Читать онлайн Кровь - не вода бесплатно

Том 2

Тем, кто дочитал до этих строк: ваше любопытство уже обрело форму. Берегитесь — истории имеют свойство отвечать взаимностью.

Вы вошли в эту таверну добровольно. Теперь попробуйте найти выход.

Пролог

Боль затихает.

Тело моё, древнее и многое испытавшее, уже срастило порванные ткани, затянуло рану, коей не должно было быть. Целители суетились, причитали, накладывали повязки, но я отослал их прочь. Нет нужды в их искусстве там, где довольно моей воли. И всё же... всё же под лопаткой осталось нечто иное. Не боль — память о боли. Тонкая, холодная нить, что будет напоминать мне о сём дне до скончания веков.

До скончания веков, коим не будет конца.

Я стою у окна, и луна заливает серебром плац, где ещё не смыли кровь. Ночь тиха, слишком тиха после сегодняшнего ада. Где-то там, глубоко под землёю, в каменных недрах, где не слышен даже ветер, сейчас пытают мою тень.

Бесполезно. Два десятка лет она стояла за моею спиною, и я изучил каждый изгиб её души лучше, чем кто-либо из ныне живущих. Я видел, как в первые годы она сжимала кулаки до белых костяшек, слушая мои приказы, — и как потом разжимала, принимая. Я видел, как она впервые улыбнулась — через пять лет службы, случайно, когда я обронил неудачную шутку, и она не сдержалась. Я видел, как она плакала — всего однажды, когда ее предал муж.

Она из тех, кто скорее сожрёт собственный язык, чем произнесёт слово, кое сочтёт предательством. Только предательство своё она, выходит, сочла не предательством, а правдой. И за сию правду умрёт.

Умрёт под пытками. Или сама прервёт свою жизнь, едва представится случай.

Я не сомневаюсь: ей дадут такую возможность. Она её найдёт. У неё всегда был дар находить выход там, где его нет. Сколько раз на тренировках она оказывалась в безвыходном положении — и всякий раз выворачивалась, изворачивалась, находила щель там, где, казалось, стена. Сколько раз на реальных заданиях она возвращалась оттуда, откуда не возвращаются. И когда это случится, когда она уйдёт, я лишусь ответов навсегда.

Но нужны ли мне сии ответы?

Вопрос праздный. Конечно, нужны. Я должен ведать, кто стоял за нею. Кто шептал ей на ухо, пока я видел лишь преданность в её очах. Кто плёл ту паутину, в коей она запуталась так, что решилась на сие.

Или не запуталась. Или всегда знала, к чему идёт.

Мысль сия горше первой. Горше тем, что в ней есть зерно истины, кое я так долго не желал замечать.

За окном, в лунном свете, я вижу их. Тех, кто никогда не предаст. Тех, кто не ведает ни сомнений, ни страха, ни выбора.

Двое могучих львов всё ещё стоят у восточной стены — не растворились до конца, замешкались, вбирая в себя остатки магии после изгнания падших. Их шкуры отливают золотом и тьмой, очи горят холодным, древним светом, и в этом свете нет ничего, кроме чистой, безусловной верности.

Дети мои. Если бы все были такими, как вы...

Но люди — не боги. И в этом их дар и проклятие. Они выбирают. Ошибаются. Меняются. Предают. И я люблю их за это — за эту мучительную, непредсказуемую свободу, коей сам их наделил.

Люблю ли?

Странное слово для бога. Слишком тёплое, слишком человеческое. Но иного нет.

Я люблю Трутхайм.

Каждую его улочку, каждый камень, каждый фонарь, что зажигают по вечерам. Каждого ребёнка, что бежит по мостовой, не ведая, чьей волей удерживается небо над его головой. Каждую мать, что качает колыбель, каждого старика, что греет кости на закате, каждого воина, что клянётся в верности мне. А я смотрю на них сверху и радуюсь, что им неведома правда.

Правда, что их мир висит на волоске. Правда, что я держу сей волосок окровавленными руками. Правда, что те, кого я люблю, точат на меня ножи.

И всё равно — я люблю. Ибо без любви сей груз раздавил бы меня в первый же век.

Взгляд мой падает на лужу крови у кресла — ещё тёмную, не убранную слугами. Моя кровь. Её рук дело.

Что же такого он ей сказал? Тот, кто сидит в Молчании уже третий год.

Тот, кого я думал — она ненавидит. Чьё имя приказал стереть из свитков, чей лик выжечь из памяти, чью сущность обратить в прах забвения.

Я помню тот день. Как она пришла ко мне, упала на колени — впервые за всё время — и просила позволить ей самой свершить приговор. Глаза её горели. Я видел в них огонь и принял его за ненависть. Чистую, праведную, выжигающую дотла.

— Дозволь мне, — сказала она. Голос её дрожал. — Дозволь мне сделать это самой.

Я покачал головой.

— Нет. Приговор уже свершён. Его участь — забвение. Забудь его, как забыли все.

Она склонила голову. Приняла. И больше никогда не упоминала его имени.

Как же я был слеп.

Огонь тот был не ненавистью. Он был любовью. Той самой, что сильнее страха, сильнее долга, сильнее жизни. Она любила его. И ждала. Три года ждала, вынашивая свою месть, копя силы, выжидая миг. А я, мудрый, древний, тысячелетний, ничего не видел.

Или не желал видеть.

Что он для неё?

Я не знаю. И уже не узнаю. Она унесёт сие знание с собою в могилу.

В Молчании... Я отправляю туда тех, кого не могу убить. Тех, чья кровь слишком сильна, чья магия слишком опасна, чья смерть породит цепь катастроф. Тех, кого жаль.

Да, жаль. Я не лишён сего чувства, как бы ни старался казаться бесстрастным.

Он был одним из таких. Я не убил его — заточил. Оставил ему жизнь — самую малость, тень жизни, в месте, где нет ни света, ни тьмы, ни времени, ни надежды. Думал, сие милосерднее, чем смерть.

Теперь не уверен.

Она выбрала его правду, не мою. Что же он ей открыл? Что такого сказал, что мои два десятка заботы и доверия обратились в прах? Или дело не в словах — в том, кем он для неё был?

Она тоже любила.

Я знаю это чувство. Знаю его цену. И цену предательства тех, кого любишь.

Перед внутренним взором встаёт иное лицо. Моя жена. Моя погибель. Моя вечная рана.

Я встретил её, когда мир был молод, когда я сам ещё не стал тем, кем стал. Мы стояли на берегу океана, ещё безымянного, и она смеялась, запрокинув голову, и ветер играл её волосами, и я понял вдруг, что всё, что было до неё, — лишь подготовка к этой встрече.

Она была прекрасна — той дикой, необузданной красотой, что сводит с ума богов и людей. Глаза её цвели янтарём — тёплым, живым, таким, в котором хотелось утонуть. Волосы струились водопадом тёмной воды, тяжёлые, пахнущие солью и ветром. Я полюбил её. По-настоящему, по-человечески, всей полнотой своего тогда ещё не такого древнего существа. И она, кажется, любила меня. Какое-то время.

Мы были счастливы. Столетия счастья — разве не много ли это для одного бога? Мы бродили по мирам, мы создавали жизнь, мы смеялись и любили, и я думал — так будет всегда.

Но время для таких, как мы, течёт иначе. Она устала. Устала от моего долга, от моей вечной войны с Завесой, от того, что я вечно смотрю туда, где миры трутся друг о друга, а не на неё. Она предала. Не сразу — сначала мелочами, потом всерьёз. Открыла течь в Завесе тем, кто ждал за ней. Едва не погубила всё, что я строил веками.

Когда я узнал, когда понял масштаб... я не смог её убить.

Не смог.

Бог, держащий равновесие миров, не смог поднять руку на ту, что носила под сердцем детей.

Детей, коих она родила. Одни стали львами-хранителями Трутхайма, вечными стражами, что не ведают усталости. Другие ушли. Стали изгнанниками, скитальцами, теми, кто разбил сердце своему отцу, выбрав иную стезю. Я и их люблю. Всех. Каждого. Даже тех, кто поднял на меня руку.

Но её — особенно.

Я заточил Эфриде. На острове посреди Бескрайнего моря, там, где Завеса тоньше всего, где ветер воет голосами утраченных миров. Я превратил её в камень. Не в наказание — в милосердие.

Она не чувствует боли. Не чувствует времени. Не чувствует одиночества. Она просто спит, взирая на небо незрячими каменными очами, и волны разбиваются о её подножие. Иногда я прихожу туда. Стою на берегу, смотрю на неё и вспоминаю, как она смеялась. Как пахли её волосы. Как тепло было рядом с ней.

Я люблю её до сих пор.

Странно, да? Бессмертный, древний, умудрённый — а ношу в сердце эту занозу уже сотни лет. И не вынуть.

Может, потому я и не убил Айму сразу? Может, потому и отправил в пыточную, ведая, что она умрёт, но не отменил приказ сразу?

Потому что боль от предательства любимых — единственная боль, что не проходит. И я уже устал от неё. Устал терять. Устал прощать. Устал любить тех, кто неизбежно вонзит нож в спину.

Но я не умею иначе.

Сколько ещё предательств я переживу, прежде чем Завеса падёт? Или прежде чем паду сам?

Ответа нет. И не будет.

В дверь стучат.

Я поднимаю взор. В комнате полумрак, лишь луна да одна свеча на столе. Тени пляшут по стенам, и в этом танце мне чудится что-то знакомое — лица тех, кого я любил и потерял.

— Войди.

Входит начальник стражи. Бледен, с тёмными кругами под очами. Смотрит в пол. Руки его слегка дрожат — не от страха, от усталости. Долгий день. Долгая ночь. Долгая жизнь.

Я уже знаю, что он скажет, ещё до того, как он размыкает уста.

— Повелитель... она...

— Мертва? — перебиваю я.

Голос мой ровен. Слишком ровен для того, кто только что потерял ещё одного близкого человека.

— Нет, — он запинается. — Палачи... они старались. Но она не говорит. Вообще. Ни слова. Даже не стонет. Они говорят... говорят, что она не может умереть, что даже после того, как выкачали всю ее кровь — через час.обнаружили ее живой с бьющимся сердцем

Я киваю. Медленно. Внутри — пустота. Та самая, звенящая пустота, что поселяется в груди, когда теряешь кого-то, кто был частью тебя.

— Оставьте её.

Стражник поднимает взор, удивлённый.

— Повелитель?

— Оставьте, — повторяю я. — Я сам спущусь позже к ней.

— Но, Повелитель... приказ...

— Я отменяю приказ, — говорю я тихо. — Ступай. И передай... передай, что я не гневаюсь на неё. Если она ещё слышит. Если ещё способна слышать.

Он уходит, пятясь и кланяясь. Дверь закрывается с тихим стуком. Я остаюсь один.

Луна за окном поднимается всё выше, заливая мир холодным, мёртвым светом. Там, внизу, каменные львы наконец растворяются полностью, уходя в свою вечную стражу. Верные. Безусловные. Не предающие.

Счастливые.

Я смотрю на пятно крови на ковре. Оно уже почти чёрное в лунном свете. Пятно, похожее на карту неведомой страны — страны, где нет места любви

На свою руку смотрю — ту, что всё ещё слегка подрагивает, когда я сжимаю её в кулак. Странно. Тысячи лет, а тело помнит. Помнит, как сжимать меч. Помнит, как гладить по голове ребёнка. Помнит, как касаться лица любимой.

Всё помнит. Всё хранит.

— Прощай, Айма, — шепчу я беззвучно.

Губы двигаются, но звука нет. Только воздух, только тишина, только луна за окном.

— Прощай и прости. Если сможешь.

Я закрываю глаза — и вижу её. Не ту, что сейчас в каменном мешке, истекает кровью под пытками. А ту, прежнюю. Ту, что стояла у дверей с неизменным выражением преданности на лице. Ту, что однажды, после особо тяжёлого дня, принесла мне чай — просто так, не ожидая благодарности. Ту, что смеялась — редко, но так искренне, что у меня самого теплело в груди.

— Я простил тебя. Сейчас. Только что.

Глаза открываются. Луна всё там же. Пятно всё там же. А внутри — легче. Самую малость, едва заметно, но легче.

— Легче ли тебе от сего? Вряд ли. Но мне — легче.

Я знаю, что она не умрёт. Её вера в него, в его правду, стоила ей всего. А он сидит в Молчании и даже не ведает, что она сделала.

Но, быть может, они встретятся там.

В том месте, где нет ни боли, ни времени, ни Завесы. Где только души, что любили друг друга достаточно сильно, чтобы предать за эту любовь всё остальное. Где Эфриде не камень, а живая, смеющаяся, с янтарными глазами. Где все, кого я потерял, ждут меня.

Ждут ли?

Я не завидую. Я слишком стар для зависти. Но я помню, каково это — любить так, что мир перестаёт существовать.

Я помню всё.

И буду помнить, даже когда звёзды погаснут.

Я закрываю глаза. Впервые за тысячу лет позволяю себе слабость — просто сидеть в тишине и чувствовать.

Чувствовать, как затягивается рана, коей не суждено зажить до конца моих дней. Чувствовать, как внутри, под толщей веков, всё ещё бьётся то, что делает меня не просто богом, не просто хранителем, не просто силой.

То, что делает меня живым.

А дни сии — вечность.

Я всех вас любил.

И всех потерял.

Глава 1.

Нэра.

Прошёл месяц. Тридцать один день. Семьсот сорок четыре часа. Я перестала считать минуты — это сводило с ума. Теперь мерой времени стал свет: тусклое серое утро за высоким окном поместья генерала, резкий полуденный луч, пробивающийся сквозь витраж, долгие, удушливые сумерки, которые я старалась проводить в библиотеке, чтобы не видеть, как темнеет небо — такое же пустое, как и всё внутри.

Я перестала верить. Вернее, та глупая, восторженная вера, с которой я влетела в этот мир, рассыпалась в прах вместе с пылью на плацу Академии. Никакая я не главная героиня. Главные героини не теряют своих подруг в чёрных дырах порталов, а, если и теряют, то точно могут спасти. Их не бросают сгоряча поцеловавшие их преподаватели, которые, едва опомнившись, бегут назад к исчезнувшим и внезапно вернувшимся бывшим. Главные героини не сидят месяц в чужом роскошном поместье, чувствуя себя бесполезным, оборванным придатком к чужой боли.

Потому что Фитц — это и есть боль. Живая, дышащая, ходячая рана. Первые дни он был похож на призрак: молчал, смотрел в одну точку, вздрагивал от любого шума, похожего на треск льда. Генерал, его отец, смотрел на него так, будто видел не сына, а вышедший из строя дорогой механизм, который надо было срочно починить. Его методы «починки» были просты: режим, тренировки, изучение тактики, холодные ванны. И моё присутствие — как необъяснимый, но терпимый баг в системе.

Мы каким-то образом сдружились. Не так, как в книгах — через совместные приключения и откровенные беседы у костра. Мы сдружились, как два раненых зверя, загнанных в одну клетку. Молча. Он учился контролировать свой дар подавления — ту силу, что позволила ему разбить купол. Иногда у него не получалось, и тогда в воздухе висела тягучая, парализующая тишина, от которой звенело в ушах, а я почувствовала, как магия внутри меня замирает, будто испугавшись. В такие моменты я просто садилась рядом на холодный каменный пол тренировочного зала и ждала, пока он, весь в поту и с трясущимися руками, не придёт в себя. Не говорила ничего. Что я могла сказать? «Всё будет хорошо»? Ложь. «Она вернётся»? Неизвестно. Однажды он, глядя на свои ладони, хрипло спросил: «А если она не хотела, чтобы её спасали? Если она сама шагнула туда?» У меня не было ответа. Только сжатый комок в горле.

А ещё он иногда, сквозь зубы, рассказывал об отце. Не жаловался. Констатировал. О том, как Хаген после смерти жены (сестры Аймы, как я позже выяснила из обрывков разговоров) просто заморозил всё внутри, заменив чувства — дисциплиной, заботу — приказами. «Он не злой, — однажды сказал Фитц, глядя на пламя в камине. — Он просто сломался. И не знает, как иначе. Правда, я понял это только сейчас, в свои двадцать шесть». В его голосе не было обиды. Было усталое понимание. И, кажется, в тот момент я впервые увидела не пирата-балагура, не отчаявшегося влюблённого, а такого же потерянного человека, как я. Только его клетка была позолоченной.

А я я научилась быть тенью. Полезной. Я помогала упрямой экономке разбирать старые архивы поместья, читала вслух Фитцу скучные тактические мануалы, когда у него от напряжения болела голова, и даже, к удивлению всех, включая себя, нашла общий язык с кухаркой — женщиной суровой, как скала, но с золотыми руками. Она научила меня печь грубые овсяные лепёшки — те самые, что едят моряки в долгих плаваниях. «Чтобы не скисла без дела», — бурчала она, но в её глазах читалось одобрение. Маленький, крошечный островок нормальности в этом море абсурда.

Но ночью, в огромной, чужой комнате, подаренной мне генералом: «Комната Аймы. Она ею не пользуется», нормальность испарялась. Тогда приходили мысли о Мэрхен. И о том, что было до.

До этого безумного мира мы были просто людьми. Самыми обычными. Не магами, не «заблудшими душами». Мы жили в сером, дождливом городе, где главным волшебством была вовремя подъехавшая электричка. Работали: я — младшим дизайнером в рекламном агентстве, где начальник вечно кричал о «вейвах» и «трендах», а клиенты казались реинкарнациями демонов из низшего пекла. Мэрхен — менеджером в престижной консалтинговой фирме. Она носила идеальные костюмы-двойки, её каре всегда лежало безупречно, а на лице была та самая маска раздражительного безразличия, за которой пряталась усталость до костей.

Нашим главным богатством были книги. Полки, заваленные томами в потрёпанных обложках, в основном фэнтези. Это был наш побег. По вечерам, распивая дешёвое вино или крепкий чай, мы спорили до хрипоты о мотивациях героев, возмущались нелогичным сюжетам и мечтали. Она — о тихой жизни где-нибудь у моря, с кошкой и библиотекой. Я — о приключениях, о сильных чувствах, о мире, где всё не так, как здесь. Где есть место магии.

«Представляешь, — говорила я, развалившись на нашем потертом диване, — если бы мы вдруг оказались в одной из этих книг? Я бы точно стала могучей волшебницей, а ты — её мудрой, циничной советницей! Мы бы покорили весь мир!»

Мэрхен только фыркала, поправляя очки. «Покорили бы. Первым делом наколдовали бы нормальный кофе и починили сантехнику. А потом уже думали о мировом господстве». Но в её глазах, если присмотреться, тоже светилась искорка. Побег был общим.

А ещё у нас была жизнь помимо книг. Глупая, земная. Походы в кино на ужасные романтические комедии, которые мы потом весь вечер язвительно разбирали. Попытки готовить по сложным рецептам из интернета, заканчивающиеся задымленной кухней и вызовом пиццы. Её кошка, гроза всех моих свитеров, вечно сидевшая у меня на коленях, когда я этого меньше всего хотела. Мои бесконечные, нелепые влюблённости в коллег или барменов из ближайшей кофейни, над которыми она добродушно смеялась.

И была работа. Бесконечная, выматывающая. Дедлайны, идиотские правки, тонны бумажной волокиты у неё, мои кричащие клиенты и макеты, которые приходилось переделывать по десять раз. Мы возвращались домой выжатыми, как лимоны, и иногда просто сидели молча, уставившись в стену. Это был не тот волшебный мир, о котором я грезила. Это была реальность. Серая, трудная, иногда невыносимая, но наша. В ней был смысл. Друг в друге. Мечта о «когда-нибудь». Уверенность, что как бы ни было паршиво, завтра мы встретимся за чашкой кофе и снова будем ржать над какой-нибудь ерундой.

А потом случилось это. И наша серая, но прочная реальность рассыпалась, как карточный домик. И мы получили свой «волшебный мир». Ценой всего.

Теперь, глядя на мрачные портреты предков Хагена в длинной галерее, я думала: а что, если наш побег был ошибкой? Что если мы не главные героини, а просто побочный эффект? Случайный сбой в системе, который теперь пытаются устранить?

Академия Мне туда не было пути. И не только потому, что я провалила почти все испытания, а моя «особая» магия огня так и осталась ничтожной искрой в пальцах. А потому что Академия теперь была другим местом. Габриэль исчез. После покушения Аймы на Туисто (эту новость нам принёс бледный, как полотно, гонец) архивариуса будто сквозь землю провалило. Ходили слухи, что его допрашивали, что он что-то знал, что он сам бежал Непонятно. Его кабинет опечатали. Энциклопедии не стало.

Адлер вернулся к Мире. Та самая Мира, ради которой он готов был сжечь весь мир. Она вернулась — тихая, испуганная, с пустыми глазами. И он, мой «главный герой», мой «антагонист с секретом», после одной-единственной ночи, после всего просто повернулся и пошёл к ней. Без слов. Без объяснений. Я видела его однажды вдалеке, когда генерал отвозил нас на краткий, охраняемый допрос в Совет. Он вёл её под руку, его лицо было сосредоточенным, замкнутым. На меня он не взглянул. Ни разу. Это был крах не романтической линии, а всей моей дурацкой теории. Я была не героиней. Я была фоном. Временным замещением. И это болело унизительнее любого поражения на арене.

Сникинса привезли сюда неделю назад. Его переправили тайно, под усиленной охраной. Он был жив — это было чудом. Но не прежним Сникинсом. Он был тихим, исхудавшим, его шутки сменились долгим, задумчивым молчанием. Он много спал. Говорили, Айма, перед тем как сделать то, что сделала, успела стабилизировать его самым жестоким, самым прямым способом. Она заморозила его раны изнутри, буквально остановив смерть ценою невероятной боли. Он выжил. А её заточили в то самое «место без названия» — ту самую тюрьму для тех, кого нельзя убить. Ирония? Нет. Просто ещё один виток абсурда.

Страна между тем тлела. Падшие, те, что не были изгнаны львами, разбежались. И, как шептались слуги, не просто прятались. Они агитировали. Говорили, что Туисто слаб, что система дала трещину, что «заблудшие» — не благословение, а проклятие, принесшее с собой хаос. В городах начались волнения. Генерал Хаген то и дело уезжал, его лицо по возвращении становилось всё мрачнее. Поместье превращалось в крепость. И я чувствовала, как эта крепость давит. Как тиски.

Сегодня утром я стояла у того же окна в библиотеке. Фитц сидел в кресле, пытаясь читать отчёт о перемещениях войск. Но его глаза снова смотрели в никуда.

— Знаешь, — сказала я вдруг, голос прозвучал хрипло от долгого молчания. — Раньше мы с Мэрхен мечтали просто выспаться до обеда. Это было самым большим счастьем на неделе.

Он медленно перевёл на меня взгляд.

— А что вы делали, когда не спали?

Я усмехнулась — горько, беззвучно.

— Работали. Ругались с начальством. Слушали, как капает кран. Мечтали сбежать. Вот и сбежали.

Он помолчал.

— Я думаю о ней каждый день, — тихо признался он. — О том, что не сказал. Что не успел.

— Я тоже, — прошептала я. — Только я думаю о том, что сказала слишком много. И поверила в то, чего не было.

Мы снова замолчали. Но это молчание было уже другим. Не пустотой отчаяния, а тишиной между двумя людьми, которые наконец перестали притворяться, что у них есть ответы. В этом мире безумных сценариев, предательств и потерянных друзей у нас не осталось ничего, кроме этой хрупкой, неловкой человечности. И страха. Постоянного, тлеющего страха, что всё это — лишь затишье перед новой, ещё более ужасной бурей.

А где-то там, за краем карты, в неизвестности «Молчания» или в ледяной пустоте между мирами, была она. Моя подруга. Моя Мэрхен. И с ней — часть моей души, которую я, в погоне за сказкой, даже не заметила, как потеряла.

Ветер за окном завыл, гоняя по небу рваные, пепельные тучи. Зима подбиралась к поместью. А мне было страшно, что она никогда не кончится.

Слухи о том, что происходило с Аймой до заточения в подвалах Дворца Правосудия, просачивались сюда, в поместье, обрывками, шепотом, полными ужаса историями, которые прислуга передавала из уст в уста за закрытыми дверьми. Я не хотела слушать, но слова цеплялись, как колючки. Её пытали. Не просто допрашивали — пытали. Магически, физически, психологически. Использовали всё, что могло сломать волю, причинить невыносимую боль, вытащить наружу самые тёмные страхи. Говорили, что даже призраков её прошлого, тех самых, что, возможно, и привели её к удару кинжалом, вызывали, чтобы терзать её душу.

Но она не сказала ни слова. Ни имени сообщника (хотя все подозревали, что его не было), ни мотивов, ни местанахождения тайных свитков, которые у неё, по слухам, нашли в памяти. Она просто молчала. Смотрела в пустоту теми самыми ледяными глазами, пока её плоть истекала кровью, а разум висел на грани. Её пытались убить. Неоднократно. Но не вышло.

От одного из старых офицеров, который привозил генералу донесения и чьи глаза были полы от выпитого, я услышала жутковатую теорию, ходившую в высших кругах. Маг крови, подобный Айме, связан с самой сутью жизненной силы Туисто или того, что её заменяло. Пока не пробудится новый маг с такой же силой и такой же связью, старый не может умереть окончательно. Его можно искалечить, замучить, запереть в вечном мраке, но искра не погаснет. Это было не бессмертие, а проклятие. И Туисто, раненный, возможно, смертельно (хотя официально он «оправляется от покушения»), не мог позволить себе погасить эту искру. Айма была заточена в «Место без названия». Не для казни. Для вечного хранения. Как опасный, но уникальный артефакт. От этой мысли становилось физически плохо.

***

Ветер на крыше старой башни-смотровой был пронизывающим и влажным, пахнущим далёким морем и приближающимся снегом. Я куталась в толстый плащ, подаренный кем-то из слуг, но холод пробирал до костей. Рядом, прислонившись к зубчатому парапету, стоял Фитц. В его пальцах тлела тонкая, тёмная сигара — не местного производства, а привезённая откуда-то с Южных островов, пахнущая пряным деревом и горечью.

Он протянул её мне. Я, после секундного колебания, взяла. Дым обжёг горло, заставил закашляться, но потом пришло странное, почти забытое чувство — крошечная частичка ритуала моей подруги.

— Не умеешь, — констатировал он без насмешки, закуривая вторую.

— Мэрхен курила как паровоз. Особенно после тяжёлого дня. У неё были эти дурацкие сигареты с ванильным ароматизатором. Вся ее прихожая пахла, как кондитерская после пожара.

Уголок губ Фитца дёрнулся в подобии улыбки.

— Курила? Ваниль? Серьёзно?

— Серьёзно. Говорила, что это успокаивает нервы лучше любой медитации. А ещё она обожала кофе, своего кота и ненавидела утренние планерки. — Я замолчала, глядя на тлеющий кончик. Дым уплывал в темноту, растворяясь. — И в книгах ей всегда нравились злодеи. Не те, что просто злые, а сложные. С травмой, с потерями, с искрой чего-то человеческого под маской чудовища. Она говорила, что у них больше глубины, чем у сияющих принцев.

Фитц затянулся, выпустил длинную струйку дыма.

— И что, много таких злодеев у вас там, в вашем мире? — спросил он, и в его голосе была не насмешка, а усталое любопытство.

— Нет. Там злодейство было приземлённым. Начальник-тиран, системное равнодушие, ложь. Никакой романтики. — Я посмотрела на него. — А здесь здесь всё по-крупному. Магия, драконы, падшие боги, предательства. Возможно, по ту сторону того портала — голос сорвался. — Возможно, она встретила наконец своего настоящего злодея. Того, ради которого стоило сжечь лес, продать душу или шагнуть в неизвестность. И поэтому она до сих пор не прилетела обратно.

Последние слова я прошептала, почти не надеясь, что он их услышит. Но он услышал. Его лицо в свете далёких факелов на стенах стало резче.

— Если этот «злодей» причинил ей хоть каплю вреда, я найду способ добраться до него, даже если придётся разобрать этот мир по кирпичику, — его голос был тихим, но в нём вибрировала сталь. Потом он вздохнул, и сталь дала трещину, обнажив усталость. — Бред. Я не могу даже свой корабль починить. Он стоит в доках, изрешечённый, без мачт. Барнаби пропал. Исчез в день в день всего этого. Никто не видел. Будто испарился. Я иногда ловлю себя на мысли, что жду его визга за спиной, его холодных лап на плече. Но тишина.

Он говорил не для жалости. Просто констатировал факты, как констатировал состояние своего судна. Но в этой обыденности была такая бездна потерь, что у меня сжалось сердце.

— Мы все что-то потеряли, — сказала я, — Я потеряла веру в сказку. Кто-то — свободу. Кто-то — рассудок.

Пятиминутную тишину между нами снова прервала я:

— А чего нам ждать, Фитц? — голос мой прозвучал резче, чем я планировала. — Что Туисто внезапно выздоровеет, и всё вернётся на круги своя? Что Мэрхен вынырнет из портала с Ирбисом на поводке и всем расскажет, как классно провела время?

Он резко повернулся ко мне, глаза в полумраке сверкнули.

— А что предлагаешь? Бежать? Куда? В страну, где по дорогам рыщут банды падших, подстрекающие народ к бунту? Искать её? У нас даже карты той стороны нет! Мы в ловушке, Нэра. В красивой, безопасной, уютной ловушке. И единственное, что нам остаётся — не сойти с ума, пока стены не рухнут окончательно.

Мы стояли, смотря друг на друга — две раненых твари в золотой клетке, полные бессильной ярости и тоски. Ветер выл между зубцами башни, словно вторя нам.

— Я ненавижу это ожидание, — наконец выдохнула я. — В книгах в книгах герои никогда просто не ждали. Они действовали. Даже если это было глупо. Даже если это вело к гибели.

— Это не книга, — грубо оборвал он. — Это жизнь. И в жизни за глупые поступки платят кровью. Чужой и своей. Я уже заплатил. И не хочу, чтобы ты

Он не договорил, резко отвернулся, снова затягиваясь сигарой. Но я поняла. Он боялся потерять ещё кого-то. Последнюю ниточку, связывающую его с тем, что было «до». С тем миром, где у него была команда, корабль, свобода и девушка, на которую он мог смотреть, не чувствуя вины за то, что не уберёг.

Я подошла ближе, несмотря на холод, несмотря на его закрытую позу.

— Мы не можем просто ждать, Фитц. Но мы и не можем бежать наобум. Значит, нужно готовиться. Узнавать. Искать информацию. Твой отец привозит доклады. В архивах поместья, наверняка, есть что-то. Не об Академии, так об истории, о падших, о порталах. Габриэль Габриэль что-то знал. Он не мог просто исчезнуть, не оставив следов.

Он смотрел на меня, и в его глазах медленно гасли искры гнева, уступая место привычной, усталой расчетливости.

— Ты предлагаешь шпионить за моим отцом и рыться в секретных архивах?

— Я предлагаю перестать быть пассивными статистами в чужой пьесе, — сказала я твёрдо. — Да, это опасно. Да, нас могут вышвырнуть отсюда или хуже. Но я не могу больше просто дышать этим воздухом ожидания. Я задыхаюсь.

Он долго молчал, докуривая сигару. Потом бросил окурок вниз, в темноту.

— Ладно, — сказал он наконец. — Завтра. Начнём с библиотеки. Отец уезжает на совет к полудню. Но, Нэра — он положил руку мне на плечо, и его прикосновение было твёрдым, почти что братским. — Осторожно. Не геройствуй. Мы не персонажи. У нас нет сценария со счастливым концом.

— Я знаю, — кивнула я, и в груди, вместо прежнего восторга, зажглась холодная, упрямая искра решимости. — Но у нас есть выбор. Сидеть и гнить или попытаться шевельнуться. Я выбираю второе.

Мы спустились с башни, оставив за спиной вой ветра и запах дыма. Впереди была долгая, тревожная ночь и неясное утро. Но впервые за этот долгий месяц у меня появилось не просто чувство — план. Крошечный, опасный, безумный. Но план.

Подготовка к нашему маленькому, опасному предприятию шла вполголоса. Мы с Фитцем днём вели себя как обычно: он тренировался в зале под присмотром старого, молчаливого оружейника, присланного отцом, а я помогала по хозяйству или сидела в библиотеке с видом заинтересованной ученицы, изучая скучные фолианты по геральдике Трутхайма. Но под обложками «Истории великих родов» лежали заметки, наброски, всё, что я смогла утащить из стола генерала после его отъезда — не секретные донесения (до них я бы не добралась), а старые газеты, циркуляры, списки персонала Академии за прошлые годы. Мы искали хоть какую-то зацепку.

Но по ночам, когда тишина в огромной комнате становилась звенящей, приходило другое. Не страх, не решимость — тихая, разъедающая тоска. И лицо, которое вставало перед глазами, было не лицом потерянной подруги, а его. Адлера.

Я прокручивала тот вечер в кабинете снова и снова. Не поцелуй — это было слишком просто. А что было до. Мою дерзость, его холодный гнев, который треснул, как лёд, обнажив бурлящую, тёмную лаву. Я помнила жар его рук, вкус его губ — отчаяние и ярость, смешанные в одно. Я помнила, как тени слушались его, и в этом было что-то пугающе прекрасное. В тот миг я чувствовала себя не глупой девчонкой, играющей в соблазнение, а равной. Соучастницей чего-то запретного и настоящего.

А потом — рассвет. Его отстранённость. Быстрый, деловой сбор. Он даже не взглянул на меня, когда уходил, бросив лишь сухое: «Не опаздывайте». Как будто ничего не было. Как будто это был просто сон, ошибка, недоразумение.

А потом появилась она. Мира. Тихая, бледная, с глазами-пустотами. И всё. Его мир снова обрёл центр, а я оказалась за его пределами. Случайным эпизодом. Глупой провокацией, на которую он, в момент слабости, поддался.

Это жгло. Не как разбитое сердце в романах, а как унизительный ожог. Я строила целые теории: он боялся своих чувств, он был связан старыми клятвами, он просто использовал меня, чтобы забыться Но правда, которую я не хотела признавать, была проще и страшнее: для него я ничего не значила. Вообще. Я была шумом, помехой, странной, навязчивой «заблудшей душой», которая ворвалась в его упорядоченный мир хаосом и дерзостью. И даже та ночь была не признанием, а срывом. Сбросом напряжения. Как выстрел в воздух.

И теперь, глядя на пустые строки в старых списках преподавателей, я ловила себя на том, что ищу его имя. Адлер Швартц. Мастер тёмных искусств. Член Совета Старейшин (мелкий шрифт в примечаниях). Род, ведущий начало от Льва-Хранителя. Всё это казалось таким важным, таким значительным. А я была просто «Нэра. Заблудшая. Маг огня (несостоявшийся)». Без рода, без прошлого, без будущего в этом мире.

Иногда я представляла, что он сейчас делает. Вероятно, в Академии, которая медленно возвращалась к подобию жизни после шока. Он преподаёт. Сидит в своём кабинете, где на столе, возможно, ещё остались следы чернил. Или он с ней. С Мирой. Говорит тихим голосом, каким никогда не говорил со мной. Смотрит на неё тем взглядом, в котором была не ярость, а что-то другое. Преданность? Чувство долга? Любовь?

Мысль о том, что он может быть счастлив — или хотя бы спокоен — без меня, причиняла почти физическую боль. Это было глупо, ребячесливо, но я не могла с этим справиться. Я хотела быть для кого-то важной. Не как «особенная маг огня», а просто как человек. И я выбрала для этой роли самого неподходящего персонажа. И проиграла.

Однажды, разбирая кипу пожелтевших писем (оказавшихся счетами за поставку провизии для гарнизона), я наткнулась на обрывок светского приглашения. Бал в честь помолвки. Имена стёрлись, но осталась дата — семь лет назад. Примерно тогда, как говорил Габриэль, должны были появиться предыдущие «заблудшие». И подумалось: а был ли Адлер с Мирой тогда уже вместе? Была ли их связь такой же прочной, неразрывной? И если да то что я вообще надеялась изменить? Своей наглостью и парой недель знакомства?

«Ты читаешь слишком много фентези», — сказала бы мне Мэрхен своим сухим, уставшим голосом. И была бы права. Я вписала его в готовый шаблон: «мрачный герой с тёмным прошлым, который найдёт свет в дерзкой девушке из другого мира». Жизнь оказалась куда банальнее и жесточе. Он был просто мужчиной, верным своей женщине. А я — просто случайностью.

Фитц, кажется, чувствовал мои перепады настроения. Он не расспрашивал, но иногда, когда я слишком долго молчала, уставившись в одну точку, он протягивал мне чашку крепкого, почти горького чая или кивал в сторону тренировочных манекенов. «Пойдём побьём что-нибудь. Или ты, или оно». Это помогало. Ненадолго.

Но однажды ночью, когда мы сидели в полутемной библиотеке при свете одной масляной лампы, разбирая какие-то схемы портовой логистики (в надежде найти упоминание о нестандартных морских маршрутах), он не выдержал.— О чём? — спросил он прямо, не отрываясь от карты.— О чём? — переспросила я, тупо.— Ты вздыхаешь так, будто тебе на грудь положили гирю. И смотришь не на карты, а куда-то внутрь себя. И это явно не из-за Мэрхен — с этим взглядом я знаком. Это что-то другое. Острее и глупее.Я фыркнула, но в голосе не было обиды.— Ты прав. Глупо. До невозможности.— Он? — Фитц одним словом попал в самую точку.Я кивнула, не в силах говорить.— Швартц, — произнёс он имя, и оно прозвучало как приговор. — Он вернулся к той, что пропала?— Да.— И бросил тебя без объяснений?— Даже не бросил. Просто перестал замечать. Как будто я стена.Фитц отложил перо, посмотрел на меня. В его глазах не было насмешки, только усталое понимание.— Знаешь, у пиратов есть правило: если ты наскочил на мель, не трать время на то, чтобы полюбить эту мель. Ищи прилив, который снимет тебя, или руби мачты, чтобы облегчить корабль. Но не строй с мелью планов на будущее.Это было так грубо и так точно, что меня передёрнуло.— Я не строила планов! Я просто— Просто хотела, чтобы он был тем, кем ты его выдумала, — закончил он за меня. — И он не стал. И теперь больно. Я понимаю. У меня был целый корабль, который я считал своим домом. А он оказался всего лишь грудой досок, которую можно продырявить и бросить. Разница лишь в масштабе разочарования.Его слова не утешили. Но они придали моей боли какой-то контекст. Я была не одинока в своей глупости.— Что же мне теперь делать с этой мелью? — спросила я тихо.— Забудь, — сказал он просто. — Не потому, что это легко. А потому, что иначе она потопит тебя. Ты нужна мне нам в строю. С ясной головой. А для ясной головы нужно выбросить за борт лишний балласт. Даже если это балласт из собственных иллюзий.Он снова взялся за карты. Разговор был окончен. Но его слова, как холодная вода, остудили жар стыда и обиды внутри. Он был прав. Адлер был мелью. Тупиком. Историей, которая закончилась, едва начавшись. И держаться за неё — значит тонуть здесь и сейчас, когда впереди ещё столько настоящих, невыдуманных опасностей.

Я закрыла глаза, сделала глубокий вдох и представила, как выбрасываю за борт тяжёлый, тёмный камень с высеченным на нём именем. Он упал в воду, подняв брызги, и пошёл ко дну. Стало немного легче. Не намного. Но легче.

Глава 2.

Фитц.

Лампы в кабинете отца горели до поздней ночи. Я видел свет из-под двери, проходя по коридору в свою комнату — точнее, в бывшую гостевую, ставшую камерой. Или санаторием. Смотря с какой стороны посмотреть.

Раньше, до всей этой чертовщины, свет под его дверью означал работу. Сводки, карты, донесения, бесконечные диспозиции. Железного генерала Хагена, выкуривающего проблемы империи одну за другой, как сигары. Теперь этот свет казался другим. Тихим. Поражённым.

Он вышел однажды днём, когда мы с Нэрой пытались разгадать какую-то шифровку в старом морском журнале (безуспешно). Я застыл, увидев его. Он был в простом тёмном камзоле, без орденов, без парадного мундира. И лицо, Туисто, лицо было измождённым, с глубокими тенями под глазами, и в этих глазах, всегда таких острых и ясных, плавала какая-то муть. Усталость отчаяния. Он посмотрел на нас, словно не сразу узнал, кивнул и прошёл мимо, в сторону восточного крыла — туда, где висел её портрет.

После этого я стал замечать. Каждую ночь. Он запирался в той маленькой комнате-капелле, где кроме портрета матери — молодой, улыбающейся женщины с глазами, как у Аймы, но мягче, — не было ничего. И оттуда, если прижать ухо к тяжёлой дубовой двери, доносился негромкий звук. Не рыдания. Тихие, сдавленные всхлипы. И голос. Сломанный, незнакомый голос отца, который бормотал одно и то же:

«Прости не уберёг не уберёг ни тебя, ни её, ни всех».

«Её» — это была Айма. Я понимал без слов. Тётя Айма, которая стала ему и сестрой, и самым верным солдатом, и, чёрт побери, почти что второй матерью мне после того, как моя настоящая умерла. И которую пытали до полусмерти, а потом заживо похоронили в ледяной темнице, потому что убить нельзя. Потому что она — артефакт. Монстр. Проклятие.

От этой мысли сжимались кулаки так, что ногти впивались в ладони. Я представлял её там. В темноте, в холоде, с телом, изломанным пытками, которое отказывалось умирать. С умом, который, быть может, уже съехал с катушек от боли и одиночества. И всё из-за того, что она узнала какую-то правду. Или просто не смогла больше молчать. Какую боль она несла в себе все эти годы, чтобы в итоге вот так взорваться? Я не знал. И отец, похоже, тоже. И это его добивало.

Нас втроем со Сникинсом отстранили от всех дел. Формально — «до окончания расследования возможной причастности к действиям капитана Аймы». Абсурд. Но удобный предлог, чтобы убрать с глаз три потенциально нелояльных политические фигуры, связанных кровью и дружбой с предательницей. Сникинс лежал в другой комнате, наверху. Он приходил в себя медленно. Иногда он шутил, но шутки были плоскими, как выдохшийся воздух из паруса. Иногда он просто молчал и смотрел в окно. Он ни разу не спросил об Айме. И я не говорил. Какой в этом смысл?

А отец менялся. Не в лучшую, не в худшую сторону. Он просто ослабевал. Броня трескалась, и из щелей сочился не гной, а та самая человеческая слабость, которую он давил в себе десятилетиями. Он приказал повару готовить моё любимое блюдо из детства — острую похлёбку с морепродуктами, которую мать когда-то готовила. Он велел разжечь камин в моей комнате, хотя я терпеть не мог духоту. Маленькие, неуклюжие жесты, словно он пытался на ощупь, вслепую, найти тот самый рычаг, который вернёт всё назад. Но рычаг сломался.

И иногда, поздно вечером, к нему приходила Мэй. Та самая азиатка с ледяным лицом и пронзительным взглядом, что была с ним ранее. Она появлялась бесшумно, как тень, стучалась в дверь кабинета, и они говорили за закрытыми дверями. Однажды, проходя мимо, я услышал обрывки:

«волнения в Нижнем городе требуют хлеба и справедливого суда над «кровопийцами из дворца»»

«отряд падших замечен у Старых рудников ведут пропаганду среди шахтёров»

«Совет колеблется. Без вашего голоса»

Её голос был монотонным, как зачитывание погребального обряда. Его ответов я не слышал. Но когда она уходила, а я под благовидным предлогом заходил к нему, он сидел, уставившись в потолок, и лицо его было пепельным. Он терял контроль. Не над армией, может, ещё, но над ситуацией. Страна катилась в бездну, а он был здесь, в своём поместье, плача перед портретом мёртвой жены над живой, но потерянной сестрой.

И ещё одна деталь, которая резала меня, как нож: я больше не видел его драконицу. Ту самую, величественную восточную красавицу, на которой он врезался в строй падших. Её не было в небе над поместьем. Отец ни разу не упомянул о ней. Будто её никогда и не было. Будто эта часть его — генерала, покорителя небес, силы — умерла вместе с верой в систему, которую он защищал.

А я? Я метался между тихой яростью за тётю Айму, ноющей, бессильной тоской по Мэрхен (где ты, чёрт тебя дери, ледяная королева? Нашла своего злодея? Жива ли?), жалостью к Сникинсу, который, возможно, больше никогда не сможет ходить и щемящему чувству в груди к отцу, которого я впервые видел сломленным. И всё это — в четырёх стенах золотой клетки, где самым большим событием дня была попытка разгадать шифр в двухсотлетнем журнале.

Нэра была единственным лучом в этом мраке. Не солнечным, нет. Скорее, светом фонаря в шторм — неровным, трепещущим, но настоящим. В её глазах я видел ту же ярость, то же отчаяние, ту же решимость что-то делать, пусть даже это «что-то» было опасно и глупо. Она не сдавалась. И это не давало сдаться мне.

Однажды ночью, стоя на крыше и глядя на тёмное, беззвёздное небо (драконицы там тоже не было), я поймал себя на мысли: а что, если это и есть наказание? Не тюрьма, не пытки. А это. Наблюдать, как рушится всё, что ты знал, и быть не в силах ни защитить, ни спасти, ни даже просто ударить в ответ. Просто ждать. И знать, что где-то там, в ледяной тьме, страдает человек, который был тебе семьёй. А где-то в неизвестности, возможно, погибает девушка, которая которая стала больше, чем просто случайным знакомством.

Я сжал перила так, что дерево затрещало. Нет. Ждать — это и есть смерть. Медленная, унизительная. Пора кончать с этим. Пора искать не шифры в книгах, а настоящие рычаги. Даже если для этого придётся вскрыть старые раны отца. Или свои собственные.

***

Комната Сникинса пахла лекарственными травами, дымом камина и тихим отчаянием. Он сидел в кресле у окна, завернутый в плед, и смотрел не на зимний сад внизу, а куда-то сквозь стекло, в прошлое, наверное. Его лицо, обычно такое оживлённое, даже в гневе, теперь напоминало выбеленную солнцем и ветром доску — сухое, с резкими морщинами, бесстрастное.

— Ты выглядишь как призрак, который забыл, зачем вернулся, — сказал я, присаживаясь на край тяжёлого сундука напротив.

Он медленно перевёл на меня взгляд. В его глазах не было привычной насмешки, только глубокая, животная усталость.

— А ты — как щенок, которого посадили на цепь и не сказали, за что.

— Цепь начинает душить, — признался я, не ожидая от себя такой прямоты. — Отец разваливается на глазах. Айма — я запнулся, не зная, как продолжать.

— Айма сделала свой выбор, — тихо произнёс Сникинс, и его голос был похож на скрип ржавых петель. — Она всегда видела дальше всех нас. Дальше, чем нужно. И когда чаша переполнилась она её просто выплеснула в лицо тому, кто её наполнял.

— Её пытали, — вырвалось у меня, и слова прозвучали как обвинение. Не ему. Всем. Миру.

— Знаю, — он кивнул, и в этом кивке была вся тяжесть его беспомощности. — Но не сломали. В этом есть какое-то проклятое утешение.

Я сжал кулаки. Утешения не было. Была лишь леденящая ярость.

— Мы не можем сидеть здесь, пока

— Пока что? — он перебил меня. — Пока страна катится в тартарары? Она уже катится, Фитц. Мы опоздали. Мы стали не участниками, а свидетелями. И единственное, что нам остаётся — решить, на чьей стороне мы будем стоять, когда всё окончательно рухнет.

Он говорил не как солдат, а как старик, видевший слишком много падений. И это пугало больше всего.

Вечером, когда серые сумерки окончательно поглотили сад, в комнату Нэры, где мы в очередной раз ломали голову над бессмысленными заметками, тихо постучали. Не в дверь — в стекло балконной двери. Мы переглянулись. Я подошёл, отодвинул тяжёлую портьеру.

За стеклом, прижавшись к нему, словно испуганная птица, стояла принцесса Морэн. Её роскошные одежды сменились на простой, тёмный дорожный плащ с капюшоном, лицо было бледным, а янтарные глаза горели лихорадочным блеском. Я быстро откинул засов.

Она впорхнула внутрь, дрожа от холода или от нервов.

— Мне некуда больше идти, — выдохнула она, прежде чем мы успели что-то сказать. — И я знаю, что здесь он.

— Сникинс? — уточнила Нэра.

Морэн кивнула, её пальцы нервно теребили край плаща.

— Он жив? Говорят говорят разное.

— Жив, — коротко сказал я. — Но не прежний.

На её лице мелькнуло что-то похожее на облегчение, тут же сменившееся новой волной тревоги.

— Мне нужно его видеть. И я пришла не только ради этого.

Она повернулась к Нэре, изучающе посмотрела на неё.

— Ты — та, что не могла даже ладонь согреть.

Нэра нахмурилась, защищаясь от старой боли.

— Что с того?

— С того, что у меня та же проблема, только наоборот, — сказала Морэн, и в её голосе впервые прозвучала не высокомерная принцесса, а девушка, загнанная в угол. — Меня учили контролю, сдержанности, изяществу. Не дикости. А то, что во мне оно дикое.

Она сделала паузу, глотая воздух.

— Нас могут счесть изгоями, но у нас одинаковый элемент. Я предлагаю тебе учиться вместе. Может, вдвоем мы найдём ключ.

— Для чего? — спросила Нэра, но в её глазах уже зажглась та самая искра — не надежды, а азарта, вызова.

— Для того, чтобы выжить, — тихо сказала Морэн. — И, возможно, чтобы защитить тех, кто нам дорог.

Она отвернулась, подошла к камину, протянула к огню дрожащие руки.

— Я слышала слухи. В Песках не всё спокойно. Мой отец король он старается сохранить нейтралитет. Но есть силы, которые хотят втянуть нас в войну на стороне Туисто. Полностью. Отдать наши армии, наши ресурсы. И — её голос стал шёпотом, — ходят слухи о готовящемся покушении на отца. Чтобы убрать последнее препятствие. Чтобы поставить на трон более сговорчивую марионетку в виде меня или кого-то еще. Мои источники не подтверждают, но я чувствую, что это правда.

В комнате повисло тяжёлое молчание. Осколки мозаики складывались в ужасную картину: страна на грани гражданской войны, соседнее королевство — на грани дворцового переворота, а мы заперты в этой каменной шкатулке, беспомощные.

— Почему ты пришла именно к нам? — спросил я. — Почему не к отцу? Он всё ещё генерал, у него есть связи

— Потому что твой отец сейчас — это тень, — безжалостно, но без злобы сказала Морэн. — Его сломило то, что случилось с капитаном Аймой. Он потерял веру. А нам нужны те, кто ещё готов бороться. Даже если эта борьба выглядит как отчаянная, детская затея. — Она посмотрела на Нэру. — Что скажешь?

Нэра обменялась со мной взглядом. В её глазах я прочитал то же, что бушевало во мне: страх, неуверенность, но и дикое, упрямое «да». Пора перестать быть свидетелями.

— Готова, — твёрдо сказала Нэра.

Морэн кивнула, и на её лице впервые появилось подобие улыбки — хрупкой, но настоящей.

— А теперь, пожалуйста, проводите меня к нему.

Я повёл её по тихим коридорам в комнату Сникинса. Когда она переступила порог и увидела его, сидящего в кресле, её дыхание прервалось. Она сделала шаг, потом ещё один, медленно, как будто боялась спугнуть.

Сникинс поднял на неё глаза. И в его взгляде, мёртвом и пустом, что-то дрогнуло. Словно далёкий огонёк на тёмном море.

— Ваше сиятельство, — прошептал он, и это звучало не как титул, а как что-то другое. Почти что имя.

Она не сказала ничего. Просто подошла, опустилась на колени рядом с его креслом и осторожно взяла его большую, исхудавшую руку в свои маленькие ладони. И положила свою голову ему на колени. Тихий, сдерживаемый вздох облегчения вырвался у неё.

Я тихо вышел, закрыв за собой дверь. В коридоре, прислонившись к холодной стене, я сжал виски. В голове гудело от нового потока информации, от беспомощности, от ярости. Покушение на короля Песков. Предательство внутри страны. Отец, раздавленный горем. Айма в ледяной могиле. Мэрхен в неизвестности.

Было страшно. Но впервые за долгое время это был страх перед действием, а не перед ожиданием. И в этой разнице заключалась вся пропасть между жизнью и медленной смертью. Пора было выбирать сторону. И начинать действовать. Даже если для этого сначала пришлось бы научиться жечь песок.

***

Тихое журчание голосов за дверью Сникинса, вероятно, всё же привлекло внимание. Или генерал, в своём новом, болезненном состоянии бодрствования, просто инстинктивно почуял сгусток нестабильности в своём доме. Дверь открылась без стука.

отец стоял на пороге. Он не был в ночном халате — одетый в простую тёмную рубашку и брюки, он казался ещё выше и призрачнее в тусклом свете ночника. Его глаза, красные от бессонницы, медленно обвели комнату: Сникинс в кресле, принцесса Морэн, застывшая на полу у его ног, я в дверном проёме из коридора, Нэра позади меня. На его лице не было гнева. Было лишь леденящее, иссушающее разочарование.

— Консилиум, — произнёс он голосом, в котором не осталось ничего от привычного командного тембра. Только усталая горечь. — В моём доме. Без моего ведома. Обсуждаете что именно? Побег? Измену? Новую глупую авантюру?

Морэн резко поднялась, отстраняясь от Сникинса, но не отступая. Её подбородок задрожал, но взгляд стал твёрдым.

— Генерал, я

— Молчать, — он не повысил голос, но слово ударило, как хлыст. — Ты, принцесса, находишься не в своей стране. Твоё присутствие здесь, втайне от стражи и отца, может быть расценено как шпионаж или подготовка к государственному перевороту. Одно моё слово — и Пески получат повод для войны, которой ты, кажется, так боишься.

Он перевёл взгляд на нас с Нэрой.

— А вы. Мой сын и его гостья. Вы решили, что моей семьи недостаточно проблем? Что утраты Аймы и исчезновения вашей подруги мало? Вы хотите добавить к этому обвинение в измене и казнь за укрывательство беглянки?

— Отец — начал было я, но он резко махнул рукой.

— Всем. В комнату Сникинса. Сейчас. Если уж затеяли тайный совет, будем делать это цивилизованно. Чтобы я слышал каждое слово.

Мы, как провинившиеся школьники, молча прошли обратно в комнату. Генерал закрыл дверь, прислонился к ней спиной, скрестив руки на груди. Казалось, он заполнил собой всё пространство.

— Говорите. С начала.

Морэн, подгоняемая его взглядом, выпалила всё. О слухах про покушение на отца, о желании определённых сил втянуть Пески в войну, о своём страхе и безысходности. О том, что она пришла сюда, потому что знала — здесь Сникинс, который пострадал, защищая ее.

— И я предложила Нэре учиться вместе, — закончила она, голос срываясь. — Вместе мы можем стать силой. Чтобы защитить тех, кого любим.

— Защитить, — повторил Хаген, и в его голосе зазвучала старая, знакомая сталь, но теперь она была направлена внутрь, на его собственную боль. — Вы думаете, что сила решает всё? Айма была сильнее любого из вас. Посмотрите, где она сейчас.