Читать онлайн В стране уходящего детства бесплатно

* * *

Предисловие

Эта книга для вас и ваших детей. События в ней описаны ровно так, как я рассказываю о них своим детям-школьникам, – ну а раз они получают от неё удовольствие, значит, и другим подросткам она тоже, как они сами выражаются, «зайдёт».

Да и писать эту книгу было настоящим наслаждением. Мне было приятно вспомнить наше беззаботное школьное житьё на рубеже 1980-х и 1990-х годов, когда времени было навалом, а проблем, как и денег, – совсем никаких. Пусть и те мои сверстники, чьё взросление пришлось на последние годы Советского Союза, тоже улыбнутся, вспомнив себя, свою школу, друзей, одноклассников и учителей. Сегодня мы живём в другой стране и совсем иной жизнью, но нам, взрослым, иногда стоит оглянуться назад и улыбнуться той удивительной и неповторимой атмосфере последнего советского детства.

Это было уникальное время между двумя эпохами в жизни нашей страны. Время какого-то напряжённого, предгрозового спокойствия перед сменой исторических вех. Завершилась афганская война, ветшала экономика нашей страны, на центральных площадях городов СССР ревели бурные демократические митинги, готовящие крушение всей советской системы жизни. А наша жизнь была безмятежной, стабильной и размеренной, и никто из нас не беспокоился о том, что будет завтра, потому что и так было ясно: завтра будет только лето, и только его и стоит ждать. Наши родители всегда уходили из дома в восемь утра, а приходили в семь вечера. Мы, как и миллионы советских детей, ели на завтрак яичницу с колбасой, а на ужин котлеты с картошкой или с макаронами. Мы носили одинаковую школьную форму, одинаковые пионерские галстуки, осенние куртки и зимние пихоры, играли в одинаковые игрушки и катались на одних и тех же велосипедах. Одинаково жили все, и для нас это было совершенно нормальным.

Это было время абсолютной безмятежности в родительских душах, когда даже второклассники своим ходом добирались из дома до школы и обратно с ранцем за спиной и мешком со сменкой в руке – незаменимым оружием для коротких яростных битв в раздевалке. Никто не мучил нас дополнительными занятиями по китайскому языку, театральными студиями, курсами раннего развития и репетиторами, не нанимал нам ни нянь, ни гувернанток, не подвозил нас на встречу с друзьями на машине и не волновался за нашу судьбу на улицах города. За нашим досугом вообще никто не следил, если выполнялась наша священная семейная обязанность: покупка в ближайшем районном гастрономе двух батонов хлеба по 25 копеек (плюс половинка чёрного) и трёх пакетов молока по 36 копеек. После выполнения этого ритуала весь день мы были предоставлены сами себе, возвращаясь домой разве что по причине острого голода. Всё, что у нас было, – это друзья и увлечения, и именно к ним мы спешили, наскоро сделав ежедневные уроки по формуле «два упражнения по русскому, три номера по математике, остальное завтра спишу у кого-нибудь».

И нам казалось, что так будет всегда.

Но внешняя стабильность жизни прекрасно дополнялась внутренним вулканом подростковых страстей. Жизнь состояла из ежедневных чудесных приключений, которые в отсутствие смартфонов и соцсетей придумывали себе мы сами. Правда ли, что в подвале заброшенного дома возле Терлецкого парка живут инопланетяне? Как доехать до Люберец, где, по словам чьего-то приятеля, якобы продают по 8 копеек невиданное на свете мороженое розового цвета? Кто кого любит из девочек в нашем 6-м «А» и кого бы полюбить нам самим, чтобы время на уроках не тянулось так мучительно? Наши дни были наполнены интереснейшими путешествиями по району и переплетениями человеческих отношений с одноклассниками и одноклассницами, в которые изредка вплетались родители, учителя, завуч по учебной части, друзья по двору или старшеклассники, казавшиеся нам существами из иного мира. В нашей вселенной единица по английскому или вызов родителей в школу по поводу возмутительного поведения в столовке были существенно меньшими потрясениями, чем тектонические новости о том, что Колпакова влюбилась в Раковецкого, а Рудаков пригласил Кабанову в кино. Таких мегасобытий вокруг нас всегда было предостаточно, и я расскажу только о самых ярких из них.

Своё графоманское вдохновение я черпал из книг трёх авторов, которых больше всего любил в своей юности. Все они писали о жизни подростков, живших в разных странах и в разные эпохи, но очень схожи по своему тёплому, ностальгическому отношению к детству. Это «Моя семья и другие звери» Джеральда Даррелла, «Дорога уходит в даль» Александры Бруштейн, а также повести Анатолия Алексина. Если что-то из этого вы читали и вам понравилось, будьте уверены: моя книга тоже доставит вам несколько приятных минут. Собственно, ради этого она и написана.

* * *

Всё началось с того, что мой лучший друг Чельцов решил влюбиться в Мышкину.

Мы оба хорошо знали, что сделал он это прежде всего со скуки. Лето только что закончилось, мы перешли в шестой класс, и первое любопытство от новых предметов – биологии, географии, древней истории – довольно быстро сменилось горьким разочарованием. Выяснилось, что их тоже надо учить: делать какие-то бессмысленные домашние задания, рисовать контурные карты, зубрить даты греко-персидских войн и прочую ненужную ерунду. Стало ясно, что с этим всем надо что-то делать, иначе мы не доживём даже до осенних каникул.

В тот день мы с Чельцовым сидели за соседними партами (за один стол нас давно уже не сажали, помня об истории с чернильницей-невыливайкой, о которой мне просто больно вспоминать) и влюбляться ни в кого не собирались. Через его соседку Сидорину мы перекидывались записками о том, что же нам такое изобрести, чтобы дотянуть до следующего лета было возможно. Мышкина сидела позади меня, и, когда зависть от нашего веселья стала ей невыносима, она громким шёпотом произнесла:

– Санаев! Может, хватит?

Чем и решила свою судьбу.

«Надо влюбиться в Мышкину», – написал я Чельцову. Он прочёл записку раза три и хмуро скосил взгляд направо, где Настя Мышкина, как и подобает примерной хорошистке, красной ручкой чертила поля в тетрадке и не подозревала, какое счастье привалило ей ни за что ни про что.

«Зафиг она тебе?» – написал в ответ Чельцов и ещё пририсовал рядом огромную мышь с клыками.

«Не мне! Влюбляться будешь ты!» – ответил я и обвёл мышь неровным сердечком, напоследок пронзив его густо оперённой стрелой.

Честно говоря, лично мне Мышкина никогда не нравилась. Во втором и третьем классах я был влюблён в её подругу Ирку Тартаковскую, ангельское создание с гладко зачёсанными русыми волосами, миндалевидными глазами и низким грудным голосом, который будет звучать у меня в ушах до конца дней. Но Тартаковская съехала на новую квартиру куда-то на Цветной бульвар, подарив мне на прощание переливающийся заграничный карманный календарик, и я потерял её во всех смыслах. После отъезда подруги звание самой симпатичной девочки в классе автоматически перешло к Насте Мышкиной, но мне, в отличие от остальных парней, она была как-то не очень интересна. Во-первых, Мышкина казалась мне чересчур стеснительной: при общении с мальчиками она могла либо преглупо хихикать в кулак, либо незатейливо обзываться, и нормальной коммуникации с ней всё равно никогда бы не получилось. Во-вторых, хоть внешне она была в целом ничего, даже несмотря на ярко выраженную лопоухость, но сравнения с Тартаковской не выдерживала никакого, и уже одно это не могло мне позволить иметь на неё какие-либо виды.

У Лёхи Чельцова таких принципиальных нравственных ограничений не было. У него их вообще было немного: он жил легко и был готов на любые приключения, которые позволили бы скрасить бесконечные сорокаминутные школьные пытки. В ранней молодости Чельцов снимался в кино и однажды под это дело отпросился из школы чуть ли не на целый год: ему дали главную роль в каком-то детском фильме. В школу он вернулся настоящей кинозвездой, и хотя сам никогда не кичился своей популярностью, но привычки к весёлому образу жизни утратить уже не смог и к учебной успеваемости относился весьма легкомысленно.

На этой почве мы и сошлись. В начале третьего класса я как раз искал себе нового лучшего друга, готового на приключения в режиме двадцати четырёх часов в сутки, а Чельцов после возвращения в школу тоже был не прочь подружиться с кем-нибудь, у кого, как выражалась наша классная руководительница Тамара Михайловна, «голова не так пришита». Мы нашли друг друга мгновенно.

К тому же выяснилось, что мы с Чельцовым рядом живём – каких-нибудь пять остановок на троллейбусе в Москве за расстояние не считаются. Очень скоро мы принялись за различные проделки – в школе и за её пределами, и границ для нас в этом занятии не существовало.

Поэтому идея влюбиться ему пришлась вполне по вкусу: она могла как-то разнообразить наш повседневный быт от звонка до звонка, от раздевалки до раздевалки. Конечно, на большой перемене он немного поартачился, уговаривая меня выбрать жертвой вместо Мышкиной свою соседку Сидорину – она и сидит ближе, и не краснеет как рак, если у неё банальный циркуль попросишь на уроке. Но в конце концов согласился с моим аргументом, что это будет слишком просто: как-то раз, когда Сидорина забыла дома свою тетрадь по русскому, он щедро вырвал из своей тетрадки листочек и дал ей, после чего она была уже практически у него в кармане (не тетрадка, конечно, а Сидорина).

– Мышкина так Мышкина, – глубокомысленно заявил Чельцов, следя глазами за тем, как наши одноклассники режутся во вкладыши от жвачек на подоконнике школьной рекреации. Сам Чельцов хлопать вкладыши умел плохо и уже продулся до такой степени, что ему было всё равно, Мышкина или кто другой. Сам объект его новой пылкой страсти прогуливался со своей подругой Яндугановой невдалеке от нашей компании и о своей судьбе всё ещё не догадывался.

Так началась эта история, и ни я, ни мой друг Чельцов, ни Мышкина с Яндугановой, ни кто-либо другой из нашего 6-го «А» – да что там, из всей нашей английской спецшколы не мог даже представить, какие удивительные приключения ждут нас на пути к сердцу нашей одноклассницы.

* * *

Диспозиция родилась тем же вечером, когда мы сидели у Чельцова дома и хрустели «Московской картошкой», купленной в киоске на последние двадцать пять копеек, завалявшиеся у меня в кармане куртки. Чельцов сидел на диване, а я расхаживал по комнате и изобретал стратегию нашего нового начинания, которое нам обоим казалось настолько увлекательным, что мы даже домашку решили не делать. В углу комнаты сиротливо валялась болоньевая сумка с теннисной ракеткой: ради такого важного дела я решил в который раз прогулять свою тренировку по теннису.

– Любовь надо планировать, Чельцов, – говорил я, похрустывая картохой (иноземного слова «чипсы» мы тогда не знали), – а не бросаться в неё очертя голову. Только тогда она будет взаимной и потому счастливой, на всю жизнь. Ты ж помнишь, что было, когда в меня влюбилась Астафьева?

Чельцов помнил. Марина Астафьева любила меня со второго класса, потому что я сидел рядом с ней за партой и периодически со скуки веселил её какими-нибудь безобидными выходками. Но в четвёртом нас рассадили, и Астафьеву вдруг переклинило. Она принялась написывать мне любовные записки, бомбила телефонными звонками и угрожающе звала в гости. Портить с ней отношения не хотелось, поскольку она была ценным ресурсом для списывания домашних заданий, но в гостях у неё мне всякий раз было тягостно. Бабушка Астафьевой мучила меня бесчисленными вопросами о том, кто мои родители и как мы живём, а проклятый пудель под столом постоянно норовил наброситься на мою ногу, мастерски уворачиваясь от ответных ударов. В итоге я стал брать с собой в гости Чельцова, чтобы он своим придурковатым поведением немного сбил с моей подруги страсть. В такой обстановке у нашей с Астафьевой любви не осталось никаких шансов, но она этого не понимала и отстала в итоге только с наступлением лета – которое, как известно, стирает из головы школьника всё былое.

– Ну а как? – спросил Чельцов. – Что мне, в любви ей не признаваться?

– Ни в коем случае! – Я отнял у него пакет с остатками картошки и высыпал их себе в рот. – Твоя главная задача – чтобы Мышкина вообще не узнала о твоих чувствах. Более того, она должна думать, что ты к ней безразличен.

Выражение лица Чельцова вполне соответствовало задаче.

– Так а как же она узнает, что я влюблён-то в неё? Ты, Санаев, совсем того, похоже.

– Ну… – Я помялся, потому что сам не очень понимал предложенную стратегию. – Ты относись к ней вежливо, по-доброму так, ивто же время с достоинством. А про то, что ты её любишь, ей может сказать, к примеру, кто-нибудь другой. Например, Сафроненко…

В тот вечер мы придумали ещё с десяток планов, один хитроумнее другого, трижды звонили Сафроненко, который так и не понял, чего от него хотят, и в конце концов решили, что Чельцов должен сделать первый шаг настоящего мужчины, а именно, под каким-нибудь благовидным предлогом отправиться к Мышкиной домой.

Определив для себя эту задачу-максимум, мы до поры выкинули несчастную Мышкину из головы и принялись сортировать вкладыши от жвачек, чтобы назавтра взять реванш у наших более удачливых оппонентов по этой азартной, но короткой игре, так хорошо подходящей десятиминутным школьным переменам.

Через пару дней мы снова что-то прогуливали, слоняясь по улицам микрорайона и пиная осенние листья, и я вспомнил про наш хитроумный план.

– Нельзя откладывать! – закричал я. – Ты должен быть у неё уже сегодня!

– Завтра контроша по английскому, – гробовым голосом откликнулся Чельцов, бросая мне прямо в лицо то, что я всеми силами старался позабыть.

– Ну и что, – не успокаивался я. – Вот и скажи ей, что хотел бы посоветоваться с ней по поводу какого-нибудь Present Perfect. Потому что это ведь хрен пойми что: вроде время настоящее, а переводится на русский прошедшим.

Легенда получалась вполне правдоподобная, потому что Чельцову английский давался неважно. Наш класс уже год потешался над тем, как в ходе очередной проверки знаний Чельцов при переводе предложения «Соте on friends, the whole world is before us!» («Пошли, друзья, весь мир перед нами!») запнулся от незнакомого слова и толкнул меня локтем:

– Санаев, быстро: как переводится whole?

– Hole? – переспросил я машинально, совершенно не обращая внимания на текст. – Ну дыра… Или нора.

– «Пошли, друзья! – на весь класс заорал Чельцов. – Мировая нора перед нами!»

Подождав, пока уляжется хохот, Татьяна Николаевна тогда согласилась, что с философской точки зрения мир – это всего лишь большая нора, но трояк с двумя минусами Чельцов всё равно огрёб, потом огрёб ещё и ремня от своего деспотичного папы, и историю эту вспоминать не любил.

Весь класс прекрасно знал о чельцовских успехах в английском, и даже Мышкина должна была об этом помнить, так что естественность такого повода для звонка была нам обеспечена.

Сказано – сделано. В то время мы никогда и ничего не планировали на завтра: во-первых, неизвестно, что там завтра случится, ведь завтра – это очень далеко, а во-вторых, любые планы не терпелось воплотить сегодня, не откладывая. Я напомнил Чельцову древнюю немецкую пословицу, которую моя бабушка невесть как сберегла из своей постреволюционной юности и вечно цитировала: «Завтра, завтра, не сегодня, так ленивцы говорят». Возразить ему на эту вселенскую истину оказалось нечем, поэтому мы отправились к ближайшему телефону-автомату, выпросили у какой-то проходившей мимо тётки две копейки («срочно позвонить больной маме») и срочно позвонили Насте Мышкиной.

* * *

Надо сказать, что всё прошло для первого раза достаточно слаженно. Мышкина была несколько ошарашена и наверняка густо покраснела, но через телефон этого видно не было. Зато Чельцов дважды назвал её «Настя», что в школе было совершенно не принято, и для неё это, вероятно, прозвучало небывалой нежностью, так что она весьма быстро согласилась, чтобы он приехал к ней с целью совместно подготовиться к контрольной по инглишу.

Разумеется, от такой удачи у него отшибло мозг, и он повесил трубку, забыв сообщить своей новой пассии небольшую деталь: с ним вместе приеду я. Но мы решили, что перезванивать второй раз не стоит, а то она, чего доброго, передумает, и вообще все девчонки любят сюрпризы. Некоторое время мы потратили на обсуждение того, что привезти ей в качестве подарка, но денег у нас было ровно ноль, хрустящую картошку мы съели, а в киоске нам грубо отказались дать в долг даже жевательную резинку «Кофейная». В конце концов мы набрали под каким-то клёном жёлтых листьев и сделали из них подобие букета, который, как счёл Чельцов, вполне достоин того, чтобы поставить его в вазу, и будет красиво.

Пока мы занимались подготовительной работой, прошло ещё часа два, и только потом кто-то из нас вспомнил про Мышкину. Так что заявились мы к ней, когда уже смеркалось, и начисто забыли про английский язык и его странную систему глагольных времён.

Мышкина открыла нам дверь бледная и испуганная. Она явно была всё это время на нервах от ожидания, а увидев нас вдвоём, и вовсе растерялась. Но про английский язык она тоже не вспоминала, так что всё началось хорошо.

В тот день главным открытием для нас было то, что Мышкина жила в квартире с целыми двумя бабушками. Учитывая опыт с Астафьевой, мне показалось это не самой многообещающей новостью, но на этот раз бабушки оказались вполне дружелюбными. Одна из них вообще никогда не выходила из своей комнаты, где царил полумрак и аромат каких-то благовоний, так что казалось, что входишь в пещеру седовласой средневековой колдуньи. Бабушка полулежала на большой кровати в дореволюционном наряде и смотрела на вас очень вдумчиво и серьёзно, так что возникало желание немедленно забиться куда-нибудь в угол. В этой комнате невольно хотелось говорить только шёпотом, и все так и делали – кроме самой бабушки, которая задавала вопросы чётко, ясно и хорошо поставленным голосом, обращаясь к нам «молодые люди». Отвечать на эти вопросы было мучительно страшно: всегда чувствовался риск, что ляпнешь что-нибудь не то, и бабушка (которую мы немедленно прозвали Грозной) уничтожит тебя каким-нибудь лучом из левого глаза. Но она реагировала на чепуху, которую мы несли, вполне благосклонно, оставаясь при этом без движения на своих бесчисленных подушках. В ином положении я никогда её не видел. Чельцов позже признавался мне, что неизменно испытывает благоговейный трепет при взаимодействии с Грозной бабушкой, и я, надо сказать, его понимал.

Вторая бабушка, напротив, была живой и непоседливой, в меру говорливой и добродушной – она получила кликуху Весёлая. Пока Мышкина краснела и подбирала слова, Весёлая бабушка молниеносно усадила нас пить чай с ватрушками, на которые Чельцов накинулся так, будто ему было сказано влюбиться не в Мышкину, а в ватрушки. Я больно пнул его под столом ногой и сделал страшные глаза, чтобы он не забыл следовать задуманному нами сценарию. Ведь, согласно первоначальному плану, ему полагалось сделать Мышкиной какой-нибудь комплимент. До этого мы сроду ничего подобного девчонкам не говорили, разве что «козырный ластик, дай попробовать», но это комплиментом никем не воспринималось. Трясясь в трамвае, мы придумали несколько вариантов комплимента, но «красивые глаза» Чельцов просто не мог произнести, а «клёвая причёска» не пригодилась, поскольку у Насти причёска была точно такая же, как всегда, – обычная коса.

– Главное, не говори ей, что у неё красивые уши! – хохотал я и теперь жалел об этом, потому что мы оба помимо воли постоянно смотрели на мышкинские уши, отчего и они, и их хозяйка наливались краской ещё больше.

– Отличные ватрухи! – в конце концов выпалил Чельцов и попал в точку, завоевав сердце если не Мышкиной, то Весёлой бабушки, что со стратегической точки зрения было не менее важно.

Именно поэтому, когда мы сожрали всю выпечку в доме и собрались уходить (абсолютно не затронув проблему Present Perfect в английском языке), обе наши собеседницы любезно проводили нас до двери, а бабуся ещё и предложила:

– Приходите ещё!

Мы пообещали, что непременно.

* * *

Проникла ли наша одноклассница в любовные планы Чельцова, мы так и не поняли. Но с того дня «поехать к Мышкиной» стало для нас излюбленным занятием в свободное время, которого у нас тогда было сколько угодно.

«Чем нам заняться» в те годы было основным экзистенциальным вопросом нашего с Чельцовым существования. Уроки заканчивались в час или два часа дня (во всяком случае, в те редкие дни, когда нам удавалось досидеть до конца и ничего не прогулять), домой после них идти не хотелось, а мир вокруг был полон всевозможных чудес, удивительных приключений и интересных людей. Однажды, к примеру, к нам на улице подошёл какой-то пацан нашего возраста и без предупреждения сказал:

– Ребят! Я знаю, где есть карбид. Пошли, покажу.

Мы ведать не ведали, что это за карбид такой, но моментально забыли о том, куда направлялись, и стремительно отправились изучать этот вопрос за нашим новым другом на какую-то строительную площадку в районе станции метро «Ждановская» (впоследствии её переименовали в «Выхино», поскольку, как объяснили мне старушки у подъезда, настоящая фамилия сталинского соратника Жданова была Выхин).

Карбид оказался легковоспламеняющимся веществом, который красочно взрывался, шипел и горел ярко-зелёным огнём. Достать его можно было только вдвоём или втроём, поскольку один должен был стоять «на шухере», а второй – прокрасться в бытовку строителей и похитить кусок карбида. Потому мы и понадобились нашему безвестному приятелю. Поход за карбидом включал в себя обязательные стадии поиска дыры в заборе, приближения ползком к месту хранения чудесного ресурса, томительного ожидания под грудой каких-нибудь шлакоблоков и неизбежный окрик «Эй, вы!», после которого все участники разбоя быстрее ветра мчались обратно к спасительной дыре. Если бы нас в этот момент видел наш физрук Анатолий Семёныч по прозвищу А, который упражнение по метанию мяча почему-то именовал «имитацией мяча», он мог бы нами гордиться: мы точно бежали быстрее брошенного мяча, имитируя его изо всех сил.

В тот день мы взрывали карбид в близлежащем дворе минут сорок, пока нас не прогнали жители соседнего дома, которым показалось, что у них под окнами идёт жестокий стрелковый бой. После этого мы расстались с нашим наводчиком лучшими друзьями, чтобы никогда больше не встретиться.

В другой раз лютой зимой мы с Чельцовым медленно бродили по дворам, пиная собственные мешки со сменной обувью, как вдруг наш взгляд наткнулся на нечто удивительное: стеклянную бутылочку из-под виски объёмом 0,15 литра, какие дают пассажирам в самолётах. То есть это я сейчас в курсе, где их такие дают, а тогда мы ничего о самолётах не знали. Видимо, кто-то выкинул её из окна на улицу. До этого мы никогда в жизни не видели таких маленьких бутылок и пройти мимо, разумеется, никак не могли. Бутылочка стала нашей добычей, но перед нами сразу же встал закономерный вопрос: что с ней теперь делать? По какой-то неведомой причине наша умственная работа по этому вопросу привела к неожиданному результату: мы решили наполнить эту бутылку бензином. Дальше наша фантазия не двинулась, потому что мы принялись думать, где этот бензин раздобыть, и спустя короткое время оказались на бензозаправке на Московской кольцевой дороге. Последовательно слив капли оставшегося топлива из всех колонок, мы вылили гораздо больше бензина себе на руки, лицо и одежду, так что из моих варежек можно было делать факелы, но успели наполнить бутылку раньше, чем нас оттуда попёрла суровая кассирша.

Важнейшая задача была выполнена, а вот куда девать бутылочку с бензином (тем более что крышки у нас не было), мы не знали. Нести её домой было как минимум рискованно: моя чувствительная сестра Алёнка, скорее всего, выставила бы меня из дома вместе с бутылкой и её запахом, а чельцовский отец наверняка взялся бы за ремень, потому что делал это по любому мельчайшему поводу. Оставался единственный выход: разумеется, горлышко бутылки нужно забить куском коры, после чего её следует оставить в дупле какого-нибудь дерева.

На счастье, Чельцов знал одно такое дерево в Терлецком парке, и мы, невзирая на двадцатиградусный мороз, направились прямиком туда. Шли мы долго. Иногда нам попадались дупла, но Чельцову они не нравились. Они казались ему какими-то ненадёжными. «Наше» дупло, по его словам, находилось на острове посреди замёрзшего пруда, что было лучше всего: ведь лёд скоро растает, и до бутылки уже никто не доберётся. Доберёмся ли до неё мы сами, вопрос не стоял. Уже в сумерках, преодолевая сугробы по пояс, мы добрели до острова на пруду и опустили бутылку с бензином в глубокое дупло старого тополя. Подозреваю, что сегодня, тридцать пять лет спустя, она по-прежнему спокойно там лежит. Мы никогда больше не вспоминали о ней. И хотя запах бензина весь остаток зимы стойко держался в моих варежках, в тот день мы были совершенно счастливы.

Легко понять, что походы к Мышкиной домой были прекрасным вариантом провести наши свободные часы хоть с каким-то смыслом, и мы стали пользоваться этой возможностью весьма часто. Иногда мы звонили предупредить её об этом, но чаще нет, потому что по телефону она могла начать протестовать, выдвигая какие-то слабые аргументы про необходимость штудировать внеклассное чтение по английскому или убираться в своей комнате. Мы решали, что влюблённого мужчину такие глупости не должны останавливать и что мужская сила заключается в том, чтобы «нет» превратить в «да», поэтому мы садились на трамвай или ещё чаще брели по трамвайным рельсам до самой улицы Братской, ведь трамваи в те годы ходили с большими перебоями.

* * *

Заставить нас свернуть с пути могло разве что кафе-мороженое, где, при наличии небольшой суммы денег, нам выдавали холодные железные миски на ножке с тремя шариками пломбира, посыпанными шоколадной стружкой, и по стакану лимонада. Именно в кафе-мороженом и родилась идея перейти к следующему этапу соблазнения Мышкиной. Родилась она довольно спонтанно и в общем-то из совершенно стороннего разговора:

– А знаешь, Санаев, – сказал Чельцов, глядя на потолок через пузырьки лимонада, – у меня есть дядя – настоящий алкоголик. Он пивную бутылку открывает глазом! И представь, умеет пить не глотая.

– Что за глупости! – лениво откликнулся я. – Про глаз ещё ладно, хотя это должен быть очень мощный глаз. Но никто не может пить не глотая.

– Вот он может. Ну он настоящий алконавт и настолько часто пьёт, что насобачился не глотать совсем.

Мы оба, не сговариваясь, отхлебнули лимонада и попробовали не сглотнуть: ничего не вышло.

– Я не знаю, как он это делает, – с досадой сказал я, откашливаясь.

– А я знаю, – парировал Чельцов, хотя ничего, конечно же, не знал. – Он берёт, запрокидывает голову и льёт водку прямо в горло, чтобы она не задерживалась во рту.

Сказано – сделано. Я взял стакан, запрокинул голову и вылил в горло всё, что смог, ничего не задерживая во рту. Жуткий кашель пробрал все мои внутренности, а лимонад полился обратно из носа и рта, заливая мою одежду, стол, хохочущего Чельцова и кафельный пол заведения. Оставаться внутри стало опасно, потому что к нам чеканным шагом уже направлялась официантка. Мы быстро похватали ранцы и выбежали на улицу, на ходу натягивая куртки. Секрет чельцовского дяди-алкоголика остался нераскрытым.

– Ну что, пошли теперь к Мышкиной? – едва отдышавшись от смеха, спросил Чельцов.

– Нет уж. Я весь липкий, в мороженом и лимонаде, – досадливо возразил я. Дядя Чельцова меня порядком разозлил. – И вообще, сколько можно нам туда таскаться, Чельцов? Мы ж не паломники какие-нибудь, а она не священная статуя Будды. Любви ты так не добьёшься, поверь моему опыту. Пора бы уже пригласить Мышкину на нормальное свидание!

Какой-никакой, а опыт у меня и правда был. С самого начала учебного года я гулял с Аллой Шныряевой – новенькой в нашем классе, которая оказалась весёлым и хорошим попутчиком. Всякие там объятия и поцелуи нам тогда даже не приходили в голову, так что мы в основном гуляли по парку, ходили в кинотеатр «Саяны» либо сидели у неё дома и пинали балду, пользуясь отсутствием каких-либо бабушек. Последнему обстоятельству Чельцов сильно завидовал. На всякий случай он попытался сам пару раз заглянуть к Шныряевой, но я быстро растолковал ему, что его потуги бесперспективны и что безопаснее ему будет заняться Мышкиной. Собственно, моё стремление свести их двоих во многом и объяснялось некоторой ревностью. И хотя я заставил Шныряеву дать мне письменную клятву «Я, Шныряева А. С., клянусь никогда в жизни не разговаривать с А. Чельцовым, кроме случаев, когда он на математике просит у меня транспортир, поскольку свои забыл дома», всё-таки мне было бы спокойнее, если бы мой дорогой друг любил кого-нибудь другого.

Последующую неделю я потратил на то, что растолковывал Чельцову, что такое свидание и как на него ходят. Благодаря прогулкам со Шныряевой я обладал в его глазах высочайшим знанием в вопросах любви, поэтому он меня даже не прерывал. В конце концов у нас вырисовалось несколько схем романтической встречи:

1. Кафе-мороженое – в том случае, если у Чельцова будут деньги и если недобрая официантка успеет позабыть наши упражнения с лимонадом по методу чельцовского дяди.

2. Пончиковая возле метро – денег там особо не нужно, зато всегда пускают погреться, хотя иногда туда именно с этой целью забредает всякая пьянь, так что гарантировать абсолютную романтику будет несколько сложно.

2. Кинотеатр «Берёзка» – в том случае, если там идёт что-то подходящее. Мне стоило большого труда убедить моего друга, что исторический боевик «Квентин Дорвард – стрелок королевской гвардии» может нравиться нам с ним, но для Мышкиной не подходит, ей лучше что-то вроде «Алисы в Зазеркалье». Но рассказывать Чельцову – кинозвезде союзного масштаба – о тонкостях кинематографа нам обоим показалось бессмысленным, так что выбор репертуара я оставил за ним.

Можно было, конечно, просто пойти с Мышкиной прогуляться по району или сходить в парк аттракционов, но Чельцов очень боялся, что с ней не о чем будет говорить, что она будет только краснеть, стесняться всего на свете и вместо волнующих разговоров о любви на их свидании будет царить мрачное молчание.

Приглашать девушку на свидание в первый раз – тяжёлый и неблагодарный труд. Во-первых, надо на это решиться, что не всякий может – хотя бы потому, что всегда есть вероятность быть посланным на фиг и обрести комплекс неполноценности на всю оставшуюся жизнь. Во-вторых, непонятно, какими именно словами такое приглашение выразить. Ведь если просто обернуться на литературе к Мышкиной и выпалить: «Пошли сегодня в кафе-мороженое пломбира сточим?» – то реакция может быть вообще непредсказуемой.

Девушкам нельзя доверять – это вам подтвердит любая девушка. Напишешь ей любовную записку – она, чего доброго, ничего не ответит, да ещё и будет глупо хихикать на переменах, победно демонстрируя эту записку всем своим подружкам. Позвонишь домой с приглашением – может взять да отказаться, сославшись на недостаток времени: у них же вечно то музыкалка, то художественная школа, то, не дай бог, фигурное катание где-нибудь на катке стадиона «Авангард».

– Тебе-то хорошо, – ныл Чельцов. – Вы со Шныряевой живёте рядом и ездите из школы на одном автобусе! Вы там и сошлись, в автобусе!

На самом деле было не совсем так. Сошлись мы со Шныряевой на школьном дежурстве. В середине сентября подошла очередь нашего пионерского отряда дежурить по школе, и Шныряева получила задание нести вахту возле бюста Ленина в главном холле на первом этаже. Моё задание было прозаичнее: мне надо было вымыть шваброй этот самый холл. Но так уж мне не повезло, что, только получив от уборщицы швабру, тряпку и ведро с водой, я слишком резко наклонился вперёд, чтобы намочить тряпку, и мои старые, ещё прошлогодние школьные брюки неожиданно разошлись сзади по шву, образовав огромную прореху. Слава богу, Шныряева не услышала жуткого звука разрываемой ткани, но идти в таком виде я уже никуда не мог, пол мыть, разумеется, тоже и весь урок простоял рядом с ней, небрежно, но плотно прислонившись спиной к стене. Потом Чельцов вынес мне из класса ранец, и я отправился домой, держа его строго за спиной. Даже лучшему другу я не стал рассказывать о своём позоре – сказал, что заболел и пойду спать.

Поэтому на его заявление об автобусе я промолчал. Тем более что общий автобус действительно играл важную роль в нашем со Шныряевой романе: именно там мы вели свои бесконечные разговоры. Трепаться с ней можно было обо всём на свете, так что даже и домой идти не хотелось, и наши свидания, начинаясь с автобуса, иногда заканчивались уже затемно. Я, конечно, рассказывал ей про чельцовские потуги с Мышкиной, и мы вместе ржали над этими двумя чудиками. О подобном родстве душ Чельцову можно было только мечтать.

В конечном итоге мы решили, что разумнее всего будет проводить Мышкину из школы домой и в ходе малозначащей беседы о каком-нибудь предстоящем изложении по русскому пригласить её в кино или в кафе. Этот план показался нам самым хитроумным, и Чельцов даже придумал несколько ярких фраз для первого контакта: спокойных, но твёрдых, подчёркивающих абсолютную уверенность в себе, которой у него абсолютно не было. Среди этих фраз моим фаворитом была следующая: «Я тут двадцать копеек сдачи у мамы заныкал, может, в „Берёзку“ рванём или пончиков поедим?»

Я заставил Чельцова вызубрить эти фразы и отправился спать: назавтра нас двоих ждал тяжёлый день.

* * *

Но день оказался даже тяжелее, чем мы предполагали, потому что нас ждало оглушительное фиаско.

Сначала вроде бы всё шло как по маслу. Чельцов отловил Мышкину после уроков при выходе из раздевалки, случайно (но больно) ударил её по ногам мешком со сменкой и выдал неожиданное для самого себя «Извини!». А когда не успевшая даже покраснеть от неожиданности Настя только открыла рот, он уже довольно жёстко предложил ей вместе дойти до трамвайной остановки, буквально не оставив выбора. Первый интимный контакт был достигнут, тем более что, пока мой дружище увлекал свою возлюбленную в их первое в жизни романтическое путешествие, я удачно отвлёк её подругу Яндуганову, чтобы она, не дай бог, не последовала за ними.

По пути к остановке, как поведал мне вечером взволнованный Чельцов, они шли практически молча, плотным строем, плечом к плечу, и лица их были сосредоточенны и угрюмы. Киоск мороженого, где он планировал на последние деньги купить Мышкиной вафельный стаканчик и холодом растопить её сердце, оказался закрыт, и объявление «Мороженое нет. Жду машина», которое вывешивал знакомый всей школе продавец-узбек, ещё усугубило их подавленное состояние. В 37-м трамвае их грубо заставили уступить место какой-то старушенции. Оба не знали, с чего начать любовный роман. Наконец, когда Чельцов всё же решился отойти от бессмысленной беседы о вчерашних забегах на физкультуре и выдавил из себя какое-то подобие приглашения на свидание, Мышкина, покраснев до уровня красного светофора на ближайшем перекрёстке, твёрдо отказалась с ним встречаться.

– Как это отказалась? – поразился я. – Да она небось дар речи потеряла просто!

– Да вот она его заново нашла, причём довольно быстро! – обиженно кричал Лёха. – И представь себе, начала мне рассказывать, что она сейчас занята учёбой по горло, что у неё выходит тройбан по английскому, надо зубрить, и она не сможет объяснить ни родителям, ни тем более обеим своим бабушкам, с какой это стати она ходит гулять с мальчиком, да ещё и троечником! Она готова возвращаться со мной домой после школы, но ходить гулять не сможет.

– Так пусть она им всем скажет, что идёт на дополнительное занятие по инглишу, причём не с тобой, а с Яндугановой или там с Абдулиной, – цинично предложил я.

– Да говорил я! – Чельцов уже чуть не плакал. – Она ни в какую. Бормочет: «Не могу врать родителям».

Господи боже, да кому же ещё тогда врать-то! Будто бы они нам не врут. Спросишь у них, к примеру: мам, а давай купим мне велосипед с моторчиком? Нет, никак нельзя, потому что у папы якобы аллергия на запах бензина, поэтому ни мопеда, ни велосипеда с моторчиком. А когда я папу спросил, откуда у него эта аллергия и не выпил ли он, случайно, в детстве маленькую бутылочку бензина (вроде той, которая хранится у нас в дупле на острове посреди пруда), он вообще долго не мог понять, что я имею в виду. Врут, только и делают. Точно так же моей сестре Алёнке не давали собаку завести: якобы у папы и на собак тоже аллергия. Впоследствии выяснилось, что никакой аллергии ни на что у него нет, а родители нас надули, поскольку просто-напросто боялись, что щенок посдирает им все обои. Додавив их всё-таки через пару лет, мы получили щенка и довольно скоро убедились, что опасения по поводу обоев были абсолютно обоснованными.

Но Мышкина была девочкой примерной и родителям говорила всё как на духу. А также ежедневно демонстрировала им свой школьный дневник, отражающий нелёгкую и часто безуспешную борьбу с английским языком. Балансируя между четвёркой и тройкой в четверти, как между жизнью и смертью, Настя в самых смелых мечтах не могла рассчитывать, что кто-нибудь из родственников отпустит её гулять с Чельцовым, который, как известно, далеко не отличался репутацией лингвистического гения.

Некоторое время у нас ушло на то, чтобы придумать путь устранения этого препятствия. Мы отмели вариант похищения Мышкиной и насильного похода с ней в кино. Мы отбросили предложение откровенного разговора с Грозной бабушкой (Чельцов сказал, что лучше подохнет, чем решится ещё раз войти в её пещеру, и я не стал спорить), а Весёлая бабушка таких вещей не решала. Как-то раз мне пришла в голову идея заманить Мышкину на свидание с Азарским – тот был отличником, с ним бы её гулять отпустили, – а когда она придёт, вместо Азарского из-за куста выпрыгнет мой друг Чельцов, и дело в шляпе. Мы даже потренировались. Из-за куста Лёха действительно выпрыгивал как надо – лихо, с гиканьем, с безумным взглядом, – но вся схема нам показалась какой-то унизительной. Ну что он, хуже Азарского, что ли?

– Ну что ты, хуже Азарского, что ли? – кричал я. – Да в нём роста максимум сто сорок сантиметров, а у нас с тобой по сто пятьдесят три чистыми. Тут выход один, Чельцов.

– Какой? – с проблеском надежды в голосе спросил он.

– Ты сам должен отличником стать. Тогда ты будешь вытаскивать Мышкину на свидания под видом совместных занятий математикой, английским или чем там ещё. Да хоть физрой! Тогда ты приобретёшь солидную репутацию в глазах всех её бесчисленных бабушек и родителей, завоюешь их доверие и сможешь заполучить желаемое. Путь к сердцу Мышкиной лежит через её родичей!

Я предполагал, что Чельцову такой выход вовсе не понравится, и выражение его лица не оставляло в этом никаких сомнений.

– Ну ты чего, Санаев, ошизел совсем? Где я и где пятёрки? Ты разве не помнишь, что было на школьной олимпиаде по русскому?

Я хорошо помнил, что там было. Всё дело в том, что наша учительница Лариса Павловна по кличке Змей Горыныч уважала меня, а вот Чельцова недолюбливала. Возможно, потому что он стабильно писал все диктанты на два, а у меня есть одна странная особенность: я никогда не делаю орфографических ошибок. Участковый врач в поликлинике назвал это «врождённой грамотностью», что звучит как тяжкая хроническая болезнь, но факт есть факт: за любой диктант я всегда получал только пятёрки. Так что даже мои вольные по стилю сочинения неспособны были поколебать симпатию Горыныча ко мне. Однажды мы должны были описывать какую-то классическую картину, где две девочки и собака сидят на берегу и ждут возвращения отца с морской рыбалки. Лариса Павловна попросила написать сочинение от имени кого-то из героев картины, «даже если его на картине сейчас нет». Чельцов, с трудом отвлёкшись от хлебного мякиша, из которого мы по его предложению лепили «копию Мышкиной в натуральную величину», шепнул:

– Ты от чьего имени будешь писать?

– От имени собаки, – флегматично предположил я.

Чельцов загадочно улыбнулся про себя и написал сочинение от имени акулы, сожравшей отца девочек – её как раз не было на картине, как и просила Горыныч. Ну и схлопотал два балла за содержание, а два за грамотность ему и так были обеспечены.

И вот эта самая Лариса Павловна насильно затащила меня участвовать в школьной олимпиаде по русскому языку. Для этого надо было притащиться в школу в субботу и в течение полутора часов выполнять какие-то хитроумные задания по русскому, а так как Чельцову делать было нечего, то он тоже увязался со мной.

Один из вопросов на олимпиаде представлял собой вершину учительской фантазии: «Всегда ли сырое бывает мокрым, а мокрое – сырым?» Нужно было дать обоснованный ответ, и я накатал текста на полстраницы, где привёл множество примеров о том, что мокрый зонтик нельзя назвать сырым, а сырая рыба, овощи или мясо – вовсе не обязательно мокрые. Чельцов, который не собирался напрягать мозги по субботам, принялся всё у меня сдувать, но успел прочесть только последнюю фразу и свой ответ написал не слишком-то обоснованно:

Не всегда. Сырое мясо.

Ну и провалил олимпиаду, схлопотав потом опять от Змея, конечно. На отличника ему вряд ли приходилось рассчитывать.

– Ну хорошо, – рассуждал я. – Допустим, русский язык не твоё сильное место. Но ведь есть у тебя места и посильнее! Подумай, Чельцов. Чем-то же надо поразить воображение Мышкиной и её родителей. Иди домой, спокойно себе поспи, помозгуй, завтра в восемь давай встретимся на остановке 237-го и поедем в школу вместе, обсудим, что ты там придумал.

* * *

Спал мой дружище явно больше, чем мозговал. Я вынужден был пропустить уже два 237-х автобуса, хотя каждый раз заглядывал в их переполненные салоны, пугая утренних пассажиров воплем «Чельцов, ты тут?!». Начинался октябрь, по утрам на улице было уже холодновато, и я порядком продрог, прежде чем из двери автобуса высунулась сонная физиономия Лёхи, и он объяснил мне, что проспал всё на свете, но так как первые два урока – труд, то и фиг с ними.

Зато у Чельцова родилась новая идея.

– Я решил выучить английский язык! – торжествующе бросил мне он, когда мы уютно устроились в «гармошке» «икаруса».

План моего друга оказался простым до гениальности. Раз математика или русский у него не идут, он возьмёт реванш за то давнее унижение по английскому с «мировой норой». В школе мы трижды в неделю занимаемся английским, но Чельцов решил возложить на себя дополнительную нагрузку. Он будет учить слова по словарю, вот что он будет делать! «Карманный англо-русский словарь», который подарили ему родители к 1 сентября, содержит, по утверждению его составителей, 15 тысяч слов. Так вот, он вызубрит их одно за другим, от А до – какая у них там последняя буква? – да, Z!

Но он, Чельцов, никому не скажет о своих штудиях. И только когда словарь будет освоен вплоть до последнего слова zygomatic bone, которое он уже посмотрел и выучил («это какая-то там кость»), когда придёт время на уроке рассказывать, как он провёл каникулы или там про London is the capital of Great Britain, Чельцов встанет и с лёгкой снисходительной улыбкой поразит всех присутствующих, а прежде всего сидящую позади него Мышкину своим свободным и непринуждённым знанием языка. А потому что он произнесёт такие слова, которых даже в восьмом классе не учат, не то что в нашем шестом. В том числе, возможно, скажет что-нибудь и про zygomatic bone. Тут-то и Мышара, и её родители поймут, что для их же блага необходимо отдать её на попечение Чельцова, особенно учитывая, что по английскому она тоже была далеко не Вильям Шекспир.

Чельцов может, когда захочет, – я всегда это говорил и говорить буду. Мы оба воодушевились его идеей, и в течение всей последующей недели он выходил гулять максимум до семи часов вечера. После этого он отправлялся домой сражаться со словарём, а на уроках английского, как и было задумано, ничем не выдавал своих новых сокровенных знаний, продолжая общаться в стиле «мировая нора перед вами». Я поражался его стойкости. Ни один мускул на его лице не выдавал, что он знает уже сотни и тысячи новых, никому не знакомых слов из «Карманного словаря». Уже сам начал задумываться о том, не стоит ли мне тоже взяться за дополнительное изучение английского по чельцовскому методу.

К сожалению, эпопея завершилась так же резко, как и началась. Заявившись к Чельцову домой через неделю, я обнаружил у него на столе небольшой незнакомый мне ранее блокнот. Лёха сказал, что именно туда он выписывает выученные им слова, чтобы повторять в свободную минутку, если она у него когда-нибудь появится. Открыв блокнот, я испытал горькое разочарование. Записи в блокноте начинались со слов «абакус, абонент, абонемент», а завершались на той же самой странице словом «аборт, делать аборт». Больше ничего мой друг самостоятельно не освоил.

– Ну что за чепуха, Чельцов? – закричал я. – Как мы заполучим любовь Мышкиной, если ты за неделю изучения языка только до «аборта» добрался?

– Не моё это, – глухо признался Чельцов, не глядя мне в глаза. – Это ты можешь сидеть зубрить языки часами, а я погружён в творчество. Погружаться ещё и в науку не выходит.

Да, я и правда обожаю иностранные языки. С самого детства, едва научившись рисовать буквы, я принялся выписывать себе в тетрадочку иностранные слова с разных этикеток, копировал арабскую вязь, японские азбуки и иероглифы майя – и уже никогда не заканчивал. Чужой язык мне всегда представлялся каким-то непознаваемым чудом, воротами в древнюю историю или в загадочную культуру малоизвестных народов, ключом к загадкам миллионов людей. Я мечтал поговорить с племенами Амазонии на их никому не ведомом языке и прочесть в оригинале древнеегипетские папирусы или китайские надписи на черепаховых панцирях. Я был одновременно очарован и расстроен, когда читал о расшифровке древних письмён – ну почему их расшифровали задолго до моего рождения?

Сперва я планировал выучить все языки мира – мне казалось, что это несложно, нужно только зубрить слова и ставить их в нужном порядке. Чуть позже «Большая советская энциклопедия» в прах развеяла мою мечту, сообщив мне, что языков в мире не меньше шести тысяч и они разделены на сотню семейств. Кроме того, я стал понимать, что каждый язык обладает своей системой грамматики, которая вовсе не похожа на русскую и её тоже придётся учить. Тогда я решил освоить хотя бы по одному языку из каждого семейства, но и это оказалось непросто, ведь большинство из этих семейств состоят из совсем небольших и малоизученных наречий, по которым нет даже и учебников.

Когда мне было лет восемь, в журнале «Наука и жизнь» мне попалась заметка о некоем швейцарце, который знал тридцать два языка. Понятно, что в Швейцарии это существенно легче, учитывая, что в школе тебе преподают сразу четыре государственных языка, на которых говорят вокруг. Но эта небольшая заметка наполнила меня надеждой, я даже вырезал её себе и вклеил в тетрадку. С тех пор редкие книги по языкам мира, которые попадались мне в руки, всегда вызывали у меня приятное волнение, и я не сомневался, что в будущем стану настоящим полиглотом и заткну кичливого швейцарца за пояс.

Чельцов знал это моё увлечение, но не разделял его: изучение языков было ему совершенно не интересно, а долго делать что-то неинтересное, согласитесь, ужасная мука. Поэтому я посоветовал ему немедленно выкинуть его «аборт, делать аборт» в мусорное ведро и придумать что-нибудь другое для соблазнения Мышкиной.

– Ну а что? – с отчаянием в голосе спросил он. – Что они вообще любят, эти девочки?

Отличный, кстати, вопрос. Что любят девочки? Чем таким можно привлечь их внимание, кроме отличной учёбы, которая скорее привлечёт внимание учителей (а оно нам вовсе ни к чему). Мы начали разбираться в этом вопросе, и, чтобы нам не было скучно, мы, разумеется, отправились домой к Сафроненко.

* * *

Наш одноклассник Сафроненко по кличке Сафрик, заика и закоренелый троечник, жил в старом кирпичном доме недалеко от парка. Жил он с мамой: во всяком случае, она всегда была дома и всякий раз встречала нас одной-единственной неизменной фразой: «Всё гуляете? А уроки делать когда?» Из-за этого у нас классу к четвёртому сложилось уверенное впечатление, что Сафроненко ничего в жизни не делает, кроме как уроки, и мы рассматривали свои визиты к нему как передышку от этой муки, необходимую нашему другу.

Мам, которые напоминали нам о домашних заданиях, мы не очень любили. Они нас тоже. Маме Сафрика, например, Чельцов был памятен двумя своими выходками. Однажды, когда она за чаем, ведя разговор, конечно же, об успеваемости, спросила:

– Ну что, мой-то небось хуже всех в классе учится?

Не успел я проглотить кусок яблочной шарлотки и ответить что-нибудь дипломатичное (к примеру: «Ну что вы! В последнее время он явно делает успехи!»), как Чельцов довольно спокойно ответил:

– Ну что вы! Есть ещё Кулаков! – чем разбил материнское сердце. Уже спустя пять минут после этого мы находились на лестничной клетке с последними кусками шарлотки в руках, а Сафроненко с остервенением делал уроки.

В другой раз Лёха и вовсе отличился. Когда мама Сафроненко с порога патетически воскликнула нам: – А Олег сегодня снова двойку по труду схлопотал! – Чельцов машинально переспросил:

– Какой Олег?

Мы все в классе называли друг друга исключительно по фамилии или по кличке, и вспомнить, что Сафрика зовут Олег, было не так уж легко. «Но надо ведь иногда и извилинами ворочать, а?», как говорит наш физрук.

В этот раз мама Сафроненко встретила нас рассеянно:

– Проходите, этот тунеядец как раз литературу доделывает…

Выслушав нашу проблему с Мышкиной, Сафрик плотно закрыл дверь в свою комнату, сбросил учебник по литературе со стола на пол и положил вместо него свои ноги. А потом посмотрел на нас сверху вниз и сказал так:

– Эх вы, м-молодо-зелено!

Сафрика мама отправила в школу с восьми лет, в классе он был старше всех, так что жизненного опыта у него всяко было больше, чем у нас.

– Девушки любят нес-стандартных личностей. А вы личности с-стандартные, особенно ты, Санаев. Чельцов, по крайней мере, снимался в кино и п-прыгал там голым в пропасть (в фильме действительно была такая сцена, но Чельцов не любил о ней вспоминать). Но его г-героические приключения все уже забыли, и вам надо придумать что-то новое.

– Так вот что именно, Сафа? – нетерпеливо перебил его Чельцов. – Что нового нам придумать? Не могу же я опять начинать в кино сниматься. Второй раз через это проходить я отказываюсь.

– Ну необязательно сразу в к-кино сниматься, – махнул рукой Сафроненко. – Важно показать Мышкиной и её родичам, что ты интересный человек. Ты стал д-д-другим, ты п-перековался и взялся за ум, ты уже не тот лоботряс, которого вечно выгоняют с биологии за плевки бумажными шариками из т-трубки или с истории за хохот на уроке…

– Да это Санаев! – вспылил Лёха. – Это он меня смешит. Он тогда принялся мне шептать, что Александр Македонский был негром и семитом, а я…

– Н-неважно, – нетерпеливо перебил его Сафроненко. – Ты должен самосовершенствоваться!

На обратном пути от Сафроненко мы с Чельцовым купили с грузовика горячий грузинский лаваш за 60 копеек и, отрывая от него кусок за куском, думали о том, как нам его (не лаваш, а Чельцова, конечно) самосовершенствовать.

– Фигня это всё, – говорил Чельцов, обжигаясь горячим хлебом. – Фигня это их самосовершенствование. Ничего из него не выйдет. Ты помнишь, как в прошлом году придумал отучить всех наших парней ругаться матом?

Помнил ли я эти золотые дни?! Ну ещё бы. В прошлом году я придумал идею нравственного роста пацанов нашего класса. На «уроке мира» – первом уроке первого дня каждого учебного года – наша классная, вопреки обыкновению, не стала разглагольствовать о миролюбивой политике Советского Союза и о предотвращении неизбежной ядерной войны, а завела разговор о том, каким должен быть советский гражданин. Мальчикам был задан вопрос, какими, по их мнению, должны быть девочки, но вопрос этот завёл дискуссию в тупик, ибо ничего такого от девочек нам было не надо. Разве что списывать чтобы давали, но этого же на уроке мира не скажешь!

А вот девчонки на вопрос о том, какими они видят нас, пацанов, по-настоящему разошлись: начали верещать, что наши парни «все какие-то грубые». Дерутся, ругаются матом, обзываются. Колпакову Гогулин взял и учебником по голове ударил, хотя она его всего лишь совершенно небольно уколола английской булавкой. Первое сентября не успело наступить, а пухлую Воронцову мальчики уже «бао-бабой» обозвали. Так вот надо им (то есть нам) от этого избавляться, если они (то есть мы) хотят вообще кому-нибудь понравиться.

Понравиться кому-нибудь захотелось всем нашим парням. Тем более что пришлось согласиться: шандарахнуть учебником по башке или обувным мешком по ногам для наших пацанов было в порядке вещей, это даже считалось проявлением симпатии. На перемене мы принялись обсуждать, как решать эту проблему, и я нашёл идеальный вариант исправиться. Я был единственным в классе, кто не ругался матом, и поэтому кому, как не мне, было работать тренером в благородном деле избавления от грубой лексики. Оставался лишь вопрос, как это сделать. Ведь если какой-нибудь Фоменко подложит Гогулину кнопку на стул, а Гогулин на неё сядет, будет сложно удержаться от сильных выражений.

Так вот что я предложил. Самый сильный стимул для любого приличного парня – это деньги. Коржик в столовке стоит десять копеек, ромовая баба – двадцать, верно? Если я буду брать с них по десять копеек за каждое матерное слово, слетевшее с их уст, они мгновенно разучатся материться: кушать хочется всем. Сафроненко пытался было сторговаться за пять копеек и предлагал ранжировать матерные слова по степени грубости, но на него все зашикали. Исправляться так исправляться, пусть даже и таким жестоким способом, и не стоит усложнять систему. Выругался – выкладывай Санаеву гривенник, что может быть гениальнее?

На первых порах этот процесс сильно вдохновлял всю мужскую часть нашего класса. На следующий день на первой (короткой) переменке я заработал всего тридцать восемь копеек (Рудаков нашёл у себя только восемь, двушку обещал отдать завтра). На большой перемене Чельцов больно шибанул Рудакова железной линейкой по животу, но тот, памятуя о пустых карманах, только сказал: «Ну и додик же ты, Чельцов!» Всё шло прекрасно: пацаны нашего класса на глазах превращались в настоящий клуб джентльменов.

Всё изменилось, когда на третий день мы решили скопом прогулять труд и отправились на школьный стадион играть в футбол. Это занятие обещало стать для меня настоящим эльдорадо, поскольку на футболе ни один из парней не мог удержаться от самых разнообразных, изощрённых ругательств. Вначале они играли молча и насупленно, но после того, как Гуцул с трёх шагов попал вместо пустых ворот в штангу, его команду прорвало.

– Ну как же так, Гуцул?! – завопили они, и я насчитал сразу семьдесят копеек чистой прибыли. – Ну и неприятный же ты человек!

К концу первого тайма я полностью утратил интерес к любимому мной футболу, настолько увлекательно оказалось считать матерные слова моих одноклассников и складывать их в рубли. По итогам матча счёт составил 7:0 рублей в мою пользу, и большинство моих друзей мгновенно стали банкротами. После этого эксперимент пришлось свернуть за их неплатёжеспособностью, и матерная брань вернулась в школьную повседневность.

– Ну и кто там «усамосовершенствовался» с этой матерной историей? – риторически вопрошал теперь Чельцов, дожёвывая лаваш. – Эффекта ноль. Хорошо хоть мы с тобой на эти деньги купили себе два водяных пистолета. Так же точно и сейчас – никакое усовершенствование мне не грозит.

* * *

В этот момент мы сидели уже на автобусной остановке, потому что пошёл дождь, а идти домой нам совершенно не хотелось. Лаваш мы прикончили и стали от скуки рассматривать объявления, наклеенные на столбе возле самой остановки. Там было много всякой ерунды про обмен квартир и про курсы кройки и шитья, но тут мой взгляд совершенно случайно упал на одну яркую рекламу: упал и больше не поднимался!

– Чельцов, зырь сюда! – закричал я. – Смотри, что мы сделаем!

В объявлении, обведённом жёлтым фломастером, всё было предельно лаконично:

Школа ламбады для детей и взрослых от 12 лет.

Научим танцевать ламбаду за 3–4 занятия. Уроки проходят по пн, ср, пт в 19:00 в ДК «Прожектор». Звоните 302–01–95, а лучше приходите живьём!

Мы переглянулись.

– Мы пойдём танцевать ламбаду? – с некоторым опасением спросил Чельцов.

– Ну да! – ответил я с воодушевлением. – Сегодня как раз ср, и скоро 19:00! Мы придём живьём, научимся танцевать ламбаду, и Мышкина – твоя!

Ламбада была нехитрым, но чрезвычайно модным латиноамериканским танцем, который вертелся вокруг одной-единственной музыкальной композиции и стал популярным мгновенно (точно так же мгновенно и пропав вскоре из виду). По телику её крутили постоянно, она играла из репродукторов на рынках, из окон автомобилей, из радиоприёмников и вообще из каждого утюга. Говорят, она произошла из каких-то малопристойных ритуальных движений индейцев Бразилии, но советских мужчин и женщин это не останавливало: ламбаду танцевали тогда повсюду.

– Ты только представь, – говорил я Чельцову, не верившему своему счастью, – мы такие приходим на дискотеку, начинает играть ламбада, мы с тобой выходим вперёд и уверенно показываем профессионализм. Единственные из всей школы! Да в тебя не то что Мышкина, даже наша географичка влюбится.

Географичкой у нас интересовался весь класс: она ходила в коротких юбках, и, чтобы участвовать в спорах относительно цвета её нижнего белья, на уроках географии все пацаны случайно роняли ручки и наклонялись за ними к самому полу. Мы знали, что она крутит роман с нашим физруком Анатолием Семёнычем, но Чельцова это не смущало: гремучая смесь Мышкиной и географички оказала на него сильное впечатление, и он загорелся идеей.

– Айда в «Прожектор»!

Примерно к половине восьмого мы заявились в дом культуры «Прожектор» – унылое здание в московском районе Перово, где происходило большинство культурно-развлекательных событий нашей округи, от митингов в поддержку кандидатов на Съезд народных депутатов СССР до награждения комсомольского актива. Изредка нас с классом гоняли в «Прожектор» на просмотр кукольных спектаклей или выставок скульптур местного гения Вадима Сидура, уроженца Перова, так что искать путь к ДК не было необходимости.

Автобуса ждать нужно было долго, и мы добрели туда пешком – то есть вдвое дольше, чем на автобусе. Автобусы же вообще имеют свойство приезжать именно тогда, когда ты устал их ждать и отправился пройти одну остановку пешком. Так что веселье в «Прожекторе» было уже в самом разгаре. Войдя в зал, мы обнаружили на сцене колышущееся месиво из «детей и взрослых от 12 лет» всех полов и возрастов, пришеих туда «живьём», несмотря на наличие в объявлении телефонного номера. Из динамиков оглушительно и с громким треском ревела ламбада, и люди на сцене двигались под неё настолько не в такт, что казалось, будто они сейчас обрушат своими разнонаправленными вибрациями весь ДК. В зале сидел один-единственный немолодой уже человек в потёртом вельветовом пиджаке, пил чай из жестяной кружки и невозмутимо смотрел на этот апокалипсис. Мы направились прямо к нему.

– Слушаю вас, друзья, – медленно произнёс он, не сводя глаз со сцены.

– Мы хотели бы научиться танцевать ламбаду, – проорал Чельцов в безуспешной попытке перекрыть звуки музыки.

– Прекрасно, друзья. – Человек так безразлично пожал плечами, что мы сразу почувствовали: ничего прекрасного в этом не было. – Взрослым по двадцать пять копеек, детям до восемнадцати лет по десять копеек, и отправляйтесь на сцену заниматься.

– А как заниматься-то? – забеспокоился я, потому что отправляться на сцену участвовать в этом последнем дне Помпеи ничуть не хотелось.

– Да просто смотрите, как танцуют другие, и сами танцуйте, – флегматично предложил человек.

Мы перевели взгляд на сцену, и увиденное нисколько не способствовало нашему желанию научиться танцевать. Более того, наши мечты о триумфе на школьной дискотеке в одночасье разбились о суровую действительность. Мы не могли себе представить, как сможем выполнять такие же движения, как толстые тётушки на сцене ДК «Прожектор». Мы попробовали перенести наблюдаемое зрелище в наш актовый зал, где проходят дискотеки, и у нас ничего не получилось.

Школьные дискотеки всегда строятся по одному и тому же сценарию, и каждый школьник знает его наизусть.

Во-первых, никогда нельзя приходить на дискам первому, до того момента, пока там не соберётся народ. Мы с Чельцовым как-то раз совершили эту роковую оплошность и сильно мучились, потому что в такие моменты музыка уже играет, но зал пустой, танцевать не с кем, а говорить не о чем. Каждый новый человек, входящий в актовый зал, воспринимается как родной – к нему кидаешься с радостным нетерпением, даже если это какой-нибудь Фоменко, которого мы даже в футбол играть брали с неохотой. Приходится нарочито громко разговаривать, чтобы создать у себя самого ощущение массовки, и спрашивать друг друга, кто ещё придёт и кто по какой причине не придёт. Всё это весьма мучительно.

Совершенно иное дело, если ты приходишь попозже, когда все уже собрались. Девочки со своими странными, непривычно сложными причёсками толпятся кружками, посекундно оглядываясь на дверь. Парни стоят такими же небольшими группами, но в обнимку, неестественно громко смеются над несмешными шутками и тоже нервно отслеживают двери в зал. Музыка уже разыгралась, но в центр зала ещё никто не выходит – всем ясно, что первыми окажутся какие-нибудь две-три самые смелые, но не самые симпатичные девчонки, а за ними уже потянутся остальные. Этот самый момент, когда класс уже тут, но месива ещё нет, – идеальное время, чтобы заявиться на дискотеку: откинуть ширму у входной двери и встать на входе, спокойно и мужественно озирая происходящее. Лучше всего свободным движением поправить рукой причёску и скрестить руки на груди. На девочек, разумеется, ноль внимания. Подходишь к стайке парней, жмёшь руку каждому и с вопросом «Ну что тут у вас?» берёшь разговор в свои руки.

Однако эффектное появление – это только начало. Дальше идёт фаза выбора жертв. Быстрые танцы все танцуют как умеют, но в основном девчонки и пацаны по отдельности. На первой дискотеке в шестом классе Рудакову вздумалось прыгать в высоту, так он с этой высоты случайно обрушился на Семёнову и сильно отдавил ей ногу, после чего классная руководительница объявила ему, что он «чуть не сорвал мероприятие». Семёнова, впрочем, получила тогда столько внимания к своей персоне и своей ноге, сколько без этого случая не получила бы за весь учебный год, так что никто не был в обиде. Но с тех пор нам было жёстко указано танцевать мягко.

Так вот, мягко танцуя быстрый танец под какую-нибудь песню «Американ гёрл», следует внимательно проанализировать женский состав присутствующих. В конце концов, мы все приходим на дискотеку ради них (как и они – ради нас). Поржать с парнями мы можем и так – на уроках труда или физкультуры, не говоря уже о переменах, времени для этого более чем достаточно, а дискотеки существуют для завязывания романтических взаимоотношений. Это только девчонки говорят (преимущественно друг другу): «Я хожу на дискотеку просто потанцевать». Как бы не так!

Как только начинается мелодия первого медленного танца, цель их пребывания в актовом зале становится очевидна сама собой. Кружки девочек мгновенно распадаются, и они выстраиваются вдоль стен актового зала, приобретая мертвенно-бледный вид. Они недвижимы, как соляные столбы, и взгляд их панически бегает в разные стороны. Пацаны принимаются коршунами кружить по залу, медленно выбирая себе жертву. В полумраке плохо видно, кто где стоит, а так как я ради престижа приходил на дискотеки без очков, то иногда в особенно тёмных углах зала приходилось буквально вглядываться в лицо девочки и её испуганные глаза, чтобы понять, кто это, а затем нередко пройти дальше, к следующей обречённой. Представляю, что они в такие моменты чувствуют. Нет, быть девчонкой и всю жизнь бояться, что тебя никто не пригласит на дискотеке, – никому такой кошмарной жизни не пожелаю.

Ну и наконец, кульминация дискотеки – это собственно медленный танец. Тут нужно понимать, что твоя партнёрша смертельно напугана и никогда не начнёт разговор сама. А танцевать молча я считаю настоящей глупостью – как иначе наладить личный контакт? Беседовать надо непременно – и желательно на какие-то личные темы, а не про понедельничный опрос по географии. Можно, к примеру, спросить, есть ли у неё собака, кошка или младший брат – они с удовольствием и с большими подробностями делятся этой никому не нужной информацией, так что тема на весь танец вам обеспечена. Можно спросить, собирает ли она календарики или открытки, и если да (а скорее всего, да), то какие именно. Пусть немного придёт в себя и что-нибудь расскажет, короче. На крайний случай, если у приглашённой девочки от волнения заклинило мозг, у меня была припасена парочка забавных историй вроде «Знаешь, у нас в пионерском лагере на дискотеке случай был – один пацан во время танца так закружил девчонку, что её стошнило прямо на него сливовым соком», хотя некоторым моим партнёршам они почему-то забавными не казались.

После первого медленного танца напряжение на дискотеке резко спадает. Все уже поняли, кто кому нравится, карта взаимных симпатий сформирована, и можно нормально потусоваться. Через каких-нибудь полчаса уже никто не стесняется выделывать в центре зала самые безумные движения под знаменитую композицию «Стоп холодильник, стоп кипятильник, итс-май-лайф», парни постарше достают из-под полы бутылку пива – одну на всех, а на ступеньках у входа в актовый зал сидит наша молодая преподавательница по бизнес-инглишу Елена Ивановна и объясняет старшеклассницам основы брака и семьи (Елена Ивановна к тридцати годам побывала замужем уже трижды). Мальчики легко приглашают девочек на танцы, и в этом угаре страстей возможны даже «белые танцы» – лучшее изобретение человечества, когда девочки сами приглашают пацанов танцевать. Собственно, наши со Шныряевой отношения начались именно с белого танца. Она просто подошла ко мне, когда заиграла медленная музыка, и легко произнесла: «Это моя любимая песня. Составишь компанию?»

Чельцов на сентябрьской дискотеке тоже пару раз пригласил Мышкину на медленные танцы. Но там всякий раз возникала проблема с её смущением: Настю совершенно невозможно было разговорить. Краснела она живописно, а вот на контакт не шла и в течение всего танца смотрела в одну точку, которую Чельцов всё время силился найти, да так и не нашёл. К тому же вокруг Мышкиной вечно толпилась куча парней, продраться через которую Чельцову не всегда было легко, так что от идеи наступления на неё при помощи дискотеки мы отказались сразу.

Пришлось отказаться и от ламбады. Просто непонятно было, как умение танцевать ламбаду будет выделять нас из толпы безумцев. Ламбаду на дискотеках врубали часто, но никто не знал, как её танцевать, и все плясали кто во что горазд. Появись там мы с Чельцовым даже после года занятий в ДК «Прожектор», никто бы всё равно не понял, что это самая настоящая ламбада бразильских индейцев. Не будем же мы ходить по актовому залу и объяснять каждому, что правильная ламбада – только у нас и что мы на занятия ходили!

– Вот что, Чельцов, – мрачно произнёс я после того, как мы в течение примерно минут двадцати молча брели из ДК «Прожектор» навстречу пронизывающему осеннему ветру. – Если ты кому-нибудь расскажешь о том, что сегодня было, я тебе больше не друг.

– Аналогично, – донёсся из темноты тоскливый голос Лёхи.

* * *

На следующий день Чельцов притащил в школу четвёртый том собрания сочинений А.С. Пушкина. По его словам, у него на выходных родилась безумная идея выучить «Евгения Онегина», которого его бабушка в молодости якобы знала наизусть. Она говорила, что Пушкина учить очень легко, потому что рифмы у него простые и незатейливые, но Чельцову так не показалось. Промучившись всю субботу, он так толком ничего и не выучил, помимо «дяди самых честных правил», но зато набрёл на фразу, которая перевернула его сознание. Именно её, отчёркнутую красным карандашом, он мне и продемонстрировал перед началом первого урока на подоконнике в туалете:

Чем меньше женщину мы любим, тем легче нравимся мы ей.

– Ты понял, Санаев? – Глаза его сверкали нездоровым блеском.

– Понял, – ответил я, хотя пока мало что понимал.

– Да ты ничего не понимаешь! Нельзя показывать, что Мышкина мне нравится! Наоборот, нужно демонстрировать ей абсолютное безразличие. Она, разумеется, сразу возмутится, потому что привыкла, что я за ней таскаюсь. Но начнёт вести себя совершенно по-другому. И стану нравиться я ей!

Идея была неплохая. Правда, Чельцов и так вплоть до шестого класса несколько лет подряд демонстрировал абсолютное безразличие к Мышкиной, и никакого очевидного эффекта это не дало. Нет, тут надо было сделать что-то яркое, что подчеркнуло бы, что Чельцов утратил к Насте всякую симпатию.

– Может, анкету ей заполнить?

В наш класс тогда как раз пришла всесоюзная мода на «анкеты» – тетрадки со списком вопросов, которые девчонки давали заполнить всем одноклассникам. На первой странице такой тетради были нарисованы разноцветные цветочки с красивой надписью «Анкета», а дальше следовали пронумерованные вопросы, на которые нужно было отвечать, вписывая ответы под соответствующими номерами на чистых страницах. Вопросы, на которые приходилось отвечать, были в основном самые скучные, вроде «Имя вашего домашнего питомца?» или «Какой вы по характеру?», поэтому большинство парней, заполняя анкеты, отвечали всякую чушь с претензией на юмор, и писали, что их питомцем является какой-нибудь лисопард или пуделезавр. Однако ключевым вопросом любой анкеты, ради которого она, собственно, и создавалась, был вопрос «Ваша симпатия?», что предполагало имя или хотя бы инициалы девочки, которая нравится отвечающему. Пацаны, разумеется, и тут пытались всячески острить, вписывали туда Ларису Павловну Змей Горыныч, Фоменко или нашего учителя по труду Пал Андреича, но бывало и такое, что проставляли инициалы кого-то из одноклассниц, после чего все девчонки обсуждали это как грандиозное событие в истории цивилизации.

– Да ты ведь уже заполнял ей анкету месяц назад и нарисовал там мыша вместо ответа о симпатии. Эта карта бита, Чельцов. Нет, нам нужно вот что: нам нужна соперница!

– Соперница? – озабоченно переспросил мой друг. – Какая? Зачем?

– Да как зачем? Мы сделаем вид, что ты увлёкся кем-нибудь другим, а о Мышкиной позабыл.

– Другим??

– Другой! Покажем ей, что у неё есть соперница, и она поймёт, что упустила из рук жар-птицу. После чего неизбежно воспылает к тебе страстью. Может, даже сама на шею бросится, хотя это не точно.

Идея соперницы Лёхе понравилась больше, чем абсолютное безразличие. На большой перемене мы купили себе по коржику с изюмом, по стакану яблочного сока, сели в столовой на подоконнике и принялись обозревать состав нашего класса и всей параллели, чтобы определить, кого можно использовать в качестве жертвы.

Собственно, найти кого-то было несложно. Чельцов был человеком симпатичным и много кому нравился в нашем классе, особенно тем, кто его плохо знал. Проблема была в том, что мы не понимали, как подступиться к решению задачи.

– Вот, к примеру, Кабанова, – размышлял я. – Вроде она к тебе неровно дышит. Но не пойдёшь же ты с ней, скажем, гулять?!

Оля Кабанова была выше и крупнее всех в нашем классе и легко побеждала в армрестлинге любого парня. Завидев такую соперницу, Мышкина, чего доброго, вообще побоится что-либо предпринимать. Чельцов вздумал было просить меня уступить ему на время мою Шныряеву, но я в грубой форме оборвал его порывы. В итоге коржики были съедены, а решения так и не нашлось.

И вдруг через пару дней, когда мы уже стали забывать о нашей задумке, на ловца прибежал зверь. Явился он нам в обличье Ленки Абрамовой – нашей одноклассницы, которая не блистала ни умом, ни внешностью, но зато нравилась нам обоим. Мне – потому что в школьном журнале она шла первой и прикрывала всех нас от вызовов к доске, а Чельцову – потому что он был мужчиной её мечты.

Абрамова любила Лёху с тех самых пор, как во втором классе увидела его в кино. На всех дискотеках она сама приглашала его танцевать, и Чельцов вынужден был кружить её по актовому залу с таким страдальческим видом, как будто отрабатывал внеочередное дежурство по классу. На 23 Февраля Абрамова всегда дарила ему открытки со стихами собственного сочинения, которые Чельцов предусмотрительно никогда мне не показывал.

И вот эта самая Абрамова подошла к нам после уроков и сказала так:

– Ребят! Вы же вроде хорошо разбираетесь в технике? У меня дома проблема с компьютером, не могли бы вы завтра зайти починить, пожалуйста?

Чельцов хотел уже ответить что-нибудь в своей манере вроде «Да потому что у тебя руки, Абрамова, растут из-под спины», но я его мгновенно и больно пнул ногой, и он, как ни странно, сообразил, какой подарок судьбы мы получили.

– К тебе домой? – оживился Чельцов, потирая ушибленную лодыжку. – Ну конечно, Абрамова, какой разговор! Я отлично разбираюсь в компьютерах! Санаев, конечно, лопух, но кнопку-то «вкл/выкл» он хотя бы найти сумеет! А остальное я беру на себя.

– Лёша, спасибо большое! – обрадовалась Абрамова, не веря своему счастью. – Мама испечёт рыбный пирог, угостит вас чаем. Только помогите, там вопрос небольшой совсем!

Увидев, что по лестнице к нам в гардероб бодрым шагом спускается Мышкина со своим оруженосцем Яндугановой, Чельцов завопил что есть мочи:

– Супер! Тогда завтра в четыре встречаемся у тебя дома, Абрамова!

Абрамова немного отшатнулась, но стремление починить компьютер было сильнее страха, и она сумела взять себя в руки.

Мы с Чельцовым и правда слыли в школе специалистами по компьютерам. В те пещерные времена домашние компьютеры только начали появляться в небогатых московских семьях вроде наших. Их продавала фирма «МММ» (в будущем печально известная своими финансовыми пирамидами), навсегда засорившая мою память своим объявлением, которое я прослушал на эскалаторах московского метро много тысяч раз:

Объединение «МММ» предлагает за рубли по ценам ниже рыночных импортные компьютеры, а также автоответчики, ксероксы и телефаксы…

Персональные компьютеры стоили запредельно дорого, зато столь же запредельно быстро прогрессировали и, следовательно, устаревали. Те, у кого ещё был «286-й», смертельно завидовали тем, кому удалось уломать родителей на «386-й», самые богатые старшеклассники слагали легенды о том, что скоро у них якобы будет целый «486-й» (никто им, разумеется, не верил), ну и совсем уж небылицы рассказывали те, чьи дальние родственники дальних друзей побывали на Западе: будто бы там в недалёком будущем выпустят какой-то сверхмощный компьютер «пентиум». Мы даже представить себе не могли, какие компьютерные игры можно будет запустить на такой чудо-машине будущего.

Для того чтобы хоть как-то ускорить наши уже безнадёжно устаревшие компьютеры и использовать их для новых мощных игр, мы научились полностью разбирать их на запчасти и менять комплектующие. Сейчас это страшно представить, но мы, одиннадцатилетние школьники, могли с закрытыми глазами собрать и разобрать комп, потому что постоянно копили деньги на какую-нибудь новую техническую примочку для него. Если в нашем кармане каким-то чудом оказывались деньги, мы немедленно ехали на Будённовский рынок – московский компьютерный рай, где с открытыми ртами смотрели на новые марки, модные корпуса, блестящие детали. Здесь мы могли оставаться всю субботу – ведь мне нужно было, к примеру, «заменить маму» (материнскую плату), а Чельцову – «подкупить мозгов» (оперативной памяти). И это всё надо было найти подешевле.

Отыскав нужные запчасти – как правило, уже сильно бывшие в употреблении, – мы до хрипоты торговались с продавцом – толстым мужиком в свитере, бороде и очках, который в конце концов махал рукой и брал те рубли, что у нас с собой были, чтобы мы просто от него отстали. Следующая фаза – с замиранием сердца ехать домой на троллейбусе, чтобы там, закрывшись в комнате, дрожащей рукой развинчивать корпус компьютера и вставлять в него новое оборудование, а потом включать и ждать волшебства. В 50 процентах случаев ничего не работало, и тогда приходилось бежать обратно на рынок, чтобы заменить покупку, – надо сказать, продавцы этому никогда не удивлялись.

Однажды я купил на Будённовском парочку «мозгов» и, придя домой, обнаружил, что вставить в компьютер из двух плат получится только одну: вторая оказалась обломана по краям и не фиксировалась в нужных пазах. Недолго думая, я взял клей «Момент» и попросту вклеил её в подобающее ей место, а чтобы конструкция без помех высыхала, подпёр её самым большим ножом, который только нашёл на кухне. В тот самый момент в комнату ко мне вошёл папа. Увидев, что наш семейный сверхдорогой компьютер лежит на боку разобранным, из него в разные стороны торчат провода, жёсткий диск валяется рядом, а в середину корпуса воткнут нож для разделки мяса, он так впечатлился моим компьютерным талантом, что с тех пор всегда просил совета в работе с новым программным обеспечением.

* * *

Так что к Абрамовой мы шли в спокойствии и всеоружии, и когда входили в её квартиру на втором этаже типовой девятиэтажки, на наших губах играла саркастическая улыбка.

Помимо влюблённой Абрамовой, нас встретила её мама, которая нам сразу же приглянулась гораздо больше дочери. Мама была молода, проста в общении и очень обаятельна. В отличие от мамы Сафроненко и мам большинства наших одноклассников, она не задала нам ни единого вопроса про школу и про уроки, а завела увлекательный разговор о кино (она тоже была восхищена актёрской славой Чельцова), телепередачах, вспоминала какие-то смешные истории из своей подростковой биографии и вообще вела себя так, будто училась вместе с нами в 6-м «А». Да и рыбный пирог у неё оказался очень даже аппетитным, так что мы на какое-то время вообще забыли о цели нашего путешествия. Абрамову мама усадила рядом с моим другом и постоянно приговаривала: «Ну ты что, Лен, давай поухаживай за Лёшей», после чего Лена исправно подкладывала Чельцову пирога, конфет и подливала чаю. Всё шло прекрасно.

Но, как известно, именно эта последняя фраза обычно свидетельствует о том, что дальше ничего прекрасного в сюжете не ожидается. Так и произошло. После примерно часового застолья мама Абрамовой плавно перешла к разговору о том, что случилось с их компьютером, о котором мы к тому времени благополучно позабыли. А случилось всего лишь то, что принтер перестал печатать по-русски и выводил на бумагу какие-то непонятные значки. И так как ни она, мама Абрамовой, ни её дочь Абрамова в компьютерах не понимают ровно ничего, то возникла идея обратиться к лучшим специалистам района, то есть к нам.

Мы вновь вытащили на свои губы саркастическую улыбку, и Чельцов грузно поднялся из-за стола с историческими словами:

– Ладно, показывайте вашу машину.

Мы включили весьма допотопный комп семейства Абрамовых, открыли текстовый редактор и напечатали пробную страницу. Она с доисторическим скрипом вылезла из такого же доисторического принтера, и мы оба воззрились на результат.

«КОI–8», – подумал я.

– Согласен, Санаев, – сказал Чельцов и снисходительно обратился к женской части общества, смотревшей на нас с плохо скрываемым восхищением: – Это кодировка КОI–8, идёт ошибка на стороне софта, пустяки. Эта задача решается за двад… пятнадцать минут. Дайте нам установочную дискету для вашего текстового редактора и ещё по куску рыбьего пирога, и можете считать работу выполненной.

Про пирог они поняли сразу, и Абрамова помчалась обратно на кухню. Установочной дискеты у них нет и не было, и они не знали, что это такое.

– Ожидаемо, – сказал нараспев Чельцов, посмотрев на потолок, и я испугался, что он сейчас сплюнет на пол, как какой-нибудь электрик, который давно презирает людей, не понимающих разницы между вольтами и ваттами. – Ну да ничего. У нас с собой есть дискетка с пиратским текстовым редактором, сейчас мы будем его переустанавливать.

Женщины тихо удалились, чтобы не мешать нам. Однако всё оказалось чуть сложнее, чем рассказал им Чельцов. Пиратский диск смог установить новую программу поверх старой, но в ней не оказалось драйвера для принтера, так что тот теперь вовсе отказывался что-либо печатать. Мы смело попытались установить драйверы самостоятельно, после чего компьютер вообще перестал реагировать на подключение принтера, как будто его не было на свете. Чельцов объявил, что всё дело в операционной системе DOS, так что мы решили переустановить и её, благо захватили с собой установочные дискеты для DOS. Наконец, после того как программа установки DOS, три тысячи раз переписанная с одной дискеты на другую, выдала нам критический сбой, мы остались наедине с неработающим компьютером – теперь при включении он выдавал нам только чёрный экран, в котором отражались наши с Чельцовым растерянные физиономии.

За два часа мы умудрились довести абрамовский компьютер до самого первоначального, первобытного состояния, хотя от нас всего лишь требовалось исправить кодировку шрифта при печати документов. Мы прошли уже все фазы падения: мы ругали производителя компьютеров IBM, производителя принтеров Panasonic, продавца с Будённовского рынка, всучившего нам дискету с ошибкой… Потом мы ругали друг друга за дурацкую идею пойти домой к Абрамовой и сказаться мастерами компьютерного дела. Мы совершенно отчаялись и не видели смысла в жизни.

В процессе этого оглушительного поражения в борьбе с безобидной вычислительной машиной Абрамова и её мама несколько раз заглядывали в комнату и бодрым, но с каждым разом всё более беспокойным голосом задавали вопросы вроде «Ну как?», после чего, слыша наши выражения в адрес друг друга («Санаев, зачем ты трогал файл config.sys, ты мозги в школе, что ли, оставил?» было самым вежливым из них), поспешно ретировались. Рыбный пирог мы уже не трогали: нам было стыдно. Кроме того, нам вообще нестерпимо хотелось исчезнуть. Пробежать из комнаты мимо кухни, рывком схватить куртки и выскочить на лестницу уже не казалось нам дикой идеей. Абрамова жила на втором этаже, и мы несколько раз тоскливо бросали взгляд на окно, через которое можно было бы выпрыгнуть на волю с минимальными повреждениями.

– Мне нужно идти, – глухо сказал Чельцов. – Я совершенно забыл, что мама просила срочно купить три пакета молока и половинку чёрного. Она меня убьёт.

Он стал медленно подниматься со стула. Я, разумеется, в тот же момент вспомнил всю гору задач, которые надавали мне мои родители на сегодня, не говоря уже о домашнем задании, выполнять которое ещё час назад совершенно не входило в мои планы. Сейчас же я почувствовал к домашке какое-то неожиданное влечение. Никогда прежде она не манила меня так сильно.

Поэтому мы вышли в коридор, где на нас воззрились глаза двух несчастных женщин, в которых были мольба и слабая надежда. Мы чувствовали себя докторами, выходящими из операционной в забрызганных кровью халатах.

В тот день Чельцов как мужчина мечты семейства Абрамовых взял на себя тяжкое бремя объявить о неизбежном. В таких случаях самое важное – найти для близких правильные слова о том, кого уже не вернуть:

– Мы боролись за его жизнь два часа. Санаев выпил весь чай. Мы сделали всё, что могли. К сожалению, ваша операционная была уже изношена, и он скончался. Сейчас мы отправимся на рынок закупить нормальную, а не палёную версию DOSa, после чего вернёмся и реанимируем его.

В продолжение последующей недели мы ещё дважды ходили к Абрамовой чинить компьютер и всё-таки оживили его. Он даже стал печатать некоторые русские слова. Но, как позже рассказала нам Абрамова, «всё равно он сдох, потому что я случайно уронила со стола системный блок». Возможно, это было самое лучшее решение.

* * *

Зато – о чудо! – чельцовские шашни с Абрамовой на компьютерную тему достигли нашей основной, магистральной цели: они сильно взволновали Мышкину. Когда в один из жёлто-красных октябрьских дней Чельцов привычно позвонил ей спросить, что задали по внеклассному чтению, она неожиданно напомнила ему о его приглашении пойти погулять и своей готовности сделать это на предстоящих осенних каникулах.

В тот момент я как раз собирался пойти на тренировку по теннису, но звонок моего друга перечеркнул (в который раз!) все мои спортивные планы. Мы немедленно собрались на срочный совет в Терлецком парке, попутно собирая жёлуди. Мы, как и миллионы советских детей, собирали их каждую осень, хотя никогда не понимали, зачем мы это делаем.

– У нас будет свидание! – тоскливо вскричал Чельцов.

– М-да, – ответил я, запихивая в карман ещё пару желудей. – За что боролись, на то и напоролись.

– Санаев, что делать? Она ведь мне на этом свидании всю кровь выпьет. Будет идти рядом, краснеть и молчать! О чём мне с ней говорить? Я могу продержаться минут двадцать на разговорах о том, как я лето провёл, но свидание же не может продолжаться двадцать минут!

– Не может, – согласился я. – Тут ты прав. Нормальное, здоровое свидание – это часа полтора, не меньше. И то если ты потом найдёшь повод извиниться и сбежать. Но лучше так не делать. Тебе желательно её до дома проводить.

– О боги! – эхом раздался в Терлецком парке возглас Чельцова. – Провожать же ещё надо! Ну что же за жизнь такая, как всё плохо-то!

Разумеется, Чельцов сам был рад до смерти, что Мышкина наконец пошла на контакт. Он просто волновался, и это естественно.

Полтора часа гулять по району с девушкой – это вам не в автобусе из школы вместе проехаться. Тут надо всё заранее спланировать: прежде всего маршрут. Я вот однажды отправился выгуливать Шныряеву, и мы забрели невесть куда, в какое-то железнодорожное депо, где мне, конечно, было интересно, а ей вот не очень. Девушкам нужна романтика и разговоры намёками, для этих целей железнодорожное депо с его резкими запахами и такими же резкими работниками вообще не годится. Слава богу, что Шныряева – человек адекватный: не выражала никакого беспокойства и даже с интересом спрашивала, чем паровоз отличается от электровоза. С Мышкиной такой номер не пройдёт.

Маршрут должен быть таким, чтобы по пути были туалеты. Бо́льшую часть своей жизни девушки хотят в туалет, и, если его поблизости нет, терпеть они не смогут, начнётся скандал. С той же Шныряевой я просто намучился: во время прогулок она каждые полчаса норовила шмыгнуть куда-нибудь в подворотню. И с ней эта проблема ещё полбеды – она девица без комплексов и открытым текстом говорит, что у неё за нужда, – а Мышкина будет стесняться, как… ну очень сильно стесняться, в общем. Поэтому необходимо предусмотреть, чтобы маршрут свидания проходил через кафе, детскую поликлинику, кинотеатр или школу – всё это локации с бесплатными, гостеприимными, опробованными туалетами.

Кроме того, для прогулки надо тщательно отследить погоду. Девушки известны тем, что им всегда холодно. А так как она непременно наденет ту одежду, которая ей нравится, а не ту, которая греет, то в большинстве случаев в ходе свидания приходится отдавать ей свой шарф, свитер, перчатки, куртку, шапку. Внешне это выглядит благородно, но без куртки тоже ведь холодно. Так что нужно следить, чтобы в запасе у вас всегда была какая-нибудь лишняя одежда, иначе она начнёт ныть и сорвёт всё свидание.

Наконец, вам понадобятся темы для разговора. На полтора часа штук шесть-семь вполне достаточно, даже если девушка предпочитает хранить гробовое молчание. Но все их нужно заготовить заранее, и среди них должны быть нейтральные (школа, общие друзья, учителя), личные (коллекционирование, увлечения, детские воспоминания) и интимные (намёки о чувствах и смутные воспоминания о романах ранней молодости, которые разбили вам сердце, после чего вы не верите в любовь). Главное, чтобы все три группы тем присутствовали в равных пропорциях. Ну например: «Ты видела, как вчера в школе Воронцова залила себе все руки красными чернилами, а потом ходила и изображала вампира? Это напомнило мне мою подружку из детства, которая тоже так однажды со мной подшутила. В детстве мы с ней много играли вдвоём, но сейчас я не люблю об этом вспоминать – мы плохо расстались, и я утратил веру в дружбу мужчины и женщины».

– Шутки тоже очень важны! – поучал я Чельцова. – Девочки любят чувство юмора, хотя оно у них часто несколько странное. Помнишь, как я ухаживал за Поповой?

Юля Попова из параллельного «В» класса попалась мне на осеннем субботнике, мы обменялись телефонами, и я позвонил ей, чтобы пригласить погулять. Гуляла она очень своеобразно: внимательно слушала меня, но сама практически ничего не говорила. Я пытался острить, чтобы как-то взбодрить её, но она оставалась максимально спокойной. Я просто из кожи вон лез, чтобы сказать что-нибудь смешное, и иногда уже сам едва ли не хохотал над своим искромётным юмором, но она смотрела на меня своими огромными глазами, и ни один мускул не двигался на её лице.

– Тебе совсем не смешно? – спросил я наконец, едва отдышавшись от смеха.

– Очень смешно, – совершенно серьёзно сказала Попова, и наш роман завершился не начавшись.

Итак, мы немного поупражнялись в шутках юмора и темах для разговора, и, хотя Чельцов, на мой взгляд, сам был максимально скован перед таким ответственным событием, я ему этого говорить не стал, а наоборот, всячески старался повысить его самооценку. Мы оба считали, что всё прекрасно спланировали.

Однако планам в очередной раз не суждено было осуществиться. И ладно бы Чельцов прибыл на место встречи – трамвайную остановку возле метро – сильно заранее и успел намёрзнуться, хотя по моему совету напялил два свитера. Он, по крайней мере, утешал себя, что делает это ради любимой девушки. Но каково же было его разочарование, когда спустя полчаса ожидания он увидел на горизонте Мышкину – но не одну, а с её вечным адъютантом Яндугановой!

Этого, конечно, следовало ожидать. Мышкина наверняка сказала родичам, что идёт гулять с подругой, только чтобы умолчать про Чельцова. Кроме того, в привычном обществе Яндугановой ей было не так страшно, она чувствовала себя более комфортно и держалась в целом довольно естественно. Чельцов должен был бы это понять и принять.

Но принимать Яндуганову Лёха совершенно не собирался. Его настроение упало ниже плинтуса, и они втроём тоскливо шатались по улицам, беседуя о каких-то глупостях, потому что ни личных, ни тем более интимных тем в такой компании Чельцов был заводить не в состоянии. Более того, обе подружки ещё и раздражали его тем, что периодически начинали шептать что-нибудь друг другу на ухо и преглупо хихикать, так что Лёхе каждый раз казалось, что их разговор касается его грязных кроссовок, которые он забыл помыть после сбора желудей и теперь мучился.

В конце концов свидание окончилось на той же самой остановке трамвая спустя всего час, и ни одного слова любви так и не было произнесено.

* * *

– Не ту я полюбил, – патетически говорил Чельцов, уплетая мороженое. У меня от похода в магазин осталось сорок копеек, и мы с ним купили по эскимо в шоколаде, твёрдому, как вечная мерзлота. На улице было холодно, но мороженого всё равно хотелось.

– Ну а что делать? – спокойно отозвался я. – Рвать на себе волосы, посыпать голову пеплом? Вспомни, что историчка рассказывала. Данте любил Беатриче, Петрарка – Лауру, Пушкину явилась Анька Керн. Все трое были замужем. Любовь зла! Тебе хотя бы ничего не угрожает: не может же она выйти замуж за Яндуганову!

– Это не любовь зла, Санаев, а ты. Ты всё придумал, а мне расхлёбывать. У самого-то девушка как девушка.

– Ну а кого ещё было выбирать? – Я на всякий случай увёл его от темы Шныряевой. – Кабанова тебя выше на голову, а Яндуганова – на две головы ниже. Колпакова совершенно лопоухая. Волкова может думать только об успеваемости, а Абдулина вообще ни о чём думать не умеет.

У нас в классе на тридцать четыре человека было только десять парней, так что выбор был вполне широкий.

– Да даже Абрамова в сто раз лучше! – Чельцов упорствовал. – У неё мама приличная, не запрещает ей никуда ходить. Пирог опять же вкусный. А что мы ели у Мышкиной? Конфеты «Раковые шейки», и всё. А я их терпеть не могу, они к зубам липнут.

– Ну и крути со своей Абрамовой, кто тебе запрещает? Только когда с ней по улице пойдёшь, оглядывайся, чтобы, не дай бог, не встретить кого-нибудь из нашей школы.

Этот аргумент всегда действовал на Чельцова безотказно. Он чрезвычайно трепетно относился к общественному мнению и переживал из-за него. Моя самая любимая история про это связана с китайским боевым искусством ушу.

С определённого момента Чельцов принялся по вечерам куда-то таинственно исчезать. Я ему названивал раз за разом, но мама Чельцова мягко говорила мне, что «Лёша скоро будет», а суровый чельцовский папа, если трубку брал он, просто рычал «Нет его!». В конце концов однажды после уроков я зажал своего друга в углу 36-го автобуса и потребовал объяснений.

– Санаев! – торжественно сказал он. – Я начал заниматься ушу.

Я не знал, что это такое.

– Да ты чего? Сейчас все занимаются ушу. Это древнее китайское боевое искусство с палкой. Ты знаешь, что могли древние китайцы делать с этой палкой?

Этого я тоже не знал.

Оказалось, что они могли с нею делать практически всё. Чельцов нашёл где-то на уличном щите объявление о секции ушу и отправился туда, чтобы научиться, как он это сказал, «самообороне». Занятия проходили в каком-то подвале, среди труб отопления, зато, по крайней мере, там круглый год было тепло. Каждому ученику выдавали длинный шест, и они учились им управлять. Люди собирались очень разные, и Чельцову не всегда было среди них уютно, но он подбадривал себя тем, что очень скоро научится мастерству с палкой и после этого «сможет побить любого».

– Ну представь! Я иду из Терлецкого парка вечером, вдруг подходят ко мне трое девятиклассников.

Я представил себе эту леденящую кровь картину.

– Они такие: «Мужик, будет закурить?» У меня, конечно, не будет. Тогда один из них замахивается ударить мне по шее, и тут я…

Я сделал пару шагов назад, потому что Чельцов принялся размахивать руками и выкрикивать китайские слова с таким запалом, что на месте девятиклассников я бы уже улепётывал к себе домой и даже бросил бы курить, только чтобы не слышать такого.

– …Короче, остаётся от них только мокрое место, – закончил Лёха. – Вот зачем я хожу на ушу.

– Выглядит здорово, – легко согласился я. – Только скажи мне, а где ты при выходе из Терлецкого парка найдёшь длинную палку? Не можешь же ты с ней ходить гулять. Да и в школу не возьмёшь – нянечка в гардеробе отберёт за секунду, ещё и завучу нажалуется.

Этот вопрос застал Чельцова врасплох, и впоследствии он так много думал над ним, что его страсть к ушу несколько поубавилась. А потом и вовсе сошла на нет благодаря истории с групповой потасовкой, которую затеяли наши парни.

Надо сказать, что дрались в нашей школе редко. Никакого подросткового бандитизма, буллинга, борьбы группировок или мелкого рэкета, о которых любят рассказывать современные ретро сериалы про 1980-е и 1990-е годы, у нас не было и в помине. Что-то такое мы периодически слышали про детские банды города Набережные Челны, но поскольку даже не знали, где этот город находится, в реальности не могли себе представить ничего похожего. Возможно, дело было в том, что ученики нашей языковой спецшколы представляли собой относительно интеллигентную публику. Это, разумеется, не значит, что драк у нас не было. Но они были большой редкостью, как и в целом какое-либо насилие между учениками, особенно после того, как двух драчунов из 8-го класса, Сосова и Макарова, которых все называли «Сосиска с Макароной», выгнали из школы.

Выдающееся исключение представлял собой лишь наш одноклассник Андрей Фоменко, которого хотелось побить всем. Учился он неплохо, ничего такого противоестественного не совершал, просто по любому поводу норовил каждому сказать какую-нибудь гадость. Друзей у Фоменко не было, и классу к четвёртому он восстановил против себя практически всех парней, так что его и правда стали поколачивать. Я Фоменко скорее жалел, не бил его и старался даже наладить с ним человеческий контакт, подозревая, что он хотел бы как-то изменить свой общественный статус. Но он, как выяснилось, не хотел и продолжал говорить гадости даже мне. Бывало так, что в раздевалке спортзала Гогулин принимался его колотить ботинком по голове за какое-нибудь обидное ругательство, а Фоменко в ответ не только не собирался успокаиваться, но плевался в Гогулина, называл его «фашистским захватчиком» и изобретал ругательства ещё более изощрённые, чем заводил ситуацию в тупик.

Поводом для эпической драки, о которой здесь пойдёт речь, стали чельцовские потуги с ушу. На одной из перемен Чельцову вздумалось демонстрировать нам свои бойцовские навыки. Он поднимал ногу и ставил её на стену выше головы, делал «мягкий шпагат», как он это называл (я не могу описать эту фигуру), и в итоге собрал вокруг себя всех парней нашего класса. Девочки тоже заглядывали поверх наших голов, чтобы узнать, что у нас происходит, но мы лёгкими тычками выпроваживали их.

– Зачем это тебе нужно, Чельцов? – спросил Гогулин, считавшийся самым сильным в нашем классе, хотя никто этого никогда не проверял.

– Да чтобы любому навешать, – объяснил Чельцов.

– Так ты никому не навешаешь. Надо ходить на самбо, там хотя бы удар ставят.

– Или на бокс, – сказал Рудаков, который ходил на бокс.

– Это всё пережитки, – сказал Чельцов. – Ты в видеосалоне на Новогиреевской видел фильм с Брюс-Ли? Брюс-Ли на бокс не ходил, на самбо не ходил, зато он обладает техникой раненого богомола и может побить кого угодно.

Ребята завелись.

– Ну Дикуля он не побьёт же, – сказал Гогулин, вспоминая про популярного в то время советского тяжелоатлета. – Дикуль может «запорожец» поднять. А что может поднять твой Брюс-Ли?

«Дикуля не побьёт», – раздался вокруг гул. Пацаны всегда с удовольствием рассуждали о том, кто кого побьёт. Самым тупиковым в этой тематике был вопрос о тигре и белом медведе – зато о нём можно было спорить бесконечно, до хрипоты.

– Дикуля вместе с «запорожцем» он поднимет, – огрызнулся Чельцов. – Ещё и бросит на десять метров в сторону. Восточные боевые искусства существуют уже квадриллион лет, и никто их побороть не может, какой там Дикуль!

Выявив непримиримые противоречия по поводу результатов гипотетической схватки между Брюсом Ли и Дикулем, мы снова вернулись к обсуждению способностей Чельцова, которые большинство наших парней оценивали весьма низко.

– С такими приёмами ты даже Кулакова не побьёшь, – предположил Гуцул, который вообще недолюбливал Чельцова, поскольку тоже имел виды на Мышкину.

Все взглянули на щуплого Кулакова, который оглядел нас на редкость тревожным взглядом.

– Побью. – Чельцов изучающе оглядел комплекцию Кулакова.

– Ну не знаю, – сказал Гогулин, обращаясь к нам. – Как думаете, побьёт Чельцов Кулакова?

Мнения разделились, и только звонок на урок смог прервать эту интереснейшую дискуссию. Однако все мы были уже слишком взбудоражены, и в течение последующих уроков английского и литературы по классу носились бесчисленные записки, которыми обменивались все парни класса, кроме, пожалуй, несчастного Кулакова, который в тот день ни с кем драться не собирался.

В конце концов между пятым и шестым уроками мы договорились после занятий отправиться на школьный стадион, где Чельцов должен был сойтись с Кулаковым в смертельной схватке.

На последнем уроке истории вообще никто ничего не слушал, все готовились к «Кулаковской битве»: по своему накалу она должна была переплюнуть Куликовскую, о которой рассказывала историчка. Мы с Чельцовым несколько напряглись, когда за 15 минут до конца урока получили экстренную записку от Сафроненко, который сообщил нам совершенно секретную информацию:

«Все решили, что, если Ч. побьёт К., на его место встанут Г. и остальные!!!»

Это было уже серьёзно.

– Может, не ходить? – предположил я. – Драться с Г., кто бы это ни был – Гогулин или Гуцул, – и остальными не очень бы хотелось.

– Надо идти, – кислым шёпотом ответил Ч. – Ничего не поделаешь. Вдвоём мы их точно ухайдакаем.

Я в тот день не планировал особо никого хайдакать, но в любом случае это звучало веселее, чем просто плестись домой есть котлету и делать домашку, так что сразу же после урока мы с Чельцовым направились в туалет, где он сделал разминку, как перед занятием ушу. Пока я изучал новые надписи, выцарапанные на стенах, он тяжело «дышал животом», разминал кисти, двенадцать раз отжался от пола (больше не смог) и задрал ногу на подоконник, в результате чего чуть не упал.

Проделав всё это, мы отправились на школьный стадион, где картина уже в точности соответствовала Куликовской битве. Как известно, тогда, в 1380 году, на стороне татаро-монгольского Мамая против Москвы должны были выступить Рязань и Литва. Судя по всему, наши парни тоже договорились о совместном нападении на Чельцова.

События развивались неспешно. Гогулин мягко вытолкнул вперёд Кулакова, который сделал несколько несмелых шагов навстречу нам с Чельцовым. Чельцов снял форменный пиджак, бросил его на землю и покачал головой влево и вправо, разминая, видимо, шею. Несколько минут все мы смотрели на двух смешных рыжих собак, которые бегали по школьному двору хвост в хвост, не обращая никакого внимания на наше боевое построение. Кулаков повернулся назад, снял ключ от квартиры, висевший на шее, отдал его Сафроненко и вернулся на исходную позицию. Всё указывало на то, что сейчас будет сражение.

Потом, когда я уже успел слегка заскучать, Чельцов неожиданно шагнул вперёд и несильно ткнул Кулакова рукой в плечо, причём безо всяких видимых навыков китайского боевого искусства. Тем не менее Кулаков мгновенно и с готовностью упал плашмя на траву и остался там лежать в абсолютно неподвижном состоянии. Чельцов немного постоял – произошедшее удивило его не меньше всех присутствующих, – а потом церемонно поклонился: видимо, ровно так, как его учили на занятиях ушу. Длинная палка ему не понадобилась.

Никто не сделал ни единого движения. В лагере оппонентов Чельцова явно наступило замешательство, такого сценария никто из них не предвидел. Подождав для проформы пару минут, я взял куртку и ранец и сказал оцепенелым пацанам:

– Ну мы пошли!

И мы пошли.

Так и закончилась Кулаковская битва. Историчка же сказала, что Литва и Рязань там тоже в последний момент слились…

* * *

В начале ноября в Москве настали солнечные дни, и на осенних каникулах нам удалось хорошенько повеселиться. Во-первых, мы с Чельцовым съездили на ВДНХ и съели там шашлык. В те времена почему-то именно там стали появляться палатки, где ароматное обжигающее мясо вам клали на тонкие бумажные тарелки вместе с кольцами лука и куском чёрного хлеба, так что многие ездили на ВДНХ не как на выставку, а как в ресторан. Во-вторых, мы нашли у меня в кармане куртки неиспользованный билет в кино и смогли, подрисовав там перьевой ручкой нужную дату, проникнуть по нему на какой-то испанский фильм, сэкономив таким образом 50 копеек. Ну то есть один проходит по билету, потом, когда гаснет свет, тихонько открывает дверь «Выход» и пропускает другого с улицы, очень просто.

Экономия денег была для меня очень важна, поскольку в тот период жизни я копил на перочинный нож. Я увидел этот складной нож в киоске «Союзпечать» на Калининском проспекте, когда ездил туда гулять с родителями, и он пленил меня кнопкой, при нажатии на которую из него с приятным щелчком вылетало лезвие. Этот совершенно бандитский нож был на самом деле вполне безвредным: если на пути лезвия поставить палец или иное препятствие, механизм давал осечку и, таким образом, ранить никого такой нож не мог. Но сама игрушка была эффектной, и я не мог дождаться, как притащу ножик в школу и на перемене продемонстрирую его пацанам. Я просто умирал, чувствуя, как медленно собираются мои накопления, и холодея при мысли, что нож купит кто-нибудь раньше меня – мало ли покупателей на такое сокровище.

Продолжить чтение