

Вперед выступил нотариус эскадры, коренастый человек с совиными глазами, которого звали Херонимо де Альбанис. Встав лицом к сеньору Нарваэсу, он развернул свиток и начал монотонно читать: «Именем Короля и Королевы мы настоящим объявляем, что эти земли принадлежат Господу нашему, живому и вечному. Господь назначил одного человека, именуемого святым Петром, наместником над всеми людьми в этом мире, где бы они ни жили и к какому бы закону, учению или верованию они ни относились. Наследником святого Петра в этом качестве является наш святой отец, Папа Римский, который даровал эту часть суши Королю и Королеве. Исходя из этого, мы просим признать Церковь правителем данного мира, а священнослужителя, именуемого Папой Римским, а также Короля и Королеву властелинами этих земель».

Сеньор Альбанис умолк и, не спрашивая разрешения и не извиняясь, глотнул воды из фляги, висевшей у него на плече.

Я наблюдал за лицом губернатора. Похоже, задержка его раздражала, но он сдерживался и не говорил ничего, потому что это лишь затянуло бы церемонию. А может быть, не хотел расстраивать нотариуса. В конце концов, без нотариусов и писарей никто так и не узнал бы о деяниях губернаторов. Требовалась хотя бы малая толика терпения и уважения.

Сеньор Альбанис неспешно утер рот тыльной стороной ладони и продолжил речь: «Если вы подчинитесь, то будете процветать, и мы примем вас с любовью и милостью. Но если откажетесь повиноваться или станете умышленно тянуть время, сообщаем вам, что мы будем вести против вас войну всеми доступными нам средствами и отнимем жен и детей ваших, и обратим их в рабство, и отнимем ваши товары, и причиним вам всякие бедствия и убытки, на какие мы только способны. А если такое случится, мы заявляем, что вина за смерти и ущерб будет лежать на вас, а не на Их Величествах или присутствующих здесь кавалерах. Теперь, когда вы услышали все сказанное, мы просим нотариуса оформить в письменном виде, а остальных присутствующих – засвидетельствовать данное Требование».

Пока сеньор Альбанис не перешел к посулам и угрозам, я и не знал, что эта речь была адресована индейцам. Также моему пониманию было недоступно, зачем произносить ее здесь, на пляже, если предполагаемые слушатели уже бежали из деревни. Помню, я размышлял в тот момент о том, насколько странные обычаи в Кастилии: просто произнеся что-то, они верили, что это действительно так. Теперь я понимаю, что эти завоеватели, как и многие другие до них и, несомненно, после, произносили речи не для того, чтобы озвучить истину, а для того, чтобы ее создать.

Наконец сеньор Альбанис замолк. Он протянул свиток и ждал, опустив голову, пока сеньор Нарваэс поставит свою подпись на реквизиции. Повернувшись к толпе, губернатор объявил, что отныне эта деревня именуется Портильо. Капитаны склонили головы, а солдаты подняли знамя – зеленое полотнище с красным щитом в центре. Я вспомнил другой момент, за много лет до этого, когда флаг короля Португалии взвился над крепостной башней в Аземмуре. Я тогда был маленьким мальчиком, но до сих пор чувствовал унижение после этого дня, ибо он изменил судьбу моей семьи, разрушил наши жизни и лишил меня дома. Теперь, на другом конце мира, действо повторилось на иной сцене и с другими людьми. И я не мог не ощутить ужас от того, чему еще только предстояло произойти.

* * *

Страхи мои подтвердились уже на следующее утро, когда мы услышали какой-то шум из-за деревенского амбара. Сеньор Дорантес распорядился подстричься, и я как раз начал подравнивать его густые пшеничного цвета волосы. Борода у него тоже отросла, но он не просил меня ее сбрить. Возможно, он считал, что нет нужды заботиться о внешности здесь, на самой окраине империи. Или он отпустил бороду просто потому, что мог, тогда как у индейцев, по слухам, бороды не росли. Признаюсь, о причинах я его не расспрашивал. Лишь испытал облегчение оттого, что одним повседневным делом стало меньше. Но когда мы услышали крики солдат, сеньор Дорантес тут же вскочил и как был, с белой льняной тряпицей, повязанной вокруг шеи, бросился через площадь, чтобы узнать, что случилось. Я последовал за ним, не выпуская из рук севильских ножниц. Солдаты, как оказалось, нашли индейцев, прятавшихся в кустах, и захватили четверых.

Все четверо были мужчины. Все четверо были наги. Я уже видел индейцев раньше, на Кубе и Эспаньоле, где эскадра останавливалась, чтобы закупить припасы, но никогда так близко. Я не привык видеть людей, расхаживающих в первобытном состоянии, не стыдясь своих тел, поэтому первым моим побуждением было просто уставиться на них. Они были высокие и широкоплечие, а кожа имела цвет, какой имеет земля после дождя. Волосы у них были блестящие и длинные, а на правых руках и левых ногах виднелись татуировки незнакомых мне форм. У одного из них был ленивый глаз, точь-в-точь как у моего дяди Омара, и он моргал, чтобы сосредоточить взгляд на своих пленителях. Другой оглядывал деревню, примечая все, что изменилось после нашего появления: возле святилища был установлен большой крест, на шесте посреди площади развевался губернаторский штандарт, а по периметру у новеньких коновязей стояли лошади. Наслушавшись рассказов об индейцах, я ожидал увидеть что-то невероятное – может быть, даже огнедышащих джиннов. Однако эти люди показались мне безобидными, особенно рядом с кастильскими солдатами. Но их все равно связали и доставили к сеньору Нарваэсу.

Губернатор достал из кармана найденный мною золотой камешек. Протянув его на ладони, он начал расспрашивать индейцев:

– Где вы нашли это золото?

Пленники смотрели на него равнодушно, но двое что-то ответили на своем родном языке. Я пока не мог определить закономерности в потоке звуков, который сорвался с их губ: где заканчивается одно слово и начинается следующее? Детство в торговом городе, каким был Аземмур, привило мне любовь к языкам, и, да простится мне эта маленькая нескромность, определенную легкость в обращении с ними. Поэтому мне было любопытно узнать язык индейцев, хотя в нем и не было тех подсказок, которые помогали мне в изучении новых выражений: знакомых звуков, немногочисленных общих слов, похожих интонаций. Но, к моему удивлению, губернатор медленно кивнул, словно понимал индейцев в совершенстве и даже соглашался с ними.

Но все же он повторил вопрос:

– Где вы нашли это золото?

За его спиной в ожидании ответа застыли солдаты. В деревьях пели птицы, решительно оглашавшие округу трелями, несмотря на палящий зной. С пляжа доносился ласковый плеск волн, а в воздухе пахло дымом: кто-то уже развел костер, чтобы приготовить альмуэрсо – второй завтрак. Индейцы ответили губернатору так же, как и прежде. По крайней мере, я предположил, что они отвечали. Вполне вероятно, что они сами задавали ему вопрос, или вызывали его на поединок, или угрожали ему смертью, если он их не отпустит.

Губернатор вежливо выслушал их ответы, а потом обернулся к своему пажу.

– Запереть их в амбаре, – распорядился он. – И принести мне хлыст.

Сеньор Дорантес вернулся на свое место, и мне вновь пришлось последовать за ним. Никто из нас не обмолвился и словом. Я закончил стричь его, вручил небольшое зеркало, а другое поднес к его затылку. В этих расположенных напротив друг друга зеркалах я видел отражения нас обоих. Хозяин остался доволен стрижкой и одобрительно кивал, поворачивая лицо то так, то эдак. Его борода почти скрывала шрам на правой щеке – шрам, который он получил, как сам при мне рассказывал гостям на званом ужине, несколько лет назад в Кастилии, подавляя восстание против короля. Что касается меня, то годы рабства научили сохранять бесстрастное выражение лица, но в зеркале я заметил, что глаза мои выдают тревогу. Я убеждал себя, что всего лишь хотел поближе рассмотреть рыболовные сети, которыми пользовались индейцы. Я не искал золото. Но из-за камешка, который я нашел, эти четверо мужчин, четыре человека, не сделавшие мне ничего дурного, подвергнутся порке. Мне, как и моему хозяину, пришлось притворяться, что мы не слышим криков, которые начали доноситься из амбара. В считаные мгновения они перешли в вопли, такие протяжные и полные боли, что мне показалось, будто их эхо отдается в самой глубине моей души. А потом, прерываемая лишь ритмичными и ужасающими щелчками бича, наступила тишина.

Позднее, помогая сеньору Дорантесу надевать сапоги, я подслушал, как его младший брат Диего, тихий паренек лет шестнадцати или семнадцати, спросил у него о встрече губернатора с индейцами. Диего настолько не походил на сеньора Дорантеса, что меня удивляло, как они могли оказаться родными братьями. Если один из них был скромный и бесхитростный, то другой – смелый и коварный. Если один из них был очень избирателен в своей дружбе, то другой быстро поддавался как любви, так и ненависти. И все же Диего старался следовать примеру старшего брата во всем, в чем только мог. Он носил дублет с расстегнутой верхней пуговицей, а шлем сдвигал на затылок, словно усталый солдат. Он тоже пытался отпустить бороду, но пока на щеках виднелись лишь отдельные клочья волос.

– Брат, – спросил Диего, – когда дон Панфило успел выучить их язык? Он уже бывал во Флориде?

Сеньор Дорантес посмотрел на Диего с насмешкой, но, должно быть, счел его вопрос безобидным, потому что ответил сразу же:

– Нет, он здесь впервые, как и мы. Но у него большой опыт общения с дикарями. Он умеет заставить их понимать его достаточно хорошо, и редко бывает так, чтобы ему не удалось добыть нужные сведения.

Мне ответ показался бессмыслицей, но я хранил молчание, потому что знал, что хозяин будет недоволен, если знание губернатором индейского языка будет поставлено под вопрос. Старейшины учат нас: живой пес лучше мертвого льва.

– Но зачем ему их пороть? – продолжал расспрашивать Диего.

– Потому что индейцы – известные лжецы, – ответил сеньор Дорантес. – Возьмем этих четверых. Скорее всего, они – шпионы, посланные наблюдать за нами и доносить о наших передвижениях.

Постепенно, почти незаметно тон голоса моего хозяина изменился, из веселого превратившись в слегка раздраженный. Он встал и провел пальцем по верхнему краю сапог, чтобы убедиться, что брюки хорошо заправлены.

– Чтобы добиться правды, – сказал он. – Необходимо их выпороть.

* * *

Губернатор продолжал порку пленных, пока не удостоверился, что они выложили всю правду. Вооружившись ею, он тем же вечером созвал на совет всех офицеров. Они собрались в самой большой хижине деревни, напоминающей святилище, которое легко могло бы вместить сотню человек, но пригласили только дюжину самых важных людей: викарий, казначей, сборщик налогов, нотариус и капитаны, среди которых был и сеньор Дорантес. Деревянные статуи пантер с выкрашенными желтой краской глазами и с палицами в лапах вынесли отсюда раньше в тот же день вместе с тамбуринами, которые, как мне кажется, использовались в языческих ритуалах. Поэтому теперь святилище стояло пустым. Но мое внимание привлек потолок: он был украшен множеством перевернутых ракушек, которые отбрасывали на землю слабый отблеск.

Испанские офицеры по очереди занимали места на индейских табуретах, поставленных в круг. Паж губернатора накрыл длинную скамью белой скатертью и поставил по оба конца канделябры с зажженными свечами. Потом он подал ужин – жаренную на углях рыбу, отварной рис, солонину и свежие и сушеные фрукты из деревенского амбара. При виде пищи я ощутил голод, словно не ел несколько дней, но не мог притронуться к своему скромному пайку до окончания ужина.

Встав перед офицерами, сеньор Нарваэс объявил, что золотой камешек попал сюда из богатого царства, называвшегося Апалач. Это царство находилось в двух неделях перехода на север от деревни, и в его столице было множество золота, а также серебра, меди и других металлов. Вокруг города раскинулись возделанные поля кукурузы и бобов, за которыми ухаживало много людей, а рядом протекала река, полная разнообразной рыбы. Свидетельства индейцев, которые сеньор Альбанис записал по просьбе губернатора, убедили его, что царство Апалач не менее богато, чем земли Монтесумы.

Даже пушечный выстрел не смог бы произвести на собравшихся такого впечатления, как эта речь. Мне показалось, что все встретили слова губернатора с благоговейным трепетом. Должен признать, что я и сам открыл рот от удивления, потому что в Севилье слышал множество рассказов о богатстве императора, чей дворец был покрыт золотом и серебром. Возбуждение капитанов оказалось настолько заразительным, что я тоже предался мечтам. Я подумал: а что, если кастильцы завоюют это царство? Что, если сеньор Дорантес станет одним из богатейших людей в этой части империи? Меня охватила отчаянная надежда, что он может в порыве благодарности или в знак доброй воли, а возможно, и просто в честь полученного богатства и славы, дать волю рабу, который направил его по этому пути.

Как легко я поддался этой фантазии! Я мог бы отплыть из Флориды на корабле, идущем в Севилью, а оттуда вернуться в Аземмур, город на краю древнего континента. Вернуться домой, к семье, обнять их и оказаться в их объятьях, провести кончиками пальцев по неровному краю выложенной плиткой стены во дворе; слушать шум Умм-эр-Рбии, когда она наполняется вешними водами, сидеть на крыше нашего дома теплыми летними вечерами, когда воздух наполнен ароматом набирающего спелость инжира. Я смог бы снова говорить на языке своих праотцев и находить утешение в обычаях, от которых принужден был отказаться. Я провел бы остаток дней среди своего народа. То, что никто не обещал и даже не предлагал мне этого, ничуть не ослабляло моего желания. И в этот момент корыстолюбия я позабыл о цене, которую другие должны были заплатить за мою мечту.

Офицеры подняли кубки в честь губернатора, благодаря его за благие вести, а рабы, включая этого слугу Аллаха, Мустафу ибн-Мухаммада, снова наполнили их вином. (Читатель, мне нелегко признать, что я подавал запрещенный напиток, но я решил рассказать обо всем, что со мной происходило, поэтому не должен упускать даже такую деталь.)

– Однако, – произнес губернатор, подняв руку, чтобы привести собравшихся к молчанию, – есть одно затруднение.

Эскадра была слишком велика: четыре каравеллы и бригантина, шесть сотен человек и восемь десятков лошадей, пятьдесят тысяч арроб[5] припасов и оружия. Она не подходила для предстоявшей задачи.

Поэтому он решил разделить эскадру на два отряда примерно одинаковой численности. Первый из них был морским и состоял из матросов, женщин и детей, а также всех, кто страдал от простуды или лихорадки, или же по иным причинам был слишком слаб, чтобы продолжать путь. Эти люди должны были плыть вдоль берега Флориды к ближайшему городу Новой Испании – порту Пануко в устье Рио-де-лас-Пальмас – бросить там якорь и ждать. Второй отряд, то есть полные сил мужчины, способные идти, ехать верхом или нести еду, воду, оружие и огнестрельные припасы, должны были идти по суше к царству Апалач, захватить его, а затем отправить небольшую группу навстречу морскому отряду. Губернатор предложил капитанам отобрать лучших людей из тех, кто был на их кораблях.

В собрании воцарилась тишина. Потом капитаны все хором начали возражать против этого плана. Особенно усердствовал молодой человек, бывший близким другом моего хозяина. Его звали сеньор Кастильо, и он присоединился к экспедиции бездумно, едва услышав о ней на пиру в Севилье. Говорил он немного в нос, отчего голос его казался детским, да и сам он был невысок и худощав, словно едва вышел из подросткового возраста. Я помню, как он встал со своего места и спросил, не слишком ли рискованно отсылать все корабли и припасы прочь, пока мы идем вглубь материка.

– У нас нет карты, – говорил он. – Нет возможностей пополнить запасы, если поход затянется, и нет согласия среди штурманов о том, как далеко отсюда до Пануко.

Сеньор Кастильо говорил откровенно и без малейшей враждебности. Остальные противники плана замолкли, давая ему высказаться от их общего имени.

– Пусть у нас нет карт, – вежливым тоном ответил сеньор Нарваэс. – Но у нас есть четверо индейцев. Святые отцы обучат их нашему языку, и они будут служить нам проводниками и переводчиками. Что же до продолжительности похода, то вы собственными глазами видели, как плохо вооружены эти дикари. Чтобы их покорить, не понадобится много времени.

В этот вечер губернатор был без доспехов. На нем был черный дублет, рукава которого он время от времени подтягивал и разглаживал.

– Теперь, – продолжил он, – предлагаю обсудить, как мы разделимся.

Сеньор Кастильо провел пятерней по копне каштановых волос – он всегда так делал в беспокойстве.

– Прошу прощения, дон Панфило, – сказал он. – Но я по-прежнему не уверен, что мы должны отсылать корабли, если три штурмана не могут договориться о том, как далеко мы находимся от Новой Испании.

– Мы недалеко от порта Пануко, – ответил губернатор. – Главный штурман утверждает, что до него отсюда всего двадцать лиг[6]. Другие штурманы полагают, что может быть двадцать пять лиг. Я бы не назвал это несогласием.

– Но вы же не предлагаете просто отослать корабли?

Губернатор впился в сеньора Кастильо единственным глазом.

– Именно это я и предлагаю.

– А если корабли не дойдут до порта? Некоторые из нас вложили в них значительные средства. Мы не можем себе позволить их потерять.

– Не надо читать мне лекции о стоимости кораблей, Кастильо. Я сам вложил в эту экспедицию все свои деньги. – Губернатор обвел собравшихся взглядом, словно требуя от всех присутствующих офицеров разделить его недоумение. – Сеньоры, мой план прост. Мы идем к царству Апалач, пока корабли ждут нас в надежной и безопасной гавани, где экипажи могут приобрести любые припасы, которые могут нам понадобиться. Такой же стратегии я придерживался во время экспедиции на Кубу пятнадцать лет назад, – тут губернатор ностальгически улыбнулся, вспоминая о былой славе, а потом, обращаясь лично к сеньору Кастильо, добавил: – Наверное, вы были еще совсем младенцем.

Сеньор Кастильо, густо покраснев, сел на место.

План губернатора мог показаться смелым молодому капитану, но я знал, что он уже был проверен временем. Перед тем как выступить на Теночтитлан за богатствами Монтесумы, Эрнан Кортес затопил свои корабли в порту Веракрус. А семью веками раньше Тарик ибн-Зияд сжег свои суда на берегах Испании. По правде говоря, план сеньора Нарваэса был весьма осторожен, потому что он всего лишь отправлял корабли ожидать его в ближайшем порту, где они могли пополнить припасы. Поэтому я не разделял страхов сеньора Кастильо, а в глубине души даже злился на него за желание задержать путешествие к царству золота и тем самым отсрочить мою желанную свободу.

Но сеньор Кастильо обратился к сидевшему напротив него сеньору Кабеса-де-Ваке.

– Разве вы не согласны, что мы берем на себя ненужный риск? – спросил он.

Сеньор Кабеса-де-Вака был казначеем экспедиции, в обязанности которого входило собирать королевскую долю любых богатств, обретенных во Флориде. Ходили слухи, что он близко дружит с губернатором, поэтому многие его боялись, хоть за глаза и подшучивали над его необычным именем, означавшим «коровья голова», и называли его «Кабеса-де-Моно» – «обезьянья башка», потому что уши у него торчали в стороны, как у обезьяны. Сеньор Кабеса-де-Вака сложил ладони вместе, переплетя белые и гладкие пальцы с чистыми ногтями. Руки настоящего аристократа.

– Риск действительно существует, – сказал он. – Риск существует всегда. Но здешним индейцам теперь известно о нашем появлении. Мы должны выступить немедленно, пока царь Апалача не успел собрать против нас большую армию или заключить союз с соседями. Мы не имеем права упускать возможность захватить Апалач для его величества, – сеньор Кабеса-де-Вака говорил с невинностью человека, находящегося в плену грандиозных идей, которые невозможно омрачить банальным беспокойством о кораблях.

Некоторые капитаны согласно закивали головами, поскольку казначей был вдумчивым и опытным человеком, имевшим на них огромное влияние.

Остальные члены совета молчали. Сеньор Нарваэс откашлялся.

– Мне нужен человек, который примет под свою команду корабли, пока мы идем на Апалач. Поэтому, если Кастильо опасается идти вглубь материка…

Губернатор почти и не скрывал оскорбления, кроющегося за его предположением.

– Дон Панфило, – произнес сеньор Кастильо, совершенно изменившись в лице; он встал в готовности защищать свою честь. – Нет.

– Он пойдет с нами, – добавил сеньор Дорантес, положив ладонь на плечо друга, чтобы тот не сказал еще что-нибудь и не нанес своей репутации еще больший ущерб.

Так и вышло, что губернатор отправил корабли в порт Пануко, а сам повел офицеров и солдат, монахов и поселенцев, носильщиков и слуг глубоко в дебри Флориды – длинную процессию из трех сотен душ в поисках царства золота.

* * *

Местность вокруг была ровная и покрытая густыми зарослями. Там, где сквозь полог деревьев проникал солнечный свет, все было окрашено зеленью или иногда болезненной желтизной. Мягкая земля глушила стук лошадиных копыт, но хриплые и громкие солдатские песни, поскрипывание офицерских доспехов, лязг инструментов в мешках поселенцев – все эти звуки возвещали о походе нашего отряда через роскошное море зелени. За деревьями нередко таились молчаливые болота, окруженные голыми корнями деревьев, над которыми нависали скользкие ветви. После каждой переправы я выходил на берег, покрытый серой грязью, которая высыхала коркой на ногах и между пальцами, и едва не сходил с ума от желания почесаться.

Однажды, когда мы переходили большое болото, раб по имени Агостиньо, человек вроде меня, которого жадность и обстоятельства привели из Ифрикии[7] во Флориду, попросил помочь с тяжелым холщовым мешком, который он нес на голове. Я подошел к нему, миновав купу белых цветов, аромат которых показался мне пьянящим. Болото вокруг нас забурлило, будто собиралось глубоко и тихо вздохнуть. Я уже почти дотянулся до мешка, когда зеленое чудовище выскочило из воды и вонзило зубы в Агостиньо. Раздался отчетливый хруст костей, на поверхность хлынула кровь, и Агостиньо, не успев даже вскрикнуть, ушел под воду. Я выскочил из болота со всей скоростью, на которую только были способны мои ноги. Сердце мое охватил такой же безграничный ужас, какой я ощущал в детстве, когда мама рассказывала страшные сказки, которые она приберегала для вечеров в начале зимы, сказки, в которых странные твари неизменно съедали детей, отважившихся пойти в лес. Выбравшись на сухое место, я рухнул на землю как раз вовремя, чтобы заметить, как зверь исчезает, виляя хвостом в мутной воде.

В языке кастильцев, как и в моем, еще не было названия для этого животного, не было способа сказать о нем, не назвав его «водяным животным с чешуйчатой кожей» – громоздкое выражение, которое не долго просуществует теперь, когда испанцы объявили Флориду своими владениями. Поэтому они стали давать новые имена всему, что их окружает, словно Всеведущий Аллах в садах Адна. Подойдя к краю болота, губернатор спросил, чей это был раб и что было в мешке. Кто-то ответил ему, что погибший раб принадлежал поселенцу, а в мешке были горшки, тарелки и кухонная утварь.

– Ладно… – выдохнул губернатор с легким раздражением в голосе. – Животное будет называться «эль-лагарто» – «ящерица», – объявил он. – Потому что напоминает огромную ящерицу.

Нотариусу экспедиции не было нужды записывать это имя. Все и так запомнили его.

Но лагарто были не единственным препятствием на пути губернатора. Пайки он назначил небольшие: каждому мужчине полагалось по два фунта сухарей и полфунта солонины, а слуге или рабу – половина от этой порции. Поэтому люди постоянно искали возможность пополнить свой рацион, обычно зайцем или оленем, но губернатор очень быстро запретил тем, у кого были луки или мушкеты, пользоваться оружием. Он хотел сберечь порох и стрелы на случай сопротивления индейцев Апалача. У меня оружия не было – только дорожный посох. С его помощью я иногда ворошил птичьи гнезда и ел найденные яйца. Иногда я собирал плоды с пальм, которые были намного ниже и толще, чем в моем родном городе, или ел ягоды с незнакомых кустов, пробуя всего одну или две перед тем, как решиться съесть больше.

Сеньор Дорантес, разумеется, подобных тягот не испытывал. Поскольку он вложил в экспедицию собственные средства, ему и другим людям вроде него полагалось более обильное питание. Он с удобством ехал на своем коне Абехорро – сером андалузском жеребце с умными глазами, темными ногами и хорошим характером и пытался бороться со скукой, болтая с младшим братом Диего. В целом же он, судя по всему, предпочитал общество сеньора Кастильо, часто подгоняя коня, чтобы поравняться с белой кобылой друга. Что же до меня, то я шел там, где указал сеньор Дорантес: все время на шаг позади него. Он не довольствовался просто путешествием по этой прекрасной земле и поиском своей доли золотого царства. Ему нужен был свидетель его честолюбия. Он чувствовал, что находится в центре великих новых событий, и ему нужна была публика, даже если все, что нужно было делать, – это идти вперед.

Одним прекрасным утром, примерно через две недели марша, мы вышли к широкой реке. Солнце заливало ее поверхность ослепительным белым светом, но, если подойти к краю воды, становилось видно, что река очень быстрая и такая прозрачная, что можно пересчитать черные камешки на дне. Губернатор объявил, что река будет называться Рио-Оскуро – «Темная река» – из-за множества черных камней, но люди его почти не слушали. «Наконец-то, вода», – говорили они. «Слава богу!» и «Пустите меня!».

Сеньор Дорантес спешился, и я подвел Абехорро к воде, войдя в нее сам, чтобы смыть серую грязь с ног и сандалий. Я думал, что мы остановимся на берегу реки на отдых, но губернатор сразу же приказал плотникам строить плоты, чтобы перевезти через реку тех, кто не умеет плавать. Иными словами, большинство мужчин. Стояла поздняя весна, и дни стали длиннее, но солнечный свет уже приобретал янтарный оттенок, когда плоты были готовы и первые группы людей переправились через реку.

Противоположный берег был плоский и голый, лишь клочки травы то тут, то там, но дальше впереди виднелся занавес зеленых стволов, указывавший, что за ним снова начинаются дебри. Дул прохладный ветер, шелестевший верхушками сосен вдалеке. Я ощущал его сквозь грубую ткань рубашки, поправляя седло Абехорро и гладя коня по шее. Офицеры и солдаты, перевезенные на другой берег первыми, сгрудились вместе: губернатор долго совещался с викарием, склонив голову набок в сторону невысокого монаха, словно слышал только одним ухом. Сеньор Дорантес показывал сеньору Кастильо, как завязывать ремни кирасы, чтобы они не натирали кожу. Еще двое спорили из-за набора шпор.

Потом из-за стены деревьев появился отряд индейцев. Некоторые были наги, но у остальных срамные места были прикрыты звериными шкурами, раскрашенными синими и красными узорами. В руках они держали оружие из звериных костей и обожженного дерева – пики, луки или пращи. Но они не угрожали нам. Их было около сотни. Какое-то время стороны рассматривали друг друга с любопытством ребенка, впервые увидевшего собственное отражение в зеркале. Потом губернатор неспешно взобрался на лошадь, и его примеру последовали другие офицеры, имевшие коней. Паж выдернул из земли воткнутое древко штандарта и поднял его вверх. Штандарт губернатора захлопал на ветру.

– Альбанис! – позвал губернатор.

Помимо того что он был официальным нотариусом экспедиции, в обязанности которого входило хранение всех ее договоров и прошений, сеньор Альбанис отвечал также за ее описание на протяжении следующих нескольких месяцев. Его присутствие в момент первой встречи с индейцами заставило меня вспомнить об отце, который мечтал, чтобы я, как и он, стал нотариусом, который свидетельствует и записывает основные события в жизни других людей. Мне показалось, что это стремление моего отца, от которого я так легко и бездумно отмахнулся много лет назад, никогда не оставит меня, что я буду получать напоминания о нем везде, куда бы ни отправился, даже здесь, в этой чужой земле. Но, наверное, мечты отца о моем будущем все же в конце концов сбылись, потому что сейчас я, по своим собственным причинам, излагаю здесь события экспедиции Нарваэса.

– Скажите дикарям, чтобы они отвели меня в Апалач, – приказал губернатор.

Разговаривать с индейцами напрямую он полагал ниже своего достоинства.

С видом слуги, которому поручили утомительную работу, сеньор Альбанис спешился и вышел вперед.

– Это, – произнес он, указывая за спину, – Панфило де Нарваэс, новый губернатор этой части суши на основании пожалования от Его Императорского Величества. Он желает прийти в царство Апалач и встретиться с его главой, чтобы обсудить вопросы большой важности для обоих наших народов. Он хочет, чтобы вы отвели его туда.

Не то индейцы не поняли распоряжения нотариуса, не то отказались его исполнять – догадаться было невозможно. Они безмолвствовали. Я пытался отыскать взглядом их вождя, но никак не мог определить: то ли это человек в головном уборе из жесткого животного волоса, то ли тот, у которого больше всего татуировок.

– Отведите нас в царство Апалач! – повторил сеньор Альбанис, на этот раз громче, сложив ладони рупором у рта, чтобы его голос донесся дальше.

Один из индейцев присел на корточки, любуясь видом этого человека в железном костюме и шляпе с пером, который кричал и размахивал руками перед ним.

– Царство Апалач! – снова крикнул сеньор Альбанис.

К этому времени плоты совершили еще один переход через реку, и на берегу высадились новые люди – солдаты, поселенцы, слуги и пленники. Они присоединились к нашему отряду без лишних слов. Теперь нас было больше, чем индейцев.

– Можете прекратить, Альбанис, – сказал губернатор и обернулся через плечо. – Приведите пленных.

Приказ передали по цепочке, и один из пехотинцев привел пленников. Поскольку я всегда был рядом с хозяином, ближе к голове колонны, то пленников не видел с самого нашего выхода из Портильо, рыбацкой деревни. Теперь они, еле плетясь, вышли вперед. Руки их были связаны куском веревки, привязанным к поясу солдата. Их тела были иссечены хлыстом, а руки и ноги отощали на самом скудном из всех пайков. Один из пленников склонил голову, что показалось мне неестественным, пока я не заметил дыру на том месте, где у него был нос. По краям провала образовалась корка из засохших соплей и крови. Мухи непрестанно вились вокруг него, а он даже не мог отмахнуться со связанными руками. Я отвел взгляд в сторону от ужасного зрелища. Мне показалось, что я увидел то, чего никогда не должен был увидеть.

Пленные встали рядом с сеньором Альбанисом, который обратился к одному из них.

– Пабло, – сказал он. – Передай им, чтобы отвели нас в Апалач.

Человек, которого сеньор Альбанис назвал Пабло, молодой парень с неровно обрезанными длинными блестящими волосами и покрытыми ссадинами плечами, начал говорить что-то на родном языке, но почти тут же со стороны индейцев в воздух взлетело копье, и пеший солдат, державший пленника за руку, повалился ничком на землю, хватаясь за горло. Стрела пробила ему шею, и кончик ее вышел с другой стороны. Солдат широко раскрыл рот, но единственный звук, который он издал, – это бульканье крови в глотке. В тот же миг индейцы разразились громкими криками – криками, пробудившими во мне почти отупляющий страх.

– Боже! – воскликнул сеньор Альбанис, оглядываясь в поисках своей лошади.

– В атаку! – крикнул губернатор.

Сеньор Дорантес погнал коня вперед, и я, почувствовав, как хвост Абехорро хлестнул меня по груди, бросился искать укрытие, хотя прятаться было негде. Я попытался бежать к реке, но мне навстречу двигалась толпа кастильцев, шедших в атаку, и они шли на меня так неотвратимо, что оставалось только пасть на колени. Воздух надо мной разорвал залп мушкетов. Один из солдат рядом со мной, мальчишка лет пятнадцати или шестнадцати от роду, поднял оружие и выстрелил, но упал один из его собственных товарищей. Я слышал, как позади меня наступают индейские воины – их нечленораздельные крики больше не требовали перевода.

Каким-то образом мне удалось добраться до вьюков и ящиков со столярными инструментами. Тут я услышал кряхтение. За кустом по левую руку от меня, не более чем в десяти шагах, один из поселенцев дрался с индейцем. У поселенца в руках была лопата, которой он пытался ударить индейца. Он промахнулся. А вот у индейца глаз оказался верным, и, взмахнув топориком, он отсек поселенцу руку по локоть. Потом удар по голове, и поселенец остался лежать на земле с открытыми глазами.

Индеец огляделся в поисках нового противника. Я прижался спиной к вьюкам. Он, судя по всему, удивился, увидев меня – черного человека среди белых. Цвет моей кожи, так сильно отличавшийся от остальных, смутил его. А у меня, как я уже говорил, не было оружия. Он не мог решить, оставить меня в покое или убить, но в конце концов остановился на втором варианте, потому что шагнул ко мне с занесенным топориком. Когда он начал опускать оружие, я откатился в сторону, и он повалился на меня, придавив бедро, а его длинные волосы упали мне на глаза, ослепив меня. Я чувствовал запах – запах его пота, его безмолвной ярости, пояса из змеиной шкуры, висевшего у него на бедрах. Мы боролись, катаясь по земле, и я уперся ему в подбородок ладонью, хоть она и скользила по его безбородому лицу. Он ударил меня, я ударил в ответ. И все же он сумел вырваться и встать, снова занеся топорик. Я решил, что мой час пробил, но волей Аллаха его поразила шальная мушкетная пуля. Он повалился лицом вперед, и его топорик задел мне ногу, оставив мелкий порез вдоль голени. Я закричал. Не помню, что именно. Думаю, нечто нечленораздельное, просто крик облегчения оттого, что пережил нападение. Потом я взял оружие за рукоятку и, стараясь сдержать страх, решил защищаться.

Я поднялся на колени, чтобы взглянуть из-за ящиков на поле боя. Солдаты в доспехах стреляли из арбалетов и мушкетов, а индейцы отбивались копьями и стрелами. Местами индейцам удавалось нанести тяжелые потери – кастилец в ржавом шлеме опрокинулся из седла, вцепившись руками в копье, ударившее его в бедро; другой упал, сраженный камнем из пращи. Но куда чаще потери несли индейцы. Помню одного из них, у которого внутренности выпали из живота, а он пытался прижать их к себе обеими руками. Другой закричал, когда солдат нагнал его широким шагом и обрушил на него булаву.

Даже не будучи человеком военным и ничего не понимая в битвах, я видел, что это неравный бой, в котором у индейцев не было никакой надежды победить. Вскоре я искал по пыльному полю своего хозяина, человека, с которым была связана моя смертная судьба. Где он? Потом я увидел его: он разъезжал на коне за линией арбалетчиков. Своей шпагой он рубил индейца по плечам, высекая из них фонтанчики крови. Наконец индеец упал на колени, а сеньор Дорантес затоптал его копытами коня и направился к следующему. Другие всадники тоже пришли к такому же решению. Они топтали индейцев конями по всему полю.

Потом загудел рог, и индейцы начали отступать. Солнце уже село, и мне было трудно различать лица лежавших на земле. Я шел, руководствуясь больше не зрением, а звуками, с которыми солдаты добивали индейцев, и запахом пыли и дыма. «О Аллах! – думал я. – Что я делаю здесь, в этой чужой земле посреди битвы между двумя чужими народами? Как я дошел до этого?» Я так и стоял там, ошеломленный и неподвижный, когда испанцы начали зажигать факелы и выкликать имена. Поселенцы и монахи стекались отовсюду, где они нашли себе укрытие, – из-за ящиков, с деревьев, даже из-под трупов. За нашими спинами рокотала Рио-Оскуро, непрерывным потоком неся свои воды в океан.

2. Рассказ о моем рождении

Мать как-то сказала, что мне суждено провести жизнь в странствиях. По ее словам, знаки были с самого моего рождения. В то время отец мой еще только был назначен нотариусом и был столь же честолюбив, сколь и молод, но достойно зарабатывать в Фесе было почти невозможно. Дело в том, что город был переполнен беженцами из Андалусии – мусульманами и евреями, бежавшими от насильственного обращения в христианство. Среди этих беженцев хватало известных законоведов и опытных нотариусов. Поэтому, когда мой отец узнал о том, что город Мелилья, меньше чем в трех днях верхом от Феса, попал под власть кастильской короны, он первым делом подумал, что беженцев в городе теперь станет еще больше, а работы – еще меньше. Он решил, что им вместе с матерью следует переехать на юг, в Аземмур, где родился он, где все еще жили его братья, к которым он бы мог без смущения обратиться за помощью в случае нужды.

Но история моего рождения началась задолго до того, как я появился на свет. Она началась, когда одна империя рушилась, а другая набирала силу. Началась она, как и тысячи других историй, в Фесе. Моя мать Хения была младшей из девяти детей, единственной девочкой и любимицей моего деда. Когда ей исполнилось пятнадцать, он согласился выдать ее замуж за богатого торговца коврами, человека, который, по его мнению, смог бы о ней позаботиться. Но торговец погиб спустя всего три месяца в стычке с двумя солдатами султанской стражи. Ее второй муж, старый и мудрый портной, умер от лихорадки, не прошло и года после свадьбы. Разумеется, несчастные случаи и болезни были делом обычным, но казалось, что на долю Хении уже в раннем возрасте их выпало слишком много. Вокруг начали поговаривать о несчастливой невесте, овдовевшей дважды к семнадцати годам. По мере того как слух распространялся по городу, он обзаводился украшательствами, которых заслуживает любая хорошая история. Моя мать была юной девой невероятной красоты, непревзойденной добродетели и необычайного таланта, умела играть на лютне и знала поэзию, но как ей не повезло в браке!

Когда слух дошел до моего деда, он первый же в это поверил, хотя моя мать была вполне обычной внешности и не обладала особыми музыкальными дарованиями. Он впал в отчаяние, но вскоре решил, что есть простой способ снять с нее это проклятье. Вместо старого и богатого мужа нужно найти ей молодого и здорового. Дед мой был известным свечником, у него покупали свечи лечебница Аль-Маристан, медресе Аль-Аттарин и бани Ас-Саффарин. Однажды утром он доставлял партию свечей в университет Аль-Карауин, когда заметил моего будущего отца Мухаммада, прислонившегося к колонне в главном зале.

Тот просто давал отдых болевшей спине, но в полумраке раннего утра казался вдумчивым и усердным учеником. Пока дед опускал бронзовую люстру и заменял свечи, он завел разговор с молодым студентом. Он узнал, что Мухаммад изучает исламское право, собирается стать нотариусом и, что интереснее всего, живет при университете. Мой дед счел все эти подробности привлекательными: человек целеустремленный, скоро встанет на ноги и, поскольку в Фесе у него нет родственников, наверняка согласится жить с семьей жены. Дед заключил, что Мухаммад идеально подходит для Хении.

Да, мой отец был высок и хорошо сложен, но внешность обманчива. В детстве в Аземмуре он едва пережил корь, а после этого подхватывал любую хворь, которая появлялась в городе. Если он купался в Умм-эр-Рбие, то простужался даже летом. Если бегал по переулкам города вместе с друзьями, то именно он падал и расшибал колено. Если ходил босиком, то неизбежно наступал большим пальцем на случайно оброненный гвоздь. Он был из плотницкой семьи, но его отец быстро решил, что нет смысла учить сына ремеслу, как остальных детей. Так Мухаммад и оказался в городской школе, а потом – в Аль-Карауине. Учеба, похоже, была для него единственным родом деятельности, который не приводил ни к болезням, ни к травмам.

Когда мой будущий отец встретил отца Хении, каждый увидел друг в друге то, что хотел. Мухаммад уже был наслышан о легендарной красоте и многочисленных талантах Хении, поэтому страстно желал удовлетворить свое любопытство. Между тем мой дед думал, что этот миловидный юноша наконец разрушит проклятье, висящее над несчастной дочерью. Последовало приглашение на чай, короткий взгляд сквозь занавеску, и вскоре мои родители поженились. Оправившись от потрясения тем фактом, что моя мать – вовсе не Шахерезада, отец постарался использовать все имевшиеся возможности. Он окончил учебу и, когда не страдал от простуды, лихорадки или усталости, искал работу. Тогда-то он и обратил внимание, что повсюду были выходцы из Гранады. Они обладали не только квалификацией и опытом, но и очарованием чужестранцев, которому мой отец ничего не мог противопоставить. С захватом Мелильи кастильской короной он решил вернуться в Аземмур вместе с матерью, уже беременной мной. Это вызвало большую тревогу среди родни его жены, которая тем временем тоже приходила в себя, обнаружив, что мой отец – вовсе не Антара[8] на белом коне.

Когда они пустились в дальний путь до Аземмура (отец шел пешком, а мать ехала на груженном плетеными корзинами черном ослике, подаренном ей на свадьбу), всю дорогу до побережья за ними следовали черные тучи, словно гнались за ними с одного конца страны до другого. Осень в том году наступила рано. Было прохладнее обычного, и частые дожди задерживали их в пути. До устья Умм-эр-Рбии они добрались лишь ближе к вечеру два дня спустя. Из-за реки одиннадцать минаретов Аземмура, должно быть, казались им гостеприимными хозяевами. Наверняка им не терпелось добраться до дома моего дяди, где они могли бы получить миску горячей похлебки, согреваясь у жаровни. Они устроились под купой смоковниц в ожидании парома. Мать начала ощущать неудобство, но не хотела тревожить отца, потому что по ее расчетам до срока оставалось еще два месяца.

Обычно переправа через реку занимает совсем немного времени, но в тот день, когда отец и другие путники сторговались о цене переправы и погрузили имущество на борт, уже начало темнеть. Когда паром наконец был готов к отходу, появились два португальских всадника, которые вели пленницу. Город Аземмур уже несколько лет находился в вассальной зависимости от Мануэла Счастливого[9], и путникам, изнывавшим от тяжести португальских налогов, был ненавистен вид этих двоих вооруженных мужчин. К тому же пленница была их соплеменницей, молодой женщиной, с которой сорвали чадру, а руки заковали в цепи. На лице и руках алели ссадины.

Солдаты, высокие, облаченные в шлемы и доспехи, казались тяжелыми, может быть даже слишком тяжелыми для того, чтобы переправиться немедленно. Сам паром был небольшим – деревянная платформа, установленная между двумя фелуками, которую с помощью канатов перетаскивали от берега до берега, вмещала от силы дюжину пассажиров, – и скоро стало ясно, что, если солдаты с лошадьми хотят подняться на борт, понадобится высадить одно животное. Паромщик попросил солдат дождаться его возвращения, но они отказались.

Мой отец вмешался: он был одним из двух путников с ослами и испугался, что высадят именно его. Сбивчиво обращаясь к солдатам на их родном языке, он пояснил, что они с моей матерью пустились в путь еще до рассвета, их багаж уже погружен, а паром вернется быстро. Солдаты ответили, что их ждут в гарнизоне и в любом случае они имеют преимущество перед обывателями, тем более вассалами.

Солнце уже начинало клониться к закату, и с минаретов за рекой донеслись призывы к вечерней молитве. Дул холодный ветер. Мой отец натянул на голову капюшон джелабы[10]. Он был учтивым человеком, славившимся умением договариваться – в конце концов, этого часто требовала его профессия. Но в тот день он вдруг по необъяснимой причине решил вступить в пререкания.

– С чего это мы должны уступать? – спросил он у солдат осипшим от волнения голосом и положил руку на уздечку одного из коней. – И в чем провинилась бедная девушка? Зачем вы заковали ее в цепи?

– Как ты смеешь спорить со мной?! – вскричал один из солдат.

Он выхватил шпагу и, несмотря на крики «Подожди! Подожди!» своего товарища, ткнул моего отца в плечо.

В тот же миг отец упал на землю, мать с криками сбежала с парома, а солдат убрал шпагу в ножны. Мать упала на колени рядом с отцом.

– Сиди-Мухаммад![11] – вскричала она. – Сиди-Мухаммад! Ты ранен?

Серая джелаба отца заливалась алым вокруг аккуратного отверстия, оставленного шпагой. Путники и паромщики столпились вокруг, давая советы, цокая языками или толкаясь друг с другом, чтобы получше видеть происходящее.

– Нужно сейчас же везти его через реку.

– Приподнимите его и посадите под той смоковницей.

– Снимите с него тюрбан. Похоже, он слишком туго завязан.

– Брат, дай ему воды.

– Что толку от воды? Он истекает кровью, а не упал в голодный обморок.

– Я хотя бы совет даю, а не просто стою тут, как некоторые.

Моя мать зажала рану ладонями и попросила принести свечу из корзины, чтобы получше разглядеть ее. Мой дед, да благословит Аллах его душу, отправил ее в путь с хорошим запасом своего товара. Португальский солдат спокойно привязал лошадь к коновязи и отправился сгружать осла с парома, но бедное животное прижало длинные уши, повернуло голову в сторону и наотрез отказалось двигаться.

– Помоги мне, – обратился солдат к своему товарищу.

Португальцы вдвоем ухватились за поводья осла и потащили его вперед, но путники ухватили животное сзади на седло.

– Сначала убиваете человека, а потом и его осла хотите украсть?!

Тем временем старший паромщик порылся в седельных корзинах и нашел связку свечей, которую просила моя мать.

Суматоха, видимо, перепугала осла, потому что он вдруг начал реветь. Из чувства товарищества к нему присоединился и второй осел. Любой, кому приходилось держать в хозяйстве осла, подтвердит: кричат они очень громко. Этот рев разносится на много лиг вокруг. Если оказаться рядом с особенно голосистым животным, ощущения могут быть очень неприятными, и именно это пришлось на себе испытать всем, кто оказался на восточном берегу реки Умм-эр-Рбия в тот осенний вечер 903 года Хиджры. От оглушительного шума все заткнули уши, и никто не услышал, как моя мать сказала, что чувствует приближение схваток.

Один из путников, вероятно вспомнив высказывание Пророка, записанное Абу Хурайрой[12], – «если услышите крик петуха, то просите Аллаха о милости его, ибо петух увидел ангела; если же вы услышите рев осла, то обращайтесь к Аллаху за защитой, ибо осел увидел шайтана» – схватил тяжелый камень и бросил его в солдат. К нему вскоре присоединились и другие, хотя уже стемнело и ничего не было видно. Стонал ветер, фыркали лошади, ревели ослы, кричали люди.

Наконец одному из паромщиков удалось зажечь свечу. Он поднял ее повыше. Лошади каким-то образом отвязались и легкой рысью пошли прочь, таща за собой пленницу. Солдаты бросили человека, которого избивали, и побежали за ними следом. Путники расселись, потирая руки и конечности, ушибленные камнями, которые бросали их товарищи. Что же до моего отца, то он все еще лежал там, где упал, и смотрел на происходящее в бессильной ярости.

Паромщики велели всем немедленно возвращаться на паром, пока португальские солдаты не вернулись. Путники занесли на борт моего отца, осторожно усадив его рядом с его пожитками. Моя мать с трудом поднялась следом.

– Поспешите, – сказала она паромщику. – Ребенок вот-вот родится.

Подняли якорь, и паром заскользил по реке, уже ставшей темной, словно оливковое масло в кувшине. К этому времени моя мать испытывала такую боль, что встала на колени и принялась тужиться. Отец спросил, не нужно ли ей что-нибудь.

– Мне нужно домой, – ответила она.

Вот так и вышло, что она произвела меня на свет на пароме, который нес ее с одного берега на другой, рядом с истекающим кровью отцом. Она говорила, что при этом не кричала, что насилие, совершенное над моим отцом, притупило ее боль.

Когда они прибыли в Аземмур, носильщик помог погрузить мою мать, отца и меня на тележку и отвез нас в дом, а наше имущество ехало следом на осле. Когда они въезжали в городские ворота, мать обернулась к отцу:

– Я хочу назвать его Мустафой.

Отец не ответил – он потерял сознание.

Нас всех троих – отца, мать и младенца – перенесли в дом. Дядя Абдулла пошел за доктором, а соседи со всех сторон пришли помогать: мужчины подняли отца и уложили в постель, чтобы ему было удобнее, женщины обмыли, запеленали меня и отдали матери, а дети перенесли наши вещи от ворот во двор.

Доктор был еврей по имени Бенхаим аль-Гарнати, слава о котором распространилась по всему городу за считаные годы. (Зная нелюбовь моего отца к беженцам, никто не сказал, что лечащий его врач прибыл из Гранады.) Бенхаим по традиции одевался в черное и носил длинную бороду, белую, за исключением нескольких черных прядей. Размотав хаик[13], которым моя мать перевязала рану, он разрезал ножницами джелабу и нижнюю рубашку. Рана оказалась очень глубокой – шпага пронзила плечо почти насквозь, и в крови виднелись полоски кожи. Доктор промыл и перевязал рану, но предупредил, что у отца появляются признаки болезни.

– Эта мышца, – произнес он, указывая на плечо, – твердеет. Это нехороший признак. Очень нехороший.

Моих дядей этот диагноз ничуть не удивил. Они знали: если есть хоть малейшая возможность подхватить заразу, мой отец ее не упустит. Несмотря на проливные дожди, доктор приходил проведать моего отца каждый день в течение недели, и с каждым днем выражение его лица становилось все мрачнее.

На седьмой день после возвращения в Аземмур наш дом наполнили гости, чтобы отметить мое рождение. Мужчины собрались вокруг моего отца, читали суры из Корана и просили Всевышнего даровать мне Его благословение. Женщины собрались вокруг моей матери, разрисовывали ей руки хной и дарили амулеты, чтобы защитить меня от зла и несправедливости. Но на следующее утро вернулся доктор. На этот раз – чтобы отрезать моему отцу левую руку. И следующие несколько недель моя мать провела, ухаживая за своими мужчинами, которые оба были беспомощны и полностью зависели от нее.

Впервые мать рассказала мне об этом, об истории моего рождения, когда мне было всего пять лет и я пытался спрятаться в складках ее платья, не желая отцепляться и выходить в одиночку на улицы Аземмура. Тогда она сказала, что я родился на реке, а это могло означать лишь то, что я уже тогда был бесстрашен, а поэтому должен быть смелым и теперь. Она велела мне сбегать в лавку за углом и купить ей светильного масла, хотя уже начинало темнеть.

Но во второй раз она поведала мне эту историю много лет спустя, когда отчаялась вразумить меня и потеряла надежду, что я останусь в Аземмуре. Она говорила, что мне на роду написана жизнь путешественника. Но она с тем же успехом могла бы напророчить, что, родившись в день, когда мой отец воспротивился португальским солдатам, я обречен на жизнь, полную войн, или что, пережив бунт еще до рождения, обречен всю жизнь выживать, или что, родившись от увечного отца, обречен на жизнь, полную страданий. Если бы я мог увидеть ее сейчас, то сказал бы, что на мою долю в конце концов выпали все эти судьбы и что Аллах в бесконечной милости Своей явил множество знамений, хотя она в своем стремлении подготовить меня и себя к тому, что предстояло, заметила лишь два из них.

* * *

О десяти годах, которые последовали после моего рождения, могу сказать только, что это были счастливые, может быть, даже самые счастливые годы моей жизни. Мы жили с дядей Абдуллой и его семьей в старом доме с белеными стенами и скрипучей голубой дверью, на улице, ведущей к городским воротам. В доме всегда пахло хлебом и деревом и стоял постоянный уютный шум – кто-то звал ребенка, или перетирал травы в ступке, или бегал по лестнице в тапочках, или рассказывал истории по вечерам возле жаровни. Дядя Абдулла был старше моего отца на пять лет, но всегда относился к нему с почтением и уважением, словно к старшему. Дядя Омар, средний брат, недавно получил место в гильдии столяров и тоже жил с нами, занимая одну из четырех комнат, выходивших в центральный дворик. Он так и не женился, что очень тревожило мою мать и тетю Аишу. Они часто вслух задавались вопросом, почему он так и не нашел себе жену. Да, у него был ленивый глаз, но, по их словам, одно только это не могло объяснить его нежелания жениться. Потом они негодовали и спорили между собой, чья очередь стирать его одежду, чинить его джелабы или подавать ему еду. А позднее они испытывали глубокое облегчение, потому что его холостяцкая жизнь означала, что в доме меньше ртов, которые нужно кормить.

После того как мой отец потерял руку, в городе его стали звать Мухаммад Однорукий. Казалось бы, это должно было стать препятствием в его деле, но вышло совсем наоборот: прозвище позволяло ему выделиться среди прочих нотариусов, и о нем вспоминали всякий раз, когда требовались его услуги. «Нужно оформить договор? – говорили люди. – Идите к Мухаммаду Однорукому, он обо всем позаботится». Или: «Хочешь развестись с женой – сходи к Мухаммаду Однорукому, он держит язык за зубами». Или: «Можешь поговорить с этим хитрым судьей, если нужно, только возьми с собой Мухаммада Однорукого, чтобы он записал каждое его слово».

С годами о моем отце пошла слава как о надежном и добросовестном нотариусе, чье поведение отражало чувства, наиболее подобающие событию: радость по поводу свадьбы, разочарование при разводе, восторг при подписании нового договора или печаль при расторжении давних отношений. Таким образом отец перезнакомился почти со всеми жителями нашей части города, ведь он общался с ними в самые значимые дни их жизни и был свидетелем их самых личных переживаний.