Читать онлайн Хроника Антирусского века. Т.3. До основанья, а затем... 1918-1938 гг. бесплатно

1. Усобица

Завоевавшие Россию в 1917 г. большевики обрекли ее на гражданскую войну уже самой программой своей, в основе которой лежала классовая борьба. Разжигание ненависти между различными социальными или национальными группами, натравливание одних групп на другие является, по существу, фундаментом всех междоусобных конфликтов. Помимо классовой борьбы, в рамках которой ряд социальных групп оказывались поражены в правах, большевики подвергали жестокому поруганию национальные и религиозные чувства русского народа. Само собой, здоровые силы, сохранившиеся в нем, не могли смиренно принять такое положение. На разных концах России стали формироваться очаги сопротивления захватчикам, получившие общее название – Белое Движение. Сами борцы за Отечество сперва не называли себя так, но «белыми» - по аналогии с французскими роялистами, противостоявшими якобинцам – их окрестила сама история, окрестили современники.

Мы белые! Так впервые

Нас крестит московский люд… -

- так сказал об этом поэт, участник Великой войны и юнкерского восстания в Москве, колчаковский офицер – поручик Арсений Иванович Митропольский (Несмелов).

Белая Борьба началась на Дону, где под покровительством атамана А.М. Каледина, генерал М.В. Алексеев начал формировать будущую Добровольческую армию, носившую сперва название «алексеевская организация». С приездом бежавшего из Быхова генерала Л.Г. Корнилова и его соузников лидером создаваемой новой армии сделался он. «К Корнилову на Дон» начали стекаться офицеры и молодежь с разных концов России, куда доходили слухи о появлении этого очага сопротивления. Однако, ситуация в Донской области отнюдь не была стабильной. Вот, как описывает ее профессор, атаман Всевеликого Войска Донского Зарубежом (ВВДЗ) Николай Васильевич Федоров: «В Новочеркасске стояли два пехотных полка - 272 и 273. Они были сильно заражены большевизмом, и никто не знал, до каких «подвигов» могут додуматься 16.000 вооруженных солдат. В целях ограждения жителей города от возможных эксцессов правительство Дона отдало приказ этим «полкам» разоружиться. В ответ раздалось: «Не хотим!» Положение становилось критическим. Правительство направило к Хотунку артиллерийскую часть. Но она отказалась участвовать в разоружении солдат. Тогда были посланы юнкера Донского военного училища и им помогали разоружить солдат русские офицеры, которые пробрались на Дон…

…положение становилось критическим. В Ростов прибыло военное судно «Колхида». Его матросы вместе с местными большевиками подняли восстание. Каледин послал юнкеров на его усмирение. Помогли также и старики казаки. Восстание было подавлено, но появились первые серьезные потери добровольцев. Я помню раненых, которых привозили в лазарет Новочеркасска.

…Следует напомнить и о том, что в самих казачьих частях положение было напряженное. За период войны большинство старых строевых офицеров погибло, и офицерское пополнение набиралось из наскоро обученных прапорщиков - бывших учителей-народников, докторов и других людей, гораздо более пригодных к работе в тылу. Эти лица, мышление которых в большинстве случаев было далеко от армейской дисциплины, вносили дополнительное разрушение в армии. Немалое число из них вошло в так называемые полковые комитеты.

Весьма неопределенной в то время была и позиция Донского правительства. Прямого сочувствия большевикам не наблюдалось, однако в действиях его чувствовалась способность к компромиссам с большевиками… …К примеру, именно правительство не допустило своевременную мобилизацию офицеров и казаков на Дону, чем были упущены благоприятные возможности для борьбы с большевиками. А ведь только в Ростове и Новочеркасске было более 10.000 кадровых военных! Крайне плохо проходил и набор в партизанские отряды, так как формировались они почти тайно, многие просто не знали о их существовании. Не знали многие офицеры и о формировании Добровольческой армии - правительство Дона практически срывало сопротивление большевикам».

Николай Федоров еще мальчиком вступил в отряд есаула Василия Михайловича Чернецова – одно из первых антибольшевистских формирований. Выдающийся русский поэт, Николай Туроверов, в молодые годы также бывший партизаном-чернецовцем, вспоминал: «Чернецовщина - это пролог к величайшей трехлетней трагедии, первая страница из книги о Белых и Красных.

Я не знаю, был ли когда в истории революции более яркий, более бескорыстный и подвижнический пример протеста личности против диктатуры толпы, чем проявленный этими гимназистами, кадетами и реалистами, вышедшими навстречу лучшим солдатам большевистской идеологии, набранным из кадров тюрем и ночлежек под командой писарей и парикмахеров.

В то время еще не было ни белых, ни красных Армий, ни мобилизации, ни ЧК, ни освагов1. Россия лежала распластанной в мертвом равнодушии, когда на границах Дона, на железнодорожных колеях столкнулась городская чернь со своим первым и заклятым врагом - детьми-партизанами».

О том, какая участь ждала названных Туроверовым «заклятых врагов» в случае попадания в руки большевикам свидетельствует Н.В. Федоров: «Со стороны Батайска пришла дрезина с трупами пяти детей от 9 до 11 лет. Это были трупы учеников приготовительного класса кадетского корпуса. Они были зверски изуродованы. Носы, уши, половые органы были превращены в «вермишель». При виде детских трупиков у нас окончательно укрепилась решимость к борьбе с большевизмом в России».

Чернецова называли «Донским Иваном-Царевичем», единственным верным рыцарем атамана Каледина, а его отряд - «каретой скорой помощи». В годы Первой мировой Василий Михайлович создал партизанский отряд. Его успешные действия в тылу противника были вознаграждены Георгиевским оружием за храбрость и производством в есаулы. В 1916 г. георгиевский кавалер, получивший за войну четыре ранения, после очередного лечения в госпитале возвратился в родную станицу. Здесь застала его революция. После заявления атамана Алексея Максимовича Каледина о непризнании большевистского переворота Чернецов прибыл в Новочеркасск и приступил к формированию нового партизанского отряда.

На собрании офицеров Василий Михайлович предложил присутствующим вспомнить о присяге и выступить на защиту Дона: «Да, я погибну! Но так же погибните и вы! Разница между моей и вашей смертью будет в том, что я буду знать, за что я умираю и умру с восторгом, а вы не будете знать, за что умираете и погибните в глухом подвале, с тупым молчанием, как овцы на бойне… И если меня убьют или повесят «товарищи», я буду знать, за что; но за что они вздернут вас, когда придут?»

Из присутствовавших 800 офицеров записались добровольцами... лишь 27. В итоге отряд Чернецова составили преимущественно… дети. Светлой их памяти служит горькая и страшная повесть донского писателя, участника Ледяного похода Ивана Родионова «Жертвы вечерние».

Славные дела бравого есаула, вскоре произведенного Калединым в полковники, и его детей-партизан поражали и обывателей, и противника. Генерал Деникин свидетельствует: «В личности этого храброго офицера сосредоточился как будто весь угасающий дух донского казачества. Его имя повторяется с гордостью и надеждой. Чернецов работает на всех направлениях: то разгоняет совет в Александровске-Грушевском, то усмиряет Макеевский рудничный район, то захватывает станцию Дебальцево, разбив несколько эшелонов красногвардейцев и захватив всех комиссаров. Успех сопутствует ему везде, о нем говорят и свои, и советские сводки, вокруг его имени родятся легенды, и большевики дорого оценивают его голову».

Чернецовцы боготворили своего чудо-командира. Этот небольшой отряд, так и не превысивший восьми сотен человек, абсолютно точно знал, за что и против чего он сражается. Эти принципы при формировании своей партизанской дружины сформулировал сам Василий Михайлович:

«С оружием в руках мы боремся с тем шкурным, анархическим и разбойничьим большевизмом, который попирает всякое право и грозит погубить Россию»; «Мы не признаем насилия. На нашем боевом знамени написано: за Родину, свободу, право и культуру»; «Мы взялись за оружие, чтобы отстоять эти лозунги от напора темных сил»; «Всякий, кому дороги Родина, ее культура и счастье и личная безопасность ее граждан, кто желает свободного развития свободных народов России, - становись в наши ряды».

В неравном бою под Глубокой отряд Чернецова был разбит, а сам он и еще 40 партизан попали в плен. Когда уцелевшие партизаны предприняли атаку на красных, многим пленникам удалось бежать. Сам Чернецов сумел добраться до родной станицы, но и там нашлись иуды, выдавшие Донского Ивана-Царевича большевикам, которые убили его.

В промежуток времени с 10 по 22 ноября 1917 г. в Новочеркасск из Петрограда прибывала ежедневно, среди всех прочих, очередная партия юнкеров-артиллеристов. Каждую приезжающую группу на вокзале встречало несколько человек из приехавших накануне. Доброволец Дончиков вспоминал: «Каждый день являлись для поступления молодые студенты, гимназисты старших классов и совсем еще с детскими личиками мальчики-кадеты. Моложе 17-летнего возраста обязаны были приносить письменное разрешение от родителей на право поступления в батальон. Были случаи, когда, не получив такого разрешения, малолетний доброволец, чтобы быть принятым, подделывал подпись родителей. С каким трудом удавалось отцу или матери уводить своего «беглеца» из батальона. Слезам не было конца. Вспоминается момент, когда один из насильно уведенных ночью, в снежную пургу, при выступлении армии в поход, догнал батальон и оставался там до конца похода. Навсегда останется в памяти группа воспитанников одной из средних школ Ростова. Увлеченная призывом добровольцев, оставила она семейный очаг, бросила ученье и, с верою в правоту своего дела, вступила в ряды армии.

…Воспитанный и подготовленный своим командиром, там, в бою, выявился во всем своем величии бесстрашный русский юноша, инстинктивно восприявший свой высший долг гражданской жертвенности. Безропотно переносил он тяготы и лишения крестного пути. Он не убоялся смерти ради торжества им осознанной идеи. Разве не величием прозвучали слова умирающего мальчика, Кости Проценко: «Исполнил ли я теперь свой долг перед родиной?...»

А сколько таких примеров безграничной самоотверженности остались незамеченными! Их тысячи и тысячи! И на вопрос: выполнила ли русская молодежь свой моральный долг в тяжкие дни России - ответ один: содеянный ею подвиг был превыше ее сил».

Деникин писал: «…история отметит тот важный для познания русской народной души факт, как на почве кровавых извращений революции, обывательской тины и интеллигентского маразма могло вырасти такое положительное явление, как добровольчество, при всех его теневых сторонах сохранившее героический образ и национальную идею. Добровольцы были чужды политики, верны идее спасения страны, храбры в боях и преданы Корнилову. Впереди их ждало увечье, скитание, многих – смерть; победа представлялась тогда в далеком будущем…»

Добровольцы были одиночками. Не имея жалованья, достаточного обмундирования и оружия, они отстаивали свои идеалы единственным, что имели: своей жизнью. Попадая в руки большевиков, они подвергались перед смертью нечеловеческим мучениям, изуродованные тела находили потом их товарищи. Зная зверства большевиков, раненые Добровольцы кончали жизнь самоубийством, чтобы не попасть в их руки. При всем этом Корнилов приказывал ставить караулы к захваченным большевистским лазаретам, дабы оградить раненых красных от мести Добровольцев, чьи друзья и родственники приняли мученическую смерть от большевиков. «Милосердие к раненым – вот все, что мог внушать он в ту грозную пору…» - писал Деникин.

В начале 1918 г. красные стали подступать к Ростову. Казачество в ту пору еще не знало, что такое большевизм. Уставшие от войны казаки, возвращаясь с фронта, разбредались по своим куреням, вместо того, чтобы защищать родной Дон от смертельной опасности. А иные и вовсе пополняли ряды большевиков, становились под знамя борьбы с «калединщиной» и «корниловщиной». 8 февраля Корнилов подписал приказ об оставлении Ростова и уходе армии на Кубань.

Узнав об этом и понимая безнадежность положения Дона, А.М. Каледин сложил полномочия Войскового атамана и застрелился. «От болтавни Россия погибла», - таковы были его слова на последнем правительственном совещании.

22 февраля 1918 г. Добровольческая армия оставила Ростов. Начался легендарный Первый Кубанский (Ледяной) поход. «Это была самая замечательная армия, которая когда-либо существовала в Европе... – писал генерал Алексей Александрович фон Лампе. - Она состояла исключительно из добровольцев, которые влились в ее ряды, минуя тысячи опасностей, так как на всех железных дорогах России большевики внимательно следили за теми, кто ехал на юг, при малейшем подозрении извлекали из вагонов каждого и после величайших мучений убивали их. Никто никогда не сможет сосчитать, сколько русских патриотов в те дни заплатили своею жизнью за попытку прийти на помощь своей родине. Большинство из них, в том числе и генерал Корнилов, оставляли где-то за собою свои семьи, чтобы их более никогда не увидеть. Все они были без всяких средств, без копейки денег, без белья и без какого-либо намека на военную форму, наличие которой на этом пути могло для них иметь тяжелые последствия. Во главе этой «армии», которая насчитывала в своих рядах до 3000 человек, то есть, менее, чем пехотный полк военного времени, стояли два Верховных Главнокомандующих бывшей русской армии: генералы Алексеев и Корнилов и один главнокомандующий армиями фронта - генерал Деникин. В ее рядах, рядом с солдатами, шли как рядовые, старые, покрытые ранами полковники, украшенные высшими боевыми орденами и пятнадцатилетние мальчики-кадеты, скрывавшие свой возраст из страха, что их по молодости не примут в армию... С ними шли в качестве сестер милосердия девушки из лучших русских фамилий рядом с русскими крестьянками. Армия имела очень мало оружия, мало патронов и только две пушки, которые были украдены у разложившихся частей гарнизона г. Ростова... В обозе армии почти не было медицинского материала, не было даже простых бинтов и при этом обоз растягивался на десяток верст, потому что с армией уходили и уезжали все те, кого в Ростове с приходом красных ожидала мучительная смерть. Этот обоз был громадным затруднением для армии, так как она должна была продвигаться в районе богатом железнодорожными линиями, а они все принадлежали большевикам, располагавшим броневыми поездами. Простой переход этой армии через линию железной дороги был для нее исключительно трудной операцией.

Впереди полная неизвестность, за нею наступающие красные орды, снабженные всем тем, что имела в своем распоряжении Императорская Русская армия!»

В свою очередь юный поэт-доброволец Иван Савин писал о Ледяном походе так:

«Русская история знает множество примеров исключительного напряжения духа, героизма почти сказочного. Но те тысячи давно минувшего были костью от кости, плотью от плоти вместе с ними восставшего народа, шли на смерть в окружении всеобщего воодушевления и энтузиазма. Наши тысячи, наши полураздетые офицеры, наши голодные, бездомные юнкера, студенты, кадеты, гимназисты, наша затравленная молодежь, принесенная в жертву молоху революции, шла на смерть под свист, брань и улюлюканье хамелеонов и покорный скрип обывательских флюгеров.

Если бы не было их, этих тысяч, народ проклял бы нас, и мы прокляли б народ за духовную выжженность, за рабье непротивление злу, за самоуничтожение. Если бы не было их, этих жертв вечерних, и современник, и историк имели бы полное право сказать: «Когда банда моральных и умственных психопатов подняла над Россией арапник, весь русский народ покорно склонил голову».

Выступая в поход, армия насчитывала около 3500 человек, из которых нижних чинов было чуть менее трети, имела по 200 патронов на винтовку и порядка 600 снарядов. Значительную часть этого маленького войска составляли кадеты, юнкера, гимназисты и реалисты, мальчики, еще не достигшие совершенных лет. Также в рядах Добровольческой армии сражались девушки-прапорщицы из московского Александровского училища. БОльшая часть из них погибли в боях или были замучены в подвалах ЧК.

Полковник Сергей Ряснянский вспоминал: «Полутемная громада войскового собора в Екатеринодаре. Горсточка людей, пришедших помолиться за усопших. С амвона раздаются печальные слова: «Об упокоении душ рабов Божиих воинов Татьяны, Евгении, Анны, Александры...»

Какое непривычное и странное сочетание воина с женским именем. С болью и стыдом сжимается сердце при этих словах. Ведь это из-за нас, мужчин, пошли девушки на подвиг бранный. Помните, в окопах 17-го года революционные солдаты воткнули штык в землю и братались с врагом. Это им на смену пошли девушки и женщины.

Несколько месяцев перед этой панихидой восемнадцать юных девушек-офицеров представлялись мне в Новочеркасске в начале формирования Добровольческой армии. А вот теперь - «Упокой, Господи, воина Татьяну, воина Анну!» Ярко и живо встали тогда в соборе образы погибших. Ярки они и теперь».

Больше месяца шли Добровольцы по заснеженным степям, среди враждебно настроенных станиц, неся тяжелые потери в бесконечных боях с многократно превосходящим их численно противником, не имея боеприпасов, провизии, медикаментов, в изорванной одежде, страдая от обморожений, истекая кровью, шли, точно поднимаясь на свою Голгофу.

За то время, пока длился поход, Екатеринодар был взят красными. Вместо мирной гавани, в которой можно перевести дух и залечить раны, измученным Добровольцам, хотя и укрепившимся несколькими влившимися в их ряды кубанскими отрядами, предстояло брать штурмом хорошо укрепленный город с 20-тысячным гарнизоном, не имеющим недостатка в боеприпасах.

Штурм Екатеринодара начался 28 марта. Уже в первый день потери белых были огромны. К утру 29-го не осталось ни трехлинейных патронов, ни снарядов. На штурм шли с голыми руками. Под сплошным огнем Корниловский полк не мог даже подняться из окопов. Его командир, полковник Неженцев, наблюдал за происходящим с кургана, где также можно было находиться, лишь лежа на противоположном склоне. Здесь он был сражен вражеской пулей.

Несмотря на очевидную безнадежность штурма, генерал Корнилов принял решение о наступлении на другой день. «Конечно, мы все можем при этом погибнуть, но, по-моему, лучше погибнуть с честью. Отступление теперь равносильно гибели: без снарядов и патронов это будет медленная агония…», - объяснил он. Однако, в 8-м часу утра в здание фермы, где располагался штаб Корнилова, попал неприятельский снаряд. Деникин вспоминал: «Неприятельская граната попала в дом только одна, только в комнату Корнилова, когда он был в ней, и убила только его одного. Мистический покров предвечной тайны покрыл пути и свершения неведомой воли».

Могилу Корнилова Добровольцы сравняли с землей, но красные все равно нашли ее, выкопали тело и целые сутки глумились над ним на улицах кубанской столицы…

Вступивший в командование армией Антон Иванович Деникин принял решение об отступлении. 1 апреля начался спешный отход Добровольцев, потерявших в бою за Екатеринодар около половины своего состава.

3 апреля у станции Медведовской армия должна была пересечь железную дорогу, где действовали красные бронепоезда. От этого зависела дальнейшая судьба армии. Операция была поручена генералу Сергею Леонидовичу Маркову. Оставив свою бригаду в одной версте от переезда, он с несколькими разведчиками поскакал вперед. Войдя в железнодорожную будку, расположенную у переезда, Марков приказал разоружить и связать находившихся там трех человек и послал приказание бригаде двигаться вперед и остановиться в двухстах шагах от железной дороги. В это время раздался телефонный звонок, Сергей Леонидович снял трубку:

- Кто говорит?

- Станция Медведовская. Что, не видать кадетов?

- Нет, все тихо.

- У нас на станции стоят два бронепоезда. Может, прислать один к переезду на всякий случай?

- Пришлите, товарищи, - тотчас откликнулся Марков. - Оно будет вернее!

Окончив разговор, Сергей Леонидович спешно установил два орудия у полотна железной дороги для встречи бронепоезда. Едва тот приблизился, генерал, сняв свою белую папаху, бросился к паровозу:

- Поезд, стой! Раздавишь, сукин сын!

- Кто на пути? - окликнули с бронепоезда.

- Разве не видишь, что свои?

Поезд остановился, и Марков, схватив у одного из стрелков гранату, бросил ее в топку и крикнул, отбегая:

- Орудие - огонь!

Первый снаряд попал в колеса паровоза, второй в самый паровоз. Большевики открыли огонь из ружей и пулеметов. В ходе короткого боя команда бронепоезда, состоявшая из матросов, погибла полностью. Было взято 360 орудийных снарядов, около 100 000 ружейных патронов, пулеметные ленты, продукты питания, т.е. то, что для армии в тот момент было жизненно необходимо, запасы были все израсходованы. Армия почувствовала, что она не разбита и может еще одерживать победы. В ее рядах генерала Маркова всюду встречали несмолкаемым «Ура».

Вскоре было получено известие о восстании казаков на Дону. К добровольцам прибыла делегация казаков с просьбой о помощи восставшим. Решено было возвращаться на Дон. К этому времени относится ставшее знаменитостью Гражданской войны изобретение генерала Маркова - «Тачанка», пулемет, установленный на подводе. «Батареи» таких пулеметов впервые блестяще проявили себя в последних боях Ледяного похода, завершившегося в дни празднования Воскресения Христова в станице Егорлыцкой.

«83 дня шли за правду и почти ежедневно бились в неравных боях и побеждали, - пишет один из участников Ледяного похода. - Просты, незаметны и будничны были смерти молодых девушек и юношей Ростовских гимназий и Российских кадетских корпусов. Днем дрались, обращая в бегство вражеские цепи, пели в походе печальные песни о России, шли ночью; стояли в дозорах без сна, чтобы на утро снова в бой или снова в поход.

Куда шли - об этом никто не знал, да и не хотели знать... Верили Вождю и бодро и весело шагали, а молодой звонкий голос запевал: «Смело мы в бой пойдем за Русь Святую И как один прольем кровь молодую...»

Эту песню большевики позже переиначат в «Смело мы в бой пойдем за власть советов…»

«Нет ненавистей более жестоких, чем ненависти гражданской войны. Но горе тем, кто посеял эти семена ненависти в детской душе, - писал отец двух добровольцев, Николай Львов, участник Ледяного похода: - Я помню маленького кадета. Он ехал с нами в походе на белой лошадке, с карабином за спиной. У него был тонкий, детский голос. Он плакал, рассказывая, как убили его отца-генерала и старшего брата на его глазах.

Молоденький прапорщик, почти мальчик, сын богатых родителей, оставшихся в Ростове, уходит с нами в поход под чужим именем, чтобы не подвергнуть опасности своих родных. Он погиб: где, как, никто не знает.

Кто вспомнит его кроме тех, кто видел кроткие, карие глаза и детскую его улыбку, кто знал его еще младенческую душу. Он остался лишь в сердце своих родных, он, этот неизвестный, погибший где-то в степях Кубани.

Я живо помню Владимира Ратькова-Рожнова. Высокий ростом, красивый, статный. В его открытом, молодом лице было столько светлого, радостного, что нельзя было не полюбить его с первого взгляда. И все любили его: товарищи, знакомые. Он был любимец матери. Казалось, ему предназначена счастливая жизнь, и вот убит среди пустыря г. Нахичевани.

Когда мы возвратились на Дон, к нам в Ольгинскую станицу приехал его старший брат, последний из трех братьев, оставшийся в живых. Он оставил молодую жену и маленькую дочь и приехал заменить своего брата.

Его мать сказала ему: «Мне легче видеть тебя убитым в рядах Добровольческой армии, чем живым под властью большевиков».

А кто не поймет, какая мука матери скрывалась в этих словах. «Ты должен» - и мать посылает последнего сына идти заменить брата».

При отступлении обескровленная армия вынуждена была оставить часть своих раненых. Участь их, а также врачей и сестер милосердия, была чудовищна. Им отрубали головы, заживо сжигали, подвергали другими нечеловеческим пыткам. Вот, что пишет об этом Евгений Чириков: «Ранним утром появился оставшийся в Кореновской фельдшер и сообщил страшную новость: ночью Кореновская снова была взята красными, и там совершилась жестокая расправа с тяжело больными корниловцами и ранеными дроздовцами, нас спасшими, а также с теми жителями, которые чествовали нас обедами... Ночью пылали подожженные стога сена и слышался страшный вопль бросаемых в огонь раненых...

…В течение дня прибежало еще несколько человек из тех выздоровевших, которые рискнули остаться в Кореновской, и мы узнали о таких ужасах, о которых я не буду уже рассказывать... Почти все дроздовцы во главе с ротмистром, фамилию которого я забыл, погибли в бою или в огне... Казацкая семья, чествовавшая нас обедом, расстреляна, а девушки предварительно изнасилованы... Свиньи гложут брошенные на улицах трупы...»

У сестры Васи были зверски убиты муж и маленький сын. Когда она попала в плен сама, ее пять дней били железными шомполами и окровавленную, истерзанную бросили в сырой и холодный подвал. Несчастную запытали бы до смерти, если бы заболевшему комиссару не понадобился уход. Когда навестить больного приехали два других комиссара, сестра Вася развела стрихнин и, подмешав его к вину, исчезла. Что стало с нею дальше, неизвестно…

Чудом избегла страшной участи сестра Шура. Ученица 6 класса Ростовской женской гимназии, она сбежала из дома на фронт и, еще ничего не умевшая, сразу оказалась на переднем крае - под Батайском. Будучи тяжело раненой при отступлении от Екатеринодара, она должна была остаться в лазарете, но Александр Павлович Кутепов забрал ее.

Светлые образы милосердных сестер наряду с отважными валькириями часто можно встретить на страницах мемуаров. «Вот тихою поступью идет сестра, молоденькая гимназистка из Таганрога, - вспоминал Николай Львов. - Раненые звали ее тетей Наденькой, и нельзя было иначе назвать эту скромную девушку с ее печальными, кроткими глазами.

Я видел ее после с широким шрамом на лбу от сабельного удара. Где она теперь, эта тетя Наденька?

Вот две сестры Татьяна и Вера Энгельгардт - в кожаных куртках и в высоких мужских сапогах. Весь поход они сделали пешком. А были они институтками, воспитанницами Смольного.

Я мало их знал в то время. Только после я узнал, кто такая Вера Энгельгардт. Все время она не расставалась с армией, мужественно выносила невзгоды в походе, в боях, в отступлении. Никогда я не видел ее упавшей духом. Она искала и шла спокойно на подвиг. Ни малейшей экзальтации, просто и естественно.

Она как будто не умела радоваться, но никогда и тени унынья, и упадочных настроений. Так должно, а должное она выполняла без колебаний. Она осталась при своем раненом брате на Кубани при десанте во время крымского периода нашей борьбы, была захвачена большевиками и погибла. Она была вся белая во всей своей простоте и в высоком своем духовном подъеме.

Когда я думаю о русских женщинах белого движения, передо мною встает образ Веры Энгельгардт, этой девушки-героини, замученной большевиками».

Восстание казаков, очистившее Дон от большевиков, было вызвано жесточайшим террором красных. Приведем отрывок из материалов «Чрезвычайной комиссии для исследования большевицких зверств при Главнокомандующем Вооруженными силами на Юге России. Сведения о жестокостях над церковью и священнослужителями»:

«Над духовными лицами издевались и глумились невероятным образом. Обыкновенно обвинения были в «контрреволюции», в принадлежности к «кадетам» и к «буржуазии», в проповедях, которые обвиняли советскую власть, и совершении церковных служб за проходившую Добровольческую армию, за погребение «кадетов» и т. д. Этого было достаточно для того, чтобы подвергать служителей церкви мучительной смерти. Так, например, в станице Барсуковской, весной 1918 года, священник Григорий Златорунский, 40 лет от роду, был убит красноармейцами за то, что oн, по просьбе казаков отслужил молебен об освобождении станицы от Красной армии. В станице Попутной, 60-тилетний протоиерей Павел Васильевич Иванов, который служил в этой станице 36 лет, был штыками заколот красноармейцами за то, что в своей проповеди он указывал, что большевики ведут Россию к падению. В станице Вознесенской священник Троицкой церкви Алексей Ивлев в возрасте более 60 лет, был убит на базарной площади за то, что «он происходил от казака, служившего в гвардии». Священник станицы Владимирской Александр Подольский, в возрасте более 50 лет, окончивший юридический факультет университета, был зверски убит за то, что «выступил» против Красной армии, т. е. - отслужил молебен. Перед тем, чтобы его убить, его долго водили вдоль по деревне, насмехались над ним и били его, потом вывели его из деревни, зарубили его саблями, бросили тело его в кучу навоза, запретив его хоронить. Старый прихожанин, который хотел спасти его тело от растаскивания собаками, пошел к нему и начал его закапывать. Это было замечено пьяными красногвардейцами, и прихожанин был ими убит на месте, и труп его оставлен валяться. - В станице Удобная был убит красноармейцами более, чем пятидесятилетний священник Федор Березовский, с запрещением погребать его труп за то, что оп отрицательно отзывался о большевиках. Священник станицы Усть-Лабинской Михаил Лисицын, в возрасте примерно 50 лет, был убит, причем перед убийством, ему надели петлю на шею и водили его по всей станице, и так глумились над ним и избивали его, что он сам на коленях просил убить его скорее. Впоследствии, когда тело его было найдено, было установлено на нем более десяти ран, его голова была изрублена в куски. - В станице Георгие-Афинской священник Александр Флегинский был зарублен. - В станице Пластуновской был мученически убит священник Георгий Бойко: на его шее нашли ужасающую рану - по-видимому ему каким-то образом разорвали горло. В станице Кореновской был убит священник Назаренко и в церкви были совершены всевозможные непотребства: алтарь был превращен в отхожее место, причем пускались в употребление и священные сосуды...»

Большую поддержку восставшим казакам оказал пришедший как раз в эту пору из Румынии отряд полковника Михаила Гордеевича Дроздовского. Убежденный монархист, он уже в феврале 1917 г. понял, что Россия движется к катастрофе. Его полк оставался одним из наиболее боеспособных и дисциплинированных в Русской Армии. Не заигрывая с новыми «веяниями», Михаил Гордеевич не останавливался перед расстрелом дезертиров и использованием заградотрядов из разведчиков. На съезде делегатов Румынского фронта, Черноморского флота и Одесского военного округа в комиссиях и на пленуме съезда он сумел провести свою резолюцию о запрещении солдатским комитетам вмешиваться в оперативные распоряжения командного состава.

В декабре 1917 г. Дроздовский был назначен начальником 14-й пехотной дивизии. Однако, служить под владычеством большевиков, называемых им «игом хуже татарского», он уже не мог. Узнав о создании на Дону Добровольческой армии, полковник принял решение организовать свой добровольческий корпус и прорываться на Дон. В январе 1918 г. отряд насчитывал порядка 800 сабель и имел в своем распоряжении большое количество артиллерии и пулеметов, 15 бронемашин, легковые и грузовые автомобили, радиостанцию и много другого имущества.

Поход Яссы-Дон начался в марте и завершился в мае 1918 г. За это время Добровольцы Дроздовского совершили 1200-верстный поход из Ясс до Новочеркасска, пробиваясь сквозь заслоны румынских войск, пресекая реквизиции и насилие, уничтожая встречавшиеся на пути отряды большевиков и дезертиров… В ту раннюю пору борьбы лишь очень немногие верные Отечеству офицеры примыкали по пути к «дроздовцам». Кроме них отряд пополнился трехстами пленными красноармейцами, в дальнейшем проявившими себя в боях достойнейшим образом.

Михаил Гордеевич добился своего. Он добрался до Дона и силами своего малочисленного отряда смог освободить занятые большевиками Ростов и Новочеркасск, после чего предоставил свою дивизию в распоряжение командования Добровольческой армии.

За время Ледяного похода многое изменилось на юге России. Частично он был оккупирован немцами. Появился целый ряд новых «государств»: Украина, Дон, Крым... Немцы не предпринимали решительных мер против Белой армии, но старались ограничить в нее приток сил и задержать ее рост. Для этого ими были созданы конкуренты Добровольческой армии - «Южная армия», «Русская Народная армия» с сугубо консервативными идеологиями, задача которых была якобы тоже борьба с большевиками. Там были немецкие деньги, там платились большие жалования и быстро и легко шло повышение в чинах. Пользы они не принесли, но разложили и оторвали довольно большую часть тех, кто собирался поступать к добровольцам, а после капитуляции Германии рассыпались сами собой.

Чтобы в самом начале обезвредить пропаганду, нацеленную на переманивание уже существующих Добровольческих отрядов, С.Л. Марков провел беседу на эту тему с офицерами своей бригады. Он откровенно рассказал о создавшейся ситуации, о друзьях и недругах Добровольцев. «Как офицер Великой Русской Армии и патриот, я не представляю для себя возможным служить в «Крымской» или «Всевеликой» республике, которые мало того, что своими идеями стремятся к расчленению России, но считают допустимым вступать в соглашение и находиться под покровительством страны фактически принимавшей главное участие в разрушении нашей Родины. Что даст офицерам, пошедшим на службу в какие-то Татарские, Астраханские или иные армии несуществующих государств? Хотите высших чинов? Пожалуйста!.. Но я как был произведен в генерал-лейтенанты законным русским Монархом, так и хочу остаться им», - заявил Сергей Леонидович.

Надо, впрочем, заметить, что немецкая помощь доходила и до остававшейся верной Антанте Добровольческой армии – правда, не напрямую, а через донского атамана генерала Петра Николаевича Краснова. Немцы помогали оружием Донской армии, а Краснов передавал часть его остро нуждающимся в нем Добровольцам.

Восстановив силы, белые выступили в новый поход – снова к Екатеринодару, с целью освободить от большевиков Кубань. Решение опять избрать это направление нравилось не всем. К примеру, атаман Краснов и ряд других офицеров считали, что идти нужно на Царицын, на Волгу, чтобы соединиться с атаманом А.И. Дутовым и волжскими повстанческими отрядами, а затем идти совместно к центру России. Сторонники этого плана утверждали, что уход на окраины даст большевикам возможность в центре создать армию и окрепнуть и, что именно там будет решаться судьба России, а не на окраинах. Увы, дальнейшее развитие событий подтвердило их правоту.

Хотя цель похода была достигнута, и кубанская столица была освобождена, но Второй Кубанский поход дорого обошелся Добровольческой армии. В частности, в этом походе нашли свою смерть два ее самых прославленных и любимых в войсках вождя: генералы Марков и Дроздовский.

Марков погиб 25 июня у станции Шаблиевка. Он был убит снарядом в ходе тяжелого боя. Один из офицеров успел поднести к лицу умиравшего генерала его икону, которую всегда возил его ординарец. Сергей Леонидович поцеловал образ со словами: «Умираю за вас… как вы за меня… Благословляю вас…»

Осиротевший Офицерский полк стал носить имя своего первого командира, заменил которого 33-летний полковник Николай Степанович Тимановский, полный Георгиевский кавалер, еще мальчиком сбежавший на фронт Русско-японской войны и ставший на ней инвалидом. Под началом Маркова «железный Степаныч», как называли его в войсках, сражался еще в рядах «Железной дивизии» генерала Деникина.

Произведенный незадолго до смерти в генерал-майоры Дроздовский скончался 1 января 1919 г. В своем дневнике он писал: «Только смелость и твердая воля творят большие дела. Только непреклонное решение дает успех и победу. Будем же и впредь, в грядущей борьбе, смело ставить себе высокие цели, стремиться к достижению их с железным упорством, предпочитая славную гибель позорному отказу от борьбы».

С его уходом «дроздовцев» принял под свою команду 27-летний полковник Антон Васильевич Туркул, автор знаменитой книги «Дроздовцы в огне». «…Мы понимали, что деремся за Россию, что деремся за самую душу нашего народа… - писал он в ней. - Мы уже тогда понимали, какими казнями, каким мучительством и душегубством обернется окаянный коммунизм для нашего обманутого народа. Мы точно уже тогда предвидели Соловки и архангельские лагери для рабов, волжский голод, террор, разорение, колхозную каторгу, все бесчеловечные советские злодеяния над русским народом».

«Дроздовцы в огне» - несомненно, одно из самых пронзительных, патетических произведений о Белой Борьбе. Это гимн всем Добровольцам и мученикам за Россию. «…Русский мальчуган пошел в огонь за всех, - писал генерал. - Он чуял, что у нас правда и честь, что с нами русская святыня. Вся будущая Россия пришла к нам, потому что именно они, добровольцы – эти школьники, гимназисты, кадеты, реалисты должны были стать творящей Россией, следующей за нами. Вся будущая Россия защищалась под нашими знаменами; она поняла, что советские насильники готовят ей смертельный удар. Бедняки-офицеры, романтические штабс-капитаны и поручики, и эти мальчики-добровольцы, хотел бы я знать, каких таких «помещиков и фабрикантов» они защищали? Они защищали Россию, свободного человека в России и человеческое русское будущее. Потому-то честная русская юность – все русское будущее – вся была с нами».

Сам Туркул потерял в огне русской смуты двоюродного брата, которому едва успело исполниться 18 лет. «Павлик, мой двоюродный брат, красивый, рослый мальчик, кадет Одесского корпуса, тоже был баклажкой, - вспоминал он. - Павлик ушел из дому за мной, в отряд. С моей ротой он пошел в поход. В бою под Белой Глиной Павлик был ранен в плечо, в ногу и тяжело в руку. Руку свело; она не разгибалась, стала сохнуть. Светловолосый, веселый мальчуган оказался инвалидом в восемнадцать лет. Но он честно служил и с одной рукой. Едва отлежавшись в лазарете, прибыл ко мне в полк. 23 декабря 1919 года ранним утром Павлик уехал к своей тете Соне на кутью. С ним на тачанках отправились в отпуск несколько офицеров. По дороге присоединились две беженки из Ростова. На встречном хуторе устроили привал. Тогда-то и налетели на них красные партизаны. Наши офицеры, женщины и Павлик были запытаны самыми зверскими пытками, оглумлены всеми глумлениями и еще живыми пущены под лед. Хозяйка дома, у которой остановился Павлик, рассказала мне, что «того солдатика, молоденького, статного да сухоруконького, партизаны обыскали и в кармане шинели нашли новенькие малиновые погоны. Тогда стали его пытать». Кто-нибудь из штабных писарей, зная, что я уже подал рапорт о производстве Павлика в офицеры, желая сделать Павлику приятное, сунул ему на дорогу в карман шинели малиновые погоны подпоручика…»

Летом 1918 г., спустя полгода после создания Добровольческой армии, началась активизация антибольшевистских сил и в других регионах России.

В начале июля вспыхнуло Ярославское восстание. В его организации сыграл значимую роль эсеровский террорист Борис Савинков. В Москве он организовал тайный «Союз Защиты Родины и Свободы», начальником штаба которого стал полковник Александр Петрович Перхуров. В деятельности штаба было занято от 150 до 200 человек, всего же в организацию в Москве и других городах входило до 5000 офицеров. Программа Союза частично повторяла программу Добровольческой армии, сводившейся к надпартийности и непредрешенчеству будущего устройства России, определять которое должно законное Учредительное собрание.

Союз не решился поднять восстание в Москве и решил действовать на Волге. Как сообщает мемуарист А. Ган, «в связи с ожидаемым десантом союзников в Архангельске и для непосредственного его облегчения решено было поднять восстание на верхней Волге в Рыбинске и Ярославле и одновременно во Владимире, Муроме, где помещалась большевистская ставка и в Арзамасе. Во всех этих пунктах уже имелись местные организации Союза. Оставалось только прислать туда подкрепления из Москвы и некоторых других городов, не входивших в зону, предполагаемого восстания».

В ночь с 5 на 6 июля отряд полковника Перхурова освободил Ярославль. В начале восстания офицеры были практически безоружны - на 105 человек приходилось лишь 12 разнокалиберных револьверов. Первое оружие они добыли, напав на оружейный склад. Городская милиция сразу приняла сторону восставших, а ее комиссар прапорщик Фалалеев возглавил один из повстанческих отрядов и позже погиб в бою. К утру был полностью разоружен и арестован Особый коммунистический отряд, захвачен Губернаторский дом, в котором находились исполком и ГубЧК, заняты почта, телеграф, радиостанция и казначейство. На городских квартирах были захвачены комиссар Ярославского военного округа Д.С. Закгейм и председатель исполкома городского совета С.М. Нахимсон, которые стали единственными бессудно убитыми в первый день восстания. После этого самосуды были категорически запрещены приказом Перхурова.

Свою армию полковник объявил подчиняющейся генералу М.В. Алексееву. В ее ряды в первые же дни вступили порядка 6000 человек, включая рабочих и крестьян. Рабочие железнодорожных мастерских направили в армию 140 человек, построили бронепоезд, а также ремонтировали оружие, броневики. Крестьяне окрестных деревень дали 800 добровольцев.

Однако, удерживать город Добровольцы смогли лишь 17 дней. План Ярославского восстания был основан на одновременном восстании других городов и, в первую очередь, на захвате Рыбинска и находившихся в нем артиллерийских запасов. Но в Рыбинске восстание провалилось из-за предательства одного из членов Союза. Провалилось и восстание Муромское. В итоге защитники Ярославля оказались один на один с брошенными против них большевистскими полчищами.

На подавление восстание были брошены 200 латышских стрелков, Варшавский советский революционный полк, основу которого составляли поляки и китайско-корейская рота, и другие части. Основной же упор красные сделали на артиллерию. Ярославль непрерывно обстреливали тяжелые орудия и бронепоезда. С воздуха город бомбили четыре аэроплана, уничтожившие Демидовский лицей. Всего по городу было выпущено около 75000 снарядов. При этом, согласно донесениям самих красных, применялись «наиболее разрушительной силы бомбы».

Большевистские «ковровые бомбардировки» стерли с лица земли целые кварталы Ярославля. В охваченной восстанием части города было уничтожено до 80% всех строений. Пожары не тушились, поскольку пожарная часть и городская водонасосная станция были также разрушены.

Ввиду обреченности борьбы Перхуров решил сохранить своих людей для будущего противостояния и вместе с полусотней соратников покинул город, еще рассчитывая соединиться с восставшими в других городах и вернуться с подкреплением. Часть Добровольцев во главе с генералом Карповым предпочла остаться в городе и сражаться до конца.

21 июля Ярославское восстание было подавлено. В ходе боев погибло около 600 восставших. Следом начались бессудные расправы над уцелевшими и мирными жителями. В первый же день большевики расстреляли 428 человек. Террор продолжался и в последующие месяцы. В сентябре советская пресса сообщала о казни более 60 участников восстания. Варварскими обстрелами в Ярославле было уничтожено 20 фабрик и заводов, 4 войлочных, лесопильный, свинцово-белильный, механический заводы, 2147 домов, Демидовский лицей с уникальной библиотекой, часть торговых рядов, десятки храмов и церквей, 67 зданий правительственного, медицинского, культурного назначения.

Ярославское восстание, оттянув на себя силы большевиков, позволило укрепиться антибольшевистским силам в других регионах. В Самаре Комитет членов Учредительного собрания (Комуч), в котором доминировали эсеры, создал добровольческий отряд, который вызвался возглавить полковник-монархист Владимир Оскарович Каппель. В распоряжении Каппеля было всего 350 человек. Эта горстка отважных была брошена на Сызрань, против в 5 раз превосходящих сил красных, и сумела овладеть городом. Большевики отошли к Пензе, из простых теплушек был немедленно составлен броневик, преследовавший их до города Кузнецка (Новокузнецк). Брошенные военные склады полностью достались Каппелю. За всю операцию каппелевцы потеряли убитыми лишь 4 человека. С этого дня белые части стали носить название Народной армии.

После сызраньского триумфа каппелевская армия освободила Ставрополь (Тольятти). При этом были захвачены вся артиллерия красных, все пулеметы и пять пароходов, стоявших на Волге.

Владимир Оскарович всегда был мягок к рядовым красноармейцам. Обезоружив, он отпускал их на все четыре стороны. Член правительства Колчака Г.К. Гинс писал по этому поводу: «Он, например, приказал отпускать на свободу обезоруженных пленных красноармейцев. Он был первым и, может быть, единственным тогда из военачальников, который считал «гражданскую войну» особым видом войны, требующим применения не только орудий истребления, но и психологического воздействия. Он полагал, что отпущенные красноармейцы могли стать полезными как свидетели того, что «белые» борются не с народом, а с коммунистами».

Характерный эпизод: когда полковник Вырыпаев отпустил 16-летнего мальчишку красноармейца, Борис Савинков, бежавший тогда из большевистского плена, недовольно сказал ему: «Эх, Василий Осипович, добрый вы человек! Что вы с ними цацкаетесь? Расстрелять бы эту сволочь и дело с концом». «Так строители и создатели земного рая, царства справедливости и свободы, осуждали за проявляемую ими человечность русских офицеров, против «жестокости» и «дикого самодурства», которых они боролись всю свою жизнь…» - замечает «каппелевец» А.А. Федорович.

Следующей целью Народной армии стал Симбирск. Ожидая появления Каппеля на пароходах, красные сильно укрепили берега Волги под Симбирском. На них были установлены орудия и пулеметы, ночью прожектора шарили по реке, высланные вниз по Волге наблюдатели и разведка зорко следили за рекой. Казалось, что взять город было невозможно. Но и здесь Владимир Оскарович провел противника. Неожиданно он явился со своими частями, откуда не ждали, и обрушил на город артиллерийские залпы. С громоподобным «ура», гоня ошарашенного неприятеля, в Симбирск ворвались «каппелевцы», во главе со своим командиром. Большевики удирали, бросив все военное имущество, орудия, пулеметы, и даже не успев расстрелять арестованных в городе офицеров.

Каппель лучше многих белых вождей понимал психологию гражданской войны. «Гражданская война - это не то, что война с внешним врагом, - говорил он. - Там все гораздо проще. В гражданской войне не все приемы и методы, о которых говорят военные учебники, хороши... Эту войну нужно вести особенно осторожно, ибо один ошибочный шаг если не погубит, то сильно повредит делу. Особенно осторожно нужно относиться к населению, ибо все население России активно или пассивно, но участвует в войне. В гражданской войне победит тот, на чьей стороне будут симпатии населения... …Мы видим, как население сейчас идет нам навстречу, оно верит нам, и потому мы побеждаем... И, кроме того, раз мы честно любим Родину, нам нужно забыть о том, кто из нас и кем был до революции. Конечно, я хотел бы, как и многие из нас, чтобы образом правления у нас была монархия; но в данный момент о монархии думать преждевременно. Мы сейчас видим, что наша Родина испытывает страдания, и наша задача - облегчить эти страдания...»

Задачу перевоспитания пленных красноармейцев Каппель формулировал так: «Передать им, внушить нашу веру, заразить нашим порывом, привить любовь к настоящей России, душу свою им передать, если потребуется, но зато их души перестроить! Их можно, их нужно, их должно сделать такими как мы. Они тоже русские, только одурманенные, обманутые. Они должны, слушая наши слова, заражаясь нашим примером, воскресить в своей душе забытую ими любовь к настоящей родине, за которую боремся мы. Мы должны свои души, свою веру, свой порыв втиснуть в них, чтобы все ценное и главное для нас стало таким же и для них. И при этом ни одного слова, ни одного упрека за их прошлое, ни одного намека на вражду, даже в прошлом. Основное - все мы русские и Россия принадлежит нам, а там в Кремле не русский, чужой интернационал».

Победа в Симбирске была так велика, что на фронт явился сам Троцкий, объявивший революцию в опасности. За голову Каппеля большевицкий штаб назначил денежную премию - 50000 рублей.

Из Симбирска Каппель двинулся на Казань. К укрепленному городу с большим гарнизоном подтягивались свежие красные части, туда прибыл испытанный боевой 5-й латышский полк, поэтому действовать надо было, как всегда: быстро, неожиданно и решительно. 6 июля 1918 г. Казань была освобождена, а латыши сложили оружие. Золотой запас, хранившийся в Казани и насчитывающий 650 млн. рублей в золотой валюте, 100 млн. рублей кредитными билетами, запасы платины и другие ценности, был погружен на пароход «Фельдмаршал Суворов» и отправлен под охраной в Самару, а позже - в Омск.

Тем временем 27-летний красный командир М.Н. Тухачевский всеми имеющимися у него силами обрушился на Симбирск. Каппель поспешил на выручку его слабому гарнизону. После трехдневных боев части Тухачевского были отброшены от города.

Затыкать собой дыры до бесконечности каппелевские чудо-богатыри не могли. Переброшенные к Казани, где наступал сам Троцкий, они потеряли Симбирск и вскоре вынуждены были отступить за Урал.

Одной из ключевых сил Восточного фронта в ту пору стал чехословацкий корпус. Он был создан во время Мировой войны – сперва из добровольцев, рассчитывавших в случае победы Антанты добиться независимости Чехии, а позже и из пленных солдат и офицеров австрийской армии. После заключения Брест-Литовского «мира» чешские эшелоны двинулись по Транссибу с намерением покинуть Россию. Однако в Челябинске их остановил приказ Троцкого о разоружении и заключении чехов в концентрационные лагеря. Это привело к восстанию последних, поддержанному русскими офицерами и казаками. Так чехи оказались ввержены в русскую смуту и стали играть в ней значительную роль. Увы, в дальнейшем преимущественно деструктивную.

В сентябре 1918 г. в Уфе проходил съезд, задачей которого было сформировать единое правительство. «При этом, - сообщает А.А. фон Лампе, - немедленно обнаружились симпатии чехов, которые открыто поддерживали власть Комитета Учредительного Собрания, по своему отношению к большевикам неприемлемого для большей части Белой армии. Но чехи грозили тем, что они оставят фронт (что они потом и сделали) и требовали создания правительства в виде «Уфимской Директории», передававшего власть в руки той политической партии, которая уже в 1917 году привела Россию к страданиям и крушению... Сила была в руках чехов - приходилось им подчиняться... Но так продолжаться дольше не могло, тем более, что сами чехи думали только о том, как бы покинуть фронт. Это намерение они и выполнили, не останавливаясь перед прямым предательством. Они хотели увезти все ими награбленное, и они это выполнили. Одно было ясно: трусость чехов и их союз с избранной на съезде в Уфе Директорией, которая состояла в большинстве из членов губившей Россию партии социалистов, грозили стране новыми бедами. И потому русские патриоты должны были принять те или иные меры, чтобы избежать грозящей опасности, в особенности же в силу того, что чехи, несмотря на то, что их требования были выполнены, - все-таки начали очищать фронт и русские города, которые были в свое время освобождены от кровавой власти большевиков, опять стали переходить в их мстительные руки.

Чехи оставляли боевую линию, не задерживая большевиков и в конце концов совершенно прекратили боевые действия; при первом же нажиме большевиков они отходили и в своих поездах и вагонах увозили с собой русское государственное имущество. Как только они погружали свою богатую добычу на поезда, они немедленно отправлялись на восток... За ними вслед шел поток беженцев из волжского района... Обязанность прикрывать отход «освободителей» ложилась на русских офицеров и добровольцев. Без сапог, без теплой одежды взирали эти истинные герои на переполненные платьем и кожами чешские поезда. За чехами следовали массы беженцев, стариков, женщин и детей, которым невозможно было оставаться на местах, так как за одно только сочувствие чехам большевики расстреливали целыми семьями. Директория ничего не предпринимала и по своим убеждениям и не могла ничего предпринять против измены чехов. He могло помочь никакое посредничество прибывших представителей Антанты английского генерала Нокса и французского генерала Жанена. Протест нарастал даже в чешской среде: командующий чешской армией в Казани, которая была оставлена большевикам, чешский полковник Швец не мог помешать бегству своих солдат и покончил самоубийством... Когда представители Антанты поняли невозможность вернуть чехов на боевой фронт, они, не имея достаточно судов для того, чтобы увезти чехов из Сибири, передали им охрану Сибирского железнодорожного пути, в тылу русской армии от Ново-Николаевска до Иркутска. Чтобы выполнить эту задачу, чехи захватили силой 20 000 железнодорожных вагонов, в которых они продолжали жить (один вагон на трех чехов), тем самым забивая все пути и затрудняя снабжение армии».

В итоге чехи все-таки оставили фронт. Директория же была свергнута 18 ноября 1918 г. По итогам переворота в Омске Верховным Правителем России был провозглашен адмирал А.В. Колчак.

Колчак прибыл в Омск за считанные недели до переворота с намерением пробираться на Дон к Деникину. Однако, судьба распорядилась иначе. Директория назначила его военным и морским министром. С первых дней Колчак утверждал необходимость национальной почвы для борьбы с большевизмом. «Горе в том, - говорил он в одном из своих интервью, - что русские не в состоянии встать на национальную платформу, не должно ставить интересы партийные выше долга национального. В этом отношении одинаково виноваты оба направления – левое и правое. Каждая политическая борьба, пока не становится на национальную почву, на программу обновления России, является вредной…»

От участия в перевороте адмирал отказался, что не помешало его организатором единогласно избрать Александра Васильевича диктатором. Полученную власть Колчак рассматривал, как тяжелейший крест, как свою жертву на алтарь Отечества. «Когда распалось Всероссийское Временного правительство, и мне пришлось принять на себя всю полноту власти, я понимал, какое трудное и ответственное бремя беру на себя, - говорил он. – Я не искал власти и не стремился к ней, но, любя Родину, я не смел отказаться, когда интересы России потребовали, чтобы я встал во главе правления». Такое понимание власти указывалось и в прокламации штаба Верховного главнокомандующего: «Власть, которая возложена на Верховного правителя, - тяжелый подвиг, великий святой долг перед Родиной, который будет исполнен до конца, до радостного праздника Воскресения России».

Верховным Правителем Колчака признали почти все белые силы: от атамана Дутова до генерала Деникина. Политическая программа адмирала базировалась на фундаменте непредрешенчества. При этом декларировалось «укрепление и развитие мелкой земельной собственности за счет крупного землевладения и широких земельных реформ в целях удовлетворения землей земледельческого населения, нуждающегося в ней», а также облегчение условий труда и быта рабочих, введение 8-часового рабочего дня. Сын инженера Обуховского завода, в юности по собственному желанию работавший на нем и хорошо знавший рабочих, адмирал часто бывал на заводах, лично разговаривал с рабочими, которым разрешено было объединяться в профсоюзы. Г.К. Гинс вспоминал об одной из таких встреч: «В Перми он едет на пушечный завод. Беседует с рабочими, обнаруживает не поверхностное, а основательное знакомство с жизнью завода, с его техникой. Рабочие видят в Верховном правителе не барина, а человека труда, и они проникаются глубокой верой, что Верховный правитель желает им добра, ведет их к честной жизни. Пермские рабочие не изменили правительству до конца».

Колчаковское правительство проводило курс на развертывание предпринимательства, банковской системы, была восстановлена свобода торговли, осуществлялась борьба со спекулянтами в целях защиты интересов населения. За год ежемесячное поступление доходов в казну увеличилось с 50 до 140 млн. рублей. Выдавались крупные кредиты промышленности, кооперации, местному самоуправлению. Было отменено государственное регулирование торговли сельскохозяйственной продукцией, что в полной мере отвечало интересам крестьянства. В телеграмме адмирала генералу Деникину говорится: «…для устранения наиболее сильного фактора русской революции – крестьянского малоземелья и для создания надежной опоры порядка в малообеспеченных землею крестьянах, необходимы меры, укореняющие в народе доверие и благожелательность к новой власти. Поэтому я одобряю все меры, направленные к переходу земли в собственность крестьян участками в размерах определенных норм». Колчак лично занимался социальными вопросами. Ветераны, инвалиды, семьи погибших воинов не забывались: в выпущенной специальной брошюре указывался порядок получения солдатских пайков, пенсий, лечебных мест на курортах для больных, назывались мастерские, где было организовано обучение инвалидов, протезные предприятия. На помощь инвалидам отводились сотни тысяч рублей.

Не забывал адмирал и полярного дела. При правительстве был организован Комитет Северного морского пути, при участии Колчака были организованы несколько экспедиций, при его поддержке стало возможно создание большой геологической службы для выявления богатств сибирского края, продолжалось строительство Усть-Енисейского порта, начатое в 17-м году…

Всемерную поддержку адмирал оказывал Церкви. Из 3500 священнослужителей Белой Сибири около 2000 составляло военное духовенство. Временным Высшим Церковным Управлением и, в частности, епископом Андреем Уфимским были сформированы Полки Иисуса и Богородицы, о которых в коммунистическом журнале писалось: «Солдаты этих полков, как описывают очевидцы, наряжены в особую форму с изображением креста. Впереди полков идут… с пением молитв и лесом хоругвей облаченные в ризы и стихари служители культов». Созданы были также проповеднические отряды под руководством главы ВВЦУ архиепископа Сильвестра Омского. Адмирал Колчак говорил: «Ослабла духовная сила солдат. Политические лозунги, идеи Учредительного собрания и неделимой России больше не действуют. Гораздо понятнее борьба за веру, а это может сделать только религия».

Свою первую и главную задачу Александр Васильевич видел в уничтожении большевизма. «Не может быть никакого перемирия между нашими войсками, защищающими существование нашей Родины – России, защищающими жизнь, благополучие и верование всего русского народа, и красноармейскими шайками изменников, погубившими свою родную страну, ограбившими все народное имущество, избивающими без жалости население, надругавшимися над верой и святыней, не может быть соглашения между нашим правительством, отстаивающим право, справедливость и счастье народа, и засевшими в Святом Московском Кремле комиссарами, которые задались только одной целью – уничтожить нашу Родину – Россию и истребить наш народ», - заявлял он.

Свое кредо Верховный Правитель сформулировал в письме жене: «Я служу Родине своей Великой России так, как я служил ей все время, командуя кораблем, дивизией или флотом… …Я солдат прежде всего, я больше командую, чем управляю, я привык, по существу, приказывать и исполнять приказания. Когда Родина и Ее благо потребуют, чтобы я кому-либо подчинился, я это сделаю без колебаний, ибо личных целей и стремлений у меня нет и своего положения я никогда с ними не связывал. Моя сила в полном презрении к личным целям, и моя жизнь и задачи всецело связаны с указанной выше задачей («стереть большевизм и все с ним связанное с лица России, истребить и уничтожить его» - Авт.), которую я считаю государственной и необходимой для блага России. Меня радует все, что способствует этой задаче, мои печали лежат только в том, что препятствует ее осуществлению. Все остальное временно имеет второстепенное значение и даже никакого значения не имеет».

Колчак был всецело привержен идее единой и неделимой России. Он последовательно боролся с местными «национальными» правительствами и отверг помощь 100-тысячной армии К.-Г. Маннергейма, выдвинувшего условием независимость Финляндии, которую адмирал не пожелал признать.

Активизация национальных, сепаратистских движений во многих регионах разрушенной Империи наметилась с первых дней революции, так как слабость центра неизменно провоцирует центробежные тенденции. Эти тенденции стали важным фактором гражданской войны. Польша и Финляндия, всегда занимавшие в Империи особое место, отпали тотчас. За ними последовали прибалтийские и закавказские области. «После объявления самостоятельности Грузии русским с каждым днем становилось все тяжелее и тягостней жить на территории вновь образовавшейся республики, - вспоминал Константин Попов. - Правда, здесь не было кровавых гонений в виде массовых расстрелов и прочих видов истребления людей, инако мыслящих, как это имело место в пределах Советской Poccии, но объявленная национализация всех государственных учреждений выкинула за борт громадное количество русского чиновничества и мелких служащих, которые громадной волной устремились на Украину, где в то время было у власти Гетманское правительство. Что касается бывшего русского офицерства, то новое правительство ограничилось снятием с него формы и запрещением иметь оружие.

В другой республике, образовавшейся на терpитории Закавказья, - Армении - обстановка для русского населения сложилась более благоприятно. Армяне относились к русским вполне лояльно и более сердечно, русское офицерство, например, широко принималось на службу в Армянские национальные части, дисциплина в которых по тому времени была на значительной высоте.

Зная это, часть наших офицеров Эриванцев поступила на службу к армянам; так, например, мне было известно, что, кроме офицеров нашего полка армянской национальности, у них служили: наш бывший командир полка, генерал Вышинский, мой командир батальона, полковник Тимченко, наш бывший адъютант, подполковник Шлиттер, капитан Тихонов и подполковник Снарский. По их отзывам, им служилось хорошо. Между прочим, когда умер у них на службе генерал Вышинский, государство приняло похороны его на свой счет, а вдове назначило солидную пенсию».

Украинские самостийники, имеющие вековую поддержку со стороны Польши и Австро-Венгрии, также ратовали за независимость. Оккупировавшие Украину немцы создали здесь марионеточное правительство во главе с гетманом, роль которого согласился исполнять русский офицер Павел Скоропадский. Этому правительству противостояли не только большевики, но и Симон Петлюра, радикальный украинский нацист, самостийник, член Революционной украинской партии, создавший и возглавивший в 1919 г. т.н. Директорию Украинской народной республики (УНР). Помимо указанных сил на Украине лютовала банда-армия анархиста Нестора Махно, а также множество более мелких банд. На фоне откровенных бандитов и бандитов-большевиков, подвергавших население жестокому террору, власть немцев и комедия гетманщины абсолютным большинством обывателей воспринималась, как избавление.

Короткий период гетманщины неразрывно связан с фигурой генерала графа Ф.А. Келлера. В дни февральской революции он направил Государю телеграмму от имени своего кавалерийского корпуса, в которой предлагал прийти и защитить Императора по первому его зову. Однако, генерал Алексеев этой телеграммы до сведения плененного в Пскове Царя не довел… Отправленный в отставку Временным правительством, граф обосновался в Харькове, где проживала его семья. Оттуда он направил Керенскому прошение о разрешении последовать за Государем в Сибирь и состоять при нем. В этом Келлеру было отказано.

Федор Артурович открыто жил в Харькове и не скрывал своих монархических убеждений, фактически находясь под защитой бывших подчиненных. Тронуть заслуженного генерала не посмели даже в декабре 1917 г., когда Харьков впервые заняли красные войска.

Келлер считал ошибочной непредрешенческую позицию Добровольческой армии и предупреждал Алексеева, что немцы используют недосказанность ее политического кредо для создания монархических армий, которые в свою очередь будут использованы для дробления общерусского сопротивления большевизму. Немцы так и поступили. Однако, и Алексеев, скончавшийся осенью 1918 г., и Деникин не вняли убеждениям графа.

Правые деятели желали видеть Федора Артуровича во главе монархической Южной армии, создаваемой ими при помощи германских военных. Келлер отказался. «Здесь, - отмечал он, - часть интеллигенции держится союзнической ориентации, другая, большая часть – приверженцы немецкой ориентации, но те и другие забыли о своей русской ориентации». После этого в Киев прибыли псковские монархисты от имени Северной армии, по окончании формирования готовившейся принести присягу «законному Царю и Русскому государству». В полках вводились старые уставы и прежняя униформа с добавлением нашивки – белого креста на левом рукаве; в Пскове развешивались плакаты с именами известных генералов – Юденича, Гурко и Келлера как вероятных вождей. После некоторых раздумий Федор Артурович принял предложение северян. В выпущенном «Призыве старого солдата» он писал: «За Веру, Царя и Отечество мы присягали сложить свои головы - настало время исполнить свой долг... Время терять некогда - каждая минута дорога! Вспомните и прочтите молитву перед боем, - ту молитву, которую мы читали перед славными нашими победами, осените себя крестным знамением и с Божьей помощью вперед за Веру, за Царя и за целую неделимую нашу родину Россию».

Несмотря на идейные разногласия с Деникиным граф поставил Северную армию в зависимость от Екатеринодара, добровольно став подчиненным Антона Ивановича.

Вскоре Германия заключила перемирие со странами Антанты и стала выводить свои войска с Украины. 14 декабря в Киев вошли войска Петлюры. Гетман Скоропадский и главнокомандующий украинскими войсками князь А.Н. Долгоруков бежали. Брошенные на произвол судьбы офицеры обратились к Келлеру с просьбой стать во главе остатков войск и вывести их из Киева. Федор Артурович согласился. Он надеялся вывести доверившихся ему людей из города и соединиться с Добровольческой армией. Однако, это ему не удалось. После короткой стычки в центре города граф вынужден был распустить свой небольшой отряд, а сам укрылся в Михайловском монастыре.

Занявшие Киев петлюровцы жестоко расправлялись с офицерами. Мариинский парк превратился в братскую могилу воинов Русской армии и флота. Граф Келлер, арестованный в стенах обители, мог спастись: немцы предлагали тайно вывезти его. Для этого нужно было переодеться в немецкий мундир – на это старый воин не согласился и тем подписал себе смертный приговор. Генерал В.Н. Воейков вспоминал: «21-го декабря, в 11 часов вечера, как я впоследствии узнал, арестованных приказано было препроводить в помещение контрразведки, где находились в заключении гетманские министры и русские общественные деятели. Одновременно с выводом графа Келлера и его адъютантов, на монастырском дворе солдаты запрягли телегу. Арестованных повели по Большой Владимирской, мимо памятника Богдана Хмельницкого, по трамвайным путям. Едва они достигли того места, где пути несколько отклоняются в сторону сквера, из засады, почти в упор, грянул залп. Сраженный несколькими пулями, упал полковник Пантелеев. Тотчас патрульные открыли огонь в спину уцелевшим после залпа графу Келлеру и штабс-ротмистру Иванову. Граф был убит пулей в затылок, а штабс-ротмистр Иванов - пулей в голову и 4-мя штыковыми ударами. Окончив свою работу, доблестные республиканские солдаты разбежались. Трупы были взвалены на подоспевшую к месту убийства телегу, которая была отвезена в Михайловский монастырь и брошена сопровождавшими ее солдатами на произвол судьбы. Через некоторое время монахи доставили повозку с трупами в военный госпиталь. На следующий день тела убитых были выставлены в анатомическом театре».

В теле Федора Артуровича было 11 пулевых ран. Саблю убитого генерала поднесли «головному атаману» Петлюре. Вмерзшая рядом с памятником кровь Келлера через несколько дней оттаяла, что среди киевлян породило поверье, будто кровь эта и впредь «не высохнет и ляжет на голову Украины»…

Через несколько месяцев в Харькове большевики расстреляли сына графа, Бориса, офицера, георгиевского кавалера, талантливого фотографа. Борис Федорович был дружен с писателем Михаилом Булгаковым, который вывел его отца в образе Най-Турса в романе «Белая Гвардия». Сам Михаил Афанасьевич в ту пору был горячим сторонником Белого Движения, в поддержку которого публиковал статьи. В одной из них он, в частности писал: «Нужно будет платить за прошлое неимоверным трудом, суровой бедностью жизни. Платить и в переносном, и в буквальном смысле слова. Платить за безумство мартовских дней, за безумство дней октябрьских, за самостийных изменников, за развращение рабочих, за Брест, за безумное пользование станком для печатания денег... за все! И мы выплатим. И только тогда, когда будет уже очень поздно, мы вновь начнем кой-что созидать, чтобы стать полноправными, чтобы нас впустили опять в версальские залы. Кто увидит эти светлые дни? Мы? О нет! Наши дети, быть может, а быть может, и внуки, ибо размах истории широк и десятилетия она так же легко «читает», как и отдельные годы. И мы, представители неудачливого поколения, умирая еще в чине жалких банкротов, вынуждены будем сказать нашим детям: - Платите, платите честно и вечно помните социальную революцию!»

Северная армия, во главе которой так и не суждено было по факту стать графу Келлеру, все же была создана. Даже две. Первая, псковская, поддерживаемая немцами и возглавленная генералом Вандамом, была разбита в первых же боях. В январе 1919 г. германское командование организовало в Латвии т.н. «Балтийский Ландесвер» из немецких добровольцев, а также две русские части - «Либавскую добровольческую группу» под началом Светлейшего князя А.А. Ливена и «Группу генерала графа Келлера» под началом полковника Бермонт-Авалова.

«Ливенцы» в дальнейшем влились в Северо-Западную армию генерала Юденича. После Февральской революции Н.Н. Юденич был назначен командующим войсками Кавказского фронта, но пробыл в этой должности недолго. Он написал обширный доклад, посвященный прогрессирующему разложению фронта, и отправил его в Ставку… 7 мая 1917 г. последний полководец суворовской школы был отстранен от командования фронтом «как сопротивляющийся указаниям Временного правительства» и отправлен в отставку.

После октябрьского переворота Юденич уехал в Финляндию, где нашел приют у своего товарища по Академии – Карла-Густава Маннергейма. Вскоре Николай Николаевич возглавил антибольшевистскую борьбу на Северо-Западе России. Признав власть Верховного правителя адмирала А.В. Колчака, в июле 1919 г. Николай Николаевич был назначен им Главнокомандующим войсками Северо-Западного фронта.

28 сентября 1919 г. Северо-Западная армия прорвала фронт 7-й армии большевиков и устремилась на Петроград. Были освобождены Ямбург, Красное Село, Гатчина. Измученные большевистским террором и голодом люди встречали северо-западников с воодушевлением. А.И. Куприн, проживавший в ту пору в Гатчине и немедленно поступивший в отдел пропаганды СЗА, писал в повести «Купол Святого Исаакия Далматского»:

«Быстротечные, краткие дни упоительных надежд! На правом фланге белые пробирались к Пулкову II, где снова могли бы перехватить Николаевскую дорогу. Слева они заняли последовательно: Таицы, Дудергоф, Лигово и докатывались до Дачного, намереваясь начать поиск к Петергофу. Божество удачи было явно на стороне С.-З. Армии.

Красные солдаты сдавались и переходили сотнями. Калечь отправлялась в тыл для обучения строю. Надежные бойцы вливались в состав белых полков и отлично дрались в их рядах. У полководцев, искушенных боевым опытом, есть непостижимый дар узнавать по первому быстрому взору ценного воина, подобно тому как настоящий знаток лошадей, едва взглянув на коня, узнает безошибочно его возраст, нрав, достоинства и пороки.

Этим даром обладал в особенно высокой степени ген. Пермикин...

Этот необыкновенный человек обладал несомненным и природным военным талантом, который только развился вширь и вглубь от практики трех войн.

Злобности и мстивости не было у белых. Когда приводили пленных, то начальник части спрашивал: «Кто из вас коммунисты?», нередко двое-трое, не задумываясь, громко и как бы с вызывающей гордостью откликались: «Я!» «Отвести в сторону!» - приказывал начальник. Потом происходил обыск. Случалось, что у некоторых солдат находились коммунистические билеты. Затем коммунистов уводили, и, таким образом, коммунисты в тыл не просачивались.

Многие коммунисты умирали смело. Вот что рассказывал офицер, которому, по наряду, пришлось присутствовать при расстреле двух коммунистов.

- По дороге я остановил конвой и спросил одного из них, красного, волосатого, худого и злющего: «Не хочешь ли помолиться?» Он отрыгнул такую бешеную хулу на Бога, Иисуса Христа и Владычицу Небесную, что мне сделалось противно. А когда я предложил то же самое другому, по одежде матросу, он наклонился к моему уху, насколько ему позволяла веревка, стягивающая сзади его руки, и произнес тихо, с глубоким убеждением:

- Все равно Бог не простит нас.

Об этом «все равно Бог не простит...» стоит подумать побольше. Не сквозит ли в нем пламенная, но поруганная вера?

Курсанты дрались отчаянно. Они бросались на белые танки с голыми руками, вцеплялись в них и гибли десятками. Красные вожди обманули их уверениями, что танки поддельные: «дерево-де, выкрашенное под цвет стальной брони». Они же внедряли в солдат ужас к белым, которые, по их словам, не только не дают пощады ни одному пленному, а, напротив, прежде чем казнить, подвергают лютым мукам.

Но и красные солдаты, а впоследствии курсанты и матросы, в день плена, присевши вечером к ротному котлу, не слыша ни брани, ни насмешки от недавних врагов, быстро оттаивали и отрясались от всех мерзостей большевистской пропаганды и от привитых рабских чувств…

…Пермикин и, конечно, другие военачальники понимали громадное преобладание добра над злом. Пермикин говорил нередко стрелкам:

- Война не страшна ни мне, ни вам. Ужасно то, что братьям довелось убивать братьев. Чем скорее мы ее покончим, тем меньше жертв. Потому забудем усталость. Станем появляться сразу во всех местах. Но жителей не обижать. Пленному первый кусок.

Для большевиков всякий солдат, свой и чужой, - ходячее пушечное мясо. Для нас он прежде всего человек, брат и русский».

До Петрограда оставалось не более 20 км. Однако это наступление не увенчалось успехом. Оно не было поддержано ни иностранными союзниками (англичанами и французами), ни параллельно действовавшими, но не пожелавшими подчиниться частями генералов Родзянко и Булак-Балаховича… Собственные же силы Северо-Западной армии составляли 17800 штыков, 700 сабель, 57 орудий, 4 бронепоезда, 6 танков, 2 бронеавтомобиля и 6 самолетов… «Предоставленные белым англичанами танки были попросту старой рухлядью - с их слабыми моторами, они не были в силах действовать на мокрых осенних дорогах, - отмечает генерал фон Лампе. - К присланным теми же англичанами орудиям кто-то еще в Англии «позабыл» прислать замки, без которых конечно стрелять они не могли… …Английское правительство, которое определенно обещало содействие своего флота на море, что весьма затруднило бы положение большевиков, не только не выполнило своего обещания, но напротив, английский флот не был даже в состоянии подавить огонь красных судов, которые помогали своему фронту и наносили значительные потери белым... В то же время красное командование сосредоточило, используя все средства страны, все свои резервы на флангах белых и ввело в бой все свои силы, до курсантов, которые конечно защищали советскую власть, включительно; путем террора мобилизовало красноармейцев, понуждая их к наступлению пулеметным огнем в их спины... так наступила неизбежная перемена и в начале ноября началось отступление белых на запад... К 14-му ноября белые не имели в своем распоряжении ни одного города и были прижаты к эстонской границе... началась мучительная агония белой армии.

Расположенные к белым элементы в эстонском правительстве были к этому времени заменены элементами шовинистическими, которые принятыми ими мерами превратили поражение армии в трагическую катастрофу. Прижатая к границе белая армия была еще перегружена наличием при ней семей бойцов и гражданским населением, присоединившимся к армии, чтобы избегнуть большевистского террора, она жестоко страдала от холода и голода и шла к уничтожению вследствие свирепствовавшего в ее рядах сыпного тифа... Командование должно было соглашаться на все условия эстонцев, как бы они тяжелы ни были. Северо-Западная армия прекратила свое существование и умерла в страшных муках. Пропущенные на эстонскую территорию бойцы, были вынуждены работать на лесных работах и в невероятных условиях поплатились они своим здоровьем и своими жизнями только за то, что они не изменили своей родине, остались ей верными до конца и во имя ее спасения приняли на себя страдания и смерть».

За оказанную помощь красные заключили с Эстонией Тартуский мирный договор, по которому Эстонию признали независимой, отдали ей русский Печорский край (ныне Печорский район Псковской области) и русские территории на правобережье реки Нарва (ныне в составе Сланцевского и Кингисеппского районов Ленинградской области), освободили от каких-либо обязательств в отношении Советской России и передали ей 11,6 т золота, а также право на концессию на 1 млн. дес. леса.

28 января 1920 г. Юденич был арестован военнослужащими формирования Булак-Балаховича при содействии эстонских властей. Николай Николаевич был освобожден после вмешательства французской и английской миссий. С помощью англичан ему удалось покинуть Эстонию. В эмиграции генерал жил в Ницце, был председателем Общества ревнителей русской истории, выступал с докладами о войне на Кавказе, состоял почетным членом приходского совета в церкви. Самый результативный полководец Первой мировой, военачальник, не знавший поражений, генерал-от-инфантерии Николай Николаевич Юденич скончался в Каннах 5 октября 1933 г. Его прах был перенесен в Ниццу на кладбище Кокад.

Вторая Северная армия была создана в Архангельске. Большую роль в ее образовании на первых порах сыграли англичане, боявшиеся, что Мурманск и Архангельск станут базой германских подводных лодок. Кроме того, как отмечает генерал фон Лампе, «англичан привлекал лес, который рос на безграничной поверхности северной России в громадном изобилии. Таким образом, англичане, которые помогали белым русским, не забывали и коммерческой стороны дела и не упускали случая спешно переправлять русский лес в Англию».

Генерал Лукомский свидетельствует: «Что касается внутренней политики англичан в Архангельском и Мурманском краях, то надо отметить, что отдельные англичане добивались получить крупные концессии, особенно в Мурманском крае, вдоль железных дорог, к северу от Печорского озера и в печорских лесах; но Северное правительство не считало себя вправе распродавать русские национальные богатства и, когда соглашение не состоялось, сразу почувствовалось, что интерес англичан к Северной области пропал».

В начале августа 1918 г. в Архангельске было поднято антибольшевистское восстание, а в Мурманске высажен английский десант, главной задачей которого было не допустить передачи немцам военного имущества. 13 января 1919 г. в Архангельск прибыл генерал Евгений Карлович Миллер. Он был назначен генерал-губернатором Северной области с предоставлением ему в отношении русских войск области прав командующего отдельной армии. Армию эту, получившую название Северной, де-факто и создал Евгений Карлович. 10 июня 1919 г. указом адмирала Колчака войска и флот Северной области были слиты в одно целое с сибирскими вооруженными силами, а генерал Миллер был назначен главнокомандующим всеми сухопутными и морскими вооруженными силами, действующими против большевиков на Северном фронте.

Увы, судьба Северной армии оказалась трагической. С началом крушения фронта Колчака англичане приняли решение оставить русский север. Уходя, они пытались склонить к тому же и русское командование, требуя роспуска армии в обмен на эвакуацию. Но в отличие от Скоропадского и Долгорукова Миллер свою армию не бросил. «Англичане ушли, - пишет фон Лампе. - Но перед своим уходом они нашли еще время, чтобы нанести русскому делу последний и очень чувствительный удар. Под предлогом «опасения», что вновь сформированная армия не выдержит натиска большевиков и последним удастся захватить сосредоточенное в северных гаванях снабжение, - англичане перед своим уходом утопили все имущество в море... Таким образом, еще до того, как мог решиться вопрос обо всем имуществе и о том, могло ли оно вообще попасть в руки большевиков, оно было отнято «союзниками» от русских добровольцев, после ухода англичан вынужденных доставать все необходимое... со дна моря. Легко себе представить в каком виде возвращало море все то, что ему подарили англичане!»

Северная армия была таким образом обречена. Миллеру удалось эвакуировать лишь малую часть войск и беженцев, прочие попали в руки большевиков.

Зима 1919-1920 гг. стала роковой для всех Белых армий. Наступление на Москву колчаковских войск захлебнулось и сменилось стремительным откатом к Омску. Дальновидный генерал М.К. Дитерихс еще в разгар наступления предупреждал о необходимости эвакуации Омска, поясняя, что, если армия начнет отступать, то остановить ее будет уже невозможно, а потому следует заблаговременно эвакуировать столицу в Иркутск. Но адмирал не послушал этого совета, и Дитерихс подал в отставку.

В итоге, с эвакуацией затянули на целых два месяца, и началась она, лишь когда до подхода красных оставались считанные дни. Железная дорога, эта главная сибирская артерия, оказалась забита эшелонами, большинство из которых были чешскими. В 20000 вагонов бежало из России 40000 чехов, увозя несчетное количество награбленных русских богатств, на основе которых на родине ими будет открыт банк. Кроме богатств везли русских женщин, которых потом, запихав в мешки, выбрасывали из вагонов на верную смерть. А из захваченных большевиками территорий стягивались все новые и новые эшелоны с русскими беженцами. У этих несчастных чехи отбирали паровозы, и тысячи русских людей: детей, женщин и стариков - попадали в руки красных или же умирали от холода в замерших на путях эшелонах. Эти мертвые эшелоны со своим страшным грузом потрясали даже наседавших красных. Один из мемуаристов писал, что именно чехи, совершив это неслыханное злодеяние, добили отступавшую белую армию, вынужденную идти походным шагом сквозь снега и жестокие сибирские морозы. Не пощадили чехи и корпуса сербов и поляков. Последние умоляли пропустить четыре эшелона с их женами и детьми, но этого сделано не было, и несчастные попали в плен к красным.

Из Омска адмирал Колчак отправил специальный эшелон с госпитальными знаками Красного Креста, куда тайно были погружены многие ценности, включая вещи Царской семьи и улики об ее убийстве. По приказу адмирала Дитерихс доставил эти вещи во Владивосток и погрузил на английский крейсер. Золотой запас генерал Жанен предлагал взять под охрану «союзников», но Александр Васильевич ответил, что скорее оставит его большевикам. Для такого недоверия были веские основания. В конце сентября представители «союзников» потребовали удалить ряд русских отрядов и бронированных поездов, прибывших в последний месяц, из Владивостока и не приводить новых без разрешения командования союзных войск. Адмирал Колчак ответил на запрос относительно этого требования начальника Приамурского военного округа: «Повелеваю вам оставить русские войска во Владивостоке и без моего повеления их оттуда не выводить. Интересы государственного спокойствия требуют присутствия во Владивостоке русских войск. Требование о выводе их есть посягательство на суверенитет права Российского Правительства. Сообщите союзному командованию, что Владивосток есть русская крепость, в которой русские войска, подчиненные мне, и ничьих распоряжений, кроме моих и уполномоченных мною лиц, не исполняют. Повелеваю вам оградить от всяких посягательств суверенные права России на территории крепости Владивосток, не останавливаясь, в крайнем случае, ни перед чем».

Верховный правитель оставался в Омске до последнего дня, ожидая подхода армии, решив отступать вместе с ней. В районе Новониколаевска поезда Верховного правителя уперлись в чешские эшелоны. Чехи пропускать адмирала отказались, и он фактически превратился в их заложника. Протесты против бесчинств чехов не имели результата. Александр Васильевич обратился к назначенному вместо Сахарова главнокомандующим генералу В.О. Каппелю с просьбой как-то повлиять на бывших «союзников». Владимир Оскарович телеграммой вызвал командира чехов Яна Сырового на дуэль, но ответа не получил.

Между тем, в Иркутске вспыхнуло восстание, и власть перешла к т.н. Политцентру, который вскоре уступил ее большевикам. Колчак обратился за помощью к контролировавшему Забайкалье атаману Семенову, но его части так и не смогли прорваться в город. В этот период начались переговоры между Политцентром, большевиками, Советом министров Колчака, генералом Жаненом и чехословаками. В этом сговоре каждая сторона преследовала свои цели. Чехи хотели как можно скорее покинуть Россию со всем награбленным, как уже сделали французы, англичане и другие «союзники». Жанен, фактически мало что контролировавший, также желал поскорее завершить свою миссию, и, главным образом, отстаивал интересы чехословаков, которыми, как потом объяснял, не мог пожертвовать ради Колчака. Министрам нужно было спасти собственную жизнь, заслужить ее любой ценой. Большевикам и Политцентру был нужен Колчак и золото. Таким образом, судьба Верховного правителя была предрешена.

В Нижнеудинске адмирал получил телеграмму от Совета министров с требованием отречения от власти и передачи ее А.И. Деникину. Колчак согласился, одновременно назначив правителем Восточной окраины России атамана Семенова. После этого Александр Васильевич был доставлен в Иркутск уже как частное лицо. «Союзники» гарантировали ему безопасность, в честь чего адмиральский вагон, прицепленный к чешскому эшелону, был изукрашен флагами 5 великих держав: Англии, США, Франции, Японии и… Чехословакии. Только одна из этих держав выступит против предательства в отношении Колчака и всей русской армии – Япония.

В Иркутске Колчак должен был быть передан Высшему Союзному Командованию (генералу Жанену), но, в результате сделки последнего с большевиками, был предан в их руки, став платой за беспрепятственный проезд чехов с награбленным имуществом…

Допросы арестованного и заключенного в тюрьму Колчака проводили члены Чрезвычайной следственной комиссии К. Попов, В. Денике, Г. Лукьянчиков, Н. Алексеевский, В. Букатый и председатель Иркутской губчека С. Чудновский. Они продолжались часами, адмирал отвечал на все вопросы подробно и пространно, словно диктуя свои не написанные мемуары. До конца они доведены не были, так как из Москвы был получен приказ о расстреле Колчака при первом удобном случае. Шифрованная телеграмма Ленина заместителю Троцкого на посту председателя Реввоенсовета РСФСР Эфраиму Склянскому гласила: «Пошлите Смирнову (председателю Сибревкома и Реввоенсовета 5-й армии – прим.) (РВС 5) шифровку: Не распространяйте никаких версий о Колчаке, не печатайте ровно ничего, а после занятия нами Иркутска пришлите строго официальную телеграмму с разъяснением, что местные власти до нашего прихода поступали так и так под влиянием угрозы Каппеля и опасности белогвардейских заговоров в Иркутске. Беретесь ли сделать архи-надежно?..» Участь Колчака была решена, и теперь осталось лишь дождаться «повода».

7 февраля ночью красноармейцы под предводительством Чудновского и начальника гарнизона Бурсака (Блатлиндера) вывели Верховного Правителя и его премьер-министра Пепеляева на берег впадающей в Ангару речки Ушаковки и расстреляли. Тела убитых сбросили в прорубь.

Г.К. Гинс писал: «Будущая Россия оценит благородство адмирала Колчака и воздвигнет ему памятник благодарности, но и нам, современникам, стыдно не отдать должное светлой памяти мужественного и самоотверженного Правителя. Мы должны оградить его имя от несправедливых, клеветнических обвинений. Он был не «врагом народа», а его слугой, но если ему не суждено было сделать для народа то, к чему Российское правительство искренне и упорно стремилось, то это не его вина…

…Адмирал Колчак погиб за чужие грехи, и культурный мир должен понять, что предательство по отношению к адмиралу – великое злодеяние не только перед Россией, которая лишилась одного из лучших своих граждан, но и перед достоинством наций, флаги которых красовались в столице антибольшевистского движения – Омске и которые приняли под свое покровительство адмирала, и, наконец, перед историей, ибо для нее останется много неизвестных фактов и мыслей, о которых мог бы поведать только адмирал Колчак…

…Скорбный образ адмирала, с его проницательными и печальными глазами и мученическими линиями лица, будет долго памятен.

Как постоянный укор, будет он преследовать и тех, кто взял на себя неблагодарную роль предателей, и тех, чья вина привела гражданскую войну к ее тяжелому финалу…»

И.А. Бунин откликнулся на гибель адмирала проникновенными словами: «Настанет день, когда дети наши, мысленно созерцая позор и ужас наших дней, многое простят России за то, что все же не один Каин владычествовал во мраке этих дней, что и Авель был среди сынов ее.

Настанет время, когда золотыми письменами, на вечную славу и память, будет начертано Его имя в летописи Русской Земли».

В день расстрела Колчака в Томске была арестована М.Л. Бочкарева. Служить Советам первая ударница, твердая сторонница дисциплины и генерала Корнилова, отказалась. Облачившись в некогда отвергнутый наряд сестры милосердия, она добралась до Владивостока, и откуда отправилась в США. Здесь она была удостоена аудиенции у президента Вудро Вильсона, у которого просила помощи в борьбе против большевиков. В США Мария Леонтьевна успела дать пространное интервью, в котором с ужасом описывала безудержные расправы, творимые революционными матросами над пассажирами поездов в центральной России. Несчастных сначала выводили в степь и простреливали колени, а затем лежащих людей добивали ручным способом и втаптывали в грязь…

Из Америки Бочкарева отправилась в Лондон, где встретилась с королем Георгом V и заручилась его финансовой поддержкой. В августе 1918 г. она прибыла в Архангельск, рассчитывая сформировать здесь очередной женский отряд, но разрешения на это не получила. После эвакуации Архангельска Мария Леонтьевна отправилась в Омск, к адмиралу Колчаку. Верховный правитель принял ее и предложил сформировать женский военно-санитарный отряд, к чему она тотчас приступила. В короткий срок поручик Бочкарева завербовала 200 доброволиц.

На допросах она вела себе спокойно и откровенно отвечала на все вопросы. Участь ее была предрешена. Русская героиня была для власти дезертиров «непримиримым и злейшим врагом», как указывалось в приговоре, вынесенном чекистами Иваном Павлуновским и Исааком Шимановским. Поручик Русской армии, крестьянка Мария Леонтьевна Бочкарева была расстреляна 16 мая 1920 г. в Красноярске.

Известие о расстреле адмирала стало тяжелым ударом для остатков его армии, которая как раз в это время дошла до Иркутска и надеялась освободить его. Это была вторая страшная потеря для войск Белой Сибири. Незадолго перед этим они лишились генерала Каппеля, которого Колчак назначил командующим в декабре 1919 г., когда положение было уже безнадежным.

Возглавив отступающую армию, Владимир Оскарович делал все, чтобы спасти ее. Характерный эпизод: на станции Мариинск власть была захвачена местным земством, отличавшимся левым уклоном и склонным к сотрудничеству с большевиками. В городе находились большие склады военного имущества. Во время одного из заседаний земцев в комнату внезапно вошли два офицера. Один из них подошел к столу и представился: «Я генерал Каппель».

Все собравшиеся вскочили со своих мест и бросились к дверям. Кое-как их удалось задержать. Каппель сел, закурил папиросу и спокойно заговорил. Он начал с того, что поблагодарил земцев за то, что, взяв власть, они поддерживают порядок в городе, затем объяснил, что сейчас подходит армия и понятно, что управление переходит к военным властям. Генерал рассказал, в каком состоянии двигаются отходящие части, как в сибирские морозы они идут часто в старых шинелях, голодные, полуживые, везя с собой сотни тифозных и раненых. Он говорил просто и ясно, без громких фраз, но в тоне его голоса чувствовалась такая боль за этих людей, что в зале была мертвая тишина.

«Вы русские и те, кто в армии, тоже русские - а дальше думайте сами», - резюмировал генерал и, попрощавшись, уехал в штаб фронта.

Наутро земцы явились к Каппелю с хлебом-солью и списком всего военного имущества, находящегося на складах, для передачи его армии. И пока штаб фронта стоял в Мариинске, все проходившие части были снабжены продуктами и теплой одеждой, в чем они так нуждались.

Когда движение по железной дороге сделалось невозможным из-за предательства коменданта Красноярска генерала Зиневича, сдавшего город большевикам, остатки полуживой армии с огромным обозом больных, раненых, детей, женщин продолжили путь пешком. Каппель вывел армию к деревне Подпорожной, лежавшей у впадения в Енисей реки Кан. По ее руслу он отправился в свой последний поход. Поход этот был страшен. В сорокаградусный мороз измученные люди двигались вперед, преследуемые большевиками, атакуемые партизанскими бандами и волчьими стаями. Те, кто от усталости опускался на снег передохнуть, уже не вставали – замерзали насмерть. Река Кан была коварна. Несмотря на мороз, здесь легко можно было провалиться в полынью. Это и произошло с шедшим впереди своих войск Каппелем. Провалившись в прорубь, он отморозил себе ноги и тяжело простудился. Ноги генералу ампутировали простым ножом, раскаленным в печи, за неимением других средств. После этого он еще нашел в себе силы продолжать путь в седле, не желая деморализовать армию тяжестью своего состояния. Однако, вскоре лихорадка свалила героя. 25 января он скончался. «Пусть войска знают, что я им предан был, что я любил их и своей смертью среди них доказал это», - таковы были его последние слова.

В хаосе отступления некоторые белые отряды отбились от основных сил. Среди них была группа генерала Вячеслава Ивановича Волкова, командующего конной группой Второй армии. Его отряд насчитывал не более 30-40 человек, включая порядка 10 женщин и детей, среди которых были жена и дочь генерала, будущая известная поэтесса Мария Волкова. Погубили Волкова и его людей румыны, входившие в состав Чехословацкого корпуса. В их эшелоне несколько дней ехал Вячеслав Иванович с семьей. Но в преддверье очередного боя румыны посоветовали отряду продолжать путь своим ходом, заверив, что впереди опасности нет. После четырех суток похода по ледяной тайге отряд был окружен красными. Волков, не желая попасть в плен, застрелился на глазах жены и дочери. Они же оказались в иркутской тюрьме, где содержался адмирал Колчак…

Незадолго до смерти Каппель передал командование генералу Сергею Николаевичу Войцеховскому. Под его началом уцелевшие пересекли едва покрывшееся льдом озеро Байкал. Бушевавшие ветры сметали с ног людей и лошадей, волоком несли их по ледяной поверхности, и мало кто поднимался после этого… Сибирский Ледяной поход завершился в столице Забайкалья Чите, где был предан земле гроб с телом Каппеля. Осенью 1920 г. Каппелевцы вывезли дорогой прах в Харбин и погребли около алтаря бывшей военной Иверской церкви. В 50-е годы эта могила была уничтожена китайскими коммунистами. В начале 21 века найденные практически нетленными останки генерала Каппеля были возвращены в Россию и ныне покоятся в некрополе Донского монастыря.

Параллельно с катастрофой Сибирской армии развивалась трагедия Вооруженных сил Юга России (ВСЮР) под началом генерала Деникина. На пике своих успехов им удалось освободить весь северный Кавказ, земли Новороссии и Малороссии, в победном марше к сердцу России достичь Орла… Но на этом ресурс белых армий Юга оказался исчерпан. Генерал П.Н. Врангель видел главную причину этого в ошибочности избранной Деникиным стратегии, нацеленной на взятие Москвы. Московская директива была опубликована после освобождения врангелевской Кавказской армией «красного Вердена» - Царицына, обороной которого руководили И.В. Сталин и К.Е. Ворошилов. Петр Николаевич характеризовал ее, как «смертный приговор армиям Юга России». «Все принципы стратегии предавались забвению. Выбор одного главного операционного направления, сосредоточение на этом направлении главной массы сил, маневр – все это отсутствовало. Каждому корпусу просто указывался маршрут на Москву», - писал он.

Фронт растягивался на тысячи километров. Между тем, для удержания такого огромного пространства требовалась весьма значительная масса людей. Но их не хватало. Армия понесла крупные потери. Изначально большую часть ее составляли кадровые офицеры, за нехваткой мест сражавшиеся подчас в рядовом составе. Добровольческая армия едва ли не целиком была укомплектована офицерами (при этом в Донской, состоявшей преимущественно из казаков, офицеров не доставало). Этот-то костяк был фактически выбит в ходе непрерывных боев. Пополнения формировались зачастую из пленных красноармейцев, от чего страдала как боеспособность, так и моральный дух армии. Из-за расстроенной системы снабжения войска были вынуждены перейти на самообеспечение, а от этого неминуемо страдало гражданское население. О последнем вовсе заботились мало. Белая армия шла вперед, занимая все новые и новые территории, но, увлеченная своим стремительным маршем, не уделяла внимания наведению административного порядка на них и созданию укрепленных позиций. В тылу нарастал беспорядок, армия была истощена и, имея перед глазами примеры отдельных командиров, разлагалась. Но Ставка словно не замечала этого и желала достичь успеха сразу на всех направлениях, размазывая скудные силы по гигантской территории вместо того, чтобы собрать их в единый стальной кулак и нанести им мощный удар.

Однако, все это хорошо видел Врангель. Видел и понимал, что катастрофа неминуема. Его план состоял в другом. Во-первых, считал барон, необходимо, двигаясь по Волге, соединиться с Колчаком, а лишь затем совместно наступать на Москву. Недопустимо, чтобы русские силы были разрознены: это создавало угрозу быть перебитыми поодиночке. Врангель предлагал временно закрепиться на сравнительно коротком и обеспеченном на флангах крупными водными преградами фронте Царицын-Екатеринослав и, выделив из Кавказской армии часть сил для действия на юго-восточном направлении, с целью содействия Астраханской операции, сосредоточить в районе Харькова крупную конную массу в 3-4 корпуса. Затем действовать конной массой по кратчайшим к Москве направлениям. Одновременно организовать тыл и создать укрепленные узлы сопротивления. Этот план Петр Николаевич изложил Деникину. И услышал в ответ: «Ну, конечно, первым хотите в Москву попасть!»

Предупреждения Врангеля оправдались всецело. К концу прежде победного 1919 г. ВСЮР пришли в положение катастрофическое. Одна за другой оставлялись все освобожденные ценой многочисленных жертв Добровольцев области. Потеряли бОльшую часть своего состава и фактически перестали существовать Марковская и Корниловская дивизии. Умер, не пережив своей дивизии, в канун 1920 г., генерал Тимановский… Несмотря на повальное отступление, Ставка не озаботилась организацией эвакуации крупных центров – Харькова, Одессы, Новороссийска, что привело к гибели многих людей – как военных, так и штатских, не сумевших эвакуироваться и оставшихся на расправу красным.

Генерал Врангель, один из наиболее успешных и популярных в войсках полководцев, сперва остался не у дел, а затем был вынужден покинуть Россию – этого потребовал Деникин, не потерпевший критики бароном действий Ставки. Однако, «изгнание» продолжалось недолго.

В марте 1920 г. пал Екатеринодар. Остатки Добровольческой армии сосредоточились в Крыму. В этих условиях А.И. Деникин сложил с себя полномочия Главнокомандующего и пригласил находившегося в Константинополе Врангеля прибыть на военный совет, где должны были избрать его приемника. Англичане предупредят барона, что их правительство отказывает в поддержке Белой армии, показав соответствующую ноту. «Благодарю вас, - ответил Петр Николаевич. – Если у меня могли быть еще сомнения, то после того, как я узнал содержание этой ноты, у меня их более быть не может. Армия в безвыходном положении. Если выбор моих старых соратников падет на меня, я не имею права от него уклониться».

3 апреля 1920 г. генерал Врангель был единогласно избран Главнокомандующим. Новому вождю Белой армии предстояло решить огромный спектр задач: организация тыла, наведение порядка в войсках и создание мощной обороны последнего клочка русской земли, объединение разрозненных антибольшевистских сил, подготовка эвакуации Крыма на случай катастрофы, дабы избежать повторения Новороссийской трагедии… Врангель не тешил себя иллюзиями и формулировал свою главную задачу весьма просто: «Если уж кончать, то, по крайней мере, без позора… Уйти, но хоть, по крайней мере, с честью… И спасти, наконец, то, что можно… Словом, прекратить кабак… Вот первая задача… Я добиваюсь, чтобы в Крыму, чтобы хоть на этом клочке сделать жизнь возможной. Мне надо выиграть время… чтобы, так сказать, слава пошла: что вот в Крыму можно жить. Тогда можно будет двигаться вперед… не так, как мы шли при Деникине, медленно, закрепляя за собой захваченное… Отнятые у большевиков губернии будут источником нашей силы, а не слабости, как было раньше… Втягивать их надо в борьбу по существу… чтобы они тоже боролись, чтобы им было за что бороться».

После трех лет кровопролитной гражданской войны, на пороге катастрофы во главе Белого Движения оказался человек, совершенно ясно понявший и сформулировавший его задачи, саму Белую Идею, имевший дар и вкус к организационной работе, управлению людьми, разумом и волей для осуществления поставленных им себе целей… «Благо и свобода народа, внесение в русскую жизнь оздоровляющих начал гражданского строя, чуждого классовой и племенной ненависти, объединение всех живых сил России и доведение военной и народной борьбы до желанного часа, когда русский народ властно выразит свою волю, как быть России……Для проведения этой программы мне нужны люди сильные духом, знающие народную жизнь и умеющие ее строить. Партийная или политическая окраска для меня безразлична. Были бы преданы Родине и умели бы разбираться в новых условиях. Подбору таких стойких и умелых людей на всех ступенях государственной лестницы я придаю коренное значение. В правительственной работе, как и на фронте, вся суть в людях… Конечно, во всей полноте задача эта будет разрешена не нами, а временем и народом. Но и нам надо не ждать, а действовать… …Наша цель – дать населению хлеб и порядок… …В заботах материальных не забудем, что не менее хлеба насущного России нужна здоровая жизненная энергия. Будем беречь ее источники – религию, культуру, школу. Будем готовить для России деятельную, знающую молодежь и ревниво оберегать святыню народных надежд – Церковь», - так писал Петр Николаевич в одном из своих обращений. В те дни он выдвинул одну из главных своих идей, остающихся до боли актуальной сегодня: «Для меня нет ни монархистов, ни республиканцев, а есть лишь люди знания и труда… …«С кем угодно – но за Россию!» - вот, мой лозунг».

Претворяя в жизнь эту идею здоровой надпартийности, Врангель объединил в своем правительстве весь политический спектр: от ультраправых до ультралевых. Был даже один марксист. Возглавил правительство А.В. Кривошеин. Этот выдающийся государственный деятель в то время уже жил в Париже, но, получив приглашение Врангеля, приехал в Крым, чтобы вновь работать для блага Родины. Большую роль играл также П.Б. Струве, начальник Управления иностранных сношений. Будучи эмиссаром в Париже, именно он добился признания Францией врангелевского правительства.

Главной составляющей проводимых в Крыму преобразований стала земельная реформа и реформа местного самоуправления, те самые реформы, которые осуществлял П.А. Столыпин, считая их самыми насущными, призванными спасти Россию и принести ей процветание. Армии предписывалось оказывать сельским жителям помощь во время жатвы, так как в деревнях не хватало рабочих рук и лошадей. Бывших красноармейцев, служивших у белых, удивляло, что помощь оказывалась даже тем семьям, родственники которых ушли к большевикам. «Красные так бы не поступили», - замечали они. Поразительно, что и в это время, когда в Советской России царил массовый голод, Белый анклав продолжал не только обеспечивать себя хлебом, но и экспортировать его за рубеж… Одновременно шла реформа самоуправления, состоявшая во введении волостного земства. Земельные советы к концу правления Врангеля действовали в 7 из 8 бывших уездах Таврической губернии. Чтобы предотвратить забастовки рабочих, генерал встретился с ними лично и предложил ряд мер для улучшения их положения. Меры эти были введены не сразу из-за бюрократических проволочек, но, заработав, принесли свои плоды: рабочие не откликались на пропаганду коммунистов, а во время эвакуации белых профсоюзы помогали поддерживать порядок…

Знавшие Петра Николаевича люди отмечали скромность его быта и колоссальную работоспособность. Главнокомандующий вставал рано, с 8 принимал должностных лиц и посетителей, обедал с часа до двух, после 6 принимал людей, с которыми хотел побеседовать подольше, перед ужином с адъютантом выходил в город, осматривал лазареты и общежития. За ужином, кроме жены и тещи, присутствовали дежурные офицеры конвоя и зачастую Кривошеин. Ужин состоял из одного блюда, к коему подавался бокал вина. Затем генерал работал до 11 или 12 часов.

Одновременно с организацией тыла, Врангель проводил преобразование и в армии, получившей отныне название Русской. Начал он с беспощадной борьбы с мародерством и незаконными реквизициями. Военные трибуналы выносили скорые приговоры, и эти решительные меры восстановили дисциплину в деморализованных частях. Жалобы крымчан на бесчинства армии практически прекратились. В северной Таврии крестьяне говорили: «петлюровцы грабили, махновцы грабили, деникинцы, случалось, тоже грабили, красные грабят, а вот только врангелевцы никогда не грабили и землю хотели дать». Примечательно, что среди многих воззваний Врангеля того времени есть и обращенное к офицерам, вставшим на сторону красных, где в частности говорилось: «Я хочу верить, что среди вас, красные офицеры, есть еще честные люди, что любовь к Родине еще не угасла в ваших сердцах. Я зову вас идти к нам, чтобы вы смыли с себя пятно позора, чтобы вы стали вновь в ряды Русской, настоящей армии. Я, генерал Врангель, ныне стоящий во главе ее, как старый офицер, отдавший Родине лучшие годы жизни, обещаю вам забвение прошлого и предоставляю возможность искупить свой грех».

В те дни Русская армия одержала одну из самых блистательных своих побед, итогом которой стало почти полное уничтожение группировки красных, включавшей 7 дивизий (в том числе, Латышскую) и конницу Жлобы, захват 10000 пленных, 48 орудий, 6 броневиков, 250 пулеметов, 3 бронепоездов и огромного количества боеприпасов. Таврическая губерния отныне находилась в руках Врангеля, занимаемая белыми территория увеличилась вдвое.

То, что удалось сделать новому Главнокомандующему, многие называли чудом. Но, увы, оно не могло длиться долго. Силы были слишком неравны, а союзники отвернулись от белых. Англичане спешно налаживали отношения с Советами и требовали от правительства Врангеля прекратить войну. Французы, хотя и признали это правительство, помощь оказывать не спешили. Но главный удар в спину нанесли поляки, вероломно заключившие мир с большевиками. Теперь силы красных были свободны, чтобы всей массой ударить по Крыму, что и было сделано.

Однако, главнейшая задача, которую ставил перед собой Врангель, была выполнена: время было выиграно и использовано с максимальной пользой – для организации эвакуации не только армии, но и мирного населения. Приказ о ней вышел 11 ноября 1920 г.

Врангель до последнего с крейсера «Генерал Корнилов» руководил погрузкой, ведя переговоры с «союзниками», контролируя буквально каждое дело. Он обещал вывезти из Крыма всех, кто этого пожелает, и обещание это должно было быть выполнено любой ценой. В ответ на слова своего ближайшего помощника о том, что невозможно вывезти всех раненых, Петр Николаевич резко ответил: «Раненые должны быть вывезены, и они будут вывезены! Пока не будут вывезены раненые, я не уеду». Именно его личное присутствие и забота обо всем, во многом помогли избежать пагубной паники, и посадка людей на корабли прошла благополучно. Погрузка багажа сопровождалась молебном в честь Коренной Курской иконы Божией Матери (Знамение), которую Врангель потребовал вывезти, как единственную святыню, не попавшую в руки большевиков. Прежде чем направиться в Константинополь, он решил обойти крымские порты, чтобы убедиться в погрузке всех своих соратников и их семей. Главнокомандующий сдержал слово: все, кто хотел уехать, смогли сделать это. Всего от берегов Крыма отчалило 126 судов, увозящих в изгнание 150 000 русских людей…

Схоже развивались события на Дальнем Востоке. Правда, здесь борьба растянулась еще на два года и завершилась лишь в 1922 г. Последний ее этап всецело связан с именем генерала М.К. Дитерихса. За 4 года до этого, 29 июня 1918 г., он, будучи начальником штаба Чехословацкого корпуса, в ответ на приказание владивостокского Совета чехам разоружиться потребовал разоружить красноармейцев. Советская власть во Владивостоке была свергнута, а Михаил Константинович принял на себя командование Владивостокской группой и развернул наступление на запад по линии Транссиба…

При адмирале Колчаке Дитерихс занимал должность начальника штаба Западного фронта. Именно ему, восприемнику от купели Наследника Цесаревича Алексея, Александр Васильевич поручил «общее руководство по расследованию и следствию по делу об убийстве на Урале Членов Августейшей Семьи и других Членов Дома Романовых». Участие в расследовании цареубийства укрепило Дитерихса в убеждении, что Гражданская война есть не просто противостояние белых и красных, а противостояние Христа и Антихриста, борьба Добра и Зла, которая должна идти под знаменем Православной Веры. Понимая духовную природу противостояния, Дитерихс, будучи назначен на должность Главнокомандующего армиями Восточного фронта, уже во время начавшегося отступления белых, создал новые добровольческие подразделения - Дружину Святого Креста и Зеленого Знамени. Генерал провозглашал Крестовый поход против большевизма. Добровольцы нашивали себе на грудь белые кресты и приносили на Святом кресте и Евангелии клятву, которая становилась символом их самоотречения. Численность дружин достигла 6 000 человек.

Катастрофа Омска и всей Белой Сибири разворачивалась без него. Будучи отставлен от должности, генерал посвятил себя сохранению материалов об убийстве Царской Семьи. В течение 1920-1921 гг., живя в Харбине и работая для пропитания семьи сапожником, Дитерихс написал свой знаменитый труд «Убийство Царской Семьи и членов Дома Романовых на Урале», ставший первым венком на безвестную могилу Царственных мучеников.

Между тем, Родина призвала его вновь. В находившемся под прикрытием Японии Приморье кипели партийные раздоры. Чтобы прекратить их и объединить разрозненные силы, нужна была единая власть и человек способный ее осуществить. Выбор пал на Дитерихса, никогда не примыкавшего ни к одной политической группировке. Михаил Константинович, как и двумя годами прежде генерал Врангель, не откликнуться на призыв не мог. Во Владивостоке им был созван Земский Собор, признавший династию Романовых «царствующей» и покончивший с позицией «непредрешенчества», на которой все прежние годы стояло Белое Движение.

8 августа 1922 г. Дитерихс был провозглашен «Главою Приамурского Государственного Образования». В особой Грамоте Правителю говорилось: «…Призывая на Вас Благословение Божие, Русская Земля Дальнего Русского Края в лице Амурского Земского Собора объединяется вокруг Вас, как своего Правителя и Вождя, с пламенным желанием вернуть русскому народу свободу и собрать воедино бредущих розно в смутную годину русских людей под высокую руку Православного Царя. Да восстановится Святая Русь в ее прежнем величии и славе…»

В тот же день Дитерихс зачитал свой Указ №1, содержавший положения об основах государственного строительства в Белом Приморье. Правитель повелевал Приамурское государственное образование именовать Приамурским Земским Краем. Земскому Собору следовало выбрать из своего состава Земскую Думу, которая станет представительной властью в крае, совместно с Приамурским Церковным Собором. Войска Временного приамурского правительства переименовывались в Земскую рать, а генерал Дитерихс становился Воеводой Земской рати. Тем самым подчеркивалась преемственность от Земской рати Минина и Пожарского, противостоявшей, как и в XVII веке, «воровской рати» самозванцев и инородцев. Местное самоуправление предполагалось построить в соответствии с особенностями национальной государственности: «Только религиозные люди могут принять участие в строительстве Приамурского государства. За основание берется церковный приход. Каждый гражданин по вере его должен быть приписан при приходе своего вероисповедания. Церковные приходы объединяются в совет церковных приходов города и земских районов. Соединения церковных приходов должны будут заменить собой то, что теперь называется городским и земским самоуправлением».

Увы, Россия 1922 г. серьезно отличалась от России 1612 г… Дальневосточные промышленники и купечество, защищаемые Армией от террора большевиков, не желали жертвовать на ее нужды… Характерно, что никаких санкций в отношении «саботажников» не принималось. В Приморье даже смертная казнь была заменена высылкой за пределы анклава.

Все же под руководством Дитерихса удалось провести ряд преобразований в тылу, организовать последнее наступление Белой Армии и… подготовить успешную эвакуацию. Если в Крыму Врангелю справиться с последней задачей помогали адмиралы Саблин и Кедров, то во Владивостоке она была возложена на командующего Сибирской флотилией адмирала Старка.

В своем последнем указе Воевода Земской Рати писал: «Силы Земской Приамурской Рати сломлены. Двенадцать тяжелых дней борьбы одними кадрами бессмертных героев Сибири и Ледяного похода, без пополнения, без патронов, решили участь земского Приамурского Края. Скоро его уже не станет. Он как тело умрет. Но только - как тело. В духовном отношении, в значении ярко вспыхнувшей в пределах его русской, исторической, нравственно-религиозной идеологии - он никогда не умрет в будущей истории возрождения великой святой Руси. Семя брошено. Оно упало сейчас еще на мало подготовленную почву; но грядущая буря ужасов коммунистической власти разнесет это семя по широкой ниве земли Русской и при помощи безграничной милости Божией принесет свои плодотворные результаты. Я горячо верю, что Россия вновь возродится в Россию Христа, Россию Помазанника Божия, но что теперь мы были недостойны еще этой великой милости Всевышнего Творца».

Как и Врангель, Дитерихс лично контролировал посадку войск и беженцев на суда. Сам же он покинул родную землю сухопутным путем, перейдя границу с Китаем вместе со своим штабом. Произошло это 2 ноября 1922 г., через пять лет после зарождения Белого Движения…

Одним из распространенных мифов, укоренившихся с советских времен, является миф об иностранной интервенции и помощи интервентов белым армиям. Однако, реальная роль «союзников» была далека от этого стереотипа.

В годы гражданской войны Англия, Франция, США помогали и большевикам, и белым. Белые, декларировавшие «единство и неделимость» России, не вписывались в планы «союзников». Им вовсе не нужна была единая и неделимая Россия, но россыпь «суверенных» республик, в которых очень удобно будет делать свой бизнес. Британский премьер-министр Ллойд Джордж, выступая в парламенте, прямо заявлял: «Целесообразность содействия адмиралу Колчаку и генералу Деникину является тем более спорным вопросом, что они борются за единую Россию. Не мне указывать, соответствует ли этот лозунг политике Великобритании».

А теперь предоставим слово В.И. Ленину: «В продолжение трех лет на территории России были армии английская, французская, японская. Нет сомнения, что самого ничтожного напряжения этих сил этих трех держав было бы вполне достаточно, чтобы в несколько месяцев, если не несколько недель, одержать победу над нами». Но ничтожного напряжения предпринято не было.

Вдобавок среди Белых было немало монархистов. С таковыми иностранные «советники» Белых правительств вовсе вели непримиримую борьбу, вплоть до запрета на исполнение Царского гимна. «Никто из нас не имел ни малейшего желания реставрировать в России царизм...» - говорил президент США Вудро Вильсон. В своем обращении с дружескими посланиями к III и IV съездам Советов он пообещал, что США будут помогать «народу России навечно освободиться от самодержавного режима». Созданное в Париже в начале 1919 г. в качестве представительства Белых армий на Западе «Русское политическое совещание» (под председательством кн. Г.Е. Львова, первого председателя Временного правительства), прямо требовало от белых вождей провозглашения «глубоко-демократического характера целей, преследуемых русским антибольшевицким движением». В состав белых правительств насаждались все те же обанкротившиеся либералы-временщики, лишь дискредитировавшие Белую идею и вредившие сражающейся армии. Генералы не могли сопротивляться этому диктату, так как от «союзников» зависели чаемые поставки вооружений.

Премьер-министр Великобритании Ллойд Джордж говорил о политике своей страны вполне откровенно: «Мы сделали все возможное, чтобы поддерживать дружеские дипломатические отношения с большевиками, и мы признали, что они де-факто являются правителями территории крепкой великой России... Мы не собирались свергнуть большевицкое правительство в Москве. Но мы стремились не дать ему возможности, пока еще продолжалась война с Германией, сокрушить те антибольшевицкие образования и те движения за пределами Москвы, вдохновители которых были готовы бороться заодно с нами против неприятеля [Германии]»».

Банкир У.Б. Томпсон писал Ллойду Джорджу о необходимости поддержки большевиков – для заполучения России как «величайшего военного трофея, который когда-либо знал мир».

Трофей и впрямь был величайшим. Приведем лишь один пример. 26 февраля 1921 г. РСФСР заключил договор с Персией, согласно которому безвозмездно отдал все находившееся в стране русское имущество стоимостью в полмиллиарда золотых рублей в пользу «иранских трудящихся». В реальности имущество пошло, разумеется, не «трудящимся», а англичанам, которые после краха Российской Империи полностью контролировали Иран. Разработкой договора занимался Теодор Ааронович Ротштейн, основатель Коммунистической партии Великобритании, англо-советский дипломат и первый посол Советской России в Персии. Один из излюбленных рассказов Ротштейна был о том, как однажды констебль хотел его арестовать за одну статью, но Теодор Ааронович взял телефон и… На следующий день к констеблю явился лично Ллойд Джордж и разорвал ордер на арест.

Наиболее активно сотрудничали с Советами США. 1 мая 1918 г. была создана «Американская лига помощи и сотрудничества с Россией», 18 октября 1918 г. был принят план экономического сотрудничества с Советской Россией. В конце 1918 г. в США создали Советское бюро, его возглавил Людвиг Мартенс (вице-президент компании «Вайнберг и Познер»), управляющими были Григорий Вайнштейн (бывший работодатель Троцкого) и Кеннет Дюран (бывший помощник Хауса). В 1919 г. была создана компания «Америкэн-Рашен Синдикат Инкорпорейшен» для развития деловых контактов с Россией.

На Дальнем Востоке американское командование установило «добрососедские отношения» с красными партизанами, что способствовало их усилению и дезорганизации колчаковского тыла... «Колчак, - как пишет историк С.П. Мельгунов, - поднимал вопрос об удалении американских войск еще в апреле 1919 г., а [его сотрудник] Сукин, сторонник американцев, сообщает Сазонову, что «отозвание американских войск является единственным средством для сохранения дружественных отношений с Соединенными Штатами»».

В свою очередь исследователь антирусской революции профессор Энтони Саттон утверждает: «Тщательное изучение доступных архивов показывает, что американская интервенция имела мало общего с антибольшевицкой деятельностью, как это утверждают Советы, Дж. Кеннан и другие писатели... На самом деле Соединенные Штаты захватили Транссибирскую магистраль и удерживали ее [«чтобы не пустить к магистрали японцев»] до тех пор, пока Советы не окрепли настолько, чтобы ее контролировать... Имеются данные Госдепартамента, что большевикам поставлялось оружие и снаряжение... Советы были так благодарны за американскую помощь в революции, что в 1920 г., когда последние американские войска уходили из Владивостока, большевики устроили им дружеские проводы».

При этом все поставки Белым «союзники» осуществляли только за золото и, большей частью, при 100-прецентной предоплате. Стремясь наладить обеспечение своей армии, Колчак официально передал американцам, англичанам, французам и японцам около 9 тыс. пудов золота в монетах и слитках. Однако, обещанные поставки военного снаряжения либо не были произведены вовсе, либо… «загадочны образом» попали в руки красных.

Известное количество боеприпасов Белая Армия все же получала. Только это был, преимущественно, хлам, скопившийся на складах за время Первой мировой войны, который нужно было куда-то деть. В самом начале Белой Борьбы французы «щедро» выдали русским добровольцам винтовки… образца Балканской кампании 1877-78 гг. Нередко пулеметы снабжались неподходящими лентами, а снаряды и гранаты оказывались просто бракованными.

Яркий пример «помощи союзников» дает Одесса. В начале 1919 г. туда был командирован Н.С. Тимановский, который вопреки запретам французских оккупационных властей провел мобилизацию офицеров и сформировал 6-тысячную отдельную Одесскую стрелковую бригаду. Этой бригаде противившиеся ее формированию «союзники» поручили держать оборону против наступающих большевиков от побережья Черного моря в районе Очакова до линии железной дороги Одесса - Николаев. Бригада Тимановского сражалась стойко, «союзные» же части отнюдь не стремились жертвовать собой в память русских жертв для спасения Вердена. Уже в конце марта 1919 г. французы приняли решение об эвакуации, вероломно отказав русской бригаде в погрузке на свои суда. Тимановский вынужден был повести своих людей в занятую румынами Бессарабию. Но французский командующий генерал Бертело приказал румынским войскам разоружить бригаду, на что генерал Тимановский пригрозил открытием огня и не допустил этого. Бригаде все же удалось погрузиться на станции Бугаз на суда и добраться до Новороссийска. Перед отплытием Николай Степанович направил письмо генералу д’Ансельму, в котором писал: «Исполняя все Ваши приказания по приказу генерала Деникина, я никогда не мог предполагать тех незаслуженных оскорблений и унижений, которые выпали на меня и на подчиненные мне части. Неужели только за то, что Добровольческая армия одна осталась верной союзникам?..»

Судьба других русских формирований, которые «союзники» бросили на произвол судьбы, была еще трагичнее. В бою под Канделем 50 кадет Одесского Великого князя Константина Константиновича корпуса, обращенного большевиками в концлагерь, и офицеры Овидиопольского отряда, не сумевшие эвакуироваться из Одессы, разбили многократно превосходящие силы красных под командой Котовского. Эта победа обескровила отряд, и он вместе с тысячами беженцев попытался найти пристанище в Румынии. Однако, «союзники»-румыны расставили на возвышенностях пулеметы и расстреляли спящий русский лагерь…

Характерно, что ни одно из белых правительств не получило официального признания «союзников». Врангелевское правительство было единственным, которое неожиданно признала Франция. Но это признание также было продиктовано вовсе далекими от дружества мотивами. Париж спасал дорогую ему ненавистницу России Польшу. А спасти ее от большевиков могла только армия Врангеля, ударив красным в тыл. Польшу Белые спасли. Но ни поляки, ни французы не пришли на помощь Белому Крыму. Польский диктатор Йозеф Пилсудский был предельно откровенен: «Да какой же нам смысл помогать вам? Пусть Россия еще погниет лет 50 под большевиками, а мы встанем на ноги и окрепнем!..»

«Поляки остались верны себе в своем двуличии», - констатировал Петр Николаевич. В ноябре 20-го, обходя фронт, Главнокомандующий обратился к Атаманцам с историческими словами: «Орлы! Оставив последними Новочеркасск, последними оставляете и русскую землю. Произошла катастрофа, в которой всегда ищут виновного. Но не я, и тем более, не вы виновники этой катастрофы; виноваты в ней только они, наши союзники, - и генерал прямо указал рукой на группу военных представителей Англии, США, Франции и Италии, стоявших неподалеку от него. - Если бы они вовремя оказали требуемую от них помощь, мы уже освободили бы русскую землю от красной нечисти. Если они не сделали этого теперь, что стоило бы им не очень больших усилий, то в будущем, может быть, все усилия мира не спасут ее от красного ига. Мы же сделали все, что было в наших силах в кровавой борьбе за судьбу нашей родины...»

Основных причин поражения Белого Движения наряду с предательской политикой «союзников» было несколько:

- Стратегическая. Разброс сил вместо собирания их в кулак, отсутствие укрепленных пунктов в тылу и закрепления освобожденных территорий в целом.

- Политическая. Отсутствие диктатуры в военное время и ставка на устроение государственной жизни лишь по окончании войны (созыв Учредительного собрания). Если большевики проводили мобилизацию, прибегая для этого даже к институту заложников (к примеру, многие военные специалисты, работавшие на красных, принуждены были к тому угрозой расправы над их семьями), то белые армии пополнялись преимущественно добровольцами, а в дальнейшем еще и пленными, которые были не надежны и то и дело переходили на другую сторону. В результате горстки добровольцев защищали города, переполненные «хороняками», кутившими в кофейнях, занимавшимися спекуляцией и т.д.

- Идеологическая. Лишь к концу борьбы Врангелем и Дитерихсом были сформулированы идейные основы Белого Движения. Но в основной период противостояния белые вожди выдвигали лозунги, которые мало что говорили не только народу, но даже самим офицерам. На вопрос, что обещает Белая армия тем же крестьянам, офицер мог ответить лишь общей формулой, что после победы будет созвано Учредительное собрание, которое все и решит. Но народ относился к «учредилке» презрительно, и его не утраивал ответ, что ключевой для него вопрос будет неведомо как решен кем-то и когда-то после.

- Духовная. Из триады «За Веру, Царя и Отечество» белые оставили лишь последнее слово. Если необходимость монархического лозунга в условиях отсутствия бесспорного наследника престола не могла быть однозначна, то Вера была, безусловно, необходимой опорой в войне, имеющей духовную первооснову. Это последнее понял лишь генерал М.К. Дитерихс. Именно Вера дала в свое время победу ополчению Минина и Пожарского. Именно Вера поможет победить через два десятилетия генералу Франко в Испании.

Тем не менее Белое Движение своей 5-летней борьбой явило великий подвиг противостояния русского народа поработителям Отечества, сумев спасти если не само его, то честь России, честь Русского имени.

О том же, что такое гражданская война, лучше всего расскажут «уста младенцев». 23 декабря 1923 г. в русской гимназии в чешском городе Моравска-Тршебова дети писали сочинение на тему «Мои воспоминания с 1917 года по день поступления в гимназию». К этой инициативе присоединились и другие учебные заведения русского рассеяния. К 1 марта 1925 г. в Прагу были доставлены 2400 сочинений: 500 рукописных страниц, авторам которых в 1917 г. было от 6 до 16 лет. Приведем отдельные цитаты этих, быть может, самых страшных свидетельств русской катастрофы:

«Нас заставили присягать Временному Правительству, но я отказался. Был целый скандал. Меня спросили, отчего я не хочу присягать. Я ответил, что я присягал Государю, которого я знал, а теперь меня заставляют присягать людям, которых я не знаю. Он (директор) прочитал мне нотацию, пожал руку и сказал: «Я Вас уважаю»».

«Вечером большевики поставили против нашего корпуса орудия и начали обстреливать училище. Наше отделения собралось в классе. Чтобы время быстрее шло, мы рассказывали различные истории, все старались казаться спокойными. Некоторым это не удавалось, и они, спрятавшись по углам, чтобы их никто не видел, плакали».

«Когда нас привезли в крепость и поставили в ряд для присяги большевикам, подошедший ко мне матрос спросил, сколько мне лет. Я сказал: девять, на что он выругался по-матросски и ударил меня своим кулаком в лицо. Очнулся я тогда, когда юнкера выходили из ворот. На том месте, где стояли юнкера, лежали убитые, и какой-то рабочий стаскивал сапоги. Я без оглядки бросился бежать к воротам, где меня еще в спину ударили прикладом».

«По каналам вылавливали посиневшие и распухшие маленькие трупы кадетов».

«И потянулись страшные памятные дни. По ночам, лежа в постели, жутко прислушиваешься к тишине. Вот слышен шум автомобиля. И сердце сжимается и бьется, как пойманная птичка. Этот автомобиль несет смерть... Так погиб дядя, так погибло много моих родных и знакомых....

«Матросы озверели и мучили ужасно офицеров. Я сам был свидетелем одного расстрела: привели трех мичманов, одного из них убили наповал, другому матрос выстрелил в лицо, тот остался без глаза и умолял добить, но матрос только смеялся и изредка колол его в живот. Третьему распороли живот и мучили, пока он не умер».

«Несколько большевиков избивали офицера чем попало: один колол его штыком, другой бил ружьем, третий поленом. Наконец, офицер упал в изнеможении, и они, разъярившись, как звери при виде крови, начали топтать его ногами».

«Помню жестокую расправу большевиками с офицерами Варнавинского полка в Новороссийске. Ночью офицерам привязали к ногам ядра и бросили с пристани в воду. Через некоторое время трупы начали всплывать и выбрасываться волнами на берег. После этого долгое время никто не покупал рыбу, так как стали в ней попадаться пальцы трупов».

«Я быстро подбежал к окну и увидел, как разъяренная толпа избивала старого полковника. Она сорвала с него погоны, кокарду и плевала в лицо. Я не мог больше смотреть на эти зверские лица. Через несколько часов долгого и мучительного ожидания я подошел к окну и увидел такую страшную картину, которую не забуду до смерти: этот старик полковник лежал изрубленный на части. Таких много я видел случаев, но не в состоянии их описывать».

«Расстрелы у нас были в неделю три раза: в четверг, субботу и воскресенье. И утром, когда мы шли на базар продавать вещи, видели огромную полосу крови на мостовой, которую лизали собаки».

«Офицеры устроили в Ставрополе восстание, но оно было открыто, всех ожидала несомненная смерть, казни проводили в юнкерском училище: вырывали ногти, отрезали уши, вырезали на коже погоны и лампасы».

«Пришли чекисты и стали выволакивать со двора ужасные посинелые трупы и на глазах у всех прохожих разрубать их на части, потом, лопатами, как сор, бросать на воз, и весь этот мусор людских тел, эти окровавленные куски мяса были увезены равнодушными китайцами. Впечатление было потрясающее, из телеги сочилась кровь, сквозь доски глядели два застывших глаза отрубленной головы, из другой дыры торчала женская рука и при каждом толчке начинала махать кистью. На дворе после этой операции остались кусочки кожи, кровь, косточки. И все это какая-то женщина очень спокойно, взяв метлу, смела в одну кучу и унесла».

«Добровольцы забрали Киев, и мой дедушка со мной пошел в чрезвычайку. Там был вырыт колодезь для крови, на стенах висели волосы».

«Большевики ушли, в город вступили поляки. Начались раскопки. На другой день я пошел в чека. Она занимала дом и сад. Все дорожки были открыты и там лежали отрезанные уши, скальпы, носы и другие части тела. На русском кладбище откопали трупы со связанными проволокой руками».

«Помню Владимирский собор в Киеве и в нем тридцать гробов и каждый гроб был занят или гимназистом, или юнкером. Помню крик дамы в том же соборе, когда она в кровавой каше мяса и костей по случайно найденному ею крестику, узнала сына».

«Мы получили известие, что отец убит большевиками в одном из боев. Привезли труп отца. В тот же день большевики заняли город. Несколько пьяных матросов, с ног до головы обвешанных оружием, бомбами и перевитых пулеметными лентами, ворвались в нашу квартиру с громкими криками и бранью: начался обыск. Все более или менее ценное быстро исчезло в поместительных карманах «борцов за свободу». Прижавшись к матери, дрожа всем телом, я с ужасом смотрел на пьяные, жестокие, злобные лица матросов. Даже иконы срывали эти богохульники, били их прикладами, топтали ногами. Добрались до комнаты, где лежало тело отца, окружили гроб, стали издеваться над телом. Мать и сестры стали умолять их не трогать мертвого. Но их мольбы еще более раздражали негодяев. Один из них ударил мать штыком в грудь, а сестру тут же расстреляли. Мой двоюродный брат, приехавший к нам в гости, попал на штык матроса. Матрос подбрасывал брата в воздух, как мячик, и ловил на штык... Матросы стали уходить. Один обернулся и, увидев меня, закричал: «А вот еще один!» ... Последовал удар прикладом по голове, и я упал без чувств. Очнувшись, услыхал чьи-то глухие стоны. Стонала мать. Через некоторое время она скончалась. Я почувствовал, что я остался один. Все близкое, родное, дорогое так безжалостно отобрали у меня. Хотелось плакать, но я не мог».

«Арестовали отца... Нам не дали даже попрощаться, сказав: «На том свете увидитесь». Пришли немцы... Отец вернулся. Опять большевики. Отец вновь попал в чрезвычайку, где заболел. Чтобы отец лег в больницу при тюрьме, нужно было сесть кому-нибудь из семьи на его место. Пришлось идти мне. Просидел две с половиной недели. За этот срок меня 4 раза пороли шомполами за то, что не хотел отказаться от своего отца...

В полночь за нами пришли красноармейцы, с которыми была одна женщина. Построив по росту, они отвели нас в подвал. Раздев нас догола (среди нас были и женщины), они отобрали несколько офицеров и поставили к стенке. Прогремели выстрелы, раздались стоны. После чего женщина-комиссар передала женщин красноармейцам для потехи у нас же на глазах... Ко мне подошла чекистка и сказала: «Какой ты красивый мальчик! Знаешь что, идем со мной на ночь, и ты будешь счастлив. Ты много узнаешь и станешь моим товарищем». Она грубо засмеялась и потащила меня в смежную комнату. Не помня себя, я закричал и заплакал. Она оттолкнула меня и сказала: «Уведите назад этого паршивца, я сегодня не в настроении»».

«Папа и мама просили его остаться, так как он был еще мальчиком. Но ничто не могло остановить его. О, как я завидовала ему... Настал день отъезда. Брат радостный, веселый, как никогда, что он идет защищать свою родину, прощался с нами. Никогда не забуду это ясное, правдивое лицо, такое мужественное и красивое... Я видела его в последний раз».

«Свет от пожара освещал церковь... на колокольне качались повешенные; их черные силуэты бросали страшную тень на стены церкви».

«Я очень испугался, когда пришли большевики, начали грабить и взяли моего дедушку, привязали его к столбу и начали мучить, ногти вынимать, пальцы рвать, руки выдергивать, ноги выдергивать, брови рвать, глаза колоть, и мне было очень жаль, очень, я не мог смотреть».

«Стали обыскивать, отца стащили с кровати, стали его ругать, оскорблять, стали забирать себе кресты... отец сказал: я грабителям не даю и ворам тоже не даю. Один красноармеец выхватил наган и смертельно его ранил. Мать прибежала из кухни и накинулась на них. Они ударили ее шашкой и убили наповал. Моя маленькая сестра вскочила и побежала к нам навстречу. Мы пустились бежать в дом. Прибегаем... все раскидано, а их уж нет. Похоронили мы их со слезами, и стали думать, как нам жить».

«С радостным лицом шли мы в бой, провожаемые родными... И трижды будь проклят тот, кто не сумел оценить нашей любви, кто не сумел поступиться своими предрассудками ради величия России».

«Чувствовать, что у себя на родине ты чужой, - это хуже всего на свете».

«Из России, как из дырявой бочки все больше и больше приливало красных. Помню выкрик одной старухи по их адресу: «У, проклятые! Ишь, понацепили красного тряпья, так и Россию кровью зальете, как себя бантами разукрасили».

«Россию посетил голод, мор и болезни, она сделалась худою, бедною, оборванною нищенкою. Бежали от нее и богатые, и бедные».

«Человечество не понимает, может быть, не может, может быть, не хочет понять кровавую драму, разыгранную на родине. Если бы оно перенесло хоть частицу того, что испытал и перечувствовал каждый русский, то на стоны, на призыв тех, кто остался в тисках палачей, ответило бы дружным криком против нечеловеческих страданий несчастных людей».

«…Пришел солдат, и нас куда-то повели. На вопрос, что с нами сделают, он, гладя меня по голове, ответил: «Расстреляют». Нас привели во двор, где стояло несколько китайцев с ружьями. Я не чувствовала страха. Я видела маму, которая шептала: «Россия, Россия…», и папу, сжимавшего мамину руку».

«У меня нет ничего собственного, кроме сознания, что я русский человек. Любовь и вера в Россию - это все наше богатство. Если и это потеряем, то жизнь будет для нас бесцельной».

«Там начали есть человеческое мясо, и часто бывали случаи, что на улицах устраивали капканы, ловили людей, делали из них кушанья и продавали на базарах».

«Я почувствовал, что в сердце у меня выросла большая немая боль, которую нельзя ни передать словами, ни описать. Вместе с гибелью семейного очага, я увидел разбитым и мой духовный мир. Я упрекал себя, что я перестал любить людей».

«Я стал почти психопатом, стал нравственным калекой; малограмотный, озлобленный, ожесточенный на всех, запуганный как лесной волк; я хуже волка… вера рухнула, нравственность пала, все люди ложь, гнусная ложь, хочется бежать, бежать без оглядки, но куда я побегу без средств, без знаний… о, будь все проклято!»

«Боже, Боже! мои горькие слезы остались чужды для всех. Гибни, пропадай, тони в грязи, черт с тобой. Но ведь я не один, нас много калек и от имени всех нас приношу ужасное юношеское проклятие. О, как больно, больно!»

«Родная, милая, далекая Россия, слышишь ли Ты, что здесь есть люди, которые жаждут Тебя и молятся за Твое спасение?»

«Господи, спаси и сохрани Россию. Не дай погибнуть народу Твоему православному!»

2. Красный террор – как фундамент советского строя

Смертная казнь была официально отменена большевиками 26 ноября 1917 г. на II Съезде Советов. Однако уже 17 декабря 1917 г. Л.Д. Троцкий заявил: «Вам следует знать, что не позднее чем через месяц террор примет очень сильные формы по примеру великих французских революционеров. Врагов наших будет ждать гильотина, а не только тюрьма». 20 декабря 1917 г. большевики учредили Всероссийскую Чрезвычайную Комиссию (ВЧК), задачей которой было обеспечение безопасности «молодого советского государства». К осени 1918 г. в подконтрольной Совнаркому части России действовало уже 40 губернских и 365 уездных чрезвычайных комиссий. 21 февраля 1918 г. СНК издал декрет «Социалистическое отечество в опасности!», который постановлял, что «неприятельские агенты, спекулянты, громилы, хулиганы, контрреволюционные агитаторы, германские шпионы расстреливаются на месте преступления». На основании этого декрета ВЧК объявила, что «контрреволюционные агитаторы… все бегущие на Дон для поступления в контрреволюционные войска… будут беспощадно расстреливаться отрядом комиссии на месте преступления». 13 июня был принят декрет о восстановлении смертной казни. 26 июня Ленин призывал петроградского градоначальника Зиновьева «поощрять энергию и массовидность террора». 4-10 июля на V Съезде Советов к массовому террору призвал Я.М. Свердлов. 30 августа эсером Леонидом Канегиссером был убит глава Петроградской ЧК Моисей Соломонович Урицкий. В тот же день во время выступления на митинге был ранен В.И. Ленин. В покушении на него обвинили эсерку Фанни Каплан, но версия эта весьма сомнительна: полуслепая женщина едва ли могла попасть в «вождя мирового пролетариата». Каплан была немедленно арестована и расстреляна, труп ее был сожжен. Таким образом, концы были обрублены, и доискиваться до настоящих организаторов покушения никто не стал. Гораздо важнее было использовать оное для запуска маховика террора, якобы «ответного»…

31 августа глава ВЧК, польский революционер Феликс Эдмундович Дзержинский и его заместитель, латышский революционер Яков Христофорович Петерс, составили обращение «К рабочему классу», в котором призывали: «Пусть рабочий класс раздавит массовым террором гидру контрреволюции! Пусть враги рабочего класса знают, что каждый задержанный с оружием в руках будет расстрелян на месте, что каждый, кто осмелится на малейшую пропаганду против советской власти, будет немедленно арестован и заключен в концентрационный лагерь!»

2 сентября ВЦИК по инициативе председателя Я.М. Свердлова, ставшего на время болезни Ленина фактическим главой государства, принял резолюцию о красном терроре. В этот же день в Петрограде по официальному сообщению было расстреляно 512 человек (почти все офицеры). Еще 400 офицеров расстреляли в Кронштадте. Также в Финском заливе были затоплены две баржи, наполненные офицерами. В общей сложности было убито порядка 1300 человек. В Москве за первые числа сентября казнили 765 человек. Далее в Петровском парке расстреливали по 10–15 человек ежедневно.

3 сентября вышел приказ о заложниках наркома НКВД РСФСР Григория Петровского.

Представление о том, что представлял собой институт «заложничества» на советский манер, дает следующий документ, один из многих аналогичных, опубликованный в первом номере «Еженедельника ВЧК» (от 22 сентября 1918 г.) в рубрике «Красный террор»:

«Объявление всем гражданам города Торжка и уезда

Наемники капитала направили руку на вождей Российского пролетариата. - В Москве ранен председатель Совета народных комиссаров Владимир Ленин, в Петрограде убит товарищ Урицкий. - Пролетариат не должен допустить, чтобы его вожди умирали от злодейских грязных рук наймитов контрреволюционеров, и на террор должен ответить террором. За голову и жизнь одного из наших вождей должны слететь сотни голов буржуазии и всех ее приспешников. Доведя об этом до сведения граждан города и уезда, Новоторжская Чрезвычайная комиссия уведомляет, что ею арестованы и заключены в тюрьму - как заложники - поименованные ниже представители буржуазии и их пособники: правые эсеры и меньшевики. При малейшем контрреволюционном выступлении, направленном против Советов, при всяком покушении на вождей рабочего класса - эти лица Чрезвычайной комиссией будут немедленно расстреляны.

Список заложников

Грабинский Константин Васильевич - директор завода «Козьминых».

Головнин Василий Петрович - директор завода Головнина.

Раевский Сергей Петрович - священник церкви Вознесения.

Горбылев Иван Иванович - купец.

Архимандрит Симон - настоятель мужского монастыря.

Головнин Александр Иванович - владелец кожевенного завода.

Новоселов Василий Ефремович - заводчик-инженер.

Гонский Бруно Адольфович - офицер, правый эсер.

Петров Семен Филиппович - офицер, правый эсер.

Цвелев Михаил Степанович - инженер, купец.

Щукин Иван Петрович - отставной артиллерист, капитан, правый.

Панничкин Сергей Иванович - бывший охранник дворцовой полиции.

Мельников Ефрем Александрович - маклер, правый.

Анитов Николай Дмитриевич - правый соц. - револ.

Поляков Николай Иванович - купец, черносотенник.

Грабицкий Николай Васильевич - купец, спекулянт.

Гармонов Илья Александрович - правый эсер.

Прохоров Яков Егорович - купец.

Председатель Новоторжской Чрезвычайной комиссии М. Клюев

Члены комиссии: И. Шибаев, Цветков».

Т.е. за чье-то возможное преступление должны были отвечать не родные потенциального преступника, а масса людей, не имеющих ни к нему, ни к какому-либо умыслу ни малейшего отношения, «провинившихся» лишь своей социальной принадлежностью.

Сетуя, что расстрелы происходят недостаточно массово, Петровский в своем распоряжении указывал: «Расхлябанности и миндальничанью должен быть немедленно положен конец… …Из буржуазии и офицерства должно быть взято значительное количество заложников. При малейших попытках сопротивления должен применяться массовый расстрел. Местные губисполкомы должны проявить в этом направлении особую инициативу… …Ни малейших колебаний, ни малейшей нерешительности в применении массового террора!» Далее следовал список категорий, которые следовало расстреливать:

1. Всех бывших жандармских офицеров по специальному списку, утвержденному ВЧК.

2. Всех подозрительных по деятельности жандармских и полицейских офицеров соответственно результатам обыска.

3. Всех имеющих оружие без разрешения, если нет на лицо смягчающих обстоятельств (например, членство в революционной Советской партии или рабочей организации).

4. Всех с обнаруженными фальшивыми документами, если они подозреваются в контрреволюционной деятельности. В сомнительных случаях дела должны быть переданы на окончательное рассмотрение ВЧК.

5. Изобличение в сношениях с преступной целью с российскими и иностранными контрреволюционерами и их организациями, как находящимися на территории Советской России, так и вне ее.

6. Всех активных членов партии социалистов-революционеров центра и правых.

7. Всех активных деятелей к/революционных партий (кадеты, октябристы и проч.).

Аресту с последующим заключением в концентрационный лагерь надлежало подвергнуть:

1. Всех призывающих и организующих политические забастовки и другие активные выступления для свержения Советской власти, если они не подвергнуты расстрелу.

2. Всех подозрительных согласно данным обыскам и не имеющих определенных занятий бывших офицеров.

3. Всех известных руководителей буржуазной и помещичьей контрреволюции.

4. Всех членов бывших патриотических и черносотенных организаций.

5. Всех без исключения членов партий с.-р. центра и правых, народных социалистов, кадетов и прочих контрреволюционеров.

6. Активных членов партии меньшевиков

«Должны быть произведены массовые обыски и аресты среди буржуазии, арестованные буржуа должны быть объявлены заложниками и заключены в концлагерь, где для них должны быть организованы принудительные работы. В целях терроризации буржуазии следует также применять выселение буржуазии, давая на выезд самый короткий срок (24-36 часов)…» - резюмировал нарком.

5 сентября вышло постановление Совнаркома РСФСР (заседание вел Я.М. Свердлов) о красном терроре, где предписывалось изолировать классовых врагов в концлагерях, расстреливать всех «прикосновенных к белогвардейским организациям» и публиковать их имена. В те же дни ЦК РКП(б) и ВЧК разработали совместную инструкцию, в которой предлагалось: «Расстреливать всех контрреволюционеров. Предоставить районам право самостоятельно расстреливать. Взять заложников, устроить в районах концентрационные лагери. Сегодня же ночью Президиуму ВЧК рассмотреть дела контрреволюции и всех явных контрреволюционеров расстрелять. То же сделать районным ЧК. Принять меры, чтобы трупы не попадали в нежелательные руки».

Советская пресса захлебывалась ненавистью. «Убит Урицкий. На единичный террор наших врагов мы должны ответить массовым террором... За смерть одного нашего борца должны поплатиться жизнью тысячи врагов... …мы выпустим это море крови. Кровь за кровь. Без пощады, без сострадания мы будем избивать врагов десятками, сотнями. Пусть их наберутся тысячи. Пусть они захлебнутся в собственной крови!» - призывала «Красная газета». Газета «Правда» писала: «Трудящиеся, настал час, когда мы должны уничтожить буржуазию, если мы не хотим, чтобы буржуазия уничтожила нас. Наши города должны быть беспощадно очищены от буржуазной гнили. Все эти господа будут поставлены на учет и те из них, кто представляет опасность для революционного класса, уничтожены… …Гимном рабочего класса отныне будет песнь ненависти и мести!» Не отставали и другие издания.

Террор стал подлинным фундаментом советской государственной системы и основой большевистской идеологии. Д.и.н. Сергей Владимирович Волков в предисловии к книге «Красный террор глазами очевидцев» указывает:

«Подлинный террор (в смысле «запугивание») не равнозначен понятию «массовые репрессии», он подразумевает внушение тотального страха не реальным борцам с режимом (те и так знают о последствиях и готовы к ним), а целым социальным, конфессиональным или этническим общностям…

…Специфика политики большевиков 1917–1922 гг. состояла в установке, согласно которой люди подлежали уничтожению по самому факту принадлежности к определенным социальным слоям, кроме тех их представителей, кто «докажет делом» преданность советской власти. Именно эта черта всячески затушевывалась (с тех пор, как стало возможным об этом говорить) представителями советско-коммунистической пропаганды и их последователями, которые, смешивая совершенно разные понятия, стремились «растворить» эти специфические социальные устремления большевиков в общей массе «жестокостей» Гражданской войны и приравнять «красный» и «белый» террор. При этом зачастую под «белым террором» понимается любое сопротивление захвату власти большевиками, и «белый террор», таким образом, представляют причиной красного («не сопротивлялись бы - не пришлось бы расстреливать»).

Гражданские, как и всякие «нерегулярные» войны, действительно обычно отличаются относительно более жестоким характером. Такие действия, как расстрелы пленных, бессудные расправы с политическими противниками, взятие заложников и т. д., бывают в большей или меньшей степени характерны для всех воюющих сторон. В российской Гражданской войне белым тоже случалось это делать, в особенности отдельным лицам, мстящим за вырезанные семьи и т. п. Однако суть дела состоит в том, что красная установка подразумевала по возможности полную ликвидацию «вредных» сословий и групп населения, а белая - ликвидацию носителей такой установки.

Принципиальное различие этих позиций вытекает из столь же принципиальной разницы целей борьбы: «мировая революция» против «Единой и Неделимой России», идея классовой борьбы против идеи национального единства в борьбе с внешним врагом. Если первое по необходимости предполагает и требует истребления сотен тысяч, если не миллионов людей (самых разных убеждений), то второе - лишь ликвидации функционеров проповедующей это конкретной партии. Отсюда и не сравнимые между собой масштабы репрессий. Любопытно, что ревнителей большевистской доктрины никогда не смущала очевидная абсурдность задач «белого террора» с точки зрения их же собственной трактовки событий как борьбы «рабочих и крестьян» против «буржуазии и помещиков». «Буржуазию», как довольно малочисленный слой общества, физически истребить в принципе возможно, однако ей самой сделать то же самое с «рабочими и крестьянами» не только не возможно, но и - с точки зрения ее «классовых» интересов - просто нет никакого резона (трудно представить себе фабриканта, мечтающего перебить своих рабочих)…

…Следует признать, что политика «красного террора» продемонстрировала свою исключительную эффективность, и с точки зрения интересов большевистской партии была не только полностью оправданной, но и единственно возможной. Не оставляя представителям образованных слоев (практически поголовно зачисленным в «буржуазию») иной возможности спастись, кроме как активно поддержав «дело революции», она сделала возможным и службу большевикам кадровых офицеров, и массовую вербовку в «сексоты», и взаимное «на опережение» доносительство культурной элиты, и т. д. Как заметил по этому поводу Троцкий: «Террор как демонстрация силы и воли рабочего класса получит свое историческое оправдание именно в том факте, что пролетариату удалось сломить политическую волю интеллигенции»».

Изначально большевистские вожди нисколько не пытались скрывать своей людоедской политики, прямо декларируя необходимость массового террора и бравируя беспощадностью.

«Необходимо произвести беспощадный массовый террор против кулаков, попов и белогвардейцев; сомнительных запереть в концентрационный лагерь вне города», - требовал Ленин от пензенского губисполкома. «Вести и провести беспощадную и террористическую борьбу и войну против крестьянской и иной буржуазии, - указывалось в другом распоряжении. - Расстреливать заговорщиков и колеблющихся, никого не спрашивая и не допуская идиотской судебной волокиты». Он лично составил набросок дополнительного параграфа Уголовного кодекса, в пояснении к которому указывал: «Основная мысль, надеюсь ясна, несмотря на все недостатки черняка: открыто выставить принципиальное и политически правдивое (а не только юридически-узкое) положение, мотивирующее суть и оправдание террора, его необходимость, его пределы. Суд должен не устранить террор; обещать это было бы самообманом или обманом, а обосновать и узаконить его принципиально, ясно, без фальши и без прикрас. Формулировать надо как можно шире, ибо только революционное правосознание и революционная совесть поставят условия применения на деле, более или менее широкого».

В августе 1920 г. глава советского государства писал Э.М. Склянскому по поводу плана действия в Латвии и Эстонии: «Прекрасный план! Доканчивайте его вместе с Дзержинским. Под видом «зеленых» (мы потом на них свалим) пройдем на 10-20 верст и перевешаем кулаков, попов, помещиков. Премия: 100.000 р. за повешенного».

Ленину же принадлежит лаконичная формула террора: «Террор - это средство убеждения».

«Законы 3 и 5 сентября наконец-то наделили нас законными правами на то, против чего возражали до сих пор некоторые товарищи по партии, на то, чтобы кончать немедленно, не испрашивая ничьего разрешения, с контрреволюционной сволочью», - удовлетворенно констатировал Дзержинский, комментируя декрет о Красном терроре.

«Мы должны увлечь за собой 90 млн. из ста, населяющих Советскую Россию. С остальными нельзя говорить - их надо уничтожать», - заявлял Зиновьев. Он же призывал расстреливать за один лишь «не пролетарский» внешний вид. Однако, соратники заметили увлекшемуся Григорию Евсеевичу, что и сам он одет не как пролетарий.

Мартын Лацис, начальник отдела ВЧК по борьбе с контрреволюцией формулировал «смысл и суть Красного террора» следующим образом: «Мы не ведем войны против отдельных лиц, мы истребляем буржуазию как класс. Не ищите на следствии материала и доказательств того, что обвиняемый действовал делом или словом против советской власти. Первый вопрос, который вы должны ему предложить, какого он происхождения, воспитания, образования или профессии. Эти вопросы и должны определить судьбу обвиняемого».

Ему вторил уполномоченный ВЧК в Кунгурской ЧК Гольдин: «Ты, коммунист, имеешь право убить какого угодно провокатора и саботажника, если он в бою мешает тебе пройти по трупам к победе».

Прямолинейна была и большевистская пресса. Так, к примеру, газета «Народная Власть» 24 января 1919 г. заявляла: «Для расстрела нам не нужно ни доказательств, ни допросов, ни подозрений. Мы находим нужным расстреливать и расстреливаем. Вот и все».

Расстреливать «народная власть» начала, конечно, не в сентябре 1918 г. А с первых дней своего существования. В первую очередь, расправлялись с офицерами, трупами которых были завалены, по воспоминаниям очевидцев, железнодорожные станции. В Ялте после занятия ее 13 января 1918 г. большевиками арестованных офицеров доставляли на стоявшие в порту миноносцы, с которых отправляли или прямо к расстрелу на мол, или же помещали на 1–2 дня в здание агентства Российского общества пароходства, откуда почти все арестованные в конце концов выводились все-таки на тот же мол и там убивались. В ялтинской бойне едва не погиб барон П.Н. Врангель. Он был арестован вместе с шурином, с ним под арест отправилась и его жена, Ольга Михайловна, бывшая сестрой милосердия на фронте. Вот, что пишет об этом страшном эпизоде сын Врангеля, Алексей Петрович: «Их привезли в гавань, наводненную жаждущими расправы толпами. Автомобиль подъехал к стоящему у причала кораблю. Когда они вышли, их глазам предстало ужасное зрелище: вокруг лежали расчлененные тела. Опьяненная видом крови толпа матросов и оборванцев вопила: «Кровопийцы! В воду их!» Некоторых, как выяснилось, столкнули в воду с волнолома, привязав к ногам груз…» Врангель убеждал жену отправиться домой, но, едва решившись последовать его настояниям, Ольга Михайловна почти тотчас вернулась: на ее глазах толпа четвертовала офицера. Чудом барон избег подобной участи.

Не менее кровавыми были расправы в других городах Крыма и в Севастополе. Еще один уцелевший офицер Н.Н. Крищевский вспоминал: «…в эту ночь решено было убивать только морских офицеров и то преимущественно тех, кто бывал членом Морского суда. Сухопутных офицеров было убито восемь - по ошибке. Однако в феврале 1918 г. матросы исправили свою ошибку, убив в Севастополе свыше 800 офицеров.

Севастопольский Совет раб. деп. умышленно бездействовал. Туда бежали люди, бежали известные революционеры, молили, просили, требовали помощи, прекращения убийств, одним словом, Совета, но Совет безмолвствовал: им теперь фактически руководила некая Островская, вдохновительница убийств, да чувствовалась паника перед матросской вольницей.

И лишь на другой день, когда замученные офицеры были на дне Южной бухты, Совет выразил «порицание» убийцам…

Всего погибло 128 отличных офицеров».

В общей сложности за две ночи 22−24 февраля 1918 г. было убито от 250 до 600−800 человек. В том числе женщин, стариков и детей.

С 15 по 17 января на Евпаторийском рейде было убито и утоплено не менее 300 человек. На гидрокрейсере «Румыния» жертв или расстреливали на палубе или, связав по рукам и ногам, бросали за борт. Раненого штабс-капитана Новицкого привели в чувство, перевязали и тогда бросили в топку. С берега за этой жуткой расправой наблюдали жена и 12-летний сын офицера…

На транспорте «Трувор» казни были еще страшнее. Как сообщает севастопольский исследователь Дмитрий Витальевич Соколов, «по распоряжению членов революционного трибунала к открытому люку подходили матросы и по фамилии вызывали на палубу жертву. Вызванного под конвоем проводили через всю палубу и вели на так называемое «лобное место». Здесь жертву окружали со всех сторон вооруженные матросы, раздевали, рубили руки и ноги, отрезали нос, уши, половые органы, и сбрасывали в море. После этого палубу смывали водой, удаляя следы крови. Казни продолжались целую ночь, а в среднем каждая экзекуция длилась 15-20 минут. Во время казней с палубы в трюм доносились неистовые крики, и для того, чтобы их заглушить, транспорт «Трувор» пускал в ход машины и как бы уходил от берегов Евпатории в море».

Особенно отличились в этой бойне сестры Немич. «Антонина, Варвара и Иулиания (Юлия) входили в состав трибунала, разбиравшего дела арестованных, - пишет Соколов. - «Революционное правосудие» сестрам помогали вершить супруг Иулиании, солдат Василий Матвеев, и сожитель Антонины, Феоктист Андриади. Обязанности среди палачей распределялись следующим образом: Иулиания допрашивала заключенных и оценивала степень «контрреволюционности», а ее муж определял «буржуазность». Антонина следила за исполнением приговоров, а по некоторым сведениям, лично участвовала в расправах».

В Феодосии в те дни было убито свыше 60 человек. В Симферополе жертвы исчислялись сотнями…

Куда более масштабны были расправы в Киеве, захваченном большевиками в конце января 1918 г. По разным оценкам краткое первое владычество коммунистов стоило городу от двух до пяти тысяч жизней. Как вспоминал проф. Н.М. Могилянский: «Началась в самом прямом смысле отвратительная бойня, избиение вне всякого разбора, суда или следствия оставшегося в городе русского офицерства… Из гостиниц и частных квартир потащили несчастных офицеров буквально на убой в «штаб Духонина» - ироническое название Мариинского парка - излюбленное место казни, где погибли сотни офицеров Русской армии. Казнили где попало: на площадке перед Дворцом, и по дороге на Александровском спуске, а то и просто где и как попало… Выходя гулять на Владимирскую горку, я каждый день натыкался на новые трупы, на разбросанные по дорожкам свежие человеческие мозги, свежие лужи крови у стен Михайловского монастыря и на спуске между монастырем и водопроводной башней».

В конце марта - начале апреля 1918 г. произошел «погром буржуазии» в Благовещенске. Погибло порядка 1500 офицеров, служащих и коммерсантов. По свидетельству английского генерала А. Нокса, были найдены офицеры с граммофонными иглами под ногтями, с вырванными глазами, со следами гвоздей на плечах, на месте эполет.

То же происходило и в других местах захваченной державы.

13 июня 1918 г. в лесу под Пермью был убит находившийся в ссылке Великий князь Михаил Александрович и его секретарь Н.Н. Джонсон. Факт их казни большевики скрывали, а точное место убиения по сей день неизвестно.

Чуть больше месяца спустя, 17 июля 1918 г. в Екатеринбурге была убита Царская семья.

Керенский, сперва обещавший царственным узникам дать им уехать в Ливадию, отправил их в ссылку в Тобольск. Здесь содержание Семьи последнего Императора было еще относительно уважительным. При ней оставались верные слуги, сохранялась возможность письменного сношения с внешним миром. Государь с болью следил за разворачивающейся в России трагедией. Трагедию собственную и он, и вся Семья принимали с величайшим смирением и достоинством, наказывая верным не мстить за них.

Верные тем временем искали способ вызволить Царя из заточения. В Петрограде искал союзников в этом замысле К.-Г. Маннергейм, в Елабуге те же поиски вел будущий командир Ижевско-Воткинской дивизии Викторин Михайлович Молчанов. Последний вспоминал: «Пока он был жив, я старался выяснить, нет ли какой-нибудь офицерской организации, которая хотела его спасти, но не мог ничего найти… …Все крестьяне, с которыми я разговаривал, очень горевали по поводу убийства Государя Императора и всей его Семьи. Наши солдаты, конечно, тоже. Но после того, как мы узнали, что Государь Император убит, у нас больше не было надежды на восстановление Монархии, хотя большинство из нас, особенно офицеры, были монархистами. Мы не видели никакого возможного приемника».

Попытки спасти Царскую семью предпринимались офицером Крымского Конного Ее Величества Государыни Императрицы Александры Феодоровны полка Сергеем Владимировичем Марковым и его единомышленниками, Николаем Кирилловичем Татищевым, Георгием Михайловичем Осоргиным, Владимиром Сергеевичем Трубецким, а также группой русского поэта штабс-капитана Павла Петровича Булыгина. Один из первых Добровольцев, он был ранен и контужен в дни Ледяного похода. Оправившись от ран, офицер-монархист, одержимый идеей спасения своего монарха, поспешил в Крым, где в это время жила Вдовствующая Императрица Мария Федоровна, и предложил ей свои услуги. С ее благословения он отправился в Москву, где собрал группу офицеров для рискованной экспедиции по вызволению из заточения Царской Семьи. Однако, ЧК удалось направить их по ложному следу. Чувствуя неладное, Павел Петрович отправился на разведку в Екатеринбург. Здесь его схватили прямо на вокзале и поместили в тюрьму. Однако, через десять дней поэту удалось бежать.

С приходом к власти большевиков положение царственных узников значительно ухудшилось. Из Тобольска их перевезли в Екатеринбург, где заточили в доме инженера Ипатьева. Когда-то в Ипатьевском монастыре был призван на престол первый Романов. По замыслу убийц завершиться история династии должна была в доме с тем же названием. В Екатеринбурге Царскую семью охраняли уже красноармейцы. Если некоторые из них еще сохраняли в себе остатки человеческого образа, то другие вели себя совершенно разнузданно, особенно в отношении Царевен. Похабные шутки и такого же свойства рисунки на стенах доставляли последним немало нравственных страданий. Кроме того, процветало пьянство и воровство.

Однако, эти забубенные души показались большевикам недостаточно надежными для замысленного злодеяния. Тем более, что кротость царственных узников умягчала даже их. 4 июля 1918 г. охрана Царской семьи была передана члену коллегии Уральской областной ЧК Якову Михайловичу (Янкелю Хаимовичу) Юровскому. Помощником коменданта «дома особого назначения» стал сотрудник областной ЧК Г.П. Никулин. В начале июля 1918 г. уральский военный комиссар Филипп Исаевич (Шая Ицкович) Голощекин выехал в Москву для решения вопроса о дальнейшей судьбе узников. В столице будущей цареубийца остановился у Я.М. Свердлова, с которым он, как и Юровский, был близко знаком еще со времен совместной революционной деятельности на Урале. В Екатеринбург он вернулся 14 июля, а два дня спустя Президиум Уральского областного Совета принял решение о расстреле Царской семьи – ввиду приближения к городу Белой армии и угрозы освобождения узников.

По официальной версии это решение было принято без ведома Москвы. Однако, очевидно, что санкцию – пусть и не оформленную документально – Голощекин во время своей командировки получил. Колчаковский следователь Н.А. Соколов приводит этому следующее доказательство: «18 июля Яков Свердлов сказал, что из Екатеринбурга выслан в Москву специальный курьер с документами о раскрытом заговоре контрреволюционеров, намеревавшихся спасти Императора, и что в распоряжении цика уже имеются дневники и письма царской семьи.

Документы о заговоре никогда не отправлялись к Свердлову из Екатеринбурга по той причине, что такого заговора не существовало.

Дневники же и письма царской семьи были действительно доставлены к Свердлову, но 18 июля он их у себя не имел и никак иметь не мог.

Он снова солгал. Так говорят логика и факты…

…Дневники и письма царской семьи были при ней в доме Ипатьева. Нет сомнения, для Царя письма к нему Императрицы были самым ценным. Как же можно было раньше убийства взять у него эти письма? Сделать это - раскрыть умысел убийства.

Эти письма взяли у Царя, перешагнув через его труп.

Убийство случилось в ночь на 17 июля.

18 июля Свердлов не мог иметь у себя ни дневников, ни писем царской семьи. Чтобы это понять, надо только посмотреть на географическую карту России: там обозначено, сколько верст от Екатеринбурга до Москвы.

Эти весьма ценные предметы были отправлены к Свердлову с особым курьером. Им был Яков Юровский, выехавший с ними из Екатеринбурга 19 июля…

…Что же означает ложь Свердлова?

Между 4 и 14 июля, когда Шая Голощекин был в Москве и жил в квартире Свердлова, судьба царской семьи была решена.

Свердлов тогда же приказал Голощекину доставить к нему после убийства семьи все интимные документы. Несомненно, было решено, что их доставит надежный специальный курьер.

18 июля Свердлов получил шифрованную телеграмму. Царская семья была убита. Свердлов торжествовал кровавую победу над беззащитными людьми и в радости сердца опрометчиво похвастал тем, чем еще не обладал.

Этой своей оплошностью он сам определил свое место: самого главного среди других соучастников убийства».

Царственные мученики были расстреляны ночью. Их разбудили и велели спуститься в подвал под предлогом тревожной ситуации в городе. Когда узники оказались в отведенной для казни комнате, им был объявлен приговор. Сразу после этого началась беспорядочная стрельба. Государь и Наследник, которого отец нес на руках, так как 13-летний Цесаревич не мог ходить из-за обострившейся болезни, погибли сразу. Остальных палачи добивали штыками. Тела вывезли на грузовиках из города. Судьба останков Царской Семьи доныне остается предметом споров. Один из палачей, Петр (Пинхус) Лазаревич Войков, который незадолго до злодеяния дважды требовал выдать ему 11 пудов серной кислоты, видимо, для уничтожения трупов, заявлял в дальнейшем, что «мир никогда не узнает, что мы сделали с Царской Семьей». Себе цареубийца оставил «сувенир» - кольцо с пальца убитой Императрицы, которым он хвастал.

Вместе с Августейшими узниками были убиты четверо верных: доктор Е.С. Боткин, камер-лакей А.Е. Трупп, горничная императрицы А.С. Демидова, повар И.М. Харитонов.

Военный врач Русско-японской войны и личный медик Царской семьи, отец двух офицеров, один из которых погиб на фронте Первой мировой, Евгений Сергеевич Боткин, после ареста своих царственных пациентов пожелал до конца разделить их судьбу. В Тобольске он преподавал младшим детям русскую словесность и биологию. Живя в отличие от Августейших узников «на вольном положении», в отдельной квартире, Евгений Сергеевич открыл бесплатную медицинскую практику для местных жителей, никому не отказывая и ни от кого не принимая вознаграждения.

Праведный доктор мог бы и дальше продолжать свою практику, но он предпочел отправиться вместе Государем в Екатеринбург. При прощании с собственными детьми он перекрестил дочь и сына, поцеловал их и сказал: «В этот час я должен быть с Их Величествами… Может быть, мы больше никогда не увидимся… Да благословит вас Бог, дети мои!»

В Екатеринбурге Евгений Сергеевич стремился всячески облегчить участь Августейших узников, выступая ходатаем об их нуждах перед большевиками. Как вспоминал палач Яков Юровский, «доктор Боткин был верный друг семьи. Во всех случаях по тем или иным нуждам семьи он выступал ходатаем. Он был душой и телом предан семье и переживал вместе с семьей Романовых тяжесть их жизни».

Большевики, впрочем, успели предложить Боткину отвергнуть избранный крест, покинуть Царскую семью. Иоганн Мейер, член Совета Уральского Управления, вспоминал об этом предложении: «Слушайте, доктор, революционный штаб решил вас отпустить. Вы врач… Вы можете в Москве взять управление больницей или открыть собственную практику. Мы вам дадим рекомендации…». В ответ прозвучал спокойный, исполненный высокого достоинства отказ: «…Я дал Царю мое честное слово оставаться при Нем до тех пор, пока Он жив. Для человека моего положения невозможно не сдержать такого слова. Я также не смогу оставить Наследника. Как я могу совместить это со своей совестью? Вы все должны это понять. …Там, в этом доме, цветут великие души России… Я благодарю вас, господа, но я остаюсь с Царем!»

«Выстрелом в голову я прикончил его», - не преминул «похвалиться» Юровский расправой над праведным доктором…

Ранее, сразу по прибытии в Екатеринбург, чекисты арестовали других преданных слуг: адъютанта князя И.Л. Татищева и гофмаршала князя В.А. Долгорукова, камердинера Александры Федоровны А.А. Волкова, ее камер-фрейлину княгиню А.В. Гендрикову и придворную лектрису Е.А. Шнейдер. Также уже в доме Ипатьева были арестованы матросы Иван Сиднев и Климент Нагорный, которые возмутились, увидев, как охранники украли цепочку Государыни. Все они, не считая бежавшего Волкова, были убиты.

6 июля бывшие матросы Гвардейского экипажа Сиднев и Нагорный были отведены за город в безлюдное место и тайно, в спину, убиты «за предательство дела революции» - как было указано в постановлении об их казни. Трупы бросили не захороненными. Когда Екатеринбург был занят белыми полуразложившиеся и исклеванные птицами тела мучеников были найдены и торжественно погребены у церкви Всех Скорбящих. Могилы были уничтожены, а на месте кладбища разбит городской парк.

Татищев и Долгоруков были расстреляны в Екатеринбурге 10 июля. «У ворот тюремной ограды их встретили вооруженные палачи из чрезвычайной следственной комиссии, которые отвели Татищева и Долгорукова за Ивановское кладбище в глухое место, где обычно, по выражению деятелей чрезвычайки, «люди выводились в расход». Там оба верных своему долгу и присяге генерала были пристрелены и трупы их бросили, даже не зарыв. Тело графини Анастасии Васильевны Гендриковой еще совершенно не подверглось разложению: оно было крепкое, белое, а ногти давали даже розоватый оттенок. Следов пулевых ранений на теле не оказалось. Смерть последовала от страшного удара прикладом в левую часть головы сзади: часть лобовой, височная, половина темянной кости были совершенно снесены и весь мозг из головы выпал. Но вся правая сторона головы и все лицо остались целы и сохранили полную узнаваемость», - сообщал М.К. Дитерихс.

Гендрикова и Шнейдер после расстрела Царской семьи были переведены в Пермь. Здесь их приговорили к казни как заложников. Приговор был приведен в исполнение в ночь с 3 на 4 сентября.

Не пощадили и кормилицу Государя. Проживавшая в Тосно пожилая крестьянка, Мария Смолина, была расстреляна вместе с мужем и дочерью в октябре 1918 г.

18 июля в Алапаевске живыми были сброшены в шахту Великая княгиня Елизавета Федоровна и инокиня Варвара, князья Иоанн, Игорь и Константин Константиновичи, князь Владимир Палей, Великий князь Сергей Михайлович (он единственный был застрелен, т.к. попытался напасть на палачей) и его управляющий Федор Ремез. Шахту убийцы забросали гранатами, но мученики остались живы. Еще несколько дней окрестные жители слышали, как из-под земли доносились их голоса, певшие псалмы.

Последних Романовых, не покинувших Россию и оказавшихся в заточении, убили в январе 1919 г. Заключенные в Петропавловской крепости Великие князья Павел Александрович, Дмитрий Константинович, Николай Михайлович и Георгий Михайлович были расстреляны, как заложники, в ответ на убийство вождей немецких коммунистов Розы Люксембург и Карла Либкнехта в Германии. Точное место их захоронения неизвестно.

Такова была кровавая прелюдия официально провозглашенного Красного террора. «Фактически большевики молились на опыт якобинцев в период Великой французской революции, - отмечает историк Алексей Георгиевич Тепляков в интервью «Царьград-медиа». - А между собой говорили, что якобинцы поздно террор начали и применяли недостаточно широко. Парижская коммуна вообще его не применяла, в самый последний момент только начали заложников казнить, и поэтому проиграли. Для большевиков красный террор был именно доктринальной вещью, которая проистекала из марксистской уверенности в том, что насилие – это движущая сила истории. Об этом есть специальные работы у Маркса и Энгельса, и они к террору очень спокойно относились. А Ленин и Троцкий считали, что террор – это продолжение классовой борьбы. Поскольку перед тем, как исчезнуть, государство должно дать такую террористическую вспышку подавления буржуазии. И, когда с буржуазией будет покончено, после этого стратоцида уже можно будет от красного террора отказаться».

О вдохновленности большевиков примером якобинцев и сходстве двух терроров говорит и С.В. Волков: «…во время Французской революции дворяне составили только 8-9% всех жертв революционного террора. Так и в России, поскольку политика большевиков вызвала недовольство самых широких слоев общества, прежде всего крестьянства, то, хотя в процентном отношении (по отношению к собственной численности) наибольшие потери понесли образованные слои, в абсолютном исчислении большая часть жертв террора приходится как раз на рабочих и крестьян – в абсолютном большинстве это убитые после подавления сотен различных восстаний (в одном Ижевске было уничтожено 7 983 чел. членов семей восставших рабочих). Среди примерно 1,7-1,8 млн. всех расстрелянных в эти годы на лиц, принадлежащих к образованным слоям приходится лишь примерно 22% (порядка 440 тыс. чел).

Но в том, что касается ликвидации прежней элиты, большевики далеко превзошли своих учителей. Искоренение российского служилого сословия и вообще культурного слоя в революционные и последующие годы носило радикальный характер, во много раз превышая показатели французской революции конца XVIII века (за 1789-1799 гг. там от репрессий погибло 3% всех дворян, эмигрировало два-три десятка тысяч человек)… …Россия потеряла более половины своей элиты, а остальная в абсолютном большинстве была социально «опущена» (характерно, что если во Франции спустя даже 15-20 лет после революции свыше 30% чиновников составляли служившие ранее в королевской администрации, то в России уже через 12 лет после революции таких было менее 10%)».

Советские последователи во многом превзошли своих французских коллег. Описание изуверских пыток, которым подвергались жертвы ЧК, не укладываются в сознании, трудно поверить, что подобное творили одни люди над другими на нашей земле всего лишь век тому назад. По мере освобождения Юга России от большевиков следственная комиссия, созданная Деникиным, по горячим следам документировала сотворенные ими зверства.

«Следствие установило, что значительная часть жертв чрезвычаек была казнена в состоянии более или менее полного умопомешательства, - сообщает мемуаристка М.В. Черносвитова. - Обстоятельства казни потрясают. Вот несколько фактов, добытых следственной комиссией в Одессе:

I. В первые дни после эвакуации Одессы французами и захвата города большевиками, когда одесская чрезвычайка не имела еще собственного помещения и казни приходилось делать наспех, практиковался следующий способ. Обреченного приводили в клозет и наклоняли голову над чашкой. Палач сзади стрелял в голову. Бездыханное тело держали над чашкой, пока не стекала вся кровь. Затем спускали воду. Таким образом, убийство не оставляло никаких следов и не причиняло палачам хлопот по уборке.

II. Позже одесская чрезвычайка заняла один из лучших домов - дворцов в центре города. Казни производились днем и ночью. Обреченных вызывали по списку и выстраивали во внутреннем дворе. Тут же были палачи - преимущественно матросы. Палачи были пьяны и находились под действием наркотиков, которыми их снабжали перед каждой казнью руководители чека. В глубине двора находился узкий и темный спуск в подвал. Оттуда несчастных вызывали по три-четыре человека сразу; перед входом в подвал их раздевали догола и загоняли внутрь. В подвале царила кромешная тьма. Банда палачей становилась у входа и начинала расстреливать жертвы из револьверов. Вследствие темноты, первые выстрелы не убивали; несчастные начинали метаться по подвалу, натыкаясь на стены, разбивая себе руки и головы и падая друг на друга. От криков и выстрелов матросы зверели; они бросались внутрь, добивали жертвы рукоятками револьверов, вонзали пальцы в глаза и топтали тела ногами, превращая их в кровавое месиво. Теперь, когда значительная часть трупов обнаружена, эксперты-врачи содрогаются при виде переломленных позвонков, размозженных голов и вывернутых рук.

Для того чтобы стрельба и крики не доносились на улицу и не смущали обитателей коммунистического государства, практиковался следующий прием: во дворе постоянно стояли два грузовых автомобиля. Когда начиналась казнь, оба мотора заводились «на холостом ходу» и их оглушительное гудение покрывало звук выстрелов и нечеловеческие крики, доносившиеся из подвала. Жертвы, остававшиеся наверху в ожидании своей очереди, были всему этому свидетелями. Их счастье было, если очередь доходила до них. Однако чаще всего человек 20–25 отправлялись обратно в камеры под предлогом, что «сегодня уже поздно». В эти именно минуты многие и сходили с ума. Их расстреливали через два-три дня уже в бессознательном состоянии.

III. В Киеве в помещении чрезвычайки следственная комиссия обнаружила одну страшную комнату. Это была обширная зала, уставленная стульями и скамьями в виде амфитеатра. Перед ними устроен помост. Это был театр, в котором расстреливались жертвы чека. Зрителями были члены чека, их знакомые и преимущественно дамы. Во время зрелища казней зрители пили вино и впрыскивали себе кокаин; комиссия обнаружила в страшном зале много пустых винных бутылок и шприцов от кокаина. В результате опьянения алкоголем, кокаином и кровью зрители приходили в исступление и сами принимали участие в казнях.

…

V. В Харькове казнимых уводили за город и заставляли их перед казнью рыть самим себе могилы. Все могилы ныне обнаружены, причем выясняется, что многие из расстрелянных не были мертвы в тот момент, когда их засыпали землей. На их лицах сохранился отпечаток невыразимого ужаса, рот полон землей, пальцы скрючены и царапают грудь».

Черносвитова, проживавшая в ту пору в Чернигове, описывает и происходившее в ее родном городе: «Большевики все свирепели. Студент П. убил комиссара Н. За это был расстрелян его отец, мать, два брата (младшему было 15 лет), учительница-немка и ее племянница 18 лет. Через некоторое время поймали и его самого. Расстрелян преподаватель сокольской гимназии, чех. Инспектор гимназии - за то, что говорил им правду в глаза.

Расстреляны наши соседи и близкие знакомые мать и сын К. Расстреляна жена генерала Ч. с двадцатилетней дочерью. Шоферы, возившие их на место убийства, рассказывали, что перед расстрелом несколько красноармейцев изнасиловали молодую Ч. Она со стоном обратилась к матери:

- Мамочка, за что мне еще и это?

- Потерпи, деточка, мы сейчас умрем.

Сегодня расстреляно 22, завтра 19 человек. Был день, когда расстреляли 46 человек. Расстрелы производились тогда за 5–6 верст от города. Могилы копали неглубокие и зарывали кое-как. Собаки делали в них норы. Вокруг валялись среди клочков одежд отгрызенные руки и ноги. Найти можно было легко по ужасающему трупному запаху, который приводил вас к месту расстрела. На другой день после расстрела к родным приходили чекисты и конфисковали все имущество. Объявлено было о выселении всех семейств расстрелянных в подвалы. Но эту меру издевательства им не удалось ни разу применить, т. к. жители наотрез отказались меняться».

Об втором приходе большевиков в Одессу уроженка города Евфросинья Керсновская вспоминала: «…в ночь на 20 июня 1919 года все юристы Одессы (судейские) были арестованы на своих квартирах и расстреляны в ту же ночь. В живых, говорят, остались только двое: барон Гюне фон Гюненфельд и мой отец.

Всех юристов, весь «улов» этой ночи - говорят, их было 712 человек - согнали в здание на Екатерининской площади, где разместилось это мрачное учреждение - Одесская ЧК. Заграждение из колючей проволоки. Статуя Екатерины Великой, закутанная в рогожу, с красным чепцом на голове. Шум. Толчея. Грохот автомобильных моторов, работающих без глушителя. И всюду китайцы. И латыши.

Прибывших выкрикивали по каким-то спискам и выводили небольшими группами по два, три или четыре человека».

В мае 1919 г., во время второго пришествия большевиков в Киев, сотрудники губернской чрезвычайной комиссии расправились с членами Киевского клуба русских националистов (ККРН), созданного в 1908 г. Всего было расстреляно свыше 50 человек. Среди убитых были Петр Армашевский, выдающийся русский геолог, профессор Киевского университета, один из организаторов системы женского образования в Киеве, Сергей Щеголев, автор фундаментального труда «Украинское движение как современный этап южнорусского сепаратизма», ученый-лесовод Александр Никифоров, выдающийся филолог-славист профессор Тимофей Флоринский.

В комиссию по «красному террору», расправившуюся над ККРН, входил большевик Рубинштейн и два украинских левых эсера - Яковлев и Лашкевич. Владимир Яковлев (отец видного советского журналиста и деятеля «перестройки» Егора Яковлева), по некоторым данным, лично расстрелял председателя киевского отдела Русского народного союза имени Михаила Архангела Виктора Розмитальского.

Газета «Большевик» радостно сообщала: «...В первую голову пошли господа из стана русских националистов. Выбор сделан очень удачно и вот почему. Клуб «русских националистов» с Шульгиным и Савенко во главе был самой мощной опорой царского трона, в него входили помещики, домовладельцы и купцы Правобережной Украины... Сколько ни было правительств после революции, ни одно из них не трогало пихновского гнезда. Поэтому вся масса черносотенной буржуазии, голосовавшая за «русский список», в числе достигавшая 53 000, чувствовала себя в Киеве очень спокойно... Расстрел клуба русских националистов, разбивая организацию «хлеборобов-собственников» – протофисовских Голициных, Кочубеев и т.п. дает хороший урок и украинской черной сотне».

О киевской ЧК свидетельствуют в своих показаниях сестры милосердия Красного Креста, посещавшие узников:

«…коммунистические судьи и тюремщики подвергали людей, попавших под власть ЧК, систематическому и непрерывному террору. Запугиванье было способом вырвать признанье. Но помимо этого, оно доставляло наслаждение сотрудникам ЧК, удовлетворяло их низменным, мстительным, злобным инстинктам. Сами принадлежащие к подонкам общества, они тешились тем, что могли досыта упиться унижением и страданием людей, которые еще недавно были выше их. Богатство и социальное положение было уже давно отнято большевистской властью от представителей буржуазии. У них оставалось только неотъемлемое превосходство образования и культуры, которые приводят разбушевавшуюся чернь в ярость. Красным палачам хотелось растоптать, унизить, оплевать, замучить свои жертвы, сломить их гордость и сознание человеческого достоинства.

Как только человек попадал во власть ЧК, он терял все человеческие права, становился вещью, рабом, скотиной. С первого же допроса начинался крик. Следователи не разговаривали обыкновенным голосом, а кричали на заключенных, стараясь не только сбить, но сразу ошеломить, запугать их. Вокруг ЧК ходили страшные слухи и шепоты. Но никто точно не знал, что там творится. Попадая в ЧК, нельзя было не верить, когда грозили пытками, расстрелами, грозили круговой порукой близких. Если угроз было недостаточно, то начинались жестокие, сопровождавшиеся издевательствами, побои. Ни возраст, ни пол не ограждали от них.

Четырнадцатилетнюю дочь артистки Е.К. Чалеевой жестоко избили на глазах матери, чтобы добиться более откровенных показаний и от дочери, и от матери. Обе они были привлечены по делу Солнцева, которого совершенно бездоказательно обвиняли в заговоре против советской власти.

В другой раз следователь избил 60-летнюю Воровскую, в присутствии ее дочери, тоже арестованной. Потерявшая голову старуха, под влиянием побоев, со всем соглашалась, во всем признавалась, хотя на самом деле ни о каких заговорах ничего не знала.

Сотрудники ЧК любили заставлять близких, жену, мать, отца, мужа смотреть на страданья дорогих им людей. Им нужно было ослабить, обессилить волю жертвы, а это был один из верных приемов. Часто они заявляли: «Вы приговорены к смерти, но если скажете, где такой-то, мы помилуем вас». Потом все-таки расстреливали. Или говорили: «Выдайте нам столько-то контрреволюционеров, и мы освободим вас».

Офицеру, Сергею Никольскому, предложили указать чей-то адрес. Когда он отказался, красные пошли на дом к его отцу и матери и заявили: «Выдайте таких-то, и ваш сын будет свободен». Старики Никольские выдержали этот, поистине дьявольский, соблазн и никаких сведений не дали. Сын их был убит.

Сажали арестованных в темный погреб. Окон не было. На полу стояла вода. Так как сесть было не на что, то приходилось ложиться прямо в воду. Сестре разрешалось входить туда, носить еду заключенным, даже спрашивать, нет ли больных? Она с трудом получила разрешение опустить в погреб ящик, чтобы заключенные по очереди могли сидеть на нем.

Был еще стенной шкаф, заменявший карцер. В этом шкафу можно было только сидеть скорчившись.

«Я и тем, кто сидел в шкафу, носила еду, ходила к коменданту по поводу санитарного осмотра», - с горькой иронией подчеркнула сестра.

Раз она нашла в шкафу троих, старика, его дочь и ее мужа-офицера. Они все были сильно избиты. Вечером всех троих расстреляли.

Часто производились так называемые примерные расстрелы, когда заключенного отводили в подвал, где происходили убийства, раздевали, готовили к казни, на его глазах расстреливали других, затем заставляли ложиться и несколько раз стреляли около его головы, но мимо. Потом раздавался хохот и приказ: «Вставай, одевайся!»

Несчастный вставал, как пьяный, уже переставая различать грань между жизнью и смертью. Там, где властвовали кровавые обычаи ЧК, этой грани вообще не было. Каждый каждую минуту ждал смерти. Старые и молодые, сильные и слабые, боровшиеся и пассивные, - все равно были брошены на край пропасти, все сознавали свою обреченность.

В одной из камер, после особо свирепых допросов, заключенные вдруг поняли, что они все осуждены. Начался плач. С кем-то сделалась истерика, другой бился в судорогах, третий громко бредил. Вошла сестра. Старик генерал бросился к ней. «Сестра, я бывал в сражениях. Я отступал. Я знаю, что такое война. Но ничего подобного никогда в жизни я не видал и не испытал»…

…Сестры считают, что всего расстреляно было с февраля по август около 3 000 человек. Но вряд ли даже сам Лацис точно знает, скольких отправил он на смерть. У ЧК было много учреждений, и каждое имело право убивать. По всему Киеву были разбросаны дома, где в подвалах, в гаражах, в саду, под открытым небом людей беззащитных, безоружных убивали, как скотину».

«ЧК было в Киеве три: Городская, Губернская и Всеукраинская со знаменитым Лацисом во главе, - сообщает очевидец Н.Б. в очерке «Еще о киевских ЧК в 1919 г.». - За месяц до ухода большевиков (конец июня 1919 г.) все три стали проявлять лихорадочную деятельность и притом по разрядам: в первую голову были расстреляны буржуи, не внесшие контрибуции, потом юристы, инженеры, поляки, украинцы, педагоги и т. д., и т. д. Люди прямо исчезали - списков расстрелянных не печатали больше, прямо человек исчез - значит, расстрелян. Придирались к мельчайшему поводу: нашли при обыске 2 фунта сахару - довольно, или бензин для зажигалки: расстрел чуть ли не на месте.

У меня за неделю было 5 обысков и все ночью между 3–4 часами, что искали - неизвестно, придут, посмотрят и уйдут; может быть, вид у меня был совсем пролетарский. Последние 2 1/2 недели я скрывался… Жизнь стала невыносима…

…большевики при отступлении за невозможностью взять заложников с собой расстреляли 1 800 человек, не успели всех 2 300, т.к. не было времени… …в больнице были умалишенные из числа спасшихся: рассудок не выдержал, т.к. большевики заставляли приговоренных убирать и уносить трупы, - когда кто уставал… его убирали уже другие, но уже с раздробленной головой…

…мой путь перерезает бетонная канава (для стока воды по время мойки автомобилей), полная дымящейся и запекшейся кровью, в которой плавают какие-то белые клецки. Присмотревшись, эти клецки оказались человеческими мозгами…

…Иду параллельно канаве, стараюсь подальше: меня уже мутит от невероятно сильного запаха крови, протискиваюсь чрез толпу и вижу: гараж для 3-х больших автомобилей… бетонные стены, наклонный пол, сток устроен в канаву, о которой я уже писал.

Стены буквально залиты кровью, человеческие мозги всюду, на стенах, даже на потолке, пол же на 1/4 аршина покрыт кашей из волос, кусков черепных костей, и все это смешано с кровью. Отсюда-то и берет свое начало ужасная канава… На стенах висели кронштейны с веревками, совершенно пропитанными кровью, - это для привязывания тех, которые сопротивлялись. Не дай Бог еще раз что-нибудь подобное видеть. И это результаты работы только одной ночи, последней перед их уходом! Трупов убирать не было времени, для этого был заготовлен особый ящик шириной в нормальный рост человека и такой длины, что могут в него лечь рядом 6 человек. Обреченные клались в него ничком и пристреливались выстрелом из револьвера в голову, сверху клался еще ряд живых, опять пристреливался и так пока ящик не наполнялся. Ящик с трупами вываливался или в Днепр, или прямо на свалку, или увозился в редких случаях в анатомический театр. Чем руководствовались большевики при этом распределении - не знаю.

Рядом с гаражом мастерская - печь, в которой еще дымились угли, клещи и гвозди, какие-то особые, никогда мной не виданные ножи, вроде докторских; все покрыто клочьями мяса и запекшейся кровью. Огромный котел, наполненный еще теплой жидкостью, сильно пахнувшей бульоном, и в ней куски мяса и отваренные человеческие пальцы - это камера судебного следователя ЧК товарища Богуславского, о его конце я расскажу ниже. Рядом с его столом огромный чурбан - плаха, топор и солдатский тесак - все в крови. Здесь совершался допрос, и суд, и расправа.

…сад представлял из себя сплошную братскую могилу: ни одного невскопанного места не было, и уже добровольцы из публики принялись ее раскапывать: трупы, трупы, без конца трупы, наваленные вповалку один на другого, как попало и засыпанные не более как на 1/2 арш. землей. У всех решительно головы раздроблены - это мера большевиков, чтобы труп не был опознан».

Деникинская комиссия установила в Киеве 4800 убийств, из могил кладбищ вырыли 2500 трупов. Аналогичные раскопки белые проводили во всех освобожденных городах, снимая их на фото и кинопленку.

Практика массового расстрела заключенных перед своим уходом применялась большевиками повсеместно и сохранялась даже в годы Второй мировой войны.

В Харькове перед приходом белых ежедневно расстреливалось 40-50 человек, всего свыше 1000. Среди казненных заложников оказался известный общественный деятель, член СРН, профессор Андрей Сергеевич Вязигин. Его и десятки других мучеников успели вывезти из города, а затем убили. Расправу над харьковчанами осуществлял палач-садист, комендант харьковской ЧК Саенко. Многие несчастные, в частности, Вязигин, были не расстреляны, а зарублены.

Осенью 1918 г. волна расправ прокатилась по городам так называемой Кавказской Минеральной группы. В Пятигорске на кладбище у горы Машук были убиты 60 офицеров во главе с генералами Рузским и Радко-Дмитриевым. Рузскому, который некогда захватил самого Императора и принудил его к отречению, большевики предложили примкнуть к ним. Но генерал категорически отказался, предпочтя мученическую смерть. Чекист Атарбеков собственноручно зарезал его двумя ударами кинжала. Остальным жертвам рубили головы. Согласно заключению следственной комиссии, «палачи были неумелые и не могли убивать с одного взмаха: каждого заложника ударяли раз по пять, а то и больше». Наутро из могилы раздавались стоны заживо погребенных людей. Как показывал на следствии смотритель Обрезов, из одной ямы выглядывал, облокотившись на руки, один недобитый заложник, умолявший вытащить его из-под груды мертвых тел и дать воды. Его забросали землей.

А это уже воспоминания саратовского мемуариста С.Л.Н.: «К этому оврагу, как только стает снег, опасливо озираясь, идут группами и в одиночку родственники и знакомые погибших. Вначале за паломничества там же арестовывали, но приходивших было так много… и, несмотря на аресты, они все-таки шли. Вешние воды, размывая землю, вскрывали жертвы коммунистического произвола. От перекинутого мостика, вниз по оврагу на протяжении сорока-пятидесяти саженей грудами навалены трупы. Сколько их? Едва ли кто может это сказать. Даже сама чрезвычайка не знает. За 1918 и 1919 гг. было расстреляно по спискам и без списков около 1 500 человек. Но на овраг возили только летом и осенью, а зимой расстреливали где-то в других местах. Самые верхние - расстрелянные предыдущей поздней осенью - еще почти сохранились. В одном белье, со скрученными веревкой назад руками, иногда в мешке или совершенно раздетые…

Жутко и страшно глядеть на дно страшного оврага! Но смотрят, напряженно смотрят пришедшие, разыскивая глазами хоть какой-либо признак, по которому бы можно узнать труп близкого человека. Вот две девушки опускаются вниз по откосу. Им показалось, что они узнали останки своего брата. Третья сестра стоит наверху с полными слез глазами. «Не нужно, не нужно, не троньте - я не могу!» - кричит она им сверху. С противоположной стороны свесился над обрывом пришедший с соседней полосы крестьянин. «Сродственничков, что ли, разыскиваете? Али знакомых?» - «Брат расстрелян». - «А когда?» - «Прошлой осенью, в конце августа». - «Ну, так это пониже, вчера я засыпал: уж больно пахнет; вот тут», - говорит он, бросая вниз ком земли…

…А вот другая группа - тоже женщин. «Мама, мама? - спрашивает девочка у плачущей матери. - Зачем ты плачешь? Тетю разве здесь схоронили? Она умерла?» - «Да, да, милая, умерла». - «А ты все говорила, что тетя в тюрьме. Тетя Зина умерла… ее расстреляли», - шепчет девочка, прижимаясь к матери.

И этот овраг с каждой неделей становится страшнее и страшнее для саратовцев. Он поглощает все больше и больше жертв. После каждого расстрела крутой берег оврага обсыпают вниз, засыпая трупы; овраг становится шире. Но каждой весной вода открывает последние жертвы расстрела…»

В Екатеринославе до занятия его белыми погибло более 5000 человек, в Кременчуге - до 2500. В Чернигове перед занятием его белыми было расстреляно свыше 1500. В освобожденном Врангелем Царицыне в овраге у городской тюрьмы насчитали на порядок больше трупов – 12000…

В Митаве при приближении белых в марте 1919 г. коммунисты попытались увести с собой 500 заложников. «Среди них были лица в возрасте 60–70 лет, - сообщает очевидица. - На шоссе их подгоняли прикладами, а те, которые не могли так быстро идти, тут же расстреливались. С наступлением темноты еще несколько человек бежало в лес. Один прикинулся мертвым, с него сняли сапоги, а потом он при 14-градусном морозе пешком пошел в лес, скрывался в лесу сутки, тоже не подозревая, что Митава уже в руках белых. Несчастный смертельно простудился и через несколько дней скончался. Трупы убитых по дороге привезли потом белые… …Среди них была и старшая сестра дома диаконис. Остальные были старики и старухи. Несколько лиц уходящие большевики схватили еще по дороге на улице, в качестве заложников. Через несколько дней нам доставили из Риги газету со списком расстрелянных - их было 50 человек. Больше ста приговорили к многолетнему заключению в тюрьме, судьба большинства долго оставалась неизвестной. И только немногие вернулись потом, после освобождения от большевиков Риги.

Пришедшие «белые» разрыли потом ямы в тюрьме, в которые бросались трупы расстрелянных. Их вырыли сначала около 70. Потом невозможно было рыть, так как в глубине земля была слишком замерзшая. А когда снег стал таять и наполнил яму водой, трупы всплыли - еще десять. Эти трупы лежали долго во дворе тюрьмы. Там родственники находили своих… В газетах публиковали ведь только имена расстрелянных по приговору трибунала, а убитые без суда и следствия - просто исчезали. Так там нашли труп графини К., исчезнувшей в первые дни появления большевиков».

Значительную роль в руководстве местных ЧК играл уголовный элемент. В киевской чрезвычайке из чекистов еврейского происхождения, коих было не менее 50%, примерно 20-я часть приходилась на уголовников. Из чекистов русских, составлявших 10-ю долю от общего числа (остальные 40% приходились на инородцев – латышей, китайцев и др.), уголовниками были 80%.

Помимо «официальных» чекистов террором промышляли партизанские банды большевистского толка. Самым ярким примером бесчинств таковых следует считать «роговщину», жертвами которой стала треть населения Кузнецка. Историк А.Г. Тепляков сообщает: «В декабре 1919 г. партизанский отряд Г.Ф. Рогова захватил трехтысячный Кузнецк (Новокузнецк) и учинил страшный погром города, вырезав около трети населения и изнасиловав большую часть женщин. Цифра в 800 погибших, приведенная в одной из чекистских сводок, вероятно, близка к истине, но следует учитывать и прозвучавшую на губсъезде представителей ревкомов и парткомов информацию председателя Кузнецкого ревкома: «было вырезано до 1.400 человек, главным образом, буржуазии и служащих»…

…Помимо отрубания голов, роговцы четвертовали, распиливали, сжигали живьем. Сибирский писатель В.Я. Зазубрин в 1925 г. встретился с партизаном Ф.А. Волковым, который согласился передать в новониколаевский краеведческий музей «на историческую память» ту самую двуручную пилу, которой он вместе с женой казнил приговоренных. Председатель Кузнецкого РИКа Дудин на зазубринской записи рассказа Волкова начертал: «Факт распилки колчаковских милиционеров Миляева и Петрова общеизвестен и в особых подтверждениях не нуждается».

Роговские погромы Кузнецка и Щегловска (Кемерова) выделятся на фоне партизанских бесчинств. Но следует отметить, что, например, о заслугах оперировавшего в Ачинском уезде партизанского вожака М.X. Перевалова бывший председатель Енисейской губчека И.Г. Фридман говорил, что тот способен «не моргнув, вырезать 600, на его взгляд, контрреволюционеров».

Следует добавить, что отдельные «роговцы» после гражданской войны занимали руководящие должности и состояли в партии. А, вот, упомянутый писатель Зазубрин, написавший об их «революционных подвигах», был расстрелян в 1938 г.

Еще одним крупнейшим по масштабу злодеянием красных партизан стал погром бандой Я.И. Тряпицына Николаевска-на-Амуре. Здесь число убитых русских граждан превысило 6000 чел, а японцев - 700. Белые власти официально констатировали, что с 1 марта по 2 июня 1920 г. «...представители советской власти в [Сахалинской] области расстреляли, закололи, зарезали, утопили и засекли шомполами всех офицеров... громаднейшую часть интеллигенции, много крестьян и рабочих, стариков, женщин и детей. Уничтожили всю без исключения японскую колонию с японским консулом и экспедиционным отрядом, сожгли и уничтожили дотла город Николаевск».

Своего апогея красный террор достиг в конце 1920 г., после поражения Белой армии. Красный командарм М.В. Фрунзе при захвате Крыма призывал «врангелевцев» оставаться, гарантируя им помилование советской власти. Дорого заплатили поверившие никогда не исполняемым советским обетам…

Сразу же после победы большевики развернули активное истребление тех, кто, по их мнению, являлся «врагами власти трудящихся» и уже лишь поэтому не заслуживал жизни. Десятками и сотнями красноармейцы 2-й Конной армии командарма Миронова рубили больных и раненых шашками в захваченных лазаретах. В ночь с 16 на 17 ноября на феодосийском железнодорожном вокзале города по приказу комиссара 9-й дивизии Моисея Лисовского было расстреляно около сотни раненых офицеров Виленского полка, не успевших эвакуироваться. Для ликвидации потенциального очага сопротивления большевизму была создана «особая тройка», наделенная практически ничем неограниченной властью, в которую вошли председатель ЧК Михельсон, член РВС Южного фронта Красной Армии, председатель Крымского военно-революционного комитета Бела Кун (венгерский еврей), секретарь обкома партии, прославившаяся своими зверствами Розалия Самойловна Залкинд-«Землячка», которую А.И. Солженицын назвал «фурией красного террора».

Хронологию развития террора в Крыму приводит Д.В. Соколов: «Поначалу людей регистрировали и отпускали по домам. Часть поместили в казармы, часть – на отправили по железной дороге в северные лагеря или на восстановительные работы в шахты Донбасса.

Но вскоре все изменилось. Спустя два-три дня после окончания первой регистрации была назначена новая, которая проводилась Особой комиссией 6-й армии и Крыма по регистрации. На этот раз подлежали регистрации уже не только военные и беженцы, но также буржуазия, священники, юристы и прочие непролетарии. Все военные, только что амнистированные, вновь были обязаны явиться на регистрацию, которая продолжалась несколько дней. Не явившиеся были арестованы, и затем сразу же после регистрации начались массовые расстрелы. Некоторое время спустя, когда кампания красного террора в Крыму была в самом разгаре, приказом Крымревкома № 167 от 25 декабря 1920 г. была объявлена очередная регистрация, и все, кто пришел на нее, также подверглись репрессиям.

Высокая концентрация на территории полуострова «вражеских элементов» никак не устраивала высшее советское руководство. Как минимум, одним из косвенных вдохновителей крымских расстрелов был председатель Реввоенсовета Республики Л. Троцкий. Ссылаясь на телеграмму последнего, председатель Крымревкома Бела Кун заявлял: «Товарищ Троцкий сказал, что не приедет в Крым до тех пор, пока хоть один контрреволюционер останется в Крыму; Крым – это бутылка, из которой ни один контрреволюционер не выскочит, а так как Крым отстал на три года в своем революционном движении, то мы быстро подвинем его к общему революционному уровню России…»

Большое внимание «крымской проблеме» уделялось и Лениным. Известно его заявление, сделанное 6 декабря «Война продолжится, пока в красном Крыму останется хоть один белый офицер». Такую же позицию высказывал заместитель Троцкого в Реввоенсовете Эфраим Склянский, который отмечал: «Сейчас в Крыму 300 тыс. буржуазии. Это источник будущей спекуляции, шпионства, всякой помощи капиталистам. Но мы их не боимся. Мы говорим, что возьмем их, распределим, подчиним, переварим».

Помимо партийного и советского руководства, в решении вопроса о судьбах бывших военнослужащих армии Врангеля, гражданских лиц, активное участие принимало чекистское ведомство и лично председатель ВЧК Феликс Дзержинский… …16 ноября 1920 г. Дзержинский телеграфировал начальнику Особого отдела Юго-Западного и Южного фронтов Василию Манцеву: «Примите все меры, чтобы из Крыма не прошел на материк ни один белогвардеец. Поступайте с ними согласно данным Вам мною в Москве инструкциям. Будет величайшим несчастьем Республики, если им удастся просочиться. Из Крыма не должен быть пропускаем никто…»

Пожелания высокого начальства были правильно поняты местными военными, партийными и чекистскими органами. На полуострове ввели режим чрезвычайного положения…

…Еще до взятия полуострова создается Крымская ударная группа, начальником которой был назначен заместитель начальника Особого отдела Южного и Юго-Западного фронтов (ЮжЮгЗапфронта) Ефим Евдокимов…

…При Крымской ударной группе создавались чрезвычайные «тройки» особых отделов, наделенные правом вынесения смертных приговоров. Процедура ведения следствия была максимально упрощена. В подавляющем большинстве случаев людей не допрашивали. Приговоры выносились в отсутствие обвиняемых, на основании анкет, заполненных ими при регистрации. В графе «В чем обвиняется?» чекистские следователи, не сомневаясь, писали: «казак», «подпоручик», «чиновник военного времени», «штабс-капитан», «доброволец» и т.п. Этого было достаточно. Выслушав краткий доклад начальника Особого отдела, участники «тройки» подписывали заранее заготовленное постановление о расстреле и передавали его к исполнению. Однако и это подобие следствия чекисты сочли чересчур долгим. Не утруждая себя бюрократической волокитой, «вершители революционного правосудия» поступали просто. Составив список лиц, намеченных к истреблению, писали на нем резолюцию, единым росчерком пера решая судьбу десятков и сотен людей.

Именно особые отделы были главными исполнителями красного террора в Крыму в конце 1920 – зимой 1921 г. Помимо них, карательные функции выполняли другие «чрезвычайные органы диктатуры пролетариата»: ревтрибуналы, народные суды, милиция, «рабочие отряды», «отряды сельской самообороны», подразделения Красной армии, военные коменданты, политоделы, ЧК.

9 декабря 1920 г. создается местное подразделение ВЧК – Крымская чрезвычайная комиссия (КрымЧК). Первым ее председателем был назначен давний участник революционного движения, член РСДРП (б) с 1903 г., Иосиф Каминский. До своего назначения он последовательно возглавлял Курскую и Минскую губЧК. Впоследствии руководил ЧК в Симферополе и Керчи. 19 января 1921 г. на полуостров прибыл Станислав Реденс, полномочный представитель ВЧК на территории Крыма. Комментируя его назначение, «Известия» позднее писали, что Реденс был послан «на пепелище врангелевских лагерей, чтобы железной рукой вымести из Крыма белогвардейское охвостье».

Реденс проводил свою работу через аппарат Симферопольской городской ЧК.

Что же касается вопроса о личном участии Б. Куна и Р. Землячки, здесь необходимо выделить следующее. Безусловно, эти революционеры были сторонниками самых жестких и решительных мер в борьбе с «буржуазией», и призывали к этому своих соратников. И Бела Кун, и Землячка решительно пресекали попытки апеллировать к ним в надежде смягчить судьбу некоторых арестованных, как со стороны партийных работников, так и простых граждан. Но все же их следует рассматривать в качестве идеологов: они издавали приказы, выступали с речами в поддержку репрессий, участвовали в формировании местных чекистских подразделений. Достаточно сказать, что будущий видный советский полярник Иван Папанин, был взят на службу в органы Крымской ЧК на должность коменданта (в его обязанности входило приведение в исполнение приговоров), именно по личной рекомендации Землячки. Также Землячка проводила внутрипартийные «чистки», в результате которых страдали все, заподозренные в политической нелояльности. В том числе те, кто пытался заступаться за арестованных.

Но уже в начале 1921 г. и Б.Кун, и Р.Землячка покинули Крым. Несмотря на это массовый террор продолжался до весны 1921 г., и пошел на спад в апреле-мае. Что также подтверждает, что уничтожение тысяч наших соотечественников не было «местной инициативой», но было спланировано на самом верху».

Красный смерч не щадил никого. В ставшей расстрельным полигоном ялтинской усадьбе нотариуса Багреева-Фролова, убитого здесь вместе с женой, среди сотен казненных оказалась 73-летняя княгиня Надежда Барятинская, благотворительница, построившая на свои средства гимназию, финансировавшая Красный крест и содержавшая первую в России лечебницу для больных туберкулезом. Прикованную к инвалидному креслу старуху расстреляли вместе с ее беременной дочерью, зятем, капитан-лейтенантом Черноморского флота С.И. Мальцовым и его отцом - основателем Симеиза генералом И.С. Мальцовым.

Не избежал общей участи и весьма сочувствовавший революции граф Ростислав Капнист. Он не собирался скрываться и честно встал на учет. Но вскоре в его дом нагрянули чекисты, перевернули все вверх дном, заставили онемевшую от ужаса старшую дочь графа Лизу подписать протокол об обыске и аресте и увели отца с собой. 15-летния девушка скончалась на другой день – не выдержало сердце. А самого Ростислава Ростиславовича большевики расстреляли. «Когда появилась «чрезвычайка», - вспоминала его дочь, актриса Мария Капнист, - было вывешено объявление: всем дворянам, титулованным особам прийти в ГПУ, иначе расстрел. Когда кто-то спросил отца - графа Ростислава Ростиславовича Капниста: «Ты пойдешь?» - он ответил: «Я не трус». «Я умоляю, папа, не ходи!» Он ушел. А у нас был такой круглый стол. И вот я помню стакан - вдруг сам разбился на мелкие кусочки, как будто кто-то его ударил. Поздно вечером папа вернулся, но на следующий день его забрали. Потом его расстреляли... А тетю убили на моих глазах. Мне было около шести лет, но я помню лица тех людей. Один из них сказал другому, указывая на меня: «Смотри, какими глазами она на нас смотрит. Пристрели ее». Я закричала: «Вы не можете! У вас нет приказа!» Я тогда уже все знала. Три тысячи человек расстреляли за одну ночь. На горе Алчак. Никто не знает, что творилось в Крыму. Мы голодали ужасно. Мололи виноградные косточки... спаслись дельфиньим жиром - один рыбак поймал дельфина...»

Переживший все крымские ужасы писатель Иван Сергеевич Шмелев свидетельствовал в своих показаниях швейцарскому адвокату Теодору Оберу:

«I. - Мой сын, артиллерийский офицер 25 лет, Сергей Шмелев - участник Великой войны, затем - офицер Добровольческой Армии Деникина в Туркестане. После, больной туберкулезом, служил в Армии Врангеля, в Крыму, в городе Алуште, при управлении Коменданта, не принимая участия в боях. При отступлении добровольцев остался в Крыму. Был арестован большевиками и увезен в Феодосию «для некоторых формальностей», как, на мои просьбы и протесты, ответили чекисты. Там его держали в подвале на каменном полу, с массой таких же офицеров, священников, чиновников. Морили голодом. Продержав с месяц, больного, погнали ночью за город и расстреляли. Я тогда этого не знал. На мои просьбы, поиски и запросы, что сделали с моим сыном, мне отвечали усмешками: «выслали на Север!» Представители высшей власти давали мне понять, что теперь поздно, что самого «дела» ареста нет. На мою просьбу Высшему Советскому учреждению ВЦИК, - Всер. Центр. Исполнит. Комит. - ответа не последовало. На хлопоты в Москве мне дали понять, что лучше не надо «ворошить» дела, - толку все равно не будет. Так поступили со мной, кого представители центральной власти не могли не знать.

II. - Во всех городах Крыма были расстреляны без суда все служившие в милиции Крыма и все бывшие полицейские чины прежних правительств, тысячи простых солдат, служивших из-за куска хлеба и не разбиравшихся в политике.

III. - Все солдаты Врангеля, взятые по мобилизации и оставшиеся в Крыму, были брошены в подвалы. Я видел в городе Алуште, как большевики гнали их зимой за горы, раздев до подштанников, босых, голодных. Народ, глядя на это, плакал. Они кутались в мешки, в рваные одеяла, что подавали добрые люди. Многих из них убили, прочих послали в шахты.

IV. - Всех, кто прибыл в Крым после октября 17 года без разрешения властей, арестовали. Многих расстреляли. Убили московского фабриканта Прохорова и его сына 17 лет, лично мне известных, - за то, что они приехали в Крым из Москвы, - бежали.

V. - В Ялте расстреляли в декабре 1920 года престарелую княгиню Барятинскую. Слабая, она не могла идти - ее толкали прикладами. Убили неизвестно за что, без суда, как и всех.

VI. - В г. Алуште арестовали молодого писателя Бориса Шишкина и его брата, Дмитрия, лично мне известных. Первый служил писарем при коменданте города. Их обвинили в разбое, без всякого основания, и несмотря на ручательство рабочих города, которые их знали, расстреляли в г. Ялте без суда. Это происходило в ноябре 1921 года.

VII. - Расстреляли в декабре 1920 года в Симферополе семерых морских офицеров, не уехавших в Европу и потом явившихся на регистрацию. Их арестовали в Алуште.

VIII. - Всех бывших офицеров, как принимавших участие, так и не участвовавших в гражданской войне, явившихся на регистрацию по требованию властей, арестовали и расстреляли, среди них - инвалидов великой войны и глубоких стариков.

IX. - Двенадцать офицеров русской армии, вернувшихся на барках из Болгарии в январе-феврале 1922 года, и открыто заявивших, что приехали добровольно с тоски по родным и России, и что они желают остаться в России, - расстреляли в Ялте в январе-феврале 1922 года.

X. - По словам доктора, заключенного с моим сыном в Феодосии, в подвале Чеки и потом выпущенного, служившего у большевиков и бежавшего заграницу, за время террора за 2-3 месяца, конец 1920 года и начало 1921 года в городах Крыма: Севастополе, Евпатории, Ялте, Феодосии, Алупке, Алуште, Судаке, Старом Крыму и проч. местах, было убито без суда и следствия, до ста двадцати тысяч человек - мужчин и женщин, от стариков до детей. Сведения эти собраны по материалам - бывших союзов врачей Крыма. По его словам, официальные данные указывают цифру в 56 тысяч. Но нужно считать в два раза больше. По Феодосии официально данные дают 7-8 тысяч расстрелянных, по данным врачей - свыше 13 тысяч.

XI. - Террор проводили по Крыму - Председатель Крымского Военно-Революционного Комитета - венгерский коммунист Бела-Кун. В Феодосии Начальник Особого Отдела 3-й Стрелковой Дивизии 4-й Армии тов. Зотов, и его помощник тов. Островский, известный на юге своей необычайной жестокостью. Он же и расстрелял моего сына.

Свидетельствую, что в редкой русской семье в Крыму не было одного или нескольких расстрелянных. Было много расстреляно татар. Одного учителя-татарина, б. офицера забили на-смерть шомполами и отдали его тело татарам.

XII. - Мне лично не раз заявляли на мои просьбы дать точные сведения - за что расстреляли моего сына и на мои просьбы выдать тело или хотя бы сказать, где его зарыли, уполномоченный от Всероссийской Чрезвычайной Комиссии Дзержинского, Реденс, сказал, пожимая плечами: «Чего вы хотите? Тут, в Крыму, была такая каша…».

XIII. - Как мне приходилось слышать не раз от официальных лиц, было получено приказание из Москвы - «Подмести Крым железной метлой». И вот - старались уже для «статистики». Так цинично хвалились исполнители. - «Надо дать красивую статистику». И дали.

Свидетельствую: я видел и испытал все ужасы, выжив в Крыму с ноября 1920 года по февраль 1922 года. Если бы случайное чудо и властная Международная Комиссия могла бы получить право произвести следствие на местах, она собрала бы такой материал, который с избытком поглотил бы все преступления и все ужасы избиений, когда-либо бывших на земле».

«Практически сразу террор перекинулся на мирное население, - отмечает Д.В. Соколов. - Уничтожались дворяне, священники, врачи, медсестры, учителя, инженеры, юристы, предприниматели, журналисты, студенты. По мнению поэта Максимилиана Волошина, из каждых трех крымских интеллигентов погибло двое. Расстреливались также рабочие - те, во имя которых большевики делали революцию и проводили в жизнь свои декреты. Так, железнодорожников, ушедших из Курска вместе с отступающими частями Добровольческой армии и обосновавшихся в походном лагере неподалеку от Феодосии, в ночь с 19 на 20 ноября 1920 г. вывели вместе с семьями на мыс Св. Ильи и там расстреляли. По данным, приведенным историком Сергеем Мельгуновым, в Севастополе казнили около 500 портовых рабочих, обеспечивавших погрузку на корабли врангелевских войск…

…Несмотря на то, что в ходе красного террора в Крыму в начале 1920-х гг. расстрел оставался наиболее часто практикуемым способом лишения жизни, вершители революционного правосудия не ограничивались им. Так, согласно сообщению берлинской газеты «Руль», основанном на показаниях очевидцев, помимо того, что партии приговоренных «в 200-300-500 человек расстреливались пачками из пулеметов», несчастные также «зверски умерщвлялись буденовцами, практиковавшимися в рубке. На месте страшных расправ чекисты при свете факелов торопливо делили содранное со своих жертв обмундирование». Нередко убийствам предшествовали пытки. Известны также свидетельства о повешениях, закапывании в землю живьем, утоплении. Последнее применялось не только как способ умерщвления, но и как способ избавления от тел. Так, в одном из своих выпусков за 1992 г. газета «Слава Севастополя» опубликовала выдержку из письма, поступившего в редакцию от жительницы города И. Квятковской: «Мне 90 лет, - писала Квятковская, - я потомственная уроженка Севастополя (от прадеда, участника обороны Севастополя 1854−1855 гг.): сама очевидец всех этих событий. <…> Помню: как долго мертвецы всплывали к берегам бухты, как еще долго севастопольцы не ловили и не ели рыбу». То же происходило в Керчи. Здесь партии смертников вывозили на баржах в море и топили. Это называлось «устроить десант на Кубань»».

В защиту убиваемых к большевистским властям неоднократно взывали поэт М.А. Волошин и В.И. Вернадский, бывший при белых ректором Таврического университета. Сын последнего, историк Г.В. Вернадский, вспоминал: «В Симферополе осталось много офицеров Врангелевской армии, не поспевших на посадку на пароходы в Севастополь. Отец распорядился немедленно выдать им (по словам сестры, их было около 200 человек) свидетельства, что они студенты Таврического университета – и этим спас их. Но слух об этом, очевидно, пошел по городу и как только пришли большевики, на квартиру родителей пришел чекист. Отца не было дома, была только мать. Сестра пришла домой во время разговора матери с чекистом. Чекист говорил, что ему известно, что выданы были студенческие свидетельства офицерам и, очевидно, требовал «сознания» (и выдачи имен), угрожая, что в противном случае отца расстреляют. Ниночка говорит, что она никогда не видела мать (всегда выдержанную, мягкую и вежливую) в таком состоянии. Лицо ее было в красных пятнах, она топала ногами и кричала чекисту: «Вон!»»

Расстрелять научное светило с мировым именем большевики в то время не решились. Поэтому Вернадского и других известных ученых отправили в Москву в распоряжение Наркомпроса. «Несмотря на крупные научные заслуги Вернадского, оставление его в Крыму является политически недопустимым», - констатировал комиссар высших учебных заведений Крыма М. Гасцинский.

Расправы над побежденными продолжались по всей России. Бывший колчаковский офицер К. Маров, заключенный в Ярославскую тюрьму, свидетельствовал: «Мало того что каждый день сами ждали смерти, мы должны были видеть ее каждую ночь.

Убивали у нас на глазах. Первый раз, когда под окном мы увидели свет и затем услыхали чей-то резкий крик, выводящий только одну букву: «а…а», крик, прерываемый побоями и руганью, мы не поняли, что это значит. Но первые бросившиеся к окну оттолкнулись от него и, закрыв лицо руками, кинулись в угол, зарывшись с головой в тряпки. Я смотрел. Я видел, как притащили какого-то мужчину, как долго возились с ним, стараясь заставить его стоять спокойно, и как, наконец, не добившись результатов, свалили его с ног и убили как собаку одним револьверным выстрелом. И этот непрерывающийся однотонный крик, и свет фонарей, и выстрел, так явственно прозвучавший у нас в ушах, были так кошмарны, что кто-то не выдержал, и в камере раздался какой-то крик-вой. Крик, заставивший даже ко всему привычного надсмотрщика войти в камеру и ударами кулака привести в себя нарушителя тюремной тишины.

Так продолжалось 19 дней. 19 раз, каждую ночь я видел, как умирали люди. Каждый раз смотрел, представлял себя на их месте и с холодным потом на лбу, с поднимавшимися от ужаса волосами видел корчившиеся в предсмертной муке тела.

Мы не спали. Нельзя было, не могли ни на минуту отрешиться, уйти от кровавых видений. Я чувствовал, что схожу с ума. Я не мог себя заставить не смотреть на убийство. Оно притягивало. Оно убивало всякие чувства. У нас уже никто не кричал. Все изменились до того, что даже днем иногда не узнавали друг друга. И если кто-либо разговаривал о чем-нибудь постороннем, то только страшным напряжением ума понимали сказанное. И вот только теперь, живя в других условиях, я смог понять, какой подвиг совершала Лида. Только теперь я вполне оценил женщину с ее способностью выносить все и быть действительно Ангелом-хранителем. Без нее мы бы все сошли с ума. Что она делала, я не могу передать, но мы все чувствовали ее, чувствовали ее влияние на нас и, только благодаря ей, перенесли эту жизнь. Но ее отняли у нас. Ее убили. И с ней ушла от нас вера в жизнь, в свободу, в счастье. Это случилось в ночь с 7-го на 8 июня. Никто ничего не знал. Никто не допускал даже мысли, что можно убить молодую, прекрасную, ни в чем не повинную женщину.

Этот вечер она сидела у моего изголовья. Не знаю почему, но мы сошлись с ней. Мне кажется, что я любил ее. Она тихо, чтобы не тревожить других, в сотый раз рассказывала мне о своей жизни, о своем далеком Володе. И гладила по голове. Под влиянием ее я успокаивался, настоящее отходило куда-то на задний план, и вспоминались картины собственной юности, детства…

Я не слышал, как подходили солдаты. Я очнулся от грез в тот момент, когда гремел замок нашей камеры. Первая мысль: «Кого? Господи, лишь бы не меня». Дверь отворилась, вошли. Чей-то гнусавый голос прочитал, нарочно оттягивая слово от слова: «Лидия Александровна Гортанова», и, помолчав минутку, как-то бросил: «Без вещей». Никто не проронил ни слова. Ужас сковал всех. А она встала, как-то медленно, точно прислушиваясь к чему-то. Сделала два-три шага вперед. Широко открытыми глазами посмотрела на солдат, обвела взором камеру, будто прощаясь с нею и, вдруг сорвав с шеи крестик и бросив его ко мне, точно решившись на что-то, пошла к дверям. Но силы изменили. Остановилась. Прислонилась к ним, как-то бессильно повернулась к нам, протянула руки, точно умоляя о защите. И тут же, без слов, без слез, резко выпрямившись, точно укоряя себя за что-то, переступила порог, и захлопнувшаяся дверь разделила нас навсегда.

Сколько времени прошло - я не знаю. Только услышав под окном шум, я бросился к нему. Лида стояла уже у стены, и какая-то женщина снимала с нее платье, а солдат резал ее чудные волосы. Не дорезал и бросил. К ней подошли, что-то говорили. Потом еще и еще. Выведенные из себя ее молчаньем, они отдали приказание. Солдаты построились. Подошли к ней последний раз и завязали глаза большим белым платком. Раздалась команда. Но Лида, порвав платок и держа его в высоко поднятой правой руке как-то, точно рыдая, с криком: «Будьте вы прокляты, да здравствует Россия», упала под выстрелами как-то вразброд стрелявших солдат. Я это хорошо помню. Стреляли плохо. И не упала Лида. Только раненая, она, скользя по стене, тихо как-то приседая, опустилась на землю. Но это не был конец. Тот, кто командовал, подошел к ней. Ударил в грудь ногою и с каким-то ругательством выстрелил в висок из нагана».

Прообразом Крымской трагедии Д.В. Соколов называет бойню на Севере России в начале 1920 г. Здесь после ликвидации Северного фронта также был развернут массовый террор, унесший тысячи жизней. ««Зачистка» региона от «контрреволюции» проходила под руководством уполномоченного ВЧК Михаила Кедрова, - сообщает исследователь. - Массовые казни «контрреволюционеров» стали обыденностью, так что жители городских окраин привыкли к звукам стрельбы в лесу, а ходившие летом в лес за грибами и ягодами дети с ужасом бежали от групп заключенных, которых вели на расстрел. Бывшие монастыри – Соловецкий, Холмогорский, Пертоминский, с подачи и при активном участии Кедрова превратились в концентрационные лагеря. Условия содержания в них поражали даже местных советских руководителей. Например, в Архангельском лагере в декабре 1920 г. белые офицеры были одеты в лохмотья и лапти на босу ногу. Половина не имели даже шинелей. Все заключенные были истощены, ходили в грязи и вшах. Попытки узников улучшить свое положение встречали жестокий отпор. Так, в апреле 1921 г. были расстреляны 70 заключенных Пертоминского лагеря за требование увеличить выдачу продовольствия.

Не будет преувеличением сказать, что северные лагеря своим появлением во многом предвосхитили нацистские «фабрики смерти». В одном только Холмогорском концлагере в январе–феврале 1921 г. были убиты от 7 до 11 тыс. человек. Расстрелы под Холмогорами были настолько известны современникам, что, по воспоминаниям старожилов, в 1930-е гг. именно туда студенты и преподаватели Архангельского мединстинтута ездили в экспедиции за скелетами для учебных пособий. Всего в ходе террора, который развернулся на Севере России в 1920–1922 гг., по некоторым оценкам, погибло до 100 тыс. человек. Среди них – не только захваченные в плен офицеры и солдаты Северной армии и арестованные местными репрессивными органами «контрреволюционеры» из числа местных жителей, но и сосланные на Север чины других белых армий, участники Кронштадского восстания, восстаний крестьян в Тамбовской губернии, на Украине и в Сибири».

О том, что представлял из себя лагерь в Холмогорах, который наряду с Соловками стал прообразом будущих советских лагерей смерти системы ГУЛаг, сохранилось свидетельство очевидца: «Лагерь в Холмогоры переведен из Соловков в мае месяце 1921 года. Правда, раньше посылались заключенные в Холмогоры, и иногда даже целыми партиями, но до места назначения они не доходили, т. к. и лагеря-то там не было. Верстах в десяти от Холмогор, на берегу С. Двины, стоит деревня Косково, за рекой раскинулась живописная еловая роща, в ней расположено несколько домов - это выселки из Косковой - сюда привозят заключенных, в этой роще расстреливались десятки и сотни осужденных. До деревни долетали треск пулеметов, крики и стоны. Сколько там погребено человек, трудно сказать - жители окрестных деревень называют жуткую цифру в 8000 человек. Возможно, что она и меньше, но думаю, сопоставляя рассказы с разных сторон, что погублены здесь были тысячи.

Холмогорский лагерь невелик. С мая месяца по ноябрь в нем перебывало 3000 человек, в ноябре числилось 1 200 человек, 600 человек в Холмогорах и столько же в четырех лагерях, расположенных в округе на расстоянии 20–40 верст - в Скиту, Селе, на Сухом озере и на Горячем озере.

Помещается лагерь в бывшем женском монастыре, помещение хорошее и теплое - это, кажется, его единственная положительная сторона. Недаром, выпуская одного из заключенных на волю, комендант заметил: «Вы можете гордиться, что сидели в самом строгом лагере в России». Не напрасно за ним укрепилось название «лагеря смерти».

В бытность комендантом Бачулиса, человека крайне жестокого, немало людей было расстреляно за ничтожнейшие провинности. Про него рассказывают жуткие вещи. Говорят, будто он разделял заключенных на десятки и за провинность одного наказывал весь десяток. Рассказывают, будто как-то один из заключенных бежал, его не могли поймать, и девять остальных были расстреляны. Затем бежавшего поймали, присудили к расстрелу, привели к вырытой могиле; комендант с бранью собственноручно ударяет его по голове так сильно, что тот, оглушенный, падает в могилу и его, полуживого еще, засыпают землей. Этот случай был рассказан одним из надзирателей.

Позднее Бачулис был назначен комендантом самого северного лагеря, в ста верстах от Архангельска, в Порталинске, где заключенные питаются исключительно сухой рыбой, не видя хлеба, и где Бачулис дает простор своим жестокостям. Из партии в 200 человек, отправленной туда недавно из Холмогор, по слухам, лишь немногие уцелели. Одно упоминание о Порталинске заставляет трепетать холмогорских заключенных - для них оно равносильно смертному приговору, а между тем и в Холмогорах тоже не сладко живется. Теперешний комендант в Холмогорах, Сакнит, расстрелов не применяет. Сам по себе он не жестокий человек, ему доступны человеческие чувства, но весь ужас в том, что общая масса заключенных для него не люди - вся администрация смотрит на них, ну как самодур-помещик смотрит на крепостных или плантатор-американец - на черных рабов: хочу- казню, хочу- милую. Вся администрация состоит из заключенных (коммунистов); конечно, поставлены они в привилегированное положение, которым особенно дорожат, вырвавшись из общей подневольной массы, и потому по своей рьяности и жестокости они нередко превосходят коменданта».

Литературный критик Игорь Петрович Золотусский, анализируя книгу И.С. Шмелева «Солнце мертвых», повествующую о крымских кошмарах, задается вопросом: как могли русские люди творить такое изуверство? И сам же отвечает на этот вопрос: это были не русские люди. Конечно, такой ответ упрощает действительность, ибо революционные матросы и солдаты, четвертовавшие и жегшие в топках офицеров, были по крови людьми вполне русскими. Однако, что касается советского государствообразующего органа – ВЧК, то тут Игорь Петрович совершенно прав: в своем исследовании национального аспекта в деятельности «чрезвычаек» Л. Кричевский и О. Капчинский установили, что в первые годы существования ВЧК до 70% руководящего состава ее центрального аппарата составляли инородцы – главным образом, евреи и латыши, реже – выходцы с Кавказа. В «чрезвычайках» местных этот процент варьировался, но оставался неизменно высок.

Общее число жертв Красного террора оценивается примерно в 2 млн. человек. Комиссия, расследовавшая материалы по красному террору только за период 1918-1919 гг., пришла к ужасающей цифре — 1 766 118 уничтоженных большевиками россиян. Всего за два года было расстреляно: 28 епископов, 1215 священников, 6775 профессоров и учителей, 8800 докторов наук, 54650 офицеров, 260 000 солдат, 10500 полицейских офицеров, 48500 полицейских агентов, 12950 помещиков, 355 250 представителей интеллигенции, 193 350 рабочих, 815 000 крестьян.

В числе жертв Красного террора оказался и выдающийся русский поэт, дважды георгиевский кавалер Николай Степанович Гумилев. Ему советовали быть осторожнее, но он прямо и во всеуслышание рекомендовал себя монархистом и, презрительно отвергая обращение «товарищи», хранил верность обращению «господа». На одном из поэтических вечеров из зала раздался вопрос: «Каковы ваши политические убеждения?» И тут же прозвучал полный спокойствия и достоинства ответ: «Я убежденный монархист». Однажды Гумилева пригласили на вечер поэзии для матросов Балтийского флота. Выступая перед «красой и гордостью революции», Георгиевский кавалер и монархист не усомнился прочесть:

Я бельгийский ему подарил пистолет

И портрет моего Государя.

«По залу прокатился протестующий ропот, - вспоминала Ирина Одоевцева. - Несколько матросов вскочило. Гумилев продолжал читать спокойно и громко, будто не замечая, не удостаивая вниманием возмущенных слушателей. Кончив стихотворение, он скрестил руки на груди и спокойно обвел зал своими косыми глазами, ожидая аплодисментов. Гумилев ждал и смотрел на матросов, матросы смотрели на него. И аплодисменты вдруг прорвались, загремели, загрохотали. Всем стало ясно: Гумилев победил».

3 августа 1921 г. Николай Степанович был арестован по подозрению в участии в заговоре «Петроградской боевой организации В.Н. Таганцева». 24 августа вышло постановление Петроградской ГубЧК о расстреле участников «Таганцевского заговора» (всего 61 человек), опубликованное 1 сентября с указанием на то, что приговор уже приведен в исполнение. Секретные архивы по «Таганцевскому делу» не раскрыты до сих пор. Из того, что все же было открыто, известно, что допрашивал поэта следователь Якобсон. Несмотря на побои и издевательства, Николай Степанович держался с исключительным достоинством и своими ответами словно нарочно усугублял свое положение. Он назвал себя дворянином, открыто выразил несогласие с политикой большевистского режима, заявил почтение к Царской семье, поддержал кронштадтских повстанцев… Когда было объявлено о приговоре, друзья поэта обращались к Ленину, прося помиловать его, но получили ответ: «Мы не можем целовать руку, поднятую против нас».

Николай Гумилев был расстрелян в ночь на 26 августа. Точное место расстрела и захоронения неизвестно до сих пор. «Знаете, шикарно умер, - рассказывал в дальнейшем один из чекистов. - Я слышал из первых уст. Улыбался, докурил папиросу… Даже на ребят из особого отдела произвел впечатление… Мало кто так умирает…» «Господи, прости мои прегрешения, иду в последний путь. Н. Гумилев», - этот росчерк на стене камеры №7 ДПЗ на Шпалерной стал последним автографом уходящего в вечность поэта.

До сих пор является расхожей формула большевиков, согласно которой террор красный был якобы ответом на террор белый. Однако, формула эта ложна, т.к. террора белого в полном смысле этого слова попросту не существовало. Террор – это система, помноженная на идеологию. Ничего подобного – ни идеологии ненависти, ни стремления к уничтожению отдельно взятых групп людей по национальному или классовому принципу, ни призывов к террору со стороны белых вождей или пропаганды, ни органов, подобных ЧК – на стороне антибольшевистских сил не было. Были эксцессы гражданской войны, вызванные и ее жестокостью в целом, и личными низкими нравственными качествами отдельных представителей белых армий. Эксцессы эти подчас, действительно, отличались зверством, но это было именно произволом отдельных лиц, который категорически осуждался белыми правительствами. То есть то, что по меркам Советов было не только нормой, но и похвальным революционным деянием, у белых считалось беззаконием и преступлением. Да, были и систематические расстрелы пленных. Однако, таковые производились преимущественно в отношении командиров и комиссаров Красной армии, а не рядовых ее бойцов. Всех пленных расстреливали, к примеру, во время Ледяного похода, но окруженная со всех сторон армия в три тысячи штыков, вынужденная бросать на растерзание даже собственных раненых за невозможностью вывезти их с собой, каким образом могла поступить с плененными солдатами врага? Отпустить их в собственный тыл, чтобы они вновь сражались против нее? Выбора у корниловцев не было. И следует добавить, что даже в этой ситуации над пленными не вершилось и сотой доли издевательств, подобных тем, которым подвергались раненые белые и сестры милосердия, попавшие в руки красных.