Читать онлайн Я не могу остановиться бесплатно

Я не могу остановиться!

2. Тук-тук-тук

Пламя в печке дрогнуло, на мгновение ярче осветив углы барака. Тени взметнулись по стенам, как живые, и среди них — одна, слишком резкая, слишком чёткая, на секунду проявилась и сразу смешалась с остальными. Будто тёмный человек пробежался тенью по комнате.

Лена оглянулась. Никого. Но на полу, у самого порога, где минуту назад ничего не было, теперь лежал топор.

Старый топор, с длинной, изогнутой и потёртой рукоятью, испещрённой глубокими царапинами — словно огромный кот точил о топорище когти. Лезвие — тусклое, покрытое рыжими пятнами, которые даже в полусумраке выглядели слишком свежими.

— Откуда он взялся? — спросила Лена. — Кто-нибудь видел этот топор раньше?

Все обернулись.

— Это не наше, — Тёма смял край карты, и теперь леса и холмы на ней обрели рельефность.

Сергей подошёл, склонился над топором, накрыв его своей тенью. Лезвие слабо блеснуло, приветствуя его.

— Мой остался в багажнике. А это какой-то древний раритет. Тёмыч, сдай его в музей.

— Его тут не было, — добавил Димка. — Да мы бы споткнулись о него, когда входили.

Он стоял посреди комнаты — рука на рукояти ножа, глаза тревожно метались от двери к окнам.

— Наверное, не заметили в темноте, — Серый потерял всякий интерес к находке. — Давайте уже открывайте тушняк и будем ужинать! Жрать хочу!

Катюня встала, спрыгнула с лавки.

— Нам нужно уйти. Сейчас. Уехать отсюда! Тут страшно!

— Куда? — Серж махнул рукой в сторону окна. За стёклами лил дождь, превращая землю в чёрную жижу. — До утра мы никуда не уедем. Прекратить истерику!

— Согласен с Серым, — Артём отложил карту. — Давайте поедим, у меня уже желудок сводит.

— Ну хотя бы уберите это! — Катя с мольбой посмотрела на товарищей.

— Ладно, Катя-Катерина, исполню твою просьбу! — Серый поднял с пола топор. — Вынесу во двор подальше.

Когда вернулся, бросив топор в кусты, компания принялась за ужин. Девочки кое-как оттёрли старую столешницу влажными салфетками, расстелили газеты, на них выложили хлеб, слегка помятый за время дороги. Несколько банок тушёнки, баклажка тёплого пива, бутылка водки — классический походный набор.

— Вот в этом и есть прелесть таких походов, — Сергей ловко открыл банку консервным ножом. — Выпить со старыми друзьями можно в любой обстановке. Даже в проклятом бараке посреди дикого леса.

— Ты называешь это «обстановкой»? — Катя брезгливо оглядела кровати, на которые уже расстелили спальники. — Мой дед в девяностых бомжатники для приезжих рабочих обустраивал, так там было почти как в отеле, а здесь…

— Зато атмосферно! — Серый открыл пиво и водку. — Как в тех американских фильмах про кемпинги. Только у нас вместо медведей-людоедов — старичок с топором. Колоритнее, мне кажется.

Бука Сука фыркнул, неумело вскрывая вторую тушёнку, обрадовавшись возможности опробовать новый нож.

— Если он придёт ночью, скажем, что мы экологическая инспекция. Проверяем, как он лес рубит.

— Главное, чтобы не проверил, как мы водку пьём, — добавил Артём, разливая алкоголь по железным кружкам.

Лена, нарезая хлеб Димкиным ножом, засмеялась:

— Представляете, если это просто местный дед-лесник? Утром придёт, увидит нас тут — пятеро горожан, дрожащих от каждого скрипа, — и скажет: «Чё, ребята, испугались старикашку?»

— Тогда это он нас должен бояться, — Сергей сделал глоток водки и крякнул. — Представь: заходишь ты ночью проверить свой склад, а там — банда городских психов с ножами и фотоаппаратом. Я б на его месте сам в тайгу сбежал.

Елюся вспомнила про фотоаппарат и нащёлкала несколько отличных снимков — компания туристов за дубовым столом в бараке посреди леса, огонь в печурке, свет керосиновых ламп. И представила, как её фотографии красуются на обложках журнала National Geographic.

Даже Катя невольно улыбнулась, принимая кружку с водкой. Но когда порыв ветра внезапно захлопнул ставень, все дружно дёрнулись от испуга. Серый покачал головой:

— Ну вы даёте, бояре! Это ж ветер. Хотите по-настоящему страшно — посмотрите на тушёнку, которую Димка вскрыл. Вот где настоящий хоррор. Кто тебя учил открывать консервные банки, ущербный Бука Сука? Зачем издеваться над продуктами?

После ужина все легли по спальникам, выключили керосинки и пожелали друг другу спокойной ночи.

Ночью Лена проснулась от стука. Тук. Тук. Тук. Звук раздавался снаружи, ритмичные удары, как если бы кто-то отмерял такт.

Елюся выбралась из спальника, сердце колотилось так сильно, что звенело в ушах.

— Тёмочка, — шёпотом позвала друга.

Артём не спал. Сидел на своей койке, тоже прислушиваясь к звукам.

— Я слышу.

— Что это?

— Серый.

— Что он делает?

Артём не ответил.

Тук. Тук. Тук. Звук стал громче. Яростнее. Девушка подошла к окну. Дождь кончился. Луна освещала двор перед бараком, заливая пространство мертвенным голубоватым светом.

И там, в холодном свете Луны, стоял Сергей. С топором в руках. Рубил ствол сосны, ударяя снова и снова, движения были механическими. Каждый взмах — точный, каждый удар — в одно и то же место. Дерево стонало, трескалось, но не падало, не желая подчиняться.

Тук. Тук. Тук. Стук прекратился, послышался шелест хвои и грохот падающего дерева.

Они вышли к Сергею, ёжась от ночного холода, высветили двор фонарём.

— Ты чего там делаешь, лесоруб хренов? — спросил Тёма, но товарищ не отвечал, продолжая неистово колотить по стволу второй сосны.

Рубашка промокла от пота, лицо стало красным от напряжения, дыхание — хриплым, как у загнанного зверя. Но не останавливался.

— Серёг, ну хватит уже! — Артём пытался достучаться до друга. — Ты чего тут решил, на зиму остаться?

— А если ему понравилось? — Лена попыталась шутить, но голос её дрожал.

Серый не реагировал. Топор взлетал и опускался, взлетал и опускался... На мгновение он перестал махать топором и развернулся.

— Я не могу остановиться! — с грустной улыбкой сказал товарищ и указал взглядом на топор. — Он не может остановиться.

— Ну и чёрт с тобой, железный дровосек! — Тёма махнул рукой. — Серёге больше не наливать!

Вернулись в барак, оставив товарища заготавливать дрова, и снова уснули под мерный стук топора.

Утро пришло мутное и сырое, земля не хотела просыпаться. Туман висел над лагерем плотной пеленой, пропитанный запахом влажной хвои. Дождя не было.

Лена стояла на пороге барака, кутаясь в куртку. Сергея не нашли — лишь два пенька, торчащие из земли, как зубы, и стволы сосен, один из которых упал на крышу вагона и промял его почти до середины.

За спиной заскрипели половицы — это подошёл Тёма. Лицо серое от недосыпа, глаза ввалились.

— Что там?

— Он ушёл.

— Вот же неугомонный!

К ним вышли Димка и Катя. Бука Сука подошёл к воротам и присел рядом со следами в грязи.

— Он не один был, здесь два следа.

Артём нахмурился, поправил очки.

— Может, туда-сюда ходил?

— Нет. — Димка провёл пальцем по краю следа. — Отпечатки с рельефной подошвой — это тактические ботинки Серого. А другие — узкие, глубокие, с длинным шагом — рядом шёл кто-то высокий.

— Точно! Да ты следопыт. Дерсу Узала, блин! Так кто же этот второй? Тот дед из деревни? Если так судить, то да, он вроде высокий. Но не настолько же тяжёлый, чтобы глубокие следы оставлять.

В лесу каркнула ворона — одинокий, хриплый звук.

Взгляд Лены упал на сосну, раскинувшую ветви по всему двору. Между ними белел кусок ткани. Старый, выцветший, с коричневыми пятнами.

— Это же... рубаха? — потянула за край, и ткань с хрустом разорвалась. — Но не Сержа.

— Похоже на тюремную робу, — Димка перевернул лоскут. — Такие носили каторжане.

— Тут что-то написано.

Елюся развернула лоскут. На изнанке, выцветшими, но ещё различимыми буквами, было выведено то ли краской, то ли кровью: «Не дай ему взять топор».

— Что за бред? — Бука Сука нервно рассмеялся. — Это кто сто лет назад написал?

Тёма коснулся надписи. Чернила въелись в волокна.

— За сто лет ткань бы сгнила.

— Может, предупреждение, — заметила Катюня.

— Кому и для чего? — спросил Артём.

— Или признание, — Димка нервно хихикнул.

Лена бросила ткань на ствол сосны.

— Нам нужно найти Сержа. Чего он туда попёрся? И кто был рядом?

— Мы вчера пили наравне, — Бука Сука толкнул створку ворот. — А белочку увидел только Серый. Пойдёмте, найдём его.

Лес встретил тишиной. Не той живой, наполненной шелестом листьев и птичьими голосами, а мёртвой — всё живое здесь затаилось или убежало.

В десятке метрах от забора попался старый высохший колодец. Бревенчатая шахта с воротом возвышалась над травой сантиметров на пятьдесят. Черные комья земли раскиданы вокруг, будто кто-то пытался восстановить колодец и докопаться до воды.

Шли по следам, которые то растворялись в буйных зарослях папоротников, то вновь проявлялись на влажной земле. Каждый шаг уводил всё дальше от лагеря, глубже в эту зелёную пучину, где ветви сплетались в непроницаемый свод, а воздух был густым от запаха хвои.

— Стойте, — Бука Сука остановился. — Вы слышите?

Тук. Тук. Тук.

Впереди, за стеной ельника, раздавались удары топора.

Все замерли, даже дыхание казалось слишком громким. Снова стук. Тук. Тук. Тук.

— Серж... — прошептала Катя.

Лена сделала шаг вперёд, но Артём схватил её за запястье. Пальцы впились в кожу, холодные и влажные.

— Не надо. Мы с Букой пойдём первые. Мало ли чего там.

В его глазах неожиданно промелькнул страх, даже первобытный, животный ужас. То, что сидит в крови, в костях, в каждом нерве. То, что кричит «беги» в момент опасности. Елюся никогда не замечала за ним такого.

Сквозь частокол ветвей мелькнуло движение — сгорбленная спина, напряжённые мышцы, вздымающиеся под мокрой от пота рубашкой.

Сергей стоял посреди небольшой поляны, окружённой кольцом чёрных елей, как в ловушке. Руки сжимали топор, лезвие которого сверкало тусклым блеском в сером свете утра. Две сосны лежали крест-накрест, и он продолжал долбить топором по стволу. Тело двигалось с неестественной силой, судорожно, как марионетка, которой управляют, дёргая за нитки.

Поясная сумка лежала в траве, он её снял, чтобы не мешала.

— Серёга! — Бука Сука сорвал голос, и пищал, почти как ребёнок.

Человек повернулся. Лицо бледное, как у утопленника. Глаза — широко раскрыты, но пусты. Шрам над бровью всё так же придавал лицу выражение вечного удивления.

— Не... подходите... — голос звучал хрипло, с надрывом, слова рвали горло изнутри. — Я... не могу... остановиться! Он не может остановиться!

— Брось топор! — закричала Катя. — Ты что творишь? Мы тебя ищем, а ты тут.

Серый затрясся.

— Он не даёт.

— Кто?!

Но товарищ уже снова отвернулся, пальцы судорожно сжали топорище. Он замахнулся и вонзил лезвие в ствол. В стороны разлетелись щепки, и на мгновение всем показалось, что они пропитаны кровью. Топор застрял. Сергей зарычал, мышцы напряглись, сухожилия выступили на шее, когда попытался выдернуть лезвие. И вдруг топор высвободился и дёрнулся. Жестоко обухом ударил в лицо. Хруст. Кровь. Её оказалось так много, алая, густая, хлестала из рассечённого лба, заливала глаза, стекала по щекам, капала на землю, смешиваясь с красными щепками.

Серый не кричал от боли. Он засмеялся. Безумным, булькающим смехом, как ребёнок, которому показали фокус.

Топор выскользнул из ослабевших пальцев и ударился о землю. Лезвие сверкнуло в тусклом свете. Сергей упал на спину и раскинул руки.

Бука Сука первым нарушил молчание.

— Нам... нам нужно уходить. Вызвать полицию.

— Куда уходить и как вызывать полицию? Связи нет! — прошипел Артём, глаза бегали по поляне, ища выход.

— А с ним что делать? — Лена указала на Сержа.

— Он мёртв. Он убил себя!

— Нет, — Катя шагнула к телу. — Он дышит.

И правда — грудь слабо поднималась. Но из-под сомкнутых век сочилась жидкость. Чёрная, густая, как смола, она смешивалась с кровью и стекала по щекам, капала на мокрую траву. В ноздри ударил пряный, сладковатый лакричный запах.

3. Топор

Туман сгущался, обволакивая поляну, точно живая пелена. Цеплялся за кожу липкими прядями, просачивался под одежду, заполнял лёгкие влажным, тяжёлым густым месивом. Каждый вдох давил на грудную клетку, словно вдыхали не воздух, а нечто иное, пропитанное запахом сырой земли и гниющего дерева. Липкий страх проникал в души.

Катя стояла на коленях рядом с Сергеем, пальцы касались шеи, дрожа так сильно, что едва могла нащупать пульс.

— Пульс есть, — прошептала Катюня, но голос звучал так, будто сама не верила в то, что говорила. — Слабый, но есть. Он дышит, он жив! — уговаривала она себя.

Её глаза широко раскрылись, следя за чёрными потёками, которые струились из-под век Сержа, густыми, как дёготь.

Димка шагнул вперёд.

— Это не кровь. И пахнет так… на бальзам похоже.

— Тогда что?! — выдохнула Катюня, её голос сорвался на крик. — Гной? Или что-то ещё? Ты у нас медик, что ли?

— Не знаю. Тут не нужно медиком быть. Это хрень какая-то. Нам нужно убираться отсюда. Сейчас же. Это какая-то странная фигня.

Артём молчал. Взгляд не отрывался от топора, лежащего в траве. Лезвие слабо поблёскивало. Казалось тусклым, матовым, точно вытянуло из округи весь свет, оставив после себя лишь холодное, мёртвое сияние.

— Мы не можем его оставить здесь. Я… я кое-что вспомнил.

— Надо отнести к машине, — Катя подняла голову.

— Я про топор. Если мы его бросим...

— Если мы его бросим, он останется здесь! — завизжала Катюня. — И всё! Нам нужно в первую очередь позаботиться о товарище, а не о топоре!

Она замолчала, потому что Сергей внезапно открыл глаза. Они были чёрными. Абсолютно чёрными, без белка, без зрачков, пустые провалы в лице, ведущие куда-то в глубину, где нет ничего человеческого.

Елюся, сидевшая рядом на корточках, отпрянула и упала бы на спину, если бы её не подхватил Тёма.

Губы Сергея дрогнули.

— Он голоден... Он ждёт большой жатвы.

Голос был чужим. Грубым, низким, с непонятным акцентом, говорящий, казалось, забыл, как звучит человеческая речь, словно он был мигрантом из потустороннего мира.

— Серый? — спросил Тёма. — Какого чёрта происходит?

— Нет, не Серый, — прошипел товарищ, сев, упёршись руками в землю. — Теперь уже не Серый. Он взял топор. А топор взял его. Жатва! Большая жатва! Месть!

Катя застонала, закрывая лицо руками, её плечи дёргались в подавленных рыданиях. Димка отступил, рука непроизвольно потянулась к ножу на поясе, пальцы сжали рукоять.

— Что... что с ним делать? — прошептал Тёма.

Сергей приподнялся. Движения были дёрганными, кости больше не подчинялись мышцам, а управлялись чужой волей.

— Берите топор! — говорил он чужим голосом. — Берите топор. И начинайте рубить! Не останавливаясь! Работайте без устали!

В следующий миг лицо исказилось, чернота в глазах исчезла, и он выдавил знакомым голосом.

— Бегите! Спасайтесь!

Лицо снова потеряло знакомые черты, и тогда Сергей засмеялся. Этот звук не был человеческим. Булькало, хрипело, словно смех вырывался сквозь слой мокрой земли. Казалось, смеялся не Серый, а нечто внутри него, разрывая изнутри, выплёскивалось наружу этим ужасным хохотом.

Топор дёрнулся и пополз по влажной траве к руке Сергея.

— Мы... мы должны... — проговорила Лена.

— Убежать! — Катюня впилась пальцами в её руку и рванула прочь, с такой силой, что Елюся едва устояла на ногах и полетела вслед за подругой.

Димка и Артём бросились следом, не раздумывая.

Бежали слепо, не разбирая дороги, спотыкаясь о корни, царапая руки о ветки, хватаясь за стволы, лишь бы не упасть, не остаться лежать на земле. Каждый звук казался шагами за спиной, каждый шорох — дыханием того, что преследовало их.

Лена, прежде чем покинуть поляну, на мгновение остановилась и оглянулась. Серж стоял на коленях посреди поляны, спина сгорбилась, голова неестественно склонилась набок. Топор был в его руках. А за ним возвышалась тень. Высокая. Слишком высокая. Слишком большая, чтобы быть тенью человека. Наклонялась к уху, её очертания дрожали, как дым. Тень что-то шептала, вливала в ухо какие-то слова. И Серж, кивая, соглашаясь, поднял топор над головой, не вставая с колен.

Лагерь встретил тишиной, мёртвой и глухой. Барак стоял с распахнутой дверью, ждал. А ведь заперли, когда уходили на поиски. Внутри дома царила темнота, над лесом сгущались сумерки, хотя солнце ещё не село.

— Надо... надо собрать вещи... — Бука Сука хватал ртом воздух. — И валить!

— Нельзя здесь оставаться! — Катя тряслась, её пальцы впились в Ленино плечо.

Метались, хватая рюкзаки, сумки, всё, что попадалось под руку, закидывая вещи в заднюю дверь машины с такой поспешностью, будто за ними уже гнались.

Потом ещё долго, используя как рычаги, найденные доски и ломы, с трудом передвигали огромный ствол сосны, освобождая проезд для машины.

Когда проезд был открыт, Артём рванул дверцу, влетел в кабину.

— Ты умеешь водить? — спросил Димка.

— Нет, но какая к чёрту разница. Передачу включить смогу и нажать на газ тоже. А ты умеешь?

— Сейчас меня так трясёт, что я и не самокате не смогу проехать.

— Блин! — воскликнул Тёма. — Ключей нет! Серый всегда оставлял их в машине! Давайте в дом!

Побежали к дому, спотыкаясь, чувствуя, как что-то следит из чащи. Дверь захлопнулась с глухим стуком. Товарищи тут же придвинули к ней стол, с грохотом перегородив вход.

— Надо запереть ставни!

Елюся посмотрела назад. И замерла. На столе лежал топор. Лезвие, отполированное до зеркального блеска, отражало мерцающий свет, пробивающийся в окна, отбрасывая на стены блики. Эти дрожащие пятна света странным образом напоминали засохшие кровяные подтёки.

— Откуда он здесь взялся?

Димка сделал неуверенный шаг вперёд, рука замерла в нескольких сантиметрах от топорища.

— Он оставался с Серым... в лесу... — голос дрогнул. — Как он мог...

Снаружи послышались гулкие шаги.

— Все окна закрыть! Сейчас же.

Бросились запирать ставни, с грохотом передвигать к двери два комода. Стало темно, и Бука Сука, осветив комнату смартфоном, нашёл керосиновую лампу и зажёг. Тусклый свет озарил помещение, в котором они забаррикадировались.

Лена не могла отвести взгляд от зловещего предмета на столе. Казалось, что стоит моргнуть — и топор окажется ближе, возможно, даже в руках. Она видела, как он скользил по траве прямо в руку Сержа. Это может повториться с ней. В ушах стоял нарастающий звон, сквозь который едва пробивались голоса друзей.

— Мистика какая-то… Надо от него избавиться, — Димка сжал кулаки, ноздри его раздувались.

— Каким образом? — Катя обхватила себя за плечи. — Вы видели, что он сделал с Сержем! Мы не можем просто...

— Значит, уничтожим, — Тёма направился к печке, тень гигантским пятном метнулась по стене. — Сожжём дотла. Расплавим!

Елюся вдохнула, зрачки расширились.

— Он... он двинулся.

Воцарилась тишина. Топор лежал неподвижно. Но все четверо отчётливо видели — да, действительно сместился. На миллиметр. Может, это игра света? Или...

Тишину разорвали три удара в дверь. Тук. Тук. Тук. Тот же ритм, что и в лесу. Тот же, что бился в висках вместе с кровью. Тот же, что повторял стук сердец.

— Это не Серж, — Катюня прижала ладони к лицу, голос стал тонким, как лезвие. — Он бы не стал...

— Серый мёртв! — выкрикнул Бука Сука.

Лена ощутила странное, непреодолимое желание — взять топор. Не из страха. А для защиты. Пальцы сами собой потянулись к топорищу, движимые внешней волей.

— Не трогай! — Артём, обхватив подругу за плечи, оттащил от стола.

В тот же миг топор с громким лязгом перевернулся, лезвие блеснуло, выбирая следующего.

Деревянная ручка потянулась к ладони Елюси, покрываясь мелкими каплями влаги — странной маслянистой жидкости. В комнате растёкся запах бальзама и мёда. Топор заскользил по столешнице и снова замер.

Снаружи раздался скрежет. По стенам сочилась чёрная смола. Капля за каплей она стекала, образуя на полу странные узоры. Сладкий аромат витал в воздухе.

Димка судорожно сглотнул, пальцы побелели на рукояти ножа.

— Оно... будто помечает территорию. Как зверь. Знает, что мы здесь. И знает про топор. Что это такое вообще?

Катя с всхлипом указала дрожащей рукой на окно. Ставня с громким хлопком отлетела, стекло треснуло, и сквозь образовавшуюся паутину трещин показались пальцы — длинные, костлявые, покрытые чёрной, шелушащейся кожей. Двигались они с жуткой методичностью, исследуя каждый сантиметр рамы, изучая структуру дерева, пробуя на прочность.

Топор дёрнулся, подпрыгнув на месте. В этот миг Лена увидела, как в металле лезвия на миг проявилось лицо с чёрными, как смоль, глазами, которые смотрели в душу. Губы на том лице шевельнулись, и в воздухе запахло гниющими ягодами и мокрой землёй после дождя.

— Он... хочет, чтобы его взяли, — прошептала Елюся, чувствуя, как странное спокойствие разливается по её телу. — Обещает защиту.

— Какую, блин, защиту? — заорал Димка. — Такую же, как Серому? Что ты несёшь?

Дверь содрогнулась от чудовищного удара. Из щелей между досками посыпалась труха. Что-то невообразимо огромное и тяжёлое давило с другой стороны, наполняя барак низким, вибрирующим гулом.

Лена в ступоре продолжала смотреть на топор. Он звал. Обещал безопасность. Силу. Возможность ничего не бояться. Она сдалась, раскрыла ладонь, и топорище скользнуло в руку, а пальцы обхватили дерево так привычно, словно она всегда была лесорубом.

В голове раздался голос: «Бери его! Он твой!».

На мгновение Елюся почувствовала прилив сил, неукротимую энергию и желание перерубить всё, что находится вокруг — дубовый стол, лавки, брёвна, из которых сложены стены, своих товарищей.

Но неимоверным усилием она подавила это страшное желание и, перехватив топорище обеими руками, бросилась к печке, в которой ещё горели дрова. Но когда замахнулась и бросила, топор перевернулся в воздухе, сменив траекторию, и с хрустом вонзился в пол. Лезвие вошло глубоко — слишком глубоко, наверняка пробив доски насквозь.

Из раны в полу хлынула чернота. Густая, пульсирующая, растекалась по доскам, рисуя сложные узоры. То ли письмена на забытом языке, то ли карта мест, где не должен бывать человек. Жидкость пузырилась и шевелилась, будто в ней копошились тысячи микроскопических существ. Она источала яркий лакрично-цветочный запах.

Стук извне прекратился. Тишина повисла густым, давящим покрывалом. И тогда все услышали смех. Глухой, булькающий, доносящийся из-под пола, из каждой щели в стенах. Они знали, кто это смеётся, слышали этот жуткий хохот на поляне.

Елюся посмотрела на свои ладони. Кожа покрывалась чёрными полосами. Как клейма. Кожа горела, как будто руки облили кислотой.

Снаружи что-то задвигалось. Тяжёлые, размеренные шаги обходили барак. Там кто-то дышал, пыхтел, как паровоз. Иногда раздавался смех, который теперь звучал, казалось, не снаружи, а внутри черепов, в самой глубине сознания, будто всегда был его частью.

В углу комнаты тени начали сгущаться, образуя нечто похожее на человеческую фигуру, но слишком высокую, слишком худую. Она покачивалась в такт шагам снаружи, отражая движения невидимого существа.

А топор стоял неподвижно, вонзённый в пол, как бы алтарь древнего культа. И в дрожащем свете керосинки казалось, что по лезвию пробегают тени — воспоминания обо всех, кто когда-либо держал его в руках.

4. Проклятие

Лена ощущала, как клейма на ладонях пульсируют в такт сердцебиению. Боль теперь была несильной, не жгучей, под кожей шевелились тонкие иглы изо льда. Радовало одно — она переборола желание схватить топор и начать всё крушить. Этот чёртов дух не смог её заставить сделать это, отступился.

Катя прижалась спиной к стене. Её глаза, широко раскрытые, следили за окном с сорванной ставней, где извивались чёрные и слишком длинные пальцы.

Снаружи продолжался неспешный обход. Тяжёлые, размеренные шаги, с долгими паузами у каждого окна. Иногда к шагам присоединялся скрежет.

— Почему оно не входит? — прошептала Катюня. — Почему бродит вокруг? Играет с нами.

Артём опустился на колени перед топором.

— Я вспомнил... — голос звучал глухо, как из глубины колодца. — Название деревни Кирча, я ещё думал, что же оно такое знакомое. В двадцатом веке здесь произошло массовое убийство.

— Только этого нам и не хватало, — сказал Бука Сука.

— Я слышал легенду о проклятом топоре, — продолжал Тёма. — После подавления Кругобайкальского восстания в девятнадцатом веке, часть восставших каторжан-поляков скрылась в лесах. С ними был один тунгус...

— При чём здесь топор? — оборвал его Димка. — И какой-то тунгус?

Шаги снаружи замедлились. Кто-то там прислушивался к словам. В тишине стало слышно, как чёрная жидкость под топором пузырится, распространяя густое амбре, в котором сочетались лакрица, мёд и травяной бальзам.

— Тунгус этот отбывал наказание за убийство. Как оказался в рядах восставших не знаю, может быть, дорогу ссыльным полякам показывал. Потом произошла, то ли ссора, то ли ещё что. И они его убили. А перед смертью тунгус проклял топор, которым его зарубили.

Лена ойкнула — метки на её ладонях на миг вспыхнули жгучей болью. В тот же миг топор дрогнул, и из щели вокруг лезвия хлынула новая волна черноты, сладкий запах стал гуще и сильнее.

Снаружи раздался звук, от которого похолодела кровь — низкий, гортанный безумный смех, полный ненависти.

— Дух остался в топоре, — Артём поднял глаза. — И иногда возвращается, вселяясь в людей. Один из случаев — в 1905 году. Тунгус вернулся домой после торгов. Пошёл в лес рубить дрова. И чего-то на него нашло, вошёл в раж, стал рубить без продыху, прям остановиться не может. Жена к нему — эй, ты чего! Остановись, иди отдыхать. И ставит водяры. Тунгус выпивает водки, но раз на него нашло, то остановиться не может. Зарубил жену, вырезал из неё сердце. Достаёт вторую бутылку, жрёт сердце любимой. Выжрал и то и другое. Пошёл, собак любимых перерубил. Когда к дому подошёл отец с братьями, он стал кричать: батя, вяжите меня, я не могу остановиться, меня прёт! В общем, скрутили чувака и отвезли куда следует. А там врачи говорят — псих. Эта история была описана в какой-то газете тех лет, я читал это в интернете. Тут я и связал это с легендой о проклятом топоре. Все, кто коснётся этого топора — сходят с ума. Все убийцы тунгуса-каторжанина были наказаны — сами перерубили друг друга. Но он на этом не остановился.

Топор продолжал слабо мерцать тусклым, зловещим светом, точно через него смотрело нечто из другого мира. И в этом свете Елюся увидела, как тени на стенах начали двигаться самостоятельно, принимая формы длинных, измождённых фигур с неестественно вытянутыми конечностями.

— И откуда же ты всё это знаешь, Темыч? — спросил Димка.

— Это я для тебя Темыч, а для детей в школе — Артём Игоревич. Я историк. Краевед. Изучаю мифы и легенды родного края. В седине прошлого века в этих краях пропала геологическая экспедиция. Люди исчезли — все до одного. — Артём провёл рукой по лицу, словно снимая невидимую паутину. — Я думаю… мы как раз в их лагере и находимся. И если они нашли этот топор… В мистику я не верю и всегда считал всё это сказками. Но сегодня мы достаточно насмотрелись, чтобы поверить.

— Но почему тогда эта хрень не заходит в дом? — Димка повернулся к окнам. — Если это его топор, если хочет нас убить… почему просто ходит вокруг да около?

— Надеюсь, потому что сам убить он не может. Это мы должны сделать своими руками.

— Сержу это уже не поможет, — прошептала Лена, глядя на свои ладони. — Если бы ты рассказал про этот топор раньше…

— Думаешь, он поверил бы и не стал бы к нему прикасаться? Поднял бы меня на смех. Ну и тогда я про эту легенду и не вспомнил. Я и сам не верил в эту сказку.

Бука Сука внезапно отодвинулся подальше от Лены.

— Послушайте! Все, кто брал в руки топор — это Серый и Елюся. Серёга поехал крышей…

— Но ему хватило сил не трогать нас, — перебил его Артём. — Он убежал в лес, когда понял, что должен сделать. А Елюсик выбросила топор. Елюсик, тебя не обуревает желание порубить нас в салат?

— Н-н-н-нет, — проговорила Лена. — Мне кажется… он пытался меня выбрать. Но я отказалась.

Топор дрогнул. Из щели вокруг лезвия показались пальцы. Чёрные, высохшие, как у мумии, с длинными жёлтыми ногтями. Обхватили рукоять, пытаясь то ли выдернуть топор, то ли утащить в подпол.

Димка выхватил нож из ножен и, подскочив к топору, неистово матерясь, несколько раз всадил в чёрную призрачную ладонь, но тщетно — лезвие проходило сквозь неё.

Скрюченные чёрные пальцы вновь дёрнули — резко, яростно, но топор не поддался. Снаружи раздался рёв — нечеловеческий, полный ярости и боли. Шаги заспешили, удаляясь.

Пальцы исчезли, но чёрная жидкость вокруг лезвия продолжала пузыриться.

— Что это за чернота? — сказала она. — И у Сержа из-под глаз, и здесь.

— Похоже на смолу, — заметила Катя.

— Сосновый вар, если быть точнее, — Тёма присел на стол, приткнутый к двери. — Дёготь. Только слишком жидкий. И запах соснового дёгтя, чувствуете?

— Приятный запах… — Буку Суку передёрнуло. — Когда-то даже нравился, но теперь вызывает отвращение. И при чём тут топор, этот долбанный тунгус и дёготь?

— Не знаю. Может быть, каторжане смолокурением занимались.

— И для чего он нужен?

— Им пропитывали доски, чтобы не гнили. А когда-то в Европе дёгтем и птичьими перьями обмазывали преступников, типа такое позорящее наказание.

— Дёготь этот ненастоящий, это тоже призрак, — Бука Сука тщательно вытер нож платком, — На лезвии его не осталось.

— А пахнет по-настоящему, — заметил Артём.

Шум и топот за стеной стихли, наступила тишина.

— Значит... мы теперь в безопасности? — сказал Бука Сука, глядя на топор. — Ну… раз эта тварь ходит-бродит и не нападает на нас. И если этот чёртов душара не может нас убить, а предпочитает, чтобы мы сделали это сами? И если все они призраки, которые не могут причинить нам вреда.

— Смешная шутка, — ответил Тёма. — Боюсь, что в безопасности сейчас только Серый. Ибо ему уже пофигу.

Лена вспомнила про фотоаппарат. Его забыли на полке, когда торопливо собирали вещи и забрасывали в багажник. Проверила заряд, и сделала несколько снимков — уставшие лица друзей, топор, воткнутый в пол, небольшую пузырящуюся лужу вокруг лезвия. Осторожно выглянула в разбитое окно с сорванной ставней и запечатлела вид на двор — УАЗ, раздавленный сосной геологический вагон. Фотовспышка была мощной и пробивала почти на весь двор.

Тени от керосинки шевелились на стене, и — сложились в фигуры, как театре теней. Люди в кандалах. Силуэты были размыты, позы — сгорбленные, с опущенными головами. Один из них поднял руку и указал пальцем на топор. Елюся попыталась их заснять, но кадры получались смазанными, не хватало освещения, а со вспышкой фотографировать тени — дохлый номер.

Ночь тянулась мучительно долго. Никто и не думал спать. Хотелось есть, но все припасы оставили в машине, когда пытались уехать.

Снова возобновились звуки во дворе. Шаги снаружи то приближались, то удалялись, но не затихали ни на минуту. Иногда к ним присоединялся скрежет, несколько раз — неразборчивый шёпот. Слова, тонули в воздухе, почти не долетая до забаррикадировавшихся в доме людей.

А однажды Лене показалось, что кто-то дышит за спиной. Однако когда бросила взгляд назад — никого не увидела.

На рассвете шаги прекратились. Но топор, воткнутый в доску невдалеке от печи, остался. И метки на руке не исчезли — ныли, как старые раны, напоминая о договоре, который нечаянно заключила.

Утром, когда снаружи стало тихо, растащили мебель у двери и вышли из барака. На пороге лежала мёртвая ворона без головы, все ступени залиты кровью.

Дождя не было, над лесом висел плотный и грязный туман.

Артём предложил вернуться в лес за ключами от УАЗа.

— Ключи должны быть у Серого. Без них нам не уехать.

— И ты думаешь, он так легко отдаст нам? — спросил Димка. — Нас захерачат там!

— Ключи, наверное, в сумке, она в траве лежала. Подберём сумку и вернёмся. Пойдём я и ты.

— Вот уж фиг! — запротестовала Лена. — А нам здесь одним оставаться? Вместе пойдём!

Вышли за ограду лагеря, миновали старый колодец, и лес сразу же сомкнулся, как живой организм. Туман лизал лица холодными языками, цеплялся за одежду липкими прядями.

— Мы не должны сюда возвращаться, — прошептала Катя.

— Нам нужны эти чёртовы ключи, — сквозь зубы повторил Артём.

Бука Сука шёл последним, постоянно оглядываясь. Пальцы нервно сжимали рукоять ножа — жалкая защита против того, что видели прошлой ночью. Каждый шорох заставлял всех вздрагивать.

Лена внезапно замерла.

— Здесь...

Тело Сергея было распластано в середине поляны — руки раскинуты в стороны, пальцы впились в землю, в последний миг он, уже мёртвый, пытался удержаться за жизнь.

Головы не было. На шее — рваные лохмотья. Её не отрубили, не отрезали, а вырвали. Тот, кто это сделал, должен обладать недюжинной силой. Кровь уже почернела, смешавшись с землёй в густую, липкую кашу.

В нескольких шагах от тела лежала сумка. Чёрная, как обугленная, она выделялась на фоне травы.

— О боже... — Катюня судорожно прикрыла рот ладонью. Её глаза наполнились слезами.

Димка сделал несколько неуверенных шагов вперёд, лицо приобрело мертвенную бледность. Обвёл взглядом поляну, ища следы борьбы, но не было даже отпечатков ботинок.

Елюся двинулась за ним — и под ногой раздался хруст, слишком громкий в этой гнетущей тишине. Посмотрела вниз и увидела щепки. Алые, словно пропитанные кровью, с неровными краями. Одна прилипла к подошве. С отвращением стряхнула её, и щепка упала обратно в траву.

— Где его... голова? — Артём стоял над телом, взгляд скользил по поляне.

— Ты серьёзно?! — глаза Буки Суки бешено блестели. — Ты хочешь найти башку? Бери сраную сумку и бежим назад, пока не присоединились к Серому!

Артём не ответил. Взгляд внезапно застыл, устремившись выше. На сосну. На дереве напротив, на высоте около трёх метров, что-то белело. Голова. Пригвождена к стволу ржавым костылём — такие использовали при укладке рельсов. Гигантский штырь торчал изо рта, затыкая последний крик, навеки застывший на посиневших губах. Глаза широко открыты, в них отражался весь ужас мира. Шрам над бровью всё так же придавал лицу несколько удивлённый вид.

А под головой, на высоте человеческого роста прибит гвоздь, на котором висел брелок с ключами. Ниже ещё одним гвоздём приколота купюра в сто рублей. На ней кровью выведены слова «Или берите топор, или уезжайте, или…». Последнее слово смазано, написано в спешке... или в агонии. Кто-то играл с ними в страшную и непонятную игру.

Тёма сделал шаг. Ещё один. Ноги отказывались приближаться к дереву, но им нужны эти ключи. Пальцы дрожали, когда он срывал брелок с гвоздя. Теперь будет шанс уехать, покинуть это страшное место.

Пятясь, отошёл от сосны, не отрывая взгляда от головы погибшего друга. Потом развернулся и побежал. Катя и Димка рванули следом, не раздумывая.

Лена замерла. В глазах отрубленной головы она увидела отражение. Высокую, сгорбленную фигуру с топором, стоявшую за её спиной. Сердце замерло. Позади никого. Но на земле рядом с телом лежал топор. Тот самый, что оставили воткнутым в пол в бараке. Елюся побежала, не оглядываясь.

5. Некуда бежать

Снова зарядил дождь, он хлестал по крыше УАЗа тяжёлыми, размашистыми ударами, невидимый великан методично долбил по металлу кулаками. Ливень обрушился на машину, превращая пространство вокруг в кипящий котёл из воды и тьмы. Капли били по крыше с такой яростью, что казалось — вот-вот металл не выдержит и проломится под этим неистовым натиском.

Лена судорожно сжала колени, ощущая, как мокрая ледяная ткань джинсов прилипла к коже. В висках стучало — тук-тук-тук, — казалось, что это не сердце бьётся, а топор пытается проломить защиту и овладеть её сознанием. Клейма на ладонях не болели, лишь напоминали о своём существовании.

Все смотрели на Артёма, как на бога, который сейчас вызволит их из беды. Он вставил волшебную палочку — ключ — в замок зажигания, но волшебства не произошло. Стартер завыл жалобно, как раненый зверь. Один раз. Второй. Третий. Двигатель на секунду ожил, издав хриплый, булькающий звук, захлёбываясь собственной кровью-бензином, и снова умер. В салоне повисла гнетущая тишина, нарушаемая стуком дождя по крыше.

— Ёлки-палки! — Тёма ударил кулаком по рулю, лицо исказила гримаса ярости. — Аккумулятор сдох!

Елюся провела ладонью по запотевшему стеклу. Пальцы оставили мутные следы на холодной поверхности, ненадолго открыв вид в зазеркалье. Там, за преградой из стены дождя, был лес — чёрный, безмолвный, непроницаемый. Деревья раскачивались под порывами ветра, ветви скрипели и стучали друг о друга, будто вели между собой беседу.

— Надо попробовать зарядить от чего-то... — предложил Димка.

— От чего?! — Артём снова дёрнул ключ зажигания. — От святого духа? Ты где-то видишь здесь станцию техобслуживания? Или можешь позвонить знакомому автомеханику?

— Попробуй ещё раз, — прошептала Катюня.

Тёма снова взялся за ключ. Тишина. Лишь одинокий щелчок реле, как реквием по всем погибшим под ударами проклятого топора.

— Вот же сука! Чёртов аккумулятор!

Бука Сука сидел на заднем сиденье, неподвижный, как каменное изваяние. Лицо в полумраке казалось маской — без эмоций, без признаков жизни.

— Мы не уедем отсюда, — произнёс он ровным, монотонным голосом, как констатировал бы факт смены времён года.

Лена повернула голову к боковому зеркалу. За пеленой дождя и тумана виднелись тени. Мерцали, меняя форму, то вытягиваясь в высокую, неестественно худую фигуру с покатыми плечами, то расплываясь в нечто мелкое, что передвигалось на четвереньках — возможно, собаки, убитые безумным тунгусом, о котором рассказывал Артём. Иногда в этих клубящихся тенях мелькали очертания, напоминающие человеческие лица — искажённые ужасом и болью.

А из глубины леса сквозь шум ливня доносился глухой, мерный стук. Тук. Тук. Тук. Такой знакомый. Такой страшный, и гнетущий.

Елюся бросила взгляд в зеркало под потолком и успела заметить, как в отражении рядом с ней и Димкой на заднем сидении на миг появилась ещё одна фигура.

— Нам нужно уходить отсюда, — произнесла она.

— Куда? — Катя засмеялась — звук вышел резким, надломленным, больше похожим на предсмертный хрип, чем на смех. — В лес? Туда, где нас ждут?

— В деревню. К деду.

— Который сказал нам не оставаться в деревне? — голос Кати сорвался на визг.

— У нас нет выбора.

— Елюсик права, — согласился Тёма. — Нам нужно в деревню. Здесь оставаться опасно. Да и больше нам некуда идти.

Капли стучали, ритмично. Тук. Тук. Тук. Как удары топора. Как шаги. Как сердцебиение.

Димка дёрнул дверь и вывалился наружу. Ледяная вода хлынула за воротник, стекая по спине. Лицо оставалось каменным, взгляд прикован к лесу, где между деревьев сгущались тени.

— Тогда пошли. Пока светло! До деревни пешком дойдём за час. Надо спешить!

Вылезли из машины один за другим — мокрые, дрожащие, сгорбленные под ударами стихии и под тяжестью первобытного страха.

Дорога превратилась в бесконечное испытание и заняла больше времени, чем ожидали, почти два часа. Брели сквозь стену дождя, каждый шаг давался с трудом — ноги увязали в размокшей глине, которая с хлюпающим звуком засасывала ноги почти по щиколотку. Временами земля внезапно уходила из-под ног, друзья падали в липкую, холодную жижу, и поднимались, помогая друг другу, покрытые слоем грязи. Дождь хлестал по коже, как тысячи ледяных игл. Они уже перестали ощущать руки и ноги, тела онемели от холода.

Деревня предстала, как призрак. Теперь выглядела совершенно иначе — не покинутой, а намеренно опустошённой. Дверные проёмы некоторых изб зияли чёрными провалами, на других двери висели на одной петле, покачиваясь под порывами ветра с жутким скрипом. Окна, ещё вчера затянутые пыльными занавесками, теперь были разбиты, в чёрных провалах висели клочья тюля, похожие на бинты. В одном из дворов пустые качели раскачивались с монотонным скрипом, сиденье било по деревянным подпоркам с глухими ударами, словно невидимый ребёнок продолжал кататься, несмотря на непогоду.

— Где этот чёртов старикашка? — Бука Сука с размаху пнул пустую банку из-под тушёнки. Громкий металлический лязг разнёсся по деревне, смешиваясь со звуками ливня.

Лена направилась к крайней избе — той самой, где вчера видела силуэт с топором. Потянула дверь и та подалась неохотно, с протяжным скрипом, кто-то внутри держал её, а потом отпустил.

Снаружи было ещё светло, но внутри царил полумрак. Артём потряс фонарь, постучал по корпусу кулаком, и тот заработал, осветив помещение. Комната оказалась пустой, если не считать массивного грубо сколоченного дубового стола посередине, покрытого слоем пыли. На столе лежала тетрадь. Потрёпанная, в клеёнчатой обложке. Рядом валялся окурок самокрутки.

Артём сделал шаг вперёд, передал фонарь Димке и открыл тетрадь. Пожелтевшие от времени страницы исписаны неровным, торопливым почерком, автор писал в спешке, словно боясь, что прервут.

«Он не человек. И даже не совсем дух. Он — сама работа. Проклятие труда. Он рубит, потому что не может остановиться. Он убивает, потому что это единственное, что осталось. Он взял моего отца. Потом брата. А они взяли почти всю деревню. Он едва не взял меня, но я его переборол. Не сразу, но я избавился от него. Я спрятал топор в колодце».

Последняя страница заляпана бурыми пятнами, а чернила растеклись.

Одна фраза, выведенная крупными, дрожащими буквами, была различима:

«Не давайте ему новых рук».

В избе внезапно хлопнула дверь. Сердце Лены на мгновение замерло, а затем забилось с такой силой, что кровь ударила в виски.

Послышались шаги. Тяжёлые, мокрые, шлёпающие по деревянному полу. Димка и направил луч света в пустоту. Белый круг дрожал на полу, и в нём друзья увидели мокрые следы. Они появлялись сами по себе, один за другим, к столу приближался человек-невидимка.

На стол упал листок бумаги. Половицы заскрипели, следы повели к двери. Она со скрипом открылась, впуская в комнату порыв ветра, и снова захлопнулась.

Артём подобрал мокрый листок и развернул. Буквы были неровными, выведенными торопливой рукой.

— Я совершил ошибку, — прочитал Тёма вслух. — Я не знал, что он дотянется до топора в колодце. Идите назад, я помогу вам от него избавиться. Мы вместе это сделаем. Я буду ждать вас. Лучше бы вы здесь не появлялись, но теперь уже поздно об этом говорить.

— Нам нужно вернуться в барак, — прошептала Лена.

— Ты издеваешься?! — Катя дёрнула её за рукав. — Там... там оно!

— Именно поэтому, — Артём опустил листок на стол. — Этот дед что-то знает. И хочет нам помочь.

— Ага, помочь! — воскликнул Бука Сука. — Заманить и убить?

— Что ему помешало бы сделать это раньше, если бы хотел?

Вышли из избы. Стемнело. Дождь не утихал, лил с новой силой, превращая дорогу в реку грязи. Туман висел плотной пеленой, скрывая деревню. Товарищи чувствовали, что из окон изб, из-за углов за ними наблюдают чужие глаза. Тени двигались, не приближались, но и не отставали, провожая до границы деревни. Теперь всем стало ясно, что здесь исчезли не только геологи. Пропали жители всей деревни, а эти тени — их души.

— Странно это… и туман, и дождь одновременно, — сказал, трясясь от холода, Димка. — Я думал, такого не бывает.

— Бывает, — ответил Артём. — Такое случается, когда дождь выпадает в слое холодного воздуха. Редкое метеорологическое явление. Никакой мистики.

— Ну ты… знаток всего. И откуда в твоей голове всё это умещается?

— Читать надо побольше.

Два часа пути. Два часа борьбы с грязью, непогодой и страхом. Ноги отказывались слушаться, одежда прилипала к телу, а дыхание превращалось в пар на холодном, совсем не летнем воздухе. Тела превратились в бесчувственные деревянные чурки. Туман обволакивал лес плотной пеленой, превращая деревья в размытые силуэты, а воздух — в вязкую, тяжёлую субстанцию, которую приходилось буквально разрывать грудью при каждом шаге.

Артём шёл первым, пальцы сжимали фонарь, луч которого дрожал и преломлялся в сыром мареве, сопротивляясь тьме. За спиной слышалось тяжёлое дыхание остальных: Катюня всхлипывала на ходу, Димка бормотал что-то под нос про дождь, туман и мистику. Лена брела молча, изредка посматривая на свои руки с чёрными отметинам на ладонях. Боли она не чувствовала, но понимала — она может вернуться в любую минуту.

Проклятущий барак возник перед ними внезапно — почерневшие брёвна стен, покосившаяся крыша, провалившиеся ступени крыльца. Ставни были распахнуты настежь, изнутри лился свет. Рядом сиротливо стоял УАЗ «Патриот».

6. Последний житель деревни Кирча

Дверь, которую накрепко запирали, теперь была приоткрытой. Из окон, из щели между косяком и дверным полотном проливался тёплый свет, неестественно яркий для этого проклятого места.

Стоял запах свежего хлеба и сушёных трав, дымка от печи. И никакого лакричного амбре, ни следов чёрной смолы. Будто ничего не случилось.

— Это... невозможно...

Изнутри донёсся голос — старческий, спокойный, напевающий мелодию, что-то незнакомое, на эвенкийском языке. Знакомый голос, слышали его в деревне, когда впервые там побывали.

— Это тот дедушка, — Бука Сука заглянул в окно. — Не соврал старый.

Лена потянула дверь на себя. Внутри было уютно, почти по-домашнему — так, что на мгновение забылось, где они находятся. В комнате горели две керосинки и большая свеча. На грубо сколоченном столе стоял дымящийся железный чайник, рядом — железные кружки и тарелка с чёрным хлебом.

За столом на лавке сидел знакомый человек и курил самокрутку, терпкий аромат табачного дыма заполнял помещение.

Теперь он выглядел иначе. Морщины на лице разгладились, осанка выпрямилась, годы с него смыло, как грязь.

Топора в комнате теперь не было. В последний раз Лена видела его рядом с телом Сергея в лесу. Исчезла и чёрная лужа на полу у печи, испарился сладковатый запах дёгтя.

— Заходите, — сказал дед. — Чай заварил.

Друзья застыли на пороге, не решаясь сделать и шага. Они были мокрые, измазанные грязью, дрожали от ледяного холода.

— Вы... — Лена едва выдавила из горла слова. — Вы же говорили нам уйти из деревни. Отправили нас сюда.

— Моя ошибка, — дед пыхнул дымом под потолок. — Я не знал, что он пробудится. Давно не просыпался, очень давно. Садитесь, — голос звучал мягко, не так, как во время прошлой встречи. Старик указал на деревянные лавки у стола. — Мы должны поговорить.

Тепло от натопленной печи окутало уставшие тела, постепенно они стали согреваться.

— Нам надо переодеться, мы замёрзли, мы грязные, как черти, — сказал Димка.

— Горячая вода в вёдрах, — дед указал взглядом на печь. — Нагрел для вас.

Артём и Бука Сука вышли в ночь и осторожно, прислушиваясь к звукам, присматриваясь к теням, выгрузили из багажника несколько сумок с вещами и внесли их в дом.

Девушки перенесли в угол комнаты два жестяных таза.

— Не подсматривайте! — сказала Катя.

— Стар я уже, чтобы за девками подсматривать, — с улыбкой ответил старец, не оборачиваясь.

По очереди все, раздевшись, повесив грязные и мокрые вещи у печи, вымылись в тазах, смыв с себя грязь и пот, оставив тёмные подтёки на полу. Вымыли грязные ботинки и поставили рядом с печью, где весело потрескивали дрова.

Согретые и относительно чистые, собрались за столом. Старик затушил окурок, разлил всем чай в кружки и разломал хлеб. Пар от кружек заклубился в воздухе.

— Вас было больше, когда мы встретились, — произнёс дед. — Где ещё один?

Тёма первым нашёл в себе силы ответить:

— Погиб. На поляне. Его... его голова... она…

— Ясно… Беда… Этого уже не исправить. Есть дорога из жизни в смерть, но обратного пути не бывает.

— Кто вы? — спросил Димка.

— Меня зовут Удаул. Я всю жизнь прожил в Кирче. Теперь я живу один.

— Это вы здесь были? — Бука Сука кивнул на самокрутку. — Мы видели здесь окурок. Зачем вы сюда приходили?

— Я иногда бываю здесь, — Удаул не стал отпираться. — Проверяю колодец.

— Какого чёрта здесь происходит? — спросил Артём.

— Ты знаешь, мальчик. Я чувствую, что ты знаешь.

— Какой я вам мальчик?

— Для меня ты юноша, что бы не думал о себе. Пейте чай. Меня можно назвать шаманом. Я многое чувствую и вижу…. Но далеко не всё, раз допустил такое.

— Это правда, что Тёмыч рассказывал, об убитом тунгусе и его проклятии? — Димка поставил локти на стол. — Он какой-то ваш… предок?

— Не совсем так. Мой прапрадед Далунча нашёл его топор. И убил всю свою семью, выжил только мой дед, ещё ребёнком был. Успел спрятаться в подполе. Скольких убило проклятие до этого, я не знаю. Много. Очень много. И после тоже. Каждого, кто прикоснётся к этому топору, обуревает проклятие труда, желание рубить всё, что попадётся на глаза. Когда топор вновь появился в нашей деревне, я был уже взрослым. Его нашли геологи. Никто не выжил. Все пропали. За геологами пришёл наш черёд. Я единственный, кто держал его в руках и не сошёл с ума. Наверное, потому что мой прадед выжил тогда. Вернее… я тоже поддался этому… И тоже убивал. Но пересилил наваждение и пришёл в себя. Я спрятал его в колодце за лагерем, утопил в воде и засыпал землёй. Это моя вина, что происходит здесь и сейчас. Я не знал, что дух сможет достать топор из колодца.

Тень за окном замерла. В углу барака почувствовалось движение — сама тьма на миг ожила. Удаул, не обращая на это внимания, снова наполнил кружки чаем. Отломил кусок чёрного хлеба, крошки упали на стол, и продолжил, глядя поверх голов.

— Он не всегда был злым духом. Родился-то человеком. Охотником. Хорошим охотником. Но однажды пролил человеческую кровь, совершил грех, и отправили его на каторгу. Вольного человека, охотника, сломали, дали в руки топор и заставили валить лес. А другие каторжники убили его. Зарубили топором, а тело утопили в дёгте. Но он не ушёл. Его дух остался в топоре. В работе. В движении. Потому что больше ничего не знал. И он отомстил всем, проклял убивший его топор.

— Я слышал об этом, но думал, что это всего лишь легенда, — перебил старика Артём.

Удаул стрельнул в него глазами.

— Каждая легенда рождается из были. Всё это происходило. И многое я видел своими глазами. И даже участвовал. Все один за одним сходили с ума. Брали в руки топор и начинали рубить всё, что попадётся под руки. И не могли остановиться. Каторжники, погубившие человека, убили друг друга. Это проклятие лесоруба, проклятие работы. Человек, начавший рубить лес, не мог остановиться и исступлённо продолжал работать и работать.

Скрип за окном усилился. Кто-то переступил с ноги на ногу.

— И лишь я смог его угомонить. После того как погибли все жители деревни. Да, я и сам в этом поучаствовал, но смог остановиться. Сейчас в нашей деревне никого нет, остались одни духи. И я единственный живой среди них. Последний живой среди мёртвых. Тот, кто отправил их во тьму.

Лена посмотрела на свои ладони. Чёрные шрамы пульсировали, что-то билось под кожей.

— Почему... почему он выбрал нас?

Старик повернулся к ней.

— Потому что вы оказались рядом. Прикоснулись к топору. Лишь я могу уговорить его прекратить. А может быть, и ты тоже, девочка. Ты ведь держала топор, но не поддалась его уговорам. Ты сильная. Но нам нужно найти топор. Где вы видели его в последний раз?

— Везде! — выдохнула Елюся. — В доме, во дворе... но в последний раз — в лесу.

Удаул кивнул.

— Сейчас вы отдохнёте. А утром... — Он повернулся к окну. — Утром мы отправимся в лес. Тело вашего друга нужно похоронить. И я заберу топор и спрячу его там, где он, надеюсь, останется навсегда.

Ночь прошла тревожно, но тихо. Утро встретило серым светом. Дед уже сидел у печи. Когда последний из них открыл глаза, Удаул без предисловий сказал:

— Надо идти.

Катя всхлипнула, прикрыв рот дрожащей ладонью:

— Но там... там оно!

— Он не тронет вас. Не сейчас.

Старик поднялся. Достал из пояса четыре длинных железных гвоздя, покрытых насечками.

— По одному на каждого. Держите в левой руке. Не роняйте. Мы похороним вашего друга и дадим ему покой. И я унесу топор и спрячу. На этот раз понадёжнее.

Удаул взял со стола мешок из грубой ткани, потрёпанный временем, и пучок сушёных трав, связанных чёрной нитью.

— Идёмте, — произнёс твёрдо, словно вёл на последнюю битву.

За окном ветер шевельнул верхушки деревьев, и они заскрипели, предупреждая об опасности.

Вышли за ворота. Постояв несколько мгновений у колодца с разбросанной вокруг землёй, Удаул сокрушенно покачал головой и двинулся дальше. Лена шла позади, сжимая гвоздь в руке. Метки на ладони пульсировали синхронно шагам.

Лес встретил гробовой тишиной. Ни щебета птиц, ни жужжания насекомых — лишь хруст веток под ногами, да собственное дыхание, гулко отдающееся в ушах. Воздух был неподвижен. Больше они не боялись, страх прошёл, осталась лишь усталость. Все устали бояться.

— Там? — Удаул указал пальцем вперёд.

Бука Сука кивнул. Они вышли на поляну. Тело лежало на месте. Голова теперь находилась там, где и положено — на шее. Пришита грубыми, неровными стёжками. Присмотревшись, можно было понять, что шею с головой скрепляли не обычные нитки, а высушенные жилы или тонкие полоски кожи.

Топор лежал рядом. Старик вынул из кармана моток верёвки, наклонился, пальцы обхватили топорище.

— Повиси пока тут, чтобы никуда не убежал, — прошептал, привязывая топор верёвкой к нижней ветви сосны. — Потом я тебя унесу.

Вернулся к телу, тень легла на мёртвого, как покрывало.

— Мальчик, помоги перевернуть его.

Димка замер в нерешительности.

— Поторопись!

Вдвоём перевернули тело лицом вниз.

Удаул разложил травы на спине Сергея, достал из мешочка на поясе горсть земли и рассыпал поверх трав.

— С моего порога.

Поднял глаза оглядел всех участников этого страшного обряда.

— Теперь воткните в землю гвозди. Левой рукой. Четыре стороны света, здесь, здесь, здесь и там.

Когда последний гвоздь скрылся в земле, дед поднял руки к небу и запел. Голос был низким, глухим, доносился как из-под земли.

Кровь и кости,

Кости и мясо,

Дух — земле.

Последний гвоздь — тебе.

Последнее слово повисло в воздухе, растянулось, превратилось в шёпот, а затем топор на ветке качнулся.

— Не убежишь! — прошептал Удаул.

Мёртвое тело вздохнуло — глубоко и шумно, как человек, вынырнувший из воды — и затихло.

— Дух вашего друга упокоен. Проклятие нынче безопасно, дух заперт в топоре.

Земля вздрогнула. Из чащи донёсся протяжный вой — нечеловеческий, наполненный такой яростью и болью, что у ребят кровь застыла в жилах. Деревья вокруг закачались, сбрасывая с ветвей капли воды.

Старик остался невозмутим.

— Он не пройдёт. Не сегодня. Теперь нужно зарыть тело.

Артём и Димка вырыли могилу. Бука Сука копал быстрее и проворнее. Он не был учёным и краеведом, простой работяга. Тело опустили на дно вырытой ямы, забросали землёй.

Удаул наклонился и зачерпнул горсть с могильного холма.

— Возьми в руку и сожми посильнее, — протянул землю Лене. — Это избавит тебя от связи с топором.

Тени между деревьями зашевелились, сгустились в знакомую жуткую фигуру. Она приближалась, высокая и сгорбленная, но уже без топора.

— А теперь уходите. Уезжайте и забудьте об этом месте и больше никогда здесь не появляйтесь. Его не бойтесь. Он будет беситься, но никому не навредит. Пока кто-нибудь не возьмёт в руки топор.

Они бросились бежать, не оглядываясь, спотыкаясь о корни, чувствуя, как за спиной нарастает яростный рёв. Ветки хлестали по лицам, ноги вязли в грязи, но страх гнал вперёд.

Когда наконец показался барак, едва могли дышать. Дверь захлопнулась с глухим стуком.

Елюся разжала ладонь. Земля стала красной, будто её пропитала кровь. Чёрные отметины на ладонях исчезли.

Время споткнулось. Пока хоронили Сергея, солнце внезапно скатилось за горизонт, и ночь накрыла лагерь тяжёлым покрывалом. Снова заперлись в бараке, придвинув к двери всё, что могло служить баррикадой, и просидели так до рассвета, прислушиваясь к каждому шороху снаружи. Но на этот раз никто не стучал в дверь, никто не скрёбся в окна.

Утром наконец-то выглянуло солнце. Ребята решили ещё раз попробовать завести машину.

Лена сидела на заднем сиденье УАЗа. Там, где ещё вчера были чёрные метки, теперь осталось лишь лёгкое жжение, под кожей тлели остатки углей. Фотоаппарат лежал на коленях.

Катюня уставилась в окно мутными, невидящими глазами. Ногти её были обгрызены, а на запястьях синели отпечатки собственных пальцев.

Артём сидел за рулём, ладони скользили по рулю. Уже пятый раз за последние десять минут проверял провода зажигания, хотя прекрасно понимал — это бессмысленно.

— Ещё раз, — прохрипел он, поворачивая ключ.

Щелчок. Тишина. Лишь треск статики в радио.

— Хватит. Это бесполезно, — обречённо сказал Бука Сука.

— Нет! — Тёма снова повернул ключ, на этот раз с такой силой, будто мог заставить машину ожить одной лишь яростью. — Недавно же заводилась! Чёртово ведро! Заведись, сука!

И вдруг... сначала слабо, прерывисто, затем громче, увереннее, двигатель заурчал, кашлянул, и... заработал.

Все переглянулись. Тёма неумело включил передачу. Машина дёрнулась и начала двигаться. Ветки сосны прошелестели по одному борту, ржавая створка ворот проскрежетала по второму. В зеркале Тёма увидел длинную и глубокую царапину на боку машины. Сергея это уже не опечалит.

Лена прижалась лбом к холодному стеклу, наблюдая, как лагерь тонет в тумане. Барак. Поляна. Лес. Весь этот ужас. Всё это оставалось позади.

В зеркале заднего вида она заметила движение. Из чащи леса выходила высокая фигура. Не тень, не мираж — очертания слишком чёткие, слишком реальные. В руках не было топора. Она стояла на опушке, неподвижно наблюдая за удаляющейся машиной.

Стрелка температуры на приборной панели взлетела, словно её кто-то дёрнул за невидимую нитку, и за считанные секунды устремилась в красную зону. Из-под капота повалил пар.

Артём лишь сильнее вжал педаль газа в пол, глаза не отрывались от дороги.

Машина рванула вперёд с такой силой, что всех прижало к спинкам сидений. Неслась по разбитой лесной дороге, подпрыгивая на ухабах, скрипя всеми своими узлами, но двигатель работал ровно, слишком ровно для перегрева. Автомобиль сам желал поскорее вырваться из этого ада.

Ветки хлёстко били по лобовому стеклу, оставляя тёмные, липкие следы. Лена на мгновение зажмурилась — ей показалось, что это кровь.

Внезапно УАЗ выскочил на тракт. Асфальт. Настоящий твёрдый асфальт. Тёма ударил по тормозам так сильно, что все дружно рванулись вперёд. Катя ударилась лбом о панель. Двигатель заглох.

— Дрова везёшь, что ли? — прошипела она, потирая лоб, но в её голосе звучало не раздражение, а скорее радость.

Артём развернулся, глядя назад через грязное стекло. Лес стоял тёмной, безмолвной стеной.

Елюся разжала ладони. Жжение, что преследовало её всё это время, исчезло. Вместо облегчения она почувствовала лишь пустоту. Взяла с сиденья фотоаппарат и навела объектив на провожающую их тень. Но в тот миг, когда нажала на кнопку, камера пискнула и отключилась. Кончился заряд аккумулятора.

— Поехали, — Тёма снова повернул ключ зажигания. — Надеюсь, доедем без аварий. Я водил машину всего два раза в жизни. Так что заранее извиняюсь за неудобства.

На этот раз двигатель ожил сразу, ровно и спокойно, как будто ничего необычного не происходило. Ни перегрева, ни пара из радиатора — привычное урчание исправного мотора.

Ехали молча. Никто не решался заговорить о том, что произошло. О Сергее. О старом Удауле. О том, что преследовало их.

Машина набирала скорость, виляя, как пьяная, увозя четверых друзей всё дальше от того места.

7. Семейные традиции

…Прошло десять лет. Десять лет, три месяца и четырнадцать дней, если быть точным. Всё это время Елена Александровна старательно выстраивала новую жизнь, кирпичик за кирпичиком возводя крепостную стену между собой и тем, что случилось в том проклятом лагере.

Три года они были под следствием, их пытались обвинить в убийстве товарища. Рассказам о проклятом топоре и обо всём, что там произошло, никто не верил. Они пытались показать следователю место, где всё это случилось, но не смогли его найти. Поворот с трассы вёл в никуда, там не было никакой деревни и заброшенного лагеря. А деревни Кирча, как оказалось, вовсе не существует, она фигурировала лишь в легенде, которую Артём раскопал во время своих краеведческих поисков.

Елюся уволилась из детского сада, начала, как и хотела, вести фотоблог и стала преуспевающим блогером. Артём написал книгу об их приключении и, успешно продав её, выступил консультантом сериала «Проклятие труда». Потом, на волне популярности, стал профессиональным писателем и написал ещё три книги в жанре мистики и хоррора, но они не были столь успешны, хотя первый и второй романы даже перевели на иностранные языки.

Бука Сука Димка и Катя поженились и уехали в Москву. Тёма честно поделился с ними гонораром от первой книги и сериала.

***

Лена стояла у широкого кухонного окна загородного дома, наблюдая, как первые осенние капли дождя стекают по стеклу, рисуя причудливые узоры. Коттедж — светлый, построенный в скандинавском стиле с панорамными окнами и просторной террасой — утопал в золоте и багрянце осеннего леса. Казалось, сама природа создала эту идиллическую картину семейного счастья.

За её спиной на дубовой разделочной доске лежали аккуратно нарезанные овощи — она готовила рагу по рецепту своей бабушки, которое так любил Артём. На плите булькал густой соус, наполняя кухню тёплыми ароматами тимьяна, чеснока и специй. Это было частью их семейных традиций — каждую пятницу они устраивали почти праздничный ужин. В этот раз обещали приехать в отпуск Бука с Катей, их ждали с минуту на минуту — Димка уже отзвонился с аэропорта.

Из гостиной доносился счастливый визг пятилетнего Миши — Артём устроил с сыном шумные игры, изображая медведя, а их лабрадор Бакс радостно носился вокруг, громко лая и добавляя хаоса в эту домашнюю идиллию.

Лена улыбнулась, вытирая руки о фартук — подарок свекрови на прошлое Рождество. Её пальцы скользнули по керамической кружке с детским рисунком и надписью «Лучшая мама», которую ей подарили Тёма и Мишка.

Ужас давно отступил, но изредка воспоминания возвращались. В основном во снах. Иногда, по ночам, когда её будили кошмары, подходила к окну и пристально вглядывалась в тёмный лес за их участком. В эти моменты казалось, что между вековыми соснами мелькает высокая фигура. Она убеждала себя, что это игра света и теней, туман или переутомлённое воображение.

Чайник на плите засвистел, прерывая её мысли. Она машинально потянулась выключить газ...

Тук.

Лена замерла, рука застыла в воздухе.

Тук. Тук.

Звук раздавался из-под раковины. Сердце начало биться чаще, Елюся опустилась на корточки и приоткрыла дверцу.

Вспомнила, что Артём вызвал сантехников, и это они стучат где-то в подвале по трубам. Облегчённо захлопнула дверцу и принялась шинковать овощи кухонным ножом.

— Мама?

Голос сына прозвучал, как гром среди ясного неба. Лена обернулась, и нож выскользнул из её пальцев, с грохотом упав на пол. Миша стоял в дверях, прижимая к груди потрёпанного плюшевого медвежонка — любимую игрушку, без которой не ложился спать. Большие синие глаза смотрели на неё с беспокойством.

— Почему ты такая бледная? Ты заболела?

Елена почувствовала, как её губы сами собой растягиваются в неестественной улыбке.

— Нет, солнышко. Всё хорошо.

Она наклонилась, чтобы поднять нож, её пальцы сжали рукоять с такой силой, что побелели костяшки. Миша, удовлетворённый ответом, убежал обратно к отцу, его смех радостно зазвенел в гостиной.

Лена вернулась к разделочной доске. Нож взлетал и со стуком опускался, мелькал всё быстрее и быстрее. Кусочки огурцов разлетались в стороны.

Артём зашёл на кухню.

— Бука и Катюня позвонили. Они скоро подъедут… — Он замер, увидев картину перед собой: весь пол был усеян ошмётками огурцов. — Елюсик?

Лена посмотрела на мужа. В её глазах — лишь пустота и ужас.

— Я не могу остановиться, — прошептала она. — Он не может остановиться.

Командировка в таёжный ад

Глава 2. Цветмет

Степан Краснов был в своей стихии. В работе, в окружении товарищей он чувствовал себя в своей тарелке. Шибко начитанная, разбирающаяся в электрике и других вопросах Яляне едва не выбила почву из-под ног, но теперь он снова обрёл опору, отгородившись от всего мира и от тайги электроинструментами и мыслями о предстоящем деле.

Старшой стоял у подножия первого столба ЛЭП на окраине посёлка, заложив руки за спину, и изучал конструкцию. Взгляд, привычный и острый, выхватывал детали: старые, потрескавшиеся изоляторы, следы ржавчины на металлических траверсах, всё то, с чем им предстоит работать.

— Ну что, коллеги, приступаем, — произнёс с лёгкой деловой ухмылкой, поворачиваясь к напарникам. — Объект, прямо скажем, не ахти. Доживает свой век. Мы ему поможем достойно умереть. Устроим этому раритету пышные похороны с отданием всех почестей.

Андрей, нервно поёживаясь, уже доставал из ящика инструменты: болторезы, кусачки, пассатижи, отвёртки. Движения выверенные, автоматические — годы работы напарниками сказывались, товарищи понимали друг друга с полуслова.

Сэвтя стоял поодаль, прислонившись к борту кунга. Курил, вглядываясь в бескрайнюю тайгу за околицей посёлка. Лицо было невозмутимым, но в уголках глаз залегли напряжённые морщины. Что-то его тревожило.

— Андрей, подавай «кошки», — скомандовал Степан, натягивая перчатки. — Я сам поднимусь. Первый раз — себя проверить надо. А потом и ты.

Ловко, с привычной лёгкостью закрепил на ногах металлические когти-кошки и начал подъём. Металл с глухим стуком впивался в старую, потрескавшуюся лиственницу столба. Скрип, дробный стук, ровное дыхание — больше никаких звуков.

С вершины столба посёлок виден как на ладони и казался ещё более жалким. Крошечные избушки, прижимались к земле, словно пытаясь спрятаться от равнодушного неба. Со всех сторон на селение наступал лес. Деревья стояли плотным кольцом, как солдаты, взявшие противника в окружение.

Степан на миг почувствовал головокружение, но не от высоты, а от осознания авантюры. Они были здесь богами, отняли у этого места последнюю связь с миром. Эта мысль пьянила. Однако если их раскусят, то это маленькое приключение может выйти боком. И, как минимум крупным штрафом, а то и тюремным сроком. Впрочем, это тоже добавляло адреналина, щекотало нервы. Хотя, судя по нервному Андрею, ему это совершенно не нравилось. Не любил он острых ощущений.

Подстраховавшись на верху столба, принялся отсоединять провода от изоляторов. Древние скрутки из стальной проволоки почти намертво припаялись к фарфору, но электрик с ними справился. Теперь главное, чтобы провод не утянул вниз.

— Держись, старина, — Степан снял толстую жилу с изолятора.

Алюминиевый провод, находившийся десятки лет под напряжением и натяжением, загудел, пружинисто дёрнулся и провис почти до земли. Первая кровь была пущена.

Степан перебрался ко второму изолятору на другой стороне траверсы. Здесь раскрутить проволоку не удавалось, но сам изолятор рассыпался почти в прах, освободив электропровод.

Изогнувшись, как змея, провод с силой хлестнул по столбу под ногами. Задел висевшую там с незапамятных времён засушенную лапку песца с клочками шерсти. Интересно, зачем люди эту гадость на столбах развешивают? Неужели верят во всю эту чушь?

Оберег сорвался с гвоздя, описал в воздухе дугу и упал к ногам Сэвти. Тот отпрыгнул, как от гадюки, и замер, глядя на этот тёмный, истлевший символ защиты с суеверным ужасом на лице. Поднял голову и посмотрел на Степана на столбе. Во взгляде — немой укор.

— С такими вещами надо поосторожнее. Как бы беды не было.

— Мусор всякий уберём. Мешать не будет. Не верь в суеверия, Сев!

Степан спустился, снял «кошки» и направился к следующему столбу. Работа кипела. Андрей перекусил болторезом провод и принялся сматывать в аккуратную бухту.

Из-за угла крайней избы появился старик Вавля. Стоял и молча наблюдал за работой электриков, сощурив тёмные глаза. Видел, как падал провод, как свалился на землю оберег, как Сэвтя отпрыгнул от него. Лицо не выражало ни гнева, ни страха, ни даже любопытства.

Старик не сказал ни слова, не сделал ни одного жеста. Постоял с минуту, глядя, как чужаки методично, с профессиональным хладнокровием убивают то, что много лет питало это место жизнью. Развернулся и бесшумно скрылся за углом.

Даже Степан, обычно непробиваемый, почувствовал на себе взгляд Вавли, на некоторое время замер, и продолжил работать, когда дед исчез.

— Чего уставился на эту лапу? — раздраженно спросил Сэвте. — Помоги Андрею. А я на следующий столб полез.

Сэвтя оторвался от созерцания оберега под ногами. Раздражение старшого передалось ему, и он принялся грубо сгребать инструменты в ящик. Движения стали резкими и угловатыми.

Сумерки наступали стремительно, без полутонов. Солнце, выползшее из-за туч на пару часов, скатилось за край тайги, и сиренево-лиловая мгла стала сгущаться, заливая посёлок. Электрики свернули работу и вернулись в дом, в котором им предстояло провести две-три ночи. Комната была необжитой, холодной и казалась мёртвой, отвыкшей от живого тепла. Видно, что здесь давно никто не жил.

Андрей чиркал зажигалкой, пытаясь разжечь найденную на полке керосиновую лампу, но фитиль отсырел и чадил, отказываясь разгораться, а потом оказалось, что бачок керосинки пуст.

— Чёртова дыра, — проворчал он, швыряя на стол зажигалку. — Как тут вообще люди живут?

— Да будет свет! — Степан включил настольный светодиодный фонарь, которым всегда пользовался в таких случаях.

Сэвтя стоял у окна и наблюдал, как по посёлку зажигаются огни. Не электрические лампочки, а трепетные, живые языки пламени — факелы, укреплённые у каждого крыльца. Он увидел, как во дворе появились люди.

В дверь постучали и Степан открыл. На пороге стояли трое. Ёнко, державший в руках два факела — палки с намотанной на конце промасленной тряпицей. За ним — Нойко, со скучающей ухмылкой на лице. И чуть поодаль, в тени, — массивная, молчаливая фигура охотника Ябтунэ.

— Берите, — Ёнко протянул факелы Степану. — На ночь.

Степан взял факелы.

— Спасибо, но у нас есть фонари.

— Батарейки сядут. Огонь не кончится, нет, пока есть чему гореть. Слушайте! — Ёнко сделал шаг вперёд, и фигура показалась не старческой, а командирской, привыкшей отдавать приказы. — Если жизнь дорога, то послушайте меня. Ночные люди очень опасны.

— Что за ночные люди? Беглые преступники?

Ёнко проигнорировал вопрос и продолжал:

— Факелы установите во дворе. Огонь должен гореть до рассвета. К счастью, сейчас ночи короткие. Понимаете? Если огонь погаснет, шумите. Кричите. Бейте во что железное. И главное: не выходите из дома. Ни по какой нужде. Ни по малой, ни по большой. Потерпите до утра. Дверь не открывайте, даже если почудится, что вас зовут. Особенно если зовут.

— А то сихиртя утащат, — произнёс Нойко с нарочито-бутафорским ужасом, поднимая руки с растопыренными пальцами. — Ночные человечки. Низенькие, из-под земли приползают. Любят темноту и тишину. А крики и грохот — нет, не выносят. Как увидите их — бегите, глупцы!

— Что за бред? — спросил Степан. — Что это за сихиртя и ночные люди?

— Да наши старики в игру играют, — ответил Нойко. — Сказок начитались.

— Не видел их и молчи! — отрубил Ёнко. — А я видел!

Степан наблюдал за их перепалкой и ничего не мог понять.

— Какие ещё сихиртя? Звери? Люди? О чем вы говорите?

Яляне, появившаяся из-за спины отца с блокнотом в руках, устремила на электрика взгляд.

— Это из ненецкой мифологии. Сиртя, сихиртя. Древний народ, который жил в этих краях до ненцев. В глубокой древности они ушли под землю и стали там жить. Боятся громкого шума и света.

Нойко отвернулся от неё.

— Сказки всё, — в голосе прозвучала неподдельная досада. — Старики болтают, молодёжь зубы скалит.

— Не сказки, — сказал охотник. — Я их тоже видел в лесу.

— А почему же я не видел? — с ухмылкой спросил Нойко.

— А часто ты по ночам в лес ходишь? — охотник, не желая больше говорить с Нойко, обратился к Степану. — С год назад появились. Я сначала следы их увидел, не сразу понял, кто это. Они боялись к посёлку подходить: тут свет горит… Горел, — поправил он сам себя. — А теперь во тьме могут и осмелеть.

— А как ты узнал, что это сиртя? — не унимался Нойко. — Они тебе сами это сказали? Здравствуй, Ябтунэ, мы сихиртя!

— А кто еще может быть — похожий на человека, но не человек, оставляет звериные следы, но не зверь, и боится огня и сильного шума? Это могут быть только они.

— Папа, это правда? — Яляне округлила глаза, глядя на отца. — Это же всего лишь миф.

— Может быть, и миф, но факелы лучше зажечь. Так спокойнее. А ты… — Ябтунэ повернулся к Нойко. — Если не веришь, то можешь проверить. Выйди во тьму без огня.

Нойко недовольно дёрнул плечами.

— Ну и ладно. Слышали, что Ёнко и Ябтунэ сказали? Берите факелы! Всё ясно?

— Ясно, — кивнул Степан. — Огонь, шум, железо. Понял. Дурдом.

— Сам ты дурдом. Этот дом на окраине, сюда первыми придут, — Ябтунэ развернулся и ушёл, велев дочери идти с ним.

Ёнко поцокал языком, поглядел на околицу посёлка и направился вслед за охотником. Нойко поплёлся за ним.

Через десять минут Ябтунэ вернулся и принес охапку дров — не сухих, наколотых поленьев, а сыроватых, корявых, которые будут гореть долго и сильно чадить. Бросил их у порога, и они рассыпались с глухим стуком. Не посмотрел на чужаков, не кивнул.