Читать онлайн Песнь городской русалки бесплатно

Глава 1

Я не пью. Вообще. Ни капли. Врачи запретили ещё пять лет назад, после того как на очередном корпоративе я едва не въехал на служебной машине в витрину «Детского мира». С тех пор — строго ноль. Даже шампанское в бокале на Новый год — это минералка с лимоном. Но сегодня, глядя на неё, я чувствую себя смертельно пьяным. В зале переливался огнями «Бриллиантовый зал» отеля «Астория-Палас». Стеклянный потолок, с которого свисали гроздья хрустальных люстр, отражал море чёрных костюмов и бриллиантовое сияние на шеях и запястьях жён топ-менеджеров. Здесь собрался весь цвет нашего города, сливки «Норд-Теха» и приглашённые партнёры со всей Европы. На небольшой сцене, отделанной золотом, за роялем сидел Эмиль Гранж — тот самый французский гений, чей джаз сводит с ума Париж. Его пальцы едва касались клавиш, рождая ту самую атмосферу утончённой, элитной скуки.Я стоял в компании Павла Строкова, нашего технического директора, и Сэма Уильямса, главы американского филиала. Сэм что-то увлечённо вещал про сбои в поставках титана, размахивая бокалом с виски.

— Карл, ты слышишь? Мы можем потерять контракт с Boeing, если они не починят этот чёртов прокатный стан к среде! — Сэм ткнул меня в плечо.

— А? Да, да к среде, — кивнул я, не отрывая взгляда от столика у окна.

Она сидела там одна. Алиссия Варнеде. Боже, даже её имя звучало как музыка, под которую не стыдно умереть. На ней было не то чтобы откровенное, но до мурашек эротичное платье. Плотная, тяжёлая ткань, переливающаяся перламутром, как внутренность морской раковины, обнимала каждую линию её тела. Тонкие, почти невесомые бретельки, унизанные нитями мелкого жемчуга, казалось, держали не ткань, а саму реальность, не позволяя ей рассыпаться на осколки от одного её вздоха. Она была прекрасна как рассвет в холодных вершинах гор. Ледяная, недосягаемая, чистая красота, от которой закипает кровь, несмотря на мороз.

— Чёрт с ним, с титаном! — Павел хохотнул, проследив за моим взглядом.— Карл, ты на неё смотришь уже полчаса. Очнись, Алиссия — ледяная баба. Ты же знаешь, никто не знает, где её кнопка «вкл». Идём к столу, там подали устрицы.

Они пошли к фуршетным стойкам, ломящимся от чёрной икры, омаров и гор пирамидками из шампанского «Дом Периньон». А я остался.Никто не знает. Это правда. Я, Карл Ранутай, управляющий партнёр «Норд-Теха», человек, который контролирует миллиардные обороты, понятия не имею, что у неё в голове. Она появилась у нас два года назад. Компания тогда была на грани краха. Заводы встали, кредиторы рвали глотки. Наш гендиректор, седой, как лунь, старый волк, метался по кабинету и орал на всех так, что стёкла звенели. А она пришла тихо. Села за стол в своём неизменно безупречном костюме и начала раскладывать бумаги. Её голос звучал ровно, как метроном. Она говорила: «Господа, паника — это роскошь, которую мы не можем себе позволить. Давайте просто решать проблемы по порядку». И она решала. Одну за одной. До восхищения гениально. Она спасла компанию тогда, но не сблизилась ни с единым человеком в офисе. Я смотрел, как она подносит к губам бокал с розовым шампанским. Её тонкие, аристократичные пальцы с идеальным маникюром цвета слоновой кости сжимали ножку бокала. Лёгкий глоток. Она даже не смотрела по сторонам. Взгляд её больших, прозрачно-серых глаз был устремлён куда-то сквозь толпу, сквозь стены, сквозь этот вечер. Отстранённое, чуть уставшее выражение лица делало её не просто красивой, а скорее нереальной.

— Карл! Твою мать, Карл! — Сэм снова стоял рядом, на этот раз с телефоном в руке. — Совет директоров будет на связи через пять минут! У них вопросы по отчёту за квартал. Ты должен подтвердить цифры по реструктуризации долгов!

— Подтверди сам, — отрезал я, чувствуя, как в горле пересохло.

— Сам? Да ты рехнулся? Это же твоя зона ответственности! — всплеснул руками американец.

— Сэм, просто скажи им то, что написано в отчёте. Там всё верно. Алисия составляла.

При упоминании её имени Сэм странно хмыкнул и покосился в её сторону.

— Вот именно, что она. Слушай, Карл, у нас в Денвере есть поговорка: «Если женщина слишком красива, чтобы быть просто умной, значит, она слишком умна, чтобы быть просто красивой». С ней что-то не так. Я это нутром чую.

— Заткнись, Сэм, — тихо сказал я, не чувствуя своего голоса.

И сделал шаг к ней. Один. Второй. В голове шумело, хотя во рту не было ни капли алкоголя. Я чувствовал себя мальчишкой, который впервые в жизни собрался пригласить девушку на медленный танец. Что я скажу ей? «Здравствуйте, Алиссия, вы божественны»? Я её начальник, чёрт возьми! У меня жена, двое детей-подростков и дом в ипотеку. А она — тайна, завёрнутая в перламутр и жемчуг. Эмиль Гранж на сцене взял последний, затухающий аккорд. В зале повисла та особая тишина, которая бывает после великой музыки. И в этой тишине стук моих ботинок показался мне оглушительно громким. Алиссия медленно повернула голову. Её взгляд скользнул по толпе, по мужчинам в смокингах, по женщинам в бриллиантах, затем на секунду остановился на мне. Она не улыбнулась в приветствии, даже просто не кивнула, а лишь смотрела, как смотрят на колонну в зале. И в этот момент, когда я уже был готов утонуть в глубине её спокойствия, я заметил то, от чего у меня внутри всё оборвалось. В её глазах, в этих ледяных, прозрачных озёрах, не было пустоты или скуки. Там была чертовски знакомая мне, острая, всепоглощающая тоска человека, у которого есть всё, но которому совсем нечего терять. Тоска, которую я сам чувствовал каждую ночь, глядя в потолок спальни рядом со спящей женой. Она посмотрела на меня так, словно я был не живым человеком, а всего лишь частью этого золотого, богатого, но такого же мёртвого, как и она сама, интерьера. Я застыл. А потом уголок её губ чуть дрогнул. В намёке на усмешку. Или приглашение? Или предупреждение?Я не знал. Я не знал о ней ничего. Кроме одного: сейчас, глядя в эти глаза, я понял, что моя прежняя жизнь кончилась. Потому что невозможно встретить рассвет в холодных горах и не захотеть замёрзнуть насмерть.

Я не спрашивал разрешения двадцать лет. На моём уровне спрашивают по-другому: ставят перед фактом, предлагают условия, нажимают на рычаги. Но сейчас я подошёл к столику, за которым сидела Алиссия Варнеде, и почувствовал себя нашкодившим стажёром. Выхода не было. Либо я уйду сейчас, либо буду смотреть на неё весь вечер, пока не сойду с ума окончательно.

Рядом с её столиком сиротливо стоял пустой стул, явно приставленный к соседнему столу, где шумная компания финансистов обсуждала биржевые индексы. Я молча взял его за спинку, приподнял и, прежде чем поставить напротив Алиссии, на секунду замер.

— Вы не против?

Мой голос прозвучал хрипло, как у простуженного подростка. Чёрт. Я управляющий партнёр, а не мальчишка на дискотеке.

Алиссия подняла на меня глаза. Вблизи они оказались ещё более невероятными — серыми, с редкими серебристыми крапинками, словно в них отражался лунный свет, падающий на снег. Она изучала меня пару секунд.

— Садитесь, Карл.

Она знала моё имя. Конечно, знала. Но то, как это прозвучало из её уст — спокойно, чуть отстранённо, без тени подобострастия, — заставило сердце пропустить удар. Я поставил стул и сел слишком близко, нарушая все мыслимые границы личного пространства. Но отодвинуться назад значило бы проиграть.

— Вы весь вечер одна, — сказал я вместо приветствия.

Алиссия едва заметно приподняла бровь. Жемчужно-розовый отблеск от бокала с шампанским скользнул по её идеальным скулам.

— Наблюдаете за мной, Карл?

— Изучаю.

— Есть разница?

— Конечно. — Я позволил себе лёгкую улыбку. — Наблюдают за тем, что красиво. Изучают то, что непонятно.

Она не улыбнулась в ответ, но её взгляд слегка смягчился. Или мне только показалось?

— И к какому выводу пришли в ходе изучения? — Она сделала маленький глоток шампанского, не сводя с меня глаз.

Я решил играть открыто. С ней нельзя врать, и это я понял сразу.

— Я подметил, что вы знаете об этом вечере всё. Кто с кем спит. Кто кого ненавидит. Кто завтра потеряет контракт, а кто получит повышение? Вы сидите здесь и видите всех насквозь, но при этом вас здесь нет.

Эмиль Гранж заиграл что-то меланхоличное, медленное. В свете софитов его пальцы порхали над клавишами, рождая грусть, завёрнутую в джазовую гармонию.

— Вы всегда так прямо говорите с людьми, которых почти не знаете? — спросила она, в её голосе впервые промелькнула живая нотка. Кажется, это было удивление.

— Только с теми, кого хочу узнать, — ответил я, глядя прямо в её глаза.

Алиссия отвела взгляд первой. Опустила глаза к бокалу, покрутила его в пальцах, наблюдая, как пузырьки поднимаются к поверхности.

— Осторожнее, Карл. Желание узнать человека иногда обходится дороже, чем желание его купить.

— Я не привык считать, — отрезал я.

Она снова посмотрела на меня. На этот раз дольше. Словно взвешивала, достоин ли я продолжения разговора.

— Хорошо, — сказала она вдруг. — Один вопрос. Самый честный, на который вы способны.

Я не ожидал игры, в которой правила диктовала она. Но отступать я не умел.

— Почему вы не танцуете? — спросил я. — Здесь полно мужчин, которые мечтают пригласить вас на танец. Я вижу, как они смотрят.

Алиссия чуть склонила голову набок, и тонкая бретелька платья скользнула на миллиметр по её плечу. У меня пересохло в горле.

— Потому что танец — это обещание, — тихо ответила она. — А я не даю обещаний, которые не собираюсь сдерживать.

— А если обещания не нужны? — Я подался вперёд, чувствуя, как пульс стучит в висках. — Если это просто движение под музыку? Просто чтобы быть ближе?

— Вы умеете врать, Карл, — она улыбнулась впервые за вечер. — Вы же сами не верите в «просто движение». Вы хотите близости, хотите прикоснуться. Вы хотите узнать, пахнут ли мои волосы так же, как вы себе представили, когда смотрели на меня из своего угла.

Я замер. Она знала и видела всё. И не просто видела — она читала меня, как открытую книгу, которую даже не надо перелистывать.

— Пахнут, — выдохнул я.

Это было безумие. Так не говорят с женщинами на официальных приёмах. Тем более — со своими подчинёнными. Тем более — когда ты женат. Но слова вырвались сами, повинуясь какому-то древнему инстинкту, который не знает ни правил, ни приличий.

Алиссия смотрела на меня долго. Так, что я перестал слышать музыку, перестал замечать толпу вокруг. Остались только мы и этот маленький столик, накрытый белоснежной скатертью.

— Знаете, Карл, — произнесла она наконец почти шёпотом, — вы первый за два года, кто подошёл ко мне не с вопросом о работе и не с просьбой. Не с жалобой. Вы просто пришли, взяли стул и сели.

— И?

— И признаться, я не знаю, что с вами делать.

Это признание прозвучало как пощёчина. Резкая, но мгновение спустя пускающая жар по всему телу. Алиссия Варнеде, ледяная королева, спасшая компанию от краха, женщина, которая никогда не теряла самообладания, сказала, что чего-то не знает.

Я не выдержал. Моя рука легла на стол рядом с её бокалом. Совсем близко. Если бы она захотела, могла бы накрыть мои пальцы своими.

— Не надо со мной ничего делать, — сказал я, чувствуя, как внутри закипает что-то тёмное, отчаянное, опасное. — Просто позволь мне сидеть здесь, смотреть на тебя. Дышать с тобой одним воздухом. Этого достаточно.

— Достаточно для чего? — Её голос дрогнул совсем чуть-чуть. Но я услышал.

— Достаточно, чтобы я не сошёл с ума прямо сейчас.

Она молчала. Эмиль Гранж взял последний аккорд. В зале захлопали. Кто-то за соседним столом громко засмеялся. Официант пронёс поднос с шампанским. Жизнь вокруг продолжалась, но для меня время остановилось.

Алиссия медленно, очень медленно, подняла руку и дотронулась кончиками пальцев до моей руки. Едва касаясь. Тепло её кожи обожгло меня сильнее, чем любой алкоголь.

— Ты даже не представляешь, Карл, — прошептала она, и впервые в её глазах исчез лёд, — на что именно ты только что подписался.

Она убрала руку. Взяла бокал и сделала глоток.

А я сидел и понимал: всё. Обратного пути нет. Я только что шагнул в пропасть, и мне было плевать, разобьюсь ли я насмерть.

Три дня. Семьдесят два часа. Четыре тысячи триста двадцать минут.

Я не спал, не ел и не мог думать ни о чём, кроме неё. После того разговора я потерял её. Чёртов Сэм со своим срочным звонком, чёртова речь перед партнёрами, которую я тараторил как робот, глядя на пустой столик у окна. Когда я закончил и раздались положенные аплодисменты, я вежливо улыбнулся нужным людям, но её уже не было. Ушла. Растворилась в ночи, как видение или скорее насмешка.

Вернувшись домой, я просидел до утра в кабинете, глядя в одну точку. Жена сначала стучала, потом перестала. Привыкла. В последнее время я часто сидел там допоздна. Но раньше меня занимала работа, а теперь — она.

Я прокручивал в голове каждое её слово. «Ты даже не представляешь, на что подписался». Что это значило? Предупреждение? Приглашение? Игра?На третий день я понял: если я не увижу её, я сломаюсь. Утром, вместо того чтобы ехать на совещание в министерство, я заехал в цветочный.

Не в обычный ларёк у метро, а в тот самый, в «Гранд-отеле», где цветы привозят самолётом из Голландии и Эквадора. Где одна орхидея стоит как ужин в ресторане.— Какие вам нужны? — спросила флористка, глядя на меня с отточенной улыбкой. Она таких видела сотни — потерянных мужчин с дорогими часами и глазами безумца.— Мне нужны белые розы, — сказал я. — Самые длинные, самые свежие, как первый снег.

Она принесла охапку в сто один стебель. Божественно белые, с едва заметным кремовым оттенком у сердцевины, на длинных, стройных ножках. Они пахли так, как пахнет утро в раю.

— Напишите открытку? — спросила флористка.— Нет, не нужно.

Что я мог написать? «Я схожу с ума»? «Ты мне снишься»? Она и так всё знала.

Я вышел из магазина, сел в машину и поехал в офис. Наш офис в центре, стеклянная башня, где я провёл десять лет жизни. Сегодня она впервые казалась мне не рабочим местом, а замком принцессы.

Припарковавшись на подземном этаже, я взял цветы и пошёл к лифту.

В зеркальных дверях отражался мужчина в идеально сидящем костюме от Brioni, с безупречным галстуком и свежим загаром после уик-энда в Куршевеле. Но глаза у этого мужчины были как у волка, попавшего в капкан.

Первый этаж. Зона ресепшен. Девушки за стойкой, увидев меня, синхронно открыли рты. Я прошёл мимо, даже не кивнув.

Лифт. Когда я поднимался на двадцать пятый этаж, где размещался отдел стратегического развития, я видел весь офис как на ладони. Люди за компьютерами, переговорки, кофе-поинты. И все они видели меня. Мужчину с огромным букетом белых роз, плывущего в лифте, как призрак собственной страсти.Двери открылись. Я вышел в опенспейс. И офис замер. Сначала замолчали ближайшие столы. Потом волна тишины покатилась дальше, к окнам, к перегородкам, к кулеру с водой. Кто-то уронил ручку. Кто-то поперхнулся кофе. Молодой стажёр из отдела закупок уставился на меня так, словно я пришёл голым.

Я видел их лица. Слышал, как за спиной зашептались.

Через три минуты весь этаж будет знать: Ранутай несёт цветы. Кому? Зачем? Неужели? Женат же, дети...

Мне было плевать.

Я шёл к её кабинету, что в конце зала, угловой, с панорамными окнами на Москву-реку. Стеклянные стены, но шторы всегда задёрнуты наполовину — чтобы солнце не бликовало на мониторах, объясняла она однажды. Но я знал: чтобы никто не видел, как она работает. Чтобы никто не подглядывал за её одиночеством.

Дверь была приоткрыта. Я толкнул её и вошёл.

Алисия сидела за столом: спиной ко мне, лицом к окну. Белоснежные волосы, собранные в безупречный, чуть небрежный пучок, открывали тонкую, длинную, идеальную шею. Кожу на затылке, где выбивалась пара непокорных завитков. Я смотрел на эту шею и чувствовал, как всё моё существо наполняет жаром. До безумия хотелось подойти, наклониться, прижаться губами к этому нежному месту за ухом, вдохнуть запах её кожи, смешанный с дорогими духами.

Она услышала шаги и медленно повернулась вместе с креслом.

Увидела цветы. Увидела меня.

На её лице не дрогнул ни один мускул. Ни удивления, ни радости, ни смущения. Только в глазах — на самом дне — мелькнуло тёмное, глубокое чувство, как отблеск далёкой грозы.

— Карл, — сказала она бесстрастно. — Что ты делаешь?

— Дарю тебе цветы, — ответил я.

Я подошёл к её столу и положил букет. Сто один белый розовый стебель лёг на полированную поверхность, заслонив монитор, бумаги, ежедневник. Офис за стеклом замер в ожидании.

— И теперь сто один человек будет гадать, что здесь происходит, — кивнула она в сторону опенспейса. — Ты понимаешь?

— Мне всё равно.

— Твоя жена узнает уже к вечеру.

— Плевать.

Она медленно поднялась из-за стола. Встала напротив меня. На ней был светлый костюм — узкая юбка, тонкий шёлк блузки, расстёгнутой ровно на одну пуговицу больше, чем позволял дресс-код. На шее — нитка жемчуга. Она была в сантиметре от меня, и я чувствовал её дыхание.

— Ты переходишь черту, Карл, — тихо произнесла Алиссия.

— Я уже перешёл.

Там, на фуршете, когда я сел за твой столик.

Она смотрела на меня снизу вверх (она была чуть ниже, хоть шикарные ножки и красовались в туфлях на каблуке). Её глаза — серебро с крапинками — сейчас потемнели, почти до цвета грозового неба.

— Ты даже не знаешь меня, — сказала она тихо. — Никто не знает.

— Я знаю, что ты — причина, по которой я не могу дышать.

Она молчала. За стеклом кто-то кашлянул, зашуршали бумаги — жизнь потихоньку возвращалась в офис, но нам обоим было плевать на этот фоновый шум.Алиссия протянула руку и коснулась одного бутона. Кончиками пальцев погладила лепестки. Белый шёлк её пальцев на белом шёлке розы.

— Красивые, — сказала она почти беззвучно. — Как снег.

— Как ты.

Она подняла на меня глаза. И впервые за всё время я увидел в них пугающее отчаяние. Женщина, которая смотрела на меня, была готова сорваться в ту же пропасть, в которую уже упал я.

— Забери меня отсюда, — вдруг сказала она.— Что?— Сегодня. После работы. Забери меня туда, где нет этих стен, этих взглядов, этих вопросов. Просто увези.

Я сглотнул.— Куда?— Неважно. — Она чуть наклонила голову, и я снова увидел её шею. — Ты же хотел, верно?

За моей спиной кто-то громко позвал: «Карл Ранутай, срочно...» Я узнал голос Павла, вечно он лезет не вовремя. Но я не стал оборачиваться.

— Во сколько? — спросил я, не сводя с неё глаз.

— В семь. У чёрного входа, где курят грузчики.

— Буду.

Я развернулся и вышел из кабинета, не оборачиваясь. Проходя через опенспейс, я чувствовал на себе десятки взглядов. Шёпот стал громче, кто-то даже не скрывал любопытства. Мужчина с цветами не для жены. Мужчина, который только что подарил сто одну розу ледяной королеве. Я прошёл мимо них, сел в лифт и поехал на своё совещание.Всё, что я видел перед собой — её шею. Тонкую, белую, беззащитную. И то, как дрогнули её губы, когда она сказала: «Забери меня».

Глава 2

Maserati Quattroporte бесшумно скользил по вечерней Москве, разрезая свет фар и неоновые отблески витрин. Салон пах кожей и деревом, двигатель урчал едва слышно, как сытый зверь. Я сжимал руль так, что дорогая кожа под пальцами скрипела.

Она сидела сзади. Как будто я таксист, как будто между нами пропасть. Хотя, может, так и было. Может, она просто не хотела сидеть рядом. Или хотела, но боялась. Я не знал. Я ничего не знал о ней, кроме того, что готов свернуть горы, лишь бы она осталась.

На заднем сиденье Алиссия спряталась за огромными чёрными очками Gucci, которые скрывали половину безупречного лица. Тонированные стёкла машины делали своё дело — с улицы нас не видел никто. Почти никто.

Но когда мы выезжали с подземной парковки офиса, я краем глаза заметил фигуру у служебного выхода. Курильщик из IT-отдела. Молодой парень в дешёвом костюме, который вечно торчал у чёрного хода с вейпом. Он проводил машину взглядом.

Я видел в зеркале заднего вида, как он замер, как медленно выдохнул дым, провожая мазер с тонированными стёклами.

Увидел. Конечно, увидел.

Я покосился на Алиссию в салонное зеркало. Она сидела откинувшись на спинку, повернув голову к окну. Очки скрывали глаза, но губы девушки были расслаблены, спокойны. Ей было всё равно.

— Куда едем? — спросил я, хотя уже знал ответ.

— Ты же везёшь, — ответила она тихо. — Решай.

Я решил.

The Ritz-Carlton. Самый дорогой номер, какой был свободен. Президентский люкс на последнем этаже. Вид на Кремль, на золотые купола, на город, расстилающийся внизу, как карта сокровищ. Место, где останавливаются те, кому не нужно ничего доказывать. Или те, кому нужно спрятаться от всего мира.

В лифте мы ехали молча. Она сняла очки, и в зеркальных стенах я видел её отражение — белоснежные волосы, безупречный макияж, идеальная осанка. И взгляд, устремлённый в никуда.

Номер встретил нас полумраком и тишиной.

Город внизу горел огнями, отбрасывая золотистые блики на потолок. Панорамное окно во всю стену открывало Москву как на ладони — река, высотки, шпили, огни машин, ползущих по Садовому.

Алиссия прошла вглубь номера, не оглядываясь, остановилась у окна. Обхватила себя руками за плечи — жест защиты, который я видел у неё впервые. Блузка из невесомого шёлка облегала её спину, и при каждом движении ткань переливалась, как вода на солнце. Узкая юбка, слишком узкая для офиса, слишком соблазнительная для рабочего дня, обтягивала бёдра так, что у меня перехватывало дыхание.

Безупречна. Прекрасна. Божественна.

На журнальном столике в гостиной зоне стояла ваза, а в ней белые розы. Сто один стебель, который я купил утром. Отель подготовился — их доставили сюда заранее, как я и просил. Они пахли тонко, едва уловимо, смешиваясь с ароматом дорогого дерева и свежего постельного белья.

Я снял пиджак, повесил на спинку стула. Ослабил галстук. Взял телефон, набрал ресторан.

— Добрый вечер.

Номер 4701. Будьте добры... — Я сделал паузу, глядя на неё. Она стояла неподвижно, как статуя, глядя на огни города. — Чёрную икру, блины, шампанское. И горячее — пусть шеф выберет блюдо сам. На двоих.

Положил трубку и наконец подошёл ближе. Остановился в трёх шагах за её спиной.

— Ты замёрзла? — спросил я, заметив, как она сжимает плечи.

— Нет.

— Тогда почему...

— Просто стою.

Её голос звучал без привычной ледяной уверенности, без той стали, которая всегда чувствовалась в переговорных.Я шагнул ещё ближе. Теперь нас разделял всего метр. Я видел её отражение в стекле — размытое, призрачное, как сон. Видел линию шеи, изгиб плеча, край блузки, сползающий при каждом вздохе.

— Алиссия.

Она не обернулась.

— Я привёз тебя сюда не для того, чтобы стоять у окна.

— А для чего?

Вопрос прозвучал тихо. Без вызова. Без кокетства. Просто вопрос. Человека, который действительно не знает ответа.

Я молчал. Слова застревали в горле.

Я, Карл Ранутай, мужчина, который за двадцать лет в бизнесе не проиграл ни одной сделки, который умел убеждать, давить, очаровывать, — я не знал, что ответить.

Хотел сказать: «Чтобы заняться с тобой любовью». Хотел сказать: «Чтобы ты была только моей». Хотел сказать: «Потому что я сгораю без тебя».

Но вместо этого я сделал то, чего не делал никогда.

Я протянул руку и осторожно, едва касаясь, дотронулся до выбившейся белоснежной пряди на её затылке. Мои пальцы скользнули по шелку волос, по коже. Она еле заметно вздрогнула, но не отстранилась.

— Я не знаю, что со мной, — сказал я хрипло. — Я не спал три ночи. Я не ел. Я смотрел на дверь твоего кабинета как пёс, который ждёт хозяина. Я купил цветы, хотя не дарил цветов никому, кроме жены, лет десять. Я привёз тебя сюда, в этот номер, хотя понимаю, что завтра об этом будут говорить в офисе. Понимаю, что моя жизнь разваливается на куски.

Она медленно повернула голову. Теперь я видел её профиль, край глаза, дрожащие ресницы.

— И?

— И мне плевать, — я шагнул вплотную. Теперь её спина почти касалась моей груди. — Мне плевать на всё, кроме одного. Ты здесь. Ты рядом. Я могу дотронуться до тебя. И это единственное, что имеет значение.

Тишина повисла между нами словно бархатный занавес.

Алиссия медленно, очень медленно разжала руки, которыми обхватывала себя. Опустила их вдоль тела и сделала полшага назад. Её спина прижалась к моей груди.

Я замер.

— Ты даже не представляешь, Карл, — прошептала она, глядя на город внизу, — как давно никто не дарил мне цветов. Как давно никто не смотрел на меня так, как ты. Как давно я не чувствовала себя... желанной.

Её голос дрогнул на последнем слове. Совсем чуть-чуть. Но я услышал.

Я медленно поднял руки и положил ей на плечи. Легко, невесомо, так, чтобы она могла уйти в любой момент. Через тонкий шёлк блузки я чувствовал тепло её кожи.

— Ты желанна, — сказал я, наклоняясь к её уху. Губы почти касались мочки. — Самая желанная из всех, кого я знаю.

Она закрыла глаза.

В этот момент в дверь тихо постучали.

— Ресторан, — раздалось из коридора. — Ваш заказ готов.

Алиссия открыла глаза. В отражении стекла я увидел её горькую улыбку. Она увидела в этом странный знак.

— Иди открой, — сказала она. — Еда остынет.

Я не двинулся с места.

— Подождёт.

— Карл.

— Что?

Она развернулась в моих руках. Теперь мы стояли лицом к лицу. Так близко, что я видел каждую крапинку в её глазах, каждый миллиметр её манящих губ. Она подняла руку и коснулась моей щеки. Ладонь была прохладной, нежной, дрожащей.

— Ты правда готов? — спросила она шёпотом. — На всё, что будет потом?

— Да.

— Даже если потом ничего не останется?

— Да.

Она смотрела на меня долго. А потом привстала на цыпочки и поцеловала меня.

В дверь снова постучали. Настойчивее. Но мне было плевать.

Её губы были мягкими, прохладными и такими желанными, что у меня потемнело в глазах. Я целовал её так, словно это был первый и последний поцелуй в моей жизни. Забыв, где мы, забыв, что в дверь стучат с ужином, забыв, что за окном — миллионный город, а за спиной — разваливающаяся на куски семья. Осталась только она.

Алиссия ответила. Не сдержанно, не холодно, а с отчаянной жадностью, будто тоже ждала этого момента вечность. Её пальцы впились в мои плечи, потом скользнули вверх, в волосы, сжали их — больно, сладко, до мурашек.

— Карл... — выдохнула она мне в губы.

Это имя, произнесённое ею, прозвучало как молитва и как приговор.

Дверь перестала существовать. Стук затих где-то на периферии сознания. Ужин мог остыть, мог сгореть, мог провалиться к чертям — мне было плевать.

Я прижал её к себе, чувствуя сквозь тонкий шёлк блузки жар её тела. Мои губы оторвались от её губ и скользнули вниз — по подбородку, по шее, к тому самому месту за ухом, о котором я грезил трое суток.

Её кожа пахла невероятно — цветами, морем, пряностью. Я целовал эту кожу и чувствовал, как подкашиваются ноги. У меня, сорокалетнего мужика, прошедшего десятки переговоров и несколько кризисов, дрожали колени от одного её прикосновения.

Она выгнулась в моих руках, запрокинув голову. Белоснежные волосы рассыпались по плечам, выбившись из идеальной причёски. Одна прядь упала на лицо, и я убрал её дрожащими пальцами, чтобы видеть глаза Алиссии.

В них не было льда. Там полыхало пламя.

— Ещё, — прошептала она.

Её рука легла мне на грудь. Ладонь сквозь тонкую ткань рубашки отдавала женское тепло. Мои пальцы сами нашли пуговицы на её блузке. Я расстёгивал их и не верил, что это происходит на самом деле. Одна. Вторая. Третья. Шёлк распахнулся, открывая кружево — белое, невесомое, почти прозрачное. Грудь Алиссии вздымалась часто, и сквозь кружево я видел то, от чего готов был умереть.

Я коснулся груди сквозь ткань подушечками пальцев. Осторожно, как касаются величайшей драгоценности.

Алиссия выдохнула, и этого хватило.Я застонал, чувствуя, как тело реагирует быстрее, чем мозг успевает осознать происходящее. Это было смешно. Это было унизительно. И это было самым прекрасным, что случалось со мной за последние десять лет.Оргазм накрыл меня как цунами — внезапно, сокрушительно, не оставив ни шанса. Я замер, прижимая её к себе, чувствуя, как тело содрогается в конвульсиях, как у мальчишки, впервые познавшего женщину.

Я уткнулся лицом в её плечо и зажмурился, не в силах поднять глаз.

— Прости... — выдохнул я хрипло. — Я... чёрт, Алиссия, я...

Её рука замерла на моей груди. Потом медленно, очень медленно, она погладила меня по голове. Как ребёнка.

— Тише, — сказала она.

В её голосе не было насмешки. Не было тепла. Просто констатация факта.

Я поднял голову. Она смотрела на меня спокойно. Блузка распахнута, кружево на груди сбилось, дыхание ещё не восстановилось, но глаза уже были прежними — безразлично холодными.

Она мягко высвободилась из моих рук.

Повернулась спиной, застегнула пуговицы. Одну. Вторую. Третью. Спокойно, будто ничего не случилось. Будто не она минуту назад стонала от моих поцелуев.

Я стоял и смотрел на неё, чувствуя, как внутри всё сжимается от стыда и нежности одновременно.

— Алиссия...

— Мне пора, — сказала она, не оборачиваясь.

Она подошла к журнальному столику, где лежал её клатч. Достала телефон. Набрала короткий номер.

— Добрый вечер. Президентский люкс, Алиссия Варнеде. Подайте машину к главному входу через пять минут.

Ровный, деловой тон. Тон женщины, которая привыкла решать вопросы быстро и без эмоций. Я шагнул к ней.

— Подожди... не уходи. Давай поговорим.

Она обернулась. Взяла со стула свой пиджак, накинула на плечи. Поправила волосы, заправила выбившуюся прядь за ухо. Идеальная. Недосягаемая.

— Ты ни в чём не виноват, Карл, — сказала она тихо. — Я не должна была.

— Что?

— Всё это. — Она обвела рукой номер, розы, меня. — Не должна была позволять подобное.

Я хотел остановить её.

Схватить за руку, прижать к себе, умолять остаться. Но ноги не слушались. В брюках было мокро и холодно, и я чувствовал себя последним идиотом.

— Я позвоню тебе, — выпалил я первое, что пришло в голову.

— Не надо, — ответила она.

— Почему?

Алиссия подошла ко мне. Встала на цыпочки и поцеловала в щёку. Легко, как целуют старых знакомых на светских раутах.

— Потому что я не та, кого можно удержать, Карл Ранутай. И ты это знаешь.

Она развернулась и пошла к двери. Каблуки стучали по паркету ровно, без запинки. Дверь открылась, чтобы закрыться навсегда.

Я остался один. В номере пахло её духами. На журнальном столике белели розы. В дверь уже не стучали. Я посмотрел вниз, на себя. Пиджак на спинке стула. Рубашка навыпуск. Брюки... чёрт.

Мне нужно в душ. Смыть с себя этот стыд. Эту нежность и эту боль.

Я подошёл к окну. Внизу горела Москва, переливалась огнями, жила своей жизнью. Где-то там, у главного входа, уже стояла машина, которая увезёт её в ночь.

Я не знал, увижу ли её завтра, но знал точно: этой ночью я снова не усну.

Я не поехал домой. Не потому, что не мог смотреть жене в глаза. Не потому, что боялся вопросов. А потому, что вдруг понял: мне всё равно. Абсолютно всё равно, что она подумает, где я, с кем и почему не ночевал дома.

Я просто сидел в номере, в трусах, с бокалом шампанского, которое принёс официант вместе с остывшим ужином. Икра, осётр, другие изыски — я не чувствовал вкуса. Смотрел в окно на огни Москвы и пытался вспомнить, когда в последний раз разговаривал с женой.

Не перебрасывался дежурными фразами «как прошёл день» и «что у детей в школе». А именно разговаривал: смотрел в глаза и слушал.

Год назад? Два? Десять?

Мы жили параллельными курсами. Она занималась домом, детьми, своими подругами и йогой по утрам. Я занимался работой, переговорами, сделками. Мы встречались за ужином, который готовила приходящая домработница, обсуждали планы на выходные и расходились по разным спальням.

Секс? Раз в месяц, по графику, скорее для поддержания тонуса, чем от желания. Она давно перестала волновать меня. Я давно перестал волновать её. Мы были двумя бизнес-партнёрами, которые однажды заключили сделку под названием «брак» и теперь исправно выполняли условия контракта.

Алиссия разбудила меня. Одним взглядом, одним прикосновением, одним поцелуем. Заставила почувствовать себя живым. И пусть вечер закончился унизительно, пусть я кончил как мальчишка, даже не успев раздеть её — чёрт возьми, это было настоящим чувством, а не тупым автоматизмом.

Я принял душ. Долго стоял под горячей водой, пытаясь смыть с себя липкое чувство стыда. Не помогло. Тогда я лёг на кровать, уставился в потолок и пролежал так до утра.

Мысли крутились по кругу. Её глаза. Её шея. Её голос: «Не надо». Что значит «не надо»? Не надо звонить? Не надо искать? Не надо надеяться? К утру я принял решение.

Я не знал, кто она. Не знал, откуда взялась. Не знал, что прячется за её безупречностью. Но знал одно: я не могу просто так отпустить её. Не после того, как она сказала «давно не чувствовала себя живой». Не после того, как её рука дрожала на моей щеке.

Я оделся, спустился вниз и вышел из отеля.

Москва просыпалась, пахло бензином и свежей выпечкой из маленькой булочной на углу. Я сел в машину и поехал в ювелирный салон, где меня хорошо знали. Где я покупал жене подарки на годовщины — тоже по графику, тоже на автомате. Восьмое марта — цветы и сертификат в спа. День рождения — серьги или кольцо. Пятнадцать лет брака — бриллиантовое колье, которое она надела раз и больше не доставала.

— Карл Ранутай! — встретил меня управляющий, немолодой мужчина с идеальным пробором и вечной полуулыбкой. — Редкий гость. Что ищете сегодня?

— Жемчуг, — сказал я и чуть подумав уточнил — С бриллиантами. Мне нужны самые роскошные серьги.

Он понимающе кивнул и через минуту разложил передо мной на чёрном бархате три пары. Первые — классика, жемчужные капли в обрамлении мелких бриллиантов. Вторые — крупнее, почти с лесной орех, с россыпью камней по дужке. Третьи...

Я смотрел на третьи и не мог отвести взгляд. Крупный, идеально круглый жемчуг молочного оттенка. Ниже — бриллиант чистейшей воды, грушевидной огранки, тяжёлый, холодный, безупречный. Они висели в воздухе, переливаясь в утреннем свете, и казались мне воплощением её — нежной, ледяной и безумно дорогой.

— Эти, — сказал я.

Управляющий одобрительно приподнял бровь.

— Отличный выбор. Жемчуг символизирует чистоту и совершенство, бриллиант — силу и вечность. Уверен, вашей супруге понравится.

Я не стал поправлять его. Купил. Заплатил не глядя. Вышел. Теперь оставалось самое сложное — найти её.

Я знал только офис. Но ехать туда, при всех, снова, после вчерашнего... Нет. Это было бы слишком. Я достал телефон, нашёл её номер в корпоративной базе и нажал вызов.

Трубку взяли после третьего гудка.

— Слушаю, Карл.

Её голос звучал ровно. Будто и не было вчерашнего вечера. Будто не она целовала меня в щёку на прощание.

— Где ты? — спросил я.

— Дома.

— Я приеду.

Длинная пауза.

— Зачем?

— Затем, что я не договорил.

Ещё пауза. Я слышал её ровное, спокойное дыхание. И вдруг — лёгкий вздох. Почти неслышный.

— Приезжай.

Она продиктовала адрес. Элитный жилой комплекс на Остоженке. Закрытая территория, охрана, шлагбаумы. Место, где живут те, кому не нужна реклама.

Через сорок минут я стоял у двери её квартиры. В руке — коробочка с серьгами. В груди — сердце, которое, кажется, забыло, как биться ровно.

Дверь открылась. Алиссия стояла на пороге без макияжа. Волосы распущены, падают на плечи белоснежным водопадом. На ней был длинный шёлковый халат цвета слоновой кости, запахнутый и подпоясанный на тонкой талии. Босая. Беззащитная. Невероятная.

— Ты не спал, — сказала она, глядя на мои красные глаза.

— Нет.

— Я тоже.

Она посторонилась, впуская меня внутрь. Я перешагнул порог и понял: назад дороги нет. И никогда не было.

Глава 3

Я стоял в прихожей её квартиры и чувствовал себя мальчишкой, впервые пришедшим к девочке домой. В руках коробочка с серьгами, в голове — каша из нежности, стыда и отчаянной решимости.

Алиссия закрыла дверь и прислонилась к ней спиной, глядя на меня. Без макияжа, с чуть припухшими после бессонной ночи глазами, она казалась ещё более нереальной. Шёлк халата струился при каждом вздохе, открывая ключицы, ложбинку на груди, тонкие лодыжки.

— Что у тебя? — кивнула она на мою руку.

Я протянул коробочку. Чёрный бархат, золотая гравировка именитого бренда.

— Это тебе.

Она взяла, открыла. На мгновение в её глазах мелькнуло что-то похожее на удивление. Она смотрела на серьги — жемчуг и бриллиант, холодный свет, застывший в идеальной форме.

— Карл... — начала она.

— Позволь мне надеть их, — перебил я.

Она помолчала, потом чуть заметно кивнула и повернулась ко мне спиной, отводя волосы в сторону. Обнажилась шея. Та самая. Мраморная кожа, линия затылка, крошечная родинка за ухом.

У меня снова перехватило дыхание.

Я шагнул ближе. Пальцы дрожали, когда я вынимал серьги из коробочки. Осторожно, боясь сделать больно или просто спугнуть этот момент, я продел тонкую дужку в маленькое отверстие в мочке. Она даже не вздрогнула. Только замерла, прикрыв глаза. Вторая. Те же движения. Те же ощущения.

Когда я закончил, она медленно повернулась ко мне. Жемчуг мерцал в ушах, бриллианты бросали холодные искры. Безупречна. Даже в домашнем халате, без капли косметики, с тенями под глазами — безупречна.

— Красиво, — сказала она тихо, дотрагиваясь до серьги.

— Ты красивая, — ответил я.

Она посмотрела мне в глаза. Долго. Испытующе. Будто искала во мне что-то важное для себя.

— Ты не спал, приехал с утра пораньше, купил серьги... Зачем, Карл?

Я горько усмехнулся. Слова сами вырвались наружу — те, что крутились в голове всю ночь.

— Знаешь, я вчера думал, что схожу с ума от желания. Что мне нужно только одно. Лечь с тобой в постель, обладать тобой, утонуть в тебе.

А сегодня я понял кое-что.

— Что? — спросила она чуть тише.

— Я не хочу тебя трахнуть, Алиссия. Я хочу тебя любить.

Она смотрела на меня, в её глазах мелькало столько всего, чему я не мог найти названия. Боль? Надежда? Страх?

Потом она отвела взгляд. Медленно прошла мимо меня вглубь квартиры, бросив через плечо:

— Пойдём. Кофе сварю.

Я пошёл за ней, чувствуя, как отпускает напряжение. Она не выгнала, позвала на кухню. Значит, есть шанс.

Кухня оказалась не такой, как я ожидал. Белые классические панели на стенах, идеально гладкие, с лёгкой позолотой на стыках — строго, дорого, выверенно. Но мебель была неожиданно бирюзовой. Яркой, сочной, почти дерзкой — фасады шкафов, обеденный стол, стулья с высокими спинками. Это сочетание белой классики и бирюзового безумия должно было выглядеть безвкусно, но выглядело потрясающе.

Над столом висели жемчужные нити — настоящие, нанизанные на тонкие лески. Они спускались с потолка, переливались в утреннем свете и тихо звенели, когда Алиссия проходила мимо. А в углу, у панорамного окна, расположились кресло-качели. Сплетённые из толстого каната, с мягкой подушкой, они чуть покачивались от нашего присутствия.

Я смотрел на всё это и не мог поверить, что здесь живёт та самая ледяная королева из офиса. Здесь было странно, но уютно и тепло.

— Садись, — сказала Алиссия, кивнув на бирюзовый стул.

Я сел, но глаз с неё не сводил. Она двигалась по кухне легко, босая. Достала медную, старую турку, явно не из дорогого магазина. Насыпала кофе, что пах немного горько и многообещающе. Залила водой. Поставила на маленький огонь.

Потом открыла холодильник и достала пакет сливок, самых жирных, какие бывают. И когда кофе поднялся пеной, она налила его в чашку и щедро, не жалея, влила туда сливки. Они закрутились белыми вихрями, превращая чёрный напиток в молочный.

— Угощайся, — сказала она, располагая чашку передо мной.

Я сделал глоток, и это было божественно. Нежный, бархатистый, обволакивающий вкус. Сливок было так много, что кофе почти не чувствовался. Такой кофе могла варить только женщина, которая не боится излишеств. Которая знает толк в настоящем удовольствии.

Я сделал ещё глоток и вдруг почувствовал, как впервые за трое суток расслабляются плечи.

— Вкусно, — честно сказал я.

— Знаю.

Она села напротив, обхватив свою чашку ладонями. Серьги мерцали в ушах, халат чуть распахнулся на груди, и я видел край кружева. Но впервые за всё время меня это не заводило до безумия. Мне просто было хорошо сидеть здесь, пить этот нелепый кофе и смотреть на неё.

— Так странно, — сказал я.

— Почему?

— Квартира. Кофе. Ты. Всё странное и безумно красивое.

Она чуть улыбнулась.

— Спасибо.

Мы молчали и пили кофе. За окном просыпалась Остоженка, редкие машины шуршали по мокрой брусчатке.

— Карл, — сказала она вдруг.

— М?

— Поехали на работу вместе.

Я поднял глаза. Она смотрела на меня спокойно, без вызова, без игры.

— Ты серьёзно?

— Да. Мне всё равно, что подумают. А тебе?

Я вспомнил вчерашний день. Офис, перешёптывания, взгляды. Сегодня мы приедем вместе. Это будет публичным заявлением. Это будет концом моей репутации примерного семьянина.

— Мне тоже всё равно, — ответил я, чувствуя, как внутри разливается тепло, не связанное с кофе. — Абсолютно всё равно.

Она допила кофе, поднялась и бросила взгляд на часы.

— Через сорок минут выезжаем. Я переоденусь. Подождёшь?

— Буду ждать сколько скажешь.

Она остановилась в дверях, обернулась. В глазах — то самое серебро, но теперь в нём не было холода.

— Ты правда хочешь меня любить, Карл?

Я встал и подошёл к ней. Остановился в шаге, боясь спугнуть.

— Правда.

Она кивнула, будто принимая решение. Потом протянула руку и коснулась моей щеки такой уничтожающе гладкой ладонью.

— Тогда учись, — сказала она. — Потому что любить меня — это самое сложное, что ты делал в жизни.

Она ушла в спальню, а я остался на кухне среди белых панелей, бирюзовой мебели и жемчужных нитей, которые тихо звенели от каждого шага. Взял свою чашку, допил остывший кофе со сливками и улыбнулся.Впервые за много лет я был счастлив по-настоящему.

Maserati Quattroporte бесшумно катил по Остоженке, сворачивая к центру. Утро разгоралось медленно, золотя купола и стеклянные фасады небоскрёбов. В салоне пахло её духами — теми самыми, что сводили меня с ума вчера в номере.

Алиссия снова сидела сзади. Я покосился в салонное зеркало. Она устроилась на заднем сиденье, положив ногу на ногу, в идеально сидящем деловом костюме цвета розового кварца. Волосы снова собраны в безупречный пучок, в ушах — подаренные мной серьги. Жемчуг и бриллианты мерцали в такт движению машины. Она листала что-то в телефоне, безучастная, словно я был просто водителем, который вёз её на работу.

Я сжал руль. Хотелось остановить машину, пересесть назад, прижать её к себе и трахнуть прям там. Но я понимал: нельзя. Пока нельзя.

Завибрировал уже мой телефон. Я взглянул на экран — «Жена».

Алиссия подняла глаза от телефона, встретилась со мной взглядом в зеркале и ничего не сказала. Просто смотрела. Я сбросил вызов.

— Карл, — тихо сказала Алиссия. — Ты можешь ответить.

— Не хочу.

Телефон снова завибрировал. Снова она. Я опять сбросил вызов и убрал телефон в карман пиджака, чтобы не видеть экрана.

Алиссия поджала губы и отвернулась к окну. Мы проехали ещё пару кварталов в тишине. Я чувствовал, как напряжение в салоне растёт, хотя никто не произнёс ни слова. Вдруг телефон ожил снова. Я уже хотел сбросить, но увидел имя — «Сынок (Тима)».

Я ответил мгновенно.

— Пап?

Голос Тимофея звучал взволнованно. Пацану десять лет, ещё ребёнок, но уже чувствует, когда что-то не так.

— Тим, привет, малыш. Что случилось?

— Пап, ты где? Мама места себе не находит. Ты не ночевал дома, трубку не берёшь...

Я сглотнул. В салонное зеркало увидел, как Алиссия замерла, прикрыв глаза. Она не смотрела на меня, но я знал — слушает каждое слово.

— Всё хорошо, Тим. Просто очень много работы. Я закрутился, не заметил, как время пролетело. Переночевал в офисе.

— Правда? — В голосе сына слышалось сомнение.

— Правда. Сегодня буду поздно, но буду обязательно. Как там школа?

— Нормально... Пап, а ты маме позвони, а? Она плакала.

Укол совести вошёл под рёбра остро, как скальпель. Я физически почувствовал боль.

— Позвоню, сынок. Обязательно. Ты иди завтракай и в школу не опоздай.

— Ладно. Пап, я люблю тебя.

— Я тебя тоже, Тим. Очень.

Я нажал отбой и положил телефон на соседнее сиденье. Руки дрожали. Тишина в машине стала оглушительной.

Алиссия сидела неподвижно, глядя в окно. Её отражение в стекле было спокойным, но губы — губы девушка поджала. Чуть заметно, едва уловимо. Но я увидел. Она была раздосадована. Не зла. Не ревнива. Именно раздосадована. Словно я только что разочаровал её. Словно она ждала чего-то другого.

Я хотел что-то сказать. Объяснить. Оправдаться. Но слова застревали в горле. Что я мог сказать? Что люблю её, но дети — это святое? Что она для меня всё, но сын — это сын? Что я разрываюсь между двумя мирами и не знаю, как жить дальше?

— Алло, да, Павел Семёнович, — вдруг заговорила Алиссия в телефон. Деловой, ровный голос. Ни намёка на то, что минуту назад между нами произошло что-то важное. — Я ознакомилась с отчётом. Цифры по третьему кварталу нужно скорректировать с учётом новых пошлин. Да. Я буду через двадцать минут, подготовьте документы.

Она говорила спокойно, методично, решала рабочие вопросы. А я сидел за рулём и чувствовал, как между нами снова вырастает стена. Та самая, которую я с таким трудом начал разрушать сегодня утром на её кухне.

Я принял решение. Прямо сейчас, здесь, в машине, глядя на её отражение в стекле.

Сегодня я всё расскажу жене. Не потому, что хочу причинить боль, а потому, что больше не могу жить во лжи. Не могу врать детям, врать себе, врать Алиссии, которая видит меня насквозь.

Блондинка закончила разговор и снова уставилась в окно.

— Алиссия, — сказал я.

Она перевела взгляд в салонное зеркало.

— Я сегодня поговорю с женой. Всё расскажу.

Её брови дрогнули. Чуть-чуть. Эмоция, которую невозможно прочитать.

— Зачем?

— Затем, что я не хочу, чтобы между нами была ложь. Затем, что ты заслуживаешь правды. Затем, что я устал притворяться.

Она молчала так долго, что я уже начал бояться её ответа.

— Карл, — сказала она наконец. — Ты даже не представляешь, во что ввязываешься. Я не та, кого можно просто... взять и полюбить. Со мной будет тяжело.

— Я готов.

— Ты не готов, — она покачала головой. — Но это твой выбор.

Мы подъехали к офису. Стеклянная башня «Норд-Теха» возвышалась перед нами, отражая утреннее небо. На парковке уже были люди — кто-то курил у входа, кто-то заходил в здание.

Я остановил машину у главного входа. Вышел, открыл ей дверь. Алиссия ступила на асфальт, поправила пиджак, подняла на меня глаза. Серьги в её ушах сверкнули на солнце.

— Ты правда хочешь этого? — спросила она тихо, чтобы никто не слышал.

— Правда.

— Тогда не разочаруй меня, Карл Ранутай.

Она развернулась и пошла ко входу, цокая каблуками по мраморной плитке. Я смотрел ей вслед и понимал: сегодня вечером моя жизнь разделится на «до» и «после». И обратной дороги не будет.

Я сел в машину, достал телефон и набрал сообщение жене:

«Нам нужно серьёзно поговорить сегодня вечером. Я заеду в восемь, пожалуйста, будь дома».

Я не мог работать. Цифры в отчётах плыли перед глазами, сливаясь в серую массу. Я перечитывал один и тот же абзац в письме от партнёров из Лондона пять раз и не понимал ни слова. В голове крутилось только одно — сегодня вечером состоится разговор с женой и настанет конец двадцатилетней лжи.

Сэм заходил дважды — я посылал его к чёрту. Павел пытался обсудить повестку завтрашнего совета директоров — я рявкнул так, что он вылетел пулей. Секретарша робко спросила про кофе — я швырнул ручку об стол и прорычал, чтобы оставили меня в покое.

К обеду я понял: ещё полчаса в этом кабинете, и я взорвусь к чёртовой матери. Я встал и пошёл к ней.

Коридор двадцать пятого этажа показался бесконечным. Сердце колотилось где-то в горле, ладони вспотели. Я не знал, что скажу. Знал только, что мне нужно её увидеть, прикоснуться, убедиться, что утро было не сном.

Дверь в её кабинет была открыта, я влетел без стука и замер.

Алиссия сидела за столом. Напротив неё стоял молодой парень из отдела аналитики — кажется, Кирилл, или Максим, я не помнил. Он склонился над какими-то бумагами, которые она ему указывала тонким пальцем с идеальным маникюром.

— ...поэтому скорректируйте прогноз по четвёртому кварталу с учётом этих данных, — говорила она ровно, даже не взглянув на вошедшего. — И подготовьте сводку к трём часам.

— Алиссия, — перебил я, чувствуя, как внутри закипает раздражение на этого мальчишку, который занимает её время. — Мне нужно с тобой поговорить.

Она подняла холодные, спокойные глаза. Она была недовольна, хоть с виду и оставалась спокойной.

— Карл, я занята. Подожди в приёмной.

— Поговорим сейчас.

Я перевёл взгляд на аналитика:

— Зайдите после обеда.

Парень замер, переводя взгляд с меня на неё и обратно. Ситуация явно выходила за рамки субординации.

— Я сказал, выйдите, — рявкнул я.

Аналитик ретировался мгновенно, прикрыв за собой дверь. Алиссия медленно откинулась на спинку кресла, сложила руки на груди. Серьги в ушах качнулись, поймав свет.

— Ты с ума сошёл? — спросила она тихо, но в голосе звенел металл. — Приходить в мой кабинет, выгонять сотрудников, нарушать рабочий процесс. Ты хоть понимаешь, как это выглядит?

Я не ответил. Вместо этого спокойно подошёл к окну и дёрнул жалюзи. Они с лязгом опустились, отрезая нас от офиса.

— Что ты делаешь? — В её голосе появились первые нотки настоящего гнева. — Карл!

Я развернулся, подошёл к двери и повернул защёлку. Щелчок замка прозвучал в тишине как выстрел.

— Ты совсем рехнулся? — Она встала из-за стола, глаза метали молнии. — Это мой кабинет! Рабочее место! Если кто-то увидит...

— Никто не увидит.

Я двинулся к ней. Она стояла за столом, уперев руки в столешницу, и смотрела на меня с такой яростью, что любой другой на моём месте отступил бы. Но я не мог отступить. Во мне всё горело, рвалось наружу, требовало выхода.

— Ты ведёшь себя как эгоист, — процедила она. — Как мальчишка, который не умеет контролировать эмоции. Ты...

Я не дослушал. В три шага преодолел расстояние, обогнул стол, схватил её за плечи и развернул лицом к столешнице. Она ахнула от неожиданности, но не успела ничего сказать — я надавил, заставляя её прогнуться, прижаться грудью к прохладному дереву.

— Карл, отпусти немедленно! — Голос сорвался на визг, она попыталась вырваться, ударить локтем, но я был сильнее.

Я прижался к ней сзади, чувствуя через тонкую ткань костюма жар её тела. Безумие затопило сознание. Я хотел её так, что готов был разорвать на части.

Одной рукой я рванул узкую юбку вверх, задирая до талии. Открылись длинные, идеальные ноги в телесных чулках. Другая рука скользнула вниз, нашла край трусиков — кружево, невесомое, чёртово кружево — и рванула их вниз, к коленям.

— Не смей! — выдохнула она, но в голосе уже не было прежней стали. Что я услышал? Страх? Желание? Я не знал и мне было всё равно.

Я расстегнул ширинку, даже не пытаясь быть нежным. Во мне не осталось нежности — только дикая, животная потребность обладать ею здесь и сейчас.

Я вошёл в неё одним резким движением. Она вскрикнула — и прикусила губу, заглушая звук, но я почувствовал, что она была готова. Её руки вцепились в край стола. Я двигался грубо, быстро, жестоко, вбивая в неё всю ту боль, весь тот ужас, всю ту любовь, что разрывали меня изнутри последние дни.

— Ты... — выдохнула она сквозь зубы. — Ты...

Я не дал ей договорить. Наклонился, впился губами в её шею, в то самое место за ухом, о котором грезил. Кусал, целовал, чувствуя, как под губами бьётся пульс.

Она больше не сопротивлялась. Её тело поддалось, приняло меня, отвечало на каждый толчок. Я слышал её сдавленные стоны, которые она пыталась сдерживать, чувствовал, как она сжимается внутри, как дрожит.

— Алиссия, — хрипел я ей в затылок. — Алиссия...

Имя звучало как молитва и как проклятье.

Оргазм накрыл нас почти одновременно — волной, сметающей всё на своём пути. Она выгнулась, запрокинув голову, беззвучно крича в пустоту кабинета. Я зажмурился, вцепившись в её бёдра, чувствуя, как последние искры разума гаснут в этом безумном пламени.

Несколько секунд мы стояли неподвижно. Только наше дыхание — рваное, тяжёлое — нарушало тишину.

Потом она медленно выпрямилась. Освободилась из моих рук. Не оборачиваясь, поправила юбку, одёрнула её вниз. Нагнулась, подняла с пола трусики — кружево, чёрт бы его побрал — и сжала их в кулаке.

Я стоял и смотрел на её спину. На безупречный пучок, из которого теперь выбились белоснежные пряди. На серьги, которые мерцали в такт её дыханию.

Она повернулась. В её глазах не было гнева или осуждения. Усталость и даже какая-то привычка?

— Ты доволен? — тихо произнесла блондинка.

Я молчал. Что я мог сказать?

Она подошла к зеркалу, висевшему на стене, и начала спокойно поправлять причёску. Будто ничего не случилось, только дрожащие пальцы выдавали правду.

— Приведи себя в порядок, — сказала она, не оборачиваясь. — У тебя совещание через полчаса.

Я смотрел на неё и не мог пошевелиться. Внутри всё опустело. Безумие отпустило, оставив после себя выжженную землю.

— Алиссия...

— Не надо, — перебила она. — Иди, Карл. Мне нужно работать.

Я застегнул брюки, поправил пиджак. Подошёл к двери, отодвинул защёлку. На пороге обернулся.

Она стояла у окна спиной ко мне, глядя на город сквозь жалюзи. В её руках больше не было трусиков — она убрала их в ящик стола. Идеальная. Недосягаемая. Моя, но по прежнему чужая.

Я вышел в коридор оставляя её в нашем личном раю.

Я не знал, что будет сегодня вечером. Не знал, что будет завтра. Знал только одно: обратного пути нет, никогда не было.

Глава 4

Я вышел из офиса в половине седьмого. Сердце колотилось как бешеное, ладони потели каждый раз, когда я думал о предстоящем разговоре. Но перед этим мне нужно было увидеть её. Убедиться, что после того, что случилось днём, между нами всё ещё есть что-то. Двадцать пятый этаж, её кабинет и закрытая дверь, за которой не горит свет.

Я подёргал ручку — глухо. Прижался лбом к стеклянной перегородке, всматриваясь внутрь. Тёмный монитор, пустое кресло, идеальный порядок на столе. И жалюзи опущены — те самые, что я дёргал несколько часов назад.

Она ушла. Я достал телефон. Набрал её номер. Гудок. Ещё один. Третий. Сбросила.

Я набрал снова. Снова сброс. В третий раз — сразу на автоответчик.

— Алиссия, это я, — заговорил я в трубку, чувствуя, как внутри всё сжимается. — Перезвони мне, пожалуйста. Мне нужно... я просто хочу услышать твой голос. Перед тем как... пожалуйста.

Я отключился и поехал домой. Наш дом в элитном посёлке на Рублёвке всегда казался мне красивой картинкой.

Трёхэтажный особняк из светлого камня, идеальный газон, подсветка по вечерам, дорогие машины в гараже. Всё как у людей. Хотя нет, всё лучше, чем у людей.

Я зашёл в прихожую и сразу услышал голоса сыновей. Тимофей, младший, что-то рассказывал брату про школу. Андрей, старший, семнадцатилетний колючий подросток, лениво отвечал, не отрываясь от телефона.

— Папа приехал! — Тимофей выбежал в коридор и повис у меня на шее.

Я обнял его, вдохнул запах детского шампуня. На мгновение захотелось просто стоять так и ничего не решать.

— Привет, малыш. Как дела?

— Нормально. Мама ужин приготовила, твой любимый! — Он заглянул мне в глаза. — Ты правда в офисе ночевал?

— Правда, — соврал я, глядя в эти доверчивые глаза. — Работы было много.

Из гостиной вышла Лена, моя жена. Я смотрел на неё и вдруг понял: я совсем не знаю эту женщину. Она была, безусловно, красива. Ухоженная брюнетка с идеальной фигурой, которую поддерживали лучшие тренеры и диетологи.

Свежий педикюр, дорогой домашний костюм, волосы уложены даже дома. Губы — чуть припухшие, увеличенные гиалуронкой, как у всех её подруг. Глаза — голубые, но пустые. Абсолютно пустые.

Я смотрел на неё и не чувствовал ничего. Ни раздражения, ни нежности, ни привычной усталости. Только пустоту.

— Карл, — сказала она с лёгким укором. — Я волновалась, ты мог бы и позвонить.

— Прости. Работа.

— Ты написал, что нам нужно поговорить. — Она внимательно всмотрелась в моё лицо. — Что-то случилось?

— Поговорим после ужина. Наедине.

Тимофей потянул меня за руку:

— Пойдём, пап, там котлеты твои любимые!

Я позволил увести себя на кухню. Ел механически, не чувствуя вкуса. Отвечал на вопросы сыновей односложно. Смотрел на Лену через стол и пытался вспомнить, что я чувствовал двадцать лет назад, когда делал предложение. Ничего. Я не чувствовал ничего.

Я женился на ней, потому что она была видной. Потому что подходила по статусу. Потому что Карл Ранутай всегда берёт лучшее.

Лучшую машину, лучший дом, лучшую жену. Она была трофеем, подтверждением моего успеха. Детей завёл, потому что «пора». Потому что так положено. Потому что у успешного мужчины должны быть наследники.

Я делал всё, что полагается. Возил семью на Мальдивы. Дарил подарки. Ходил на школьные собрания. Но я ни разу — ни разу за двадцать лет — не смотрел на неё и не думал: «Как я счастлив, что ты у меня есть».

Она не виновата, она просто была той, кто оказался рядом. Той, кто согласился играть роль идеальной жены. И она играла её хорошо, до сегодняшнего дня меня это устраивало. До Алисии.

После ужина сыновья ушли в свои комнаты. Лена привычно налила себе бокал вина, села в кресло в гостиной и посмотрела на меня выжидающе.

— Ну, говори. Что случилось?

Я сел напротив на низкий журнальный столик. Так, чтобы быть с ней на одном уровне. Чтобы не давить, а говорить как с ребёнком — спокойно, тихо, ласково.

— Лена, я ухожу.

Она замерла с бокалом в руке, медленно поставила его на столик.

— Куда?

— От тебя. Из семьи.

За окном стрекотали сверчки, где-то вдалеке лаяла собака.

— Это шутка, Ранутай? — спросила она наконец дрожащим голосом.

— Нет.

— Из-за бабы?

Я промолчал, не видел смысла врать.

Она вскочила, заметалась по комнате. Схватила бокал, отпила вина, поставила обратно трясущимися руками.

— Я знала! Я чувствовала! Ты в последнее время сам не свой! Кто она?! Я её убью! Это та сучка из твоего офиса?

— Лена, сядь, пожалуйста.

— Не указывай мне! — Она развернулась ко мне, глаза горели истерикой. — Двадцать лет, Карл! Двадцать лет я с тобой! Детей тебе родила! Дом! Всё бросила к твоим ногам! А ты... ты...

Она разрыдалась. Я смотрел на неё и не чувствовал ничего, кроме усталости. Ни жалости. Ни вины.

Она плакала не от любви ко мне. Она плакала от жалости к себе. От страха перед будущим. От обиды, что её идеальная картинка рушится. Я видел это так отчётливо, будто читал её мысли.

Я встал, подошёл, взял её за плечи и усадил обратно в кресло.

— Лена, послушай меня, — сказал я тихо. — Всё, что у нас есть — дом, машины, счета — всё останется тебе. Я не буду ничего делить. Ты ни в чём не будешь нуждаться. Дети могут жить с тобой или со мной, как захотят. Я им всё объясню сам, обещаю.

Она смотрела на меня сквозь слёзы, размазывая тушь по щекам. Красивая женщина с пустыми глазами и раздутыми губами.

— Ты... ты просто так уходишь? После всего?

— Я уже давно ушёл, Лена. Просто мы оба этого не замечали.

Я развернулся и вышел из гостиной. Оказавшись на кухне, закрыл дверь, достал телефон.

Алиссия снова и снова сбрасывала звонки.

Я дождался автоответчика.

— Алиссия, прошу, возьми трубку. Я всё решил. Я дома, поговорил с женой, и мне нужно тебя увидеть. Пожалуйста.

Тишина. Я набирал снова и снова. Десять раз. Двадцать. Она не отвечала.

Я не мог найти себе место. Метался по кухне, пил воду, смотрел в окно на идеальный газон с подсветкой. Мысль о том, что она просто исчезла, выжигала мозг. Я поднялся наверх, в спальню.

Достал чемодан. Кинул туда самое необходимое: пару костюмов, бельё, ноутбук, документы. Даже не оглядываясь на комнату, где прожил двадцать лет.

Внизу всё ещё рыдала Лена. Из комнаты сыновей доносилась музыка. Я вышел из дома, сел в машину и поехал на Остоженку.

По пути снова пытался набирать Алиссию. Когда я подъехал к её дому, было уже за полночь. Охрана узнала меня — видимо, она предупредила. Пропустили без вопросов. Я звонил, но никто не открывал.

Я позвонил ещё раз и прислонился лбом к холодной двери. В коридоре пахло дорогим освежителем воздуха и тишиной.

— Алиссия, — прошептал я. — Открой. Пожалуйста.

Тишина. Она была дома, я это чувствовал. Но она не отвечала. Я сполз по двери на пол, сел прямо там, в дорогом костюме, с чемоданом, который поставил рядом. Достал телефон, написал сообщение:

«Я здесь. У твоей двери. Буду ждать сколько нужно».

И остался сидеть в пустом коридоре, глядя на дверь, за которой скрывалась женщина, перевернувшая мою жизнь.

Я проснулся от щелчка замка, открыл глаза и не сразу понял, где нахожусь. Коридор, дорогие светильники на стенах, мраморный пол под спиной. Чемодан, прижатый к ноге. И дверь, которая медленно открывалась внутрь. Алиссия стояла на пороге. На ней был длинный шёлковый халат — другой, не тот, что вчера, переливчато-серый, под цвет утреннего неба. Волосы распущены, падают на плечи белоснежным водопадом. Лицо свежее, она явно спала все положенные восемь часов, а не мучилась, как я.

Она посмотрела на часы на запястье. Потом на меня — грязного, помятого, с красными глазами и щетиной, в помятом костюме, который ещё вчера был идеальным.

— Через полчаса выезжаем на работу, — сказала она спокойно. — Можешь зайти помыться и привести себя в порядок.

Ни "привет". Ни "как ты здесь оказался". Ни "прости, что не открыла". Ничего.

Я смотрел на неё снизу вверх, сидя на полу, и чувствовал себя последним ничтожеством.

Мужик с чемоданом, ночевавший под дверью женщины, которая даже не соизволила впустить его. Унизительно? До чёртиков.

Но когда я увидел её голые икры, выглядывающие из-под халата тонкие лодыжки, изящные ступни — меня снова накрыло.

Я хотел её схватить, повалить на пол этого чёртового коридора, задрать халат и... Я дал себе мысленную пощёчину.

Нет. Не сейчас. Это всё испортит. Вчера в офисе я уже перешёл черту. Если я сделаю это снова, она просто захлопнет дверь к себе и никогда не откроет. Поэтому я встал, подхватил чемодан и шагнул внутрь.

— Спасибо, — сказал я хрипло.

Она кивнула и ушла вглубь квартиры, даже не обернувшись.

Ванная комната оказалась такой же необычной, как кухня — белый мрамор, бирюзовые полотенца, живые орхидеи на полках. Я разделся, встал под горячий душ и стоял там минут десять, пытаясь смыть с себя эту ночь. Не помогло.

Вышел, побрился одноразовым станком, который нашёл в шкафчике, надел свежую рубашку из чемодана.

В зеркало на меня смотрел уставший мужчина с мешками под глазами. Но хотя бы чистый.

Алиссия ждала в прихожей. Полностью готовая — серое офисное платье, плотное, закрытое, но на ней даже мешок выглядел бы как произведение искусства. Волосы снова собраны в безупречный пучок.

— Готов? — спросила она, даже не взглянув на меня толком.

— Да.

Мы вышли. Я открыл ей дверь машины, и она привычно села сзади. Maserati Quattroporte снова катил по Москве. Я смотрел на неё в салонное зеркало и не мог отвести взгляд. Это серое платье, такое строгое, такое офисное, облегало её фигуру именно там, где нужно. В вырезе виднелась ложбинка груди. На запястье тикали тонкие изящные часы из белого золота. Она листала телефон, хмурилась, набирала сообщения.

— Алло, Павел Семёнович, — заговорила она в трубку. — Я видела ваши правки. Нет, так не пойдёт. Пошлины вы учли не полностью, переделайте к обеду.

Деловая. Холодная. Идеальная.

Я сжимал руль и мечтал только об одном — чтобы эта проклятая поездка никогда не кончалась. В офисе я с головой ушёл в работу. Совещание за совещанием, отчёты, цифры, переговоры по скайпу с Лондоном. Это спасло меня от мыслей о ней. Почти.

Где-то после обеда я понял, что вырубаюсь. Глаза слипались, мысли путались. Я зашёл в свой кабинет, сел в кресло, прикрыл глаза... и провалился в чёрную пустоту без снов.Проснулся, когда в кабинете уже было темно. За окном горели огни вечерней Москвы. Часы показывали половину восьмого. Я вышел в коридор — пусто. Весь этаж вымер.

Я прошёлся по офису, заглянул в переговорки — никого. Её кабинет тоже был закрыт.

Я вернулся к себе, взял телефон. Экран горел пропущенными — пять от Лены, три от Тимофея. Я не стал перезванивать и открыл одно-единственное сообщение от Алиссии. Отправлено три часа назад.

«Сними себе жильё. В моём доме мужчины не живут».

Я перечитал пять раз. Десять. Слова расплывались перед глазами.

"Мужчины". Не "ты". Не "Карл".

А «мужчины».

Во множественном числе. Она сказала «мужчины». Не «муж». Не «любовник». А «мужчины». Те, кто были до меня? Те, кто пытались? Те, кому она тоже открывала дверь?

Дикая чёрная волна ревности поднялась изнутри. Я сжал телефон так, что экран жалобно хрустнул.

Кто они были? Сколько? Когда? Почему она говорит «мужчины», а не «мужчина»? Она что, коллекционирует их?

Я набрал её номер.

Гудок. Ещё один. Третий.

— Слушаю, Карл. — Голос ровный, без эмоций.

— Что значит «мужчины»? — выпалил я, не здороваясь.

— То и значит, — ответила она спокойно. — В моей квартире никогда не живут мужчины. Сними номер в отеле или квартиру. Мне всё равно.

— Алиссия, кто они были?

— Ты о чём?

— Те, кто были до меня! — Я почти кричал, чувствуя, как теряю контроль. — Те, кому ты принадлежала!

А в ответ — тишина, она сбросила звонок. Я сойду с ума, я точно сойду с ума с ней.

Я не стал перезванивать. Так и стоял посреди тёмного кабинета, сжимая телефон, и смотрел на его погасший экран. Она взяла и сбросила, даже не позволив мне выкричать эту дурацкую ревность.Минут через 20 я набрал снова и услышал лишь короткие гудки. Алиссия меня заблокировала.Это подействовало как ушат ледяной воды. Злость отхлынула, оставив после себя только пустоту и противный осадок стыда. На каком основании я устраиваю ей сцены? Кто она мне? Жена? Любовница, которая дала мне ночь под дверью и холодное «приведи себя в порядок»?

Я сел в машину и поехал в гостиницу.

«Астория-Палас», тот самый отель, где всё началось. Снял номер, принял душ, лёг на кровать и уставился в потолок. Мысли метались как угорелые, но постепенно, к трём ночи, отпустили, и я повалился в сон без сновидений.

Утром я уже звонил риелтору. Квартира нашлась быстро — в центре, на Патриарших, трёшка с высокими потолками и огромными окнами. Хозяин уехал в Лондон на полгода, сдавал без торга.

Я посмотрел, кивнул, заплатил сразу за шесть месяцев и въехал в тот же день с единственным чемоданом.

Меня встретили пустые стены, чужая мебель, запах свежего ремонта. Моя временная тюрьма, она же убежище.

Я разложил вещи, повесил костюмы в шкаф, поставил ноутбук на стол. Сел в кресло у окна и посмотрел на Патриаршие внизу. Люди спешили по делам, девушки катили коляски, старушки кормили голубей. Обычная жизнь, из которой я выпал, продолжалась.

Телефон молчал: ни звонков, ни сообщений. От Лены пришло скупое «дети хотят тебя видеть, приезжай, когда сможешь». От сыновей — ничего, я набрал Тимофея сам.

— Пап? — голос настороженный, тревожный.

— Привет, малыш. Как ты?

— Нормально. Пап, а ты где?

— Я снял квартиру, недалеко от вас. Хотите с Андреем приехать сегодня вечером? Я заберу вас из школы, заедем за пиццей, посмотрите, где я теперь живу.

— Хотим! — обрадовался он. И уже тише: — А ты с мамой надолго поссорился?

— Мы поговорим об этом, когда встретимся. Хорошо?

— Ладно.

Я Андрею скажу.

Вечером я забрал их из школы. Тимофей выбежал первым, повис на шее. Андрей вышел с независимым видом, но в глазах читалось, что парень скучал.

— Круто, — сказал он, оглядывая квартиру. — Нормальные апарты. А что с мамой?

Мы заказали пиццу, расселись на кухне. Я смотрел на них и чувствовал, как внутри отпускает. Мои дети, моя кровь. То единственное в прошлой жизни, что было по-настоящему значимым.

— Я ушёл от мамы, — сказал я честно. — Мы больше не будем жить вместе, но вы всегда можете приходить ко мне, жить сколько захотите. Я вас очень люблю.

Тимофей всхлипнул, но сдержался. Андрей нахмурился, но не стал задавать лишних вопросов.

— Это из-за той тётки? — спросил он жёстко. — Мама ругалась, и мы всё слышали.

Я вздохнул.

— Это сложно, сын. Но дело не только в ней. Я и мама давно чужие. Вы ведь это чувствовали?

Андрей промолчал, но в глазах мелькнуло что-то похожее на согласие.

Мы ели пиццу, смотрели фильм, потом я отвёз их домой.

Обнял на прощание и пообещал, что всё будет хорошо.

В следующие дни я ушёл в работу с головой. Совещания, отчёты, переговоры. Офис жил своей жизнью, и я жил своей. Алиссию я не искал. Иногда видел её издалека в коридоре — она проходила мимо, не оборачиваясь, словно не замечая меня.

Я не звонил, не звонила и она. Прошла неделя. Потом ещё одна. Мысли о ней стали тише. Острые приступы ревности и желания сменились тупой ноющей болью, к которой можно привыкнуть. Я начал спать. Впервые за долгое время — проваливаться в сон без снов и просыпаться без чувства, что мир рухнул.

Может, это было наваждение? Может, та женщина у окна с бокалом шампанского — просто красивая иллюзия, которая затянула меня в воронку, а теперь отпустила?

Я почти поверил в это. В пятницу вечером я сидел в своей новой квартире, пил виски, смотрел на огни Патриарших и думал, что жизнь налаживается. Жена не подавала на развод — видимо, надеялась, что я образумлюсь.

Дети приходили, мы общались, становились только ближе. Работа снова шла в гору. Я допил виски, поставил бокал в раковину и пошёл в спальню. Лёг, закрыл глаза. Телефон лениво пиликнул одним сообщением. От неё.

Я не хотел открывать, честно. Я уговаривал себя не открывать. Но палец сам разблокировал экран.

«Скучаешь?»

Сердце пропустило удар. А потом забилось так громко, что заложило уши.

Я смотрел на это одно слово и понимал: это не было наваждением, ничего не кончилось. Она просто дала мне передышку, чтобы я снова упал к её ногам.

И я падал. Снова.

— Да, — написал я дрожащими пальцами. — Очень.

Ответ пришёл через семь минут:

«Завтра суббота. Приезжай поужинать в шесть».

Я отложил телефон и уже по привычке уставился в потолок. Сон как рукой сняло.

Глава 5

Суббота началась с того, что я открыл глаза в семь утра и понял: спать больше не лягу.

Я только открыл глаза и уже считал минуты до шести вечера. Одиннадцать часов. Шестьсот шестьдесят минут. Тридцать девять тысяч шестьсот секунд.

Кажется, я окончательно сошёл с ума. В восемь я повёз Тимофея на тренировку по баскетболу в спорткомплекс на западе. Всю дорогу он рассказывал про школьные новости, про то, что Андрей встречается с какой-то девятиклассницей, про новую приставку, которую хочет на день рождения. Я кивал, улыбался, вставлял «угу» и «да ладно», но мысли были далеко.