Читать онлайн Мой жизненный след бесплатно

МОИ БЕЗРАДОСТНЫЕ ШАГИ В ДЕТСТВО

Не углубляясь в далёкое прошлое, я отмечу лишь самых ближних, которые были «Авторами» моего появления на свет. Мейрис Крист Михелевич - 9 Февраля 1881 года рождения, мой дедушка по отцу.

Мейрис (Цельбель) Регина Фердинандовна - 1886 года рождения, моя бабушка по отцу.

Судя по паспорту дедушки они прибыли в село Рейнсфельд из Либавы, Курлянской губернии, в 1905 году.

Фотографию прилагаю.

Ракко Вольдемар Францевич - 1880 года рождения, мой дедушка по матери.

Ракко (Арльт) Ида - 1882 года рождения, моя бабушка по матери.

Фотографию прилагаю.

Мои предки, по матери, были первыми поселенцами в селе Рейнсфельд Константиновской волости, Самарской губернии, которые прибыли в Державу Российскую из Царства Польского, мигрировавшими под влиянием Польского восстания 1863 год.

Первыми поселенцами были семьи Ракко, Рабек, Пуган, Эберт.

Фотография моих родителей.

Мейрис Аркадий Кристович - 31 Марта 1911 года рождения, мой Отец.

Мейрис (Ракко) Зинаида Вольдемаровна - 14 Августа 1909 года рождения, моя мать.

Дедушка Мейрис К.М. 10 сентября 1897 году окончил курс учения в Гуденькенском двухклассном сельском училище, Газенподского уезда,

Курлянской губернии, Министерства Народного Просвещения. (Свидетельство Гуденькенского училища от 10 сентября 1897 года).

Судя по паспорту, в декабре 1905 года он проживал в селе Рейнсфельд, Константиновской волости, Самарской губернии.

Бабушка, Мейрис (Цельбель). На фотокарточке, где она заснята в полный рост, на оборотной стороне указан город Либава. Эта столица Курлянской губернии.

Видимо, там дедушка и бабушка сошлись.

Фотографию прилагаю.

Причины частого изменения дедушкой и бабушкой местожительства, мне не известны.

Из паспортных данных (паспорт дедушки Мейриса хранится у меня), записано, что 4 Ноября 1908 году, дедушка прописан в городе Ташкент, а 12 марта 1910 году прописан уже в городе Кустанай.

31 Марта 1911 года в Кустанае родился мой Отец.

Глубокой осенью в 1920 году, дедушка, направляясь в близлежащее селение, провалился под неокрепший лёд озерка. А пока добирался домой, весь остыл и заболел двусторонним воспалением лёгких и вскоре скончался.

В начале 1923 года Бабушка вернулась в Рейнсфельд, к своим родителям.

В конце 1925 года, бабушка Регина, вышла второй раз замуж.

Им оказался поляк Петшак Станислав Леонардович. Он был в числе первых поселенцев в селе Рейнсфельд. 23 Мая 1927 года у них родился сын, его назвали Леонард Станиславович.

Фотографию прилагаю.

В 1928 году мой папа устроился в Рейнсфельде на литейное предприятие, слесарем.

Где и при каких обстоятельствах папа познакомился с мамой, не могу, из рассказа родителей, вспомнить. Поженились они в Мае 1929 года, а 31 Августа 1930 года я родился на свет и назвали меня Теодором.

Моё рождение совпало с трагическими событиями, которые обрушились на моих дедушку и бабушку, их детей и моих родителей.

Что же стало причинами этой трагедии?

На Х съезде РКП(б), в 1921 году, была принята новая экономическая политика (НЭП) в Советской России. В ней разрешалось частному капиталу создавать любые предприятия (в том числе и промышленные).

Дедушка Ракко Вольдемар Францевич, его два брата, Ракко Рейнгольд Францевич, 1878 года рождения и Ракко Август Францевич, 1876 года рождения и их дети, без привлечения наёмного труда, создали механические мастерские с паровым локомотивом, на котором изготавливали плуги, бороны, хозяйственный инвентарь (лопаты, тяпки, топоры, молотки и прочее) и жили в достатке.

Однако к концу 1927 года, охваченные боязнью НЭПа, партийно-государственные верхи, под руководством И.В. Сталина, стали принимать меры по его дискредитации. Формировался образ «нэпмана» как эксплуататора, классового врага. В 1929-1930 годы начались жестокие преследования «зажиточных» крестьян (кулаков), мелких и средних частных промышленников.

Это жестоким образом коснулось моих предков и их детей.

В 1930 году начались уголовные преследование моих, дедушку и бабушку, и их детей.

В марте 1930 года дедушку Ракко В.Ф. с 16-летней дочерью Идой, маминой сестрой (моя тетя) были отправлены в лагерь в Няндомский район Архангельской области. От каторжных условий, на станции Холмолес, 16 декабря 1930 года, умер дедушка.

Старшую дочь Адину с мужем отправили на поселение в село Киевка, Нуринсуого района Карагандинской области Казахстана. Ей разрешили взять с собой младшую сестру, которой было 10 лет, Марию, мамину сестру (мои тёти).

Сыновей дедушки, Рейнгольда - 28 лет, Вольдемара - 25 лет, братья моей мамы (мои дяди), арестованы с более тяжелой статьёй (враги народа) и сосланы на Соловки, где дядю Рейнгольда живьём заморозили, дядю Вольдемара сослали в Воркуту.(Следственное дело № 22083 УНКВД Няндомского района. Архивный № П-11606 УФСБ по Архангельской области).

Когда я уже мог осознавать ту трагедию, которую пришлось маме пережить в те тяжелые годы, я задавал маме вопросы, как же ты могла меня вынести и родить, при этом, очень спокойным ребёнком.

Чтобы избежать в Рейнсфельде участь маминых родителей, сестёр и братьев, папа меня с мамой, в начале декабря 1932 года, увёз в город Мелекесс. Он устроился на работу на Мелекесскую электростанцию, в качестве слесаря. Там мы прожили до марта 1935 года. (Справка Мелекесского Городского Совета от 14 марта 1935 года).

В 1932 году в Мелекесе родился брат Вилли.

Родители моего отца, двоюродный дедушка Петшак и бабушка с сыном Леонардом, весной 1931 года, уехали в Ташкент. Там жили до осени 1933 года.

Той же осенью, они из Ташкента переехали в Киргизскую ССР, Фрунзенской области, Кантского района, село Люксембург. Там они осели до конца своих дней. Переезд дедушки бабушки в Киргизию, станет судьбоносным событием для нашей семьи.

В марте 1935 года, папа с мамой приняли решение вернуться в село Рейнсфельд. Вернувшись, им поселиться было негде. В дом родителей были вселены чужие люди. Они уступили одну комнату нашей семье. У мамы не высыхали слёзы. И папа, в апреле 1935 года, принимает решение уехать в Киргизию к своим родителям. И в конце апреля месяце, мы всей семьёй, приехали к родителям отца в село Люксембург. Дедушка к тому времени, смог построить двухкомнатный саманный домик, где нам уступили одну комнату.

12 мая папа устроился на работу в Карабалтинский сахарный завод слесарем, Фрунзенской области Киргизской ССР. Где проработал до 27 октября 1935 года. (Справка от 28/Х 35 года).

В Феврале 1936 года родился брат Вольдемар.

О себе о моем младенчестве.

Я был очень любопытным мальчиком с самого рождения. Когда я стал уже что-то соображать в картинках, я часами мог их рассматривать. Складные «блокнотики» с картинками домой часто приносил папа. Я просил папу или маму прочитать, что написано под ними.

А пяти годам я уже свободно читал сам и неплохо писал. Моими настольными книгами стали:

Мои первые попытки подражать им.

В возрасти около 5 лет я написал:

Мама, мамочка моя,

Говоришь мне спать пора,

Молочка мне не дала,

Не усну я до утра.

И ещё: Маме, Папе.

Мама, я Тебя Люблю,

Кушать очень я хочу,

Ты, пожалуйста, не сердись,

Обед пришел, а не каприз.

Мама, глянь-ка во дворе

Снег лежит уже везде.

Пора нам санки доставать,

Буду Вилли я катать.

На Вилли, Папа, не сердись,

Сидит в углу он словно Мышь,

Он немного поскакал,

Видно, очень он устал.

В 6 лет я написал:

С рожденья странный очень я,

Скрывать об этом я не стану.

К примеру: Аист принёс меня,

Знать, откуда мог он Маму?

Читала Мама мне стихи,

Я задавал вопросы Маме,

Ведь рукомойник без руки,

Своими мою я руками.

А разве звери говорят?

Мяукать могут и рычать.

А этот Дядя, что писал,

Выходит, этого не знал?

В 7 лет, вдохновлённый любимыми авторами, я сочинил:

Я хотел бы так писать, как Корней Чуковский.

Забавно шутки мне читать, вложу я в шутки строчки:

Ведь нельзя заставить Кошку,

Квакать даже под гармошку.

И собака не поймёт,

Как мяукать словно Кот.

Мышь не будет лаять с роду,

Не заставишь выть Корову.

А медведь не станет петь,

Как в скворечнике Скворец.

И Свинья не станет ржать,

Чтоб коня ей подражать.

И ещё не может быть,

Будто Море всё горит.

Рыбы по полю гуляют,

Жабы по небу летают.

В общем путаница мне,

Я скажу вам по душе.

Следующие мои шаги связаны со школой. Об этом я расскажу в разделе «Опишу их в разделе «Шаги в школу».

ШАГИ В ШКОЛУ

Первый школьный день

В 1937 году 1 Сентября я с папой торжественно шагал в школу № 1 рабочего поселка Кант. По дороге в школу папа пытался взять у меня портфель, но я ему сказал: «я сам».

На площади перед школой всех расставили в линейку, и директор школы поздравила нас с началом учебного года. Был яркий тёплый солнечный день. Мальчики и девочки в белых рубашечках, в тёмных брючках и юбочках, в руках букеты цветов — это выглядело сказочно. Родители, празднично одетые, стояли в стороне с счастливой улыбкой на лице.

После торжественной линейки, старшеклассники взяли нас за руки и повели в школу, завели в классы и усадили за парты. Я был безумно счастлив.

На первом уроке проходило знакомство с нами: поднимала каждого из-за парты, уточняя фамилии и имена.

На втором уроке она спросила: «Кто до школы научился читать и писать- поднимите руки!». Я молнией поднял руку-вместе со так сделали пятеро детей. В классе было 30 учеников

.

После школы я пришел домой счастливый и возбуждённый. Мама не смогла сдержать слёз. В школу я не просто ходил-я туда «летал»!

Во втором классе, после уроков, я мог часами сидеть в школьной библиотеке, читая стихи поэтов.

Я тогда тоже хотел стать поэтом. Я постоянно что-то сочинял. Жалею сейчас, что не сохранил. Помню некоторые строки стиха, которые я написал на одном из уроков чтения. Учительница не могла поверить, что я их написал за урок.

Я так хочу учиться в школе,

Всё могу я там узнать.

Почему луна не может

Нашу землю освещать.

Почему на самолёте

Можно далеко летать.

А лягушки на болоте

Что-то нам сказать хотят.

Я хочу всё это знать.

На второй день в класс вошла наша учительница и учительница русского языка, которая была завучем школы и преподавала русский язык и литературу в старших классах.

Наша учительница рукой указала на меня и сказала:

— Вот автор этих строк.

Завуч спросила:

- Ты до школы умел уже читать?

- Умел, - ответил я, - в 5 лет свободно читал и писал.

- И ты тоже уже что-то сочинял? Можешь что-нибудь припомнить?

Я прочёл.

Маме, Папе.

Мама, я тебя люблю,

Очень кушать я хочу,

На меня ты не сердись,

Обед пришел, а не каприз.

Мама, глянь-ка на дворе

Снег лежит уже везде.

Пора нам санки доставать,

Вилли буду я катать.

На Вилли папа, не сердись,

Сидит в углу он словно мышь,

Он немного поскакал,

Видно, очень он устал.

Заключив своё посещение, завуч, уходя, сказала: «ну сынок, далеко пойдешь». В 4-м классе я написал стихотворение, посвящённое маме:

Моя мамочка

В кроватку мама положила,

Пела песенки свои.

Одеяльчиком накрыла,

Ручки гладила мои!

Я послушный был мальчишка,

Мне сказали: «Не шали!».

Моя мама мной гордилась,

На бочок ложись и спи.

Я лукаво глаз прищурил,

А другой чуть-чуть прикрыл,

Маму, где найдёшь такую,

Что с пелёнок я любил.

От любви я просто таю,

Ручки просят: «Обними!»

И сейчас я точно знаю:

Скажет: «Радость, моя, спи!»

Апрель, 1941 г. 4-й класс.

Как я люблю тебя, мамочка,

Твой сын Федя.

Я часто что-то сочинял для классной стенной

Газеты. Их я сейчас уже не помню. Но ярко помню своё стремление к знаниям:

Но! В школу очень я хотел,

К знаниям, просто, я горел.

Книг я дома не имел,

Найти их в школе я сумел.

Пушкин, Лермонтов, Крылов-

Читать всю ночь их был готов.

А там Есенин, Фет и Блок,

Одолеть Некрасова я смог.

1941 год, 22 июня, Воскресение. Мои родители, (это было традицией), каждое воскресение, празднично приодевшись, в 8 часов утра, уходили на базарную площадь, на встречу с родными, близкими, друзьями. Мужчины за кружкой пива делились событиями прошедшей недели, а женщины за столиком, наслаждаясь мороженным, «судачили» о чём-то своём. Обычно, папа и мама возвращались домой около 12 часов дня. Как правило, на базаре, ничего серьёзного не покупали, но сладости, нам детям, обязательно приносили.

Придя домой, мама стала, как всегда, собирать на стол обед, и к трём часам мы все сели за стол. Папа всегда в воскресные дни, после базара, в три часа местного времени (12 часов московского) включал репродуктор и слушал известие происходящие в стране.

И вдруг в репродукторе, в три часа с небольшим, стали звучать тревожные позывные Москвы. После сигнала, с тревожной ноткой, особенно громко, стал звучать голос Левитана. «Говорит Москва, работают все радиостанции Советского Союза. Передаем важное правительственное сообщение. Сегодня. 22 Июня. В 4-ре часа утра, без всякого объявления войны, германские вооруженные силы, атаковали границы Советского Союза. Граждане и Гражданки Советского Союза, началась Великая Отечественная Война против немецко-фашистских захватчиков. Враг будет разбит, Победа будет за нами».

Я до сих пор помню это обращение к нашему народу. За столом воцарилась тишина. Папа встал и сказал маме, «мы только как-то «отошли» от событий 30-х годов, теперь мы будем ещё виноваты в том, что мы немцы и нам вслед будут кричать: “Вы фашисты!”» Папа встал из-за стола и ушел в другую комнату, мама залилась горькими слезами. Мы сидели за столом ни к чему не прикасались, только младший братик Феликс, ему было полтора годика, просил кушать. Ему я поставил на столик специальный высокий стул со столиком и тарелочку с едой, приготовленной мамой. Мы не стали кушать, ждали родителей. Папа вышел из комнаты с серым лицом, мама с опухшими глазами вышла из кухни. Сели за стол и в угнетающей тишине прошел обед. Тревога присутствовала у родителей каждый день. И эта тревога имела трагические последствия.

Трагическая судьба сложилась у двухмиллионного этноса в России, Российских немцев. Геноцидным Указом Президиума Верховного Совета СССР от 28 Августа 1941 года, безосновательно депортированы на Север, в Сибирь и Казахстан из Автономной Республики Немцев Поволжья, Российские немцы. Были разорваны родственные связи -отцы, мужья, братья оказались на всё время войны в полной изоляции в рудниках и шахтах - жёны и сёстры на предприятиях нефтехимической и горной промышленности Сибири, дети сироты - при живых родителей. Российские немцы были ввергнуты в бездну нечеловеческих страданий и бедствий, на полное бесправие - лишены всех человеческих и гражданских прав. Им запрещалось говорить на родном языке – это каралось тремя сутками карцера. Приведу цитату Великого поэта, учёного и философа Х века, Омар Хайяма, из его четверостиший «И трижды будет проклят тот народ, который сам себя забудет».

Страшно было думать, что наш народ находится у такой черты.

Если бы мои родители не уехали в 1935 году в Киргизию, они были бы так же депортированы в Сибирь, Казахстан, так как Указ распространялся на всех Российских немцев, проживающих в сёлах Поволжья.

Несмотря ни на что, жизнь продолжалась.

1 сентября 1941 года я пошёл в 5 класс.

До школы я написал стихотворение:

В школу я снова очень спешу,

Читать буду книги, ответы найду,

Кто и когда мог нас создать,

Откуда пришла наша первая мать.

Читать буду быстро и чисто писать,

Что-то я буду и сам сочинять.

Хочу научиться сказки писать.

Хочу научиться басни писать.

Хочу научиться стихами писать.

Ещё я хочу, чтобы лётчиком стать,

Чтоб мог я всю землю вокруг облетать.

Очень хочу, чтобы морем мне плыть,

Дальние дали морские достичь.

Я очень хочу, чтоб не сорились мы,

Смеялись от счастья и были дружны.

Я Папе и Маме спасибо сказал,

Свободно до школы читал и писал.

Я в школу не просто учиться хожу,

Туда я летаю в свою я мечту.

Придя в школу, я не увидел той шаловливости школьников младших классов, которая присутствовала ранее. Атмосфера напряженности присутствовала не только у учителей, но распространялась и на детей. У нас в 5 классе появилась новая учительница русского языка и литературы. Она стала классным руководителем у нас. Звали её Елена Андреевна. Ей было лет за сорок, хорошие черты лица, большие не моргающие глаза, с длинными ресницами. Голландская немка, меннонитка. Она была очень образована, интересно вела Литературу, но были в ней и странности. Своими большими глазами, не моргая, могла на тебя уставиться и ты не знаешь, что от неё ожидать. У нас сложились с ней довольно «интересные» взаимоотношения.

На один из уроков по поручению класса, я написал четверостишье такого содержания:

Я Вам скажу, учитель наш,

От Вас в Восторге весь наш Класс!

Внесли Вы новую «струю»,

Прибавив свежести Уму!!

Листок с этим стишком, до начала её урока я положил на стол и указал свою фамилию.

Она в начале бегло прочитала про себя, затем в слух, обращаясь в класс произнесла – «Благодарю за столь высокую оценку!»

После этого случая она часто одаривала меня колкими фразами и это

вызывало у меня обратную реакцию.

Видно, я сам «спровоцировал» Её на такую «любезность» ко мне.

К примеру:

Какой прекрасный педагог,

Из первых уст услышать мог,

В адрес мой, Её слова:

«Пойдёт он «шпагой» на меня?!»

У меня в памяти сохранились события во взаимоотношениях с Еленой Андреевной.

Событие первое:

6-ый класс, декабрь 1942 год. Рабочий посёлок Кант.

Районный отдел народного образования проводил конкурс молодых дарований по литературе.

Читались стихи, прозы, Российских поэтов и писателей, а также собственные сочинения учеников 6 и 8 классов района.

Елена Андреевна оставила меня после одного из уроков и предложила мне участвовать в этом конкурсе:

- Ты такой писака, вот и сочини что-нибудь и покажешь, мы обсудим.

И я написал стихотворение «Метафора русской речи»:

Утром восемь раз подряд

Бьет усатый циферблат,

И на коврик детской спальни

Выползают две ноги.

Громко плещет умывальник,

Слышны резвые шаги-

Это значит, встал Бориска.

Он и пением, и свистом

Подражает пароход.

Он поет о трех танкистах,

О Папанинцах поет.

Он поет, что пять на 9 девять– ,

Будет ровно сорок пять.

Но зато Борискин Папа

Очень странный человек:

Он достал однажды вату,

Говорит, достал по блату.

Нос Борискин – носопырка,

Полотенце- так, утирка.

А Бориска у отца,

Носит прозвище «пацан».

А ещё занятней он,

Встав на выси, громкой трели,

Отвечая в телефон, он кричал:

«Ало – ало, вы, гражданка, окосели,

Это частное жилье!»

Или так: «Иван Макарыч,

Дорогуша, чертов брат,

Я послал ветеринара

В твой рогатый комбинат».

Так Борис «Метафоричный»

Двинул в школу в пятый класс.

На уроке русскоязычном

Пишет басни пересказ.

И, склоняясь над партой низко,

Утирая пот с лица,

Пишет медленно Бориска,

Впав невольно в тон отца.

Вороне Бог послал, по блату, кусочек сыра.

Ворона с голоду, открыла носопырку.

И чтоб «пошамать», значить, с дури,

Вскарабкалась на самую лесную верхотуру.

На ту беду, близёхонько, Лиса бежала

И сыр издалека видала.

«Спой, светик, не стыдись, у тебя ведь

Голосок с присыпкой на большой».

Ворона гаркнула во все воронье горло-

Сыр «сверзился» плутовке прямо в рот.

Лиса «фартово» обтяпала это дело.

Бориска ПЛОХО получил за год.

Нас вопрос суровый мучит:

Кто Бориску здесь научит

Русским, Пушкинским, могучим,

Настоящим языком?

На конкурсе Она была в составе жюри. Я прочитал стих на конкурсе и после всех прослушиваний, она спустилась ко мне и с нескрываемым негодованием спросила, почему я его прочитал без учёта её поправки и ушла в комиссию.

Когда объявили результат конкурса, по собственным сочинениям конкурсантов, присудив мне первое место, с вручением мне балалайки, на её лице, скупо, появилась улыбка.

Через день, на стенной газете нашей школы, был помещён мой стих.

Автор, Мейрис Фёдор, ученик 6 класса.

Но текст стиха был в этой газете с учётом её поправок.

Я «возмутился в душе» и дополнил внизу подписью красным карандашом, соавтор - Елена Андреевна.

Меня вызвали в учительскую и Она, негодуя спросила, «почему я не прочитал стих с её поправками? Испортил стенгазету.»

На что я ответил:

- Если бы я его прочитал с Вашими поправками, никто бы не поверил, что это мог написать ученик 6 класса.

Инцидент был разрешен и завуч, Бородай Валентин Захарович, сказал мне, ты свободен.

После этого события колкости с её стороны в мой адрес усилились.

Далее последовало ещё одно событие:

6 класс, май 1943 год. Елена Андреевна, часто проводила литературный классный час. Темы она подбирала разные, не по программе. В этот раз она преподнесла классу Роман в стихах «Евгений Онегин». Раздала главы по ученикам и на следующем уроке они должны были рассказать их у доски. Мне она задала выучить предисловие к роману и первую главу.

В предисловии Пушкин пишет:

Не мысля гордый свет забавит,

Вниманье дружбы возлюбя,

Хотел бы я тебе представить

Залог достойнее тебя…..

Глава 1: в его романе:

Мой дядя самых честных правил,

Когда в не шутку занемог,

Он уважать себя заставил

И лучше выдумать не мог…

После школы, дома, я прочитал Роман, пришла мне в голову мысль:

смогу ли я что-то так по главам написать?

Кто может стать героем моего «Романа»? И вдруг пришла такая мысль

мне в голову - Елена Андреевна, наставница наша, не «равнодушна» ко мне. До глубокой ночи я сочинял Главы своего «Романа», и обозначил его:

НАСТАВНИК МОЙ и вот что у меня получилось:

Предисловие:

Наставник мой, я вам скажу,

Пощады вашей я не жду.

И лишь одно у вас прошу:

Простить меня, что я несу.

Потом глава 1.

Наставник мой был честных правил,

По шее дать был мне готов

За то, что он хотел заставить

Признаться мне ему в любовь.

Святой исполнен я мечтою,

Хочу послать наставник мой,

Ваш портрет, что я не скрою,-

Пришел ко мне он сам собой.

Не зрелый я ещё мальчишка,

И как себя ни напрягай,

Вы- ангел светлый, а не львица,

Проказы все мои прощай.

Смотрю уныло в Ваши Очи

И сердце замерло в груди:

Влетит сейчас мне, видно, очень-

Указкой школьной вдоль спины.

Глава 2.

Так думал я, младенец малый,

Не то что мальчик я удалый.

Свои забавы вам повесил

И стал от них я больше весел.

Я не герой сего Романа,

Наставник вы мне, а не дама.

Без предисловий вам сейчас

Выдам вам я свой рассказ.

Не добрый вы ко мне приятель:

«В каких краях родились вы?»

Быть может, я немного спятил-

С холодной к нам пришли Невы.

Мне холод этот не по нраву,

Ко мне жестоки не по праву.

Перчатку бросить вам хочу-

Стреляться будем по утру.

Не буду твёрдо утверждать,

Смогу ли Вам руки подать

И верить в том, что ваша честь

Не будет больше в душу лезть.

Глава 3.

Ваш предмет люблю-возможно?

Долги к нему не допускал.

Рассказ мне ваш понять не сложно,

Всегда я вашу тему знал.

Наставник мой, вы беспардонно

Мне колкий штрих пускали в след.

Всегда мне было очень больно-

Я дерзкий вам давал ответ.

За что же мне такая «милость»

Свалилась мне на плечи вдруг?

Порой во сне мне часто снилось,

Что я во всём неверный друг.

Ведь с виду я мальчишка мил,

Душевной злости не имею.

Часто я себя корил,

В ответ на колкости, дерзею.

Наставник мой, прошу понять,

Прошу свой тон ко мне менять.

На колкость вашу не сробею-

Ответить колкостью сумею.

Глава 4. (не полная).

Наставник мой, хочу сказать:

Я стал вас больше понимать.

Пришёлся, видно, ко двору-

Шлёте мне «любовь» свою.

Стреляться, видимо, не будем,

Обиды все свои забудем.

Но если вы пошлёте вновь

Свою заклятую любовь,

Обиды я не потерплю

И вас туда же я пошлю.

И всё же должен вам сказать:

Меня не надо обижать.

Класс большой, а лишь меня

Вы «достаёте» без конца.

Резюме-

Нельзя сей текст мне ей читать-

«Забьёт», и буду я стонать,

И скажет, как всегда: «Майн Гот!»

И в никуда меня пошлёт.

Опишу какое отношение имеет мой стих к тому внеклассному чтению:

По Роману «Евгений Онегин».

Раздав Главы ученикам по Роману, она сказала, что на следующем

внеклассном чтении будет их слушать, без «шпаргалок».

И этот урок наступил. Но она, почему-то, вызвала не меня для чтения предисловия и первой главы Романа, а ученика читать со второй главы.

Затем читались 3-е и 4-е Главы и только потом вызвала меня, при этом сопроводив меня очередной колкостью. Послушаем Мейриса, нашего

классного «Левитана». (Я у доски по всем предметам всегда отвечал

громко, а стихи читал с упоением).

Меня эта колкость задела и решил «кольнуть» своим стихом.

Я подошёл к доске и как-то «замялся». Она - слушаем? И я начал:

Наставник мой, я вам скажу:

Пощады вашей я не жду.

И лишь одно у вас прошу:

Простить меня, что я несу.

Она мне: Стоп. Что это? Отвечаю - Предисловие к Роману. Она - к какому Роману? Отвечаю - НАСТАВНИК МОЙ. И тут звонок, продолжим на следующем уроке. Пройдя мимо моей парты, бросила взгляд в мой адрес, идя к выходу, как бы между прочим, промолвила: - Что день грядущий мне готовит? А я так же, между прочим, ей в след - Он Вам сюрприз ещё предложит. Она уже в дверях, Майн Гот. Наступил день следующего внеклассного урока, она подняла меня и жестом указала к доске. Я подошел к доске и начал читать предисловие к Роману, Евгений Онегин. И здесь она сказала своё, Стоп! Слушаем твой вариант. Я прочитал своё предисловие и замолк. Она, а Глава 1 у тебя есть? Я ответил, есть. Так давай.

Стал читать:

Наставник мой был честных правил,

По шее дать был мне готов

За то, что он хотел заставить

Признать мне ему в любовь.

И, так далее.. (см. Главу 2 в моём стихотворение, выше). И здесь она опять своё, стоп. Я сказал, а продолжение. Она, а что есть Глава 2? Есть 2,3 и 4. Ограничимся одной главой. В классе прошел лёгкий смех. Она встала со стула, класс затих, сказала, поднимите руку, кто имеет свой вариант. Класс в молчании. Что же вы «Хихикали», коль ничего нет. Учитесь и пальцем указала в мой адрес. Сказала садись, уставилась на меня и промолвила, так же, в рифму:

Твой пример нам всем наука,

Куда и делась наша скука

И что нам дальше ожидать,

Хотелось нам бы это знать.

Замолкла, была пауза и в след прошептала – «Пушкин».

На том мои приключения в школе не закончились. В начале учебного года, в 7-м классе, 1943 года, произошел инцидент с учеником, сидящего сзади за партой. Я сейчас уже не помню, почему он меня назвал Фрицом. Я резко повернулся к нему и с размаху ударил его в лицо, разбил ему нос. Нас забрали всех в учительскую, устроили разборку. Старались меня убедить в том, что кулаки распускать нельзя. А я категорически утверждал, что буду, если меня будут оскорблять. Чтобы исключить возможность таких инцидентов в этой школе, двоюродный дедушка Петшак забрал меня к себе в село Люксенбург и устроил в сельскую школу. Там произошел такой же инцидент, пришлось и там оставить школу. Таким «шалуном» я был в школе.

В начале августа 1943 года папу забрали в трудовую армию. Мама была в трансе.

В июне 1944 года, в Кантской средней школе я закончил экстерном 7-ой класс и ушел на каникулы. Хотел закончить 10 классов, но судьба распорядилась иначе.

В конце июля 1944 года, мне пришла повестка явиться в комендатуру.

Мне вручили предписание о мобилизации в трудовую армию, с направлением меня на строительство Большого Чуйского канала в районе посёлка Ивановка.

Три дня наравне со всеми я копал лопатой землю, на четвёртый день меня приставили к «самосвальной» тележке, упряженной конём. Вывозил землю со дна котлована на дамбу канала. В один из дней я не смог сорвать рычаг, фиксирующий кузов тележки. Я намотал аркан на правую руку, с силой его дёрнул, рычаг открылся, а кузов зацепил аркан и чуть не вырвал мне правую руку. Произошло это в конце августа.

Фотографии мной использованы из газет «Кыргызстан К(б)П Фрунзе шаарлык комитети» от 20 мая 1942 года и газеты «Советская Киргизия» от 4 июня 1942 года.

1.Фотография конной самосвальной телеги.

Конная самосвальная телега, которой я управлял, вывозя грунт из котлована канала, на дамбу канала.

2.Фотография «добровольцев».

«Добровольцы» в «почётном» сопровождении сотрудниками МВД,

чтобы, не дай бог, кто-нибудь из «добровольце» не «улизнул» на лево.

3.Фотография работающих на канале.

Все мужчины на войне. Их дело продолжают женщины, дети и старики.

4.Фотография женщин с носилками.

В военные годы женщины таскали на себе тяжёлые, груженные землёй носилки.

5. Из воспоминания очевидцев и моих воспоминаний пребывая мной в этом аду всего три месяца.

История Раисы Данько. Мне было девять лет. Нас, таких детишек, там много было, мы бегали по стройке и помогали старшим. Вот, например, человек работает, а потом слышишь, как падает лопата, а потом и он сам валится. Всё, умер! К нему никто не подходит, каждому ведь нужно выработать свою норму.

А мы, дети, подбегали, оттаскивали труп на деревянную повозку.

От чего умирали? От голода, от болезней. Есть нечего было: после смены мать получала всего 300 граммов хлеба на человека.

В моей памяти остались лишь холод и голод.

Такова была эта «всенародная» стройка. В нечеловеческих условиях.

Я весь сентябрь был на больничном.

1 октября я был вынужден вернуться на БЧК, но копать я ещё не мог и меня приставили к геодезисту, носителем мерной рейки.

Это, в моей жизни, уже была другая история.

ШАГИ В ЮНОСТЬ

Мои шаги в юность имели счастливое начало. 1944 год оказался счастливым годом для нашей семьи. И вправду хочется сказать: «Без худа добра не бывает». Подтверждением тому служат следующие события.

Кантский сахарный завод Фрунзенской области Киргизской ССР в начале октября начал переработку сахарной свеклы. В середине октября, вдруг, тепловая электростанция, снабжающая электроэнергией сахарный завод, остановилась. Станция была зарубежного производства, и вся её документация была на английском языке. В своё время её вводил в эксплуатацию папа и ещё один рабочий по фамилии Дортцвелер. Папа по специальности был механик тепловых электростанций и знал английский.

Тепловую электростанцию до конца октября запустить не смогли, и тогда директор сахарного завода Тимковский Меер Иосифович стал разыскивать папу чтобы вернуть его домой на завод.

Таким образом, в конце Октября 1944 года папа вернулся домой. (Выписка по приказу по Сахкомбинату им. Фрунзе, за номером 319 о 16/Х1. 43 г.).

Мама и мы, дети, были безумно счастливы возвращению папы.

2 Ноября папа с Дортцвелером вышли на работу и в течение трех дней запустили электростанцию.

У папы возникла проблема с получением нового паспорта, ведь свидетельства о рождении у него не было, а указать в паспорте его национальность стало проблемой. И тогда директор завода предложил вписать в паспорт национальность «еврей». Но папа сказал, что у него есть свидетельство его отца об окончании Гуденькенского двухклассного училища Гузенподского уезда Курляндской губернии от 10 Сентября 1897 года и паспорт, выданный на основании этого свидетельства, в которых не указана его национальная принадлежность. «Вот и впишите в паспорт – латыш!», заявил Тимковский.

С этого дня папа и все сыновья стали латышами. Впоследствии выбор этой национальности уберёг от мобилизации (как немцев) в трудовую армию отца и младших братьев. Но я, как старший, находился в трудовой армии.

Двоюродный дедушка, второй муж моей Бабушки, Петшак Станислав Леонардович, опекая меня всячески, искал пути забрать меня, мобилизованного, с Чуйского канала. В середине октября дедушка увёз меня под расписку с БЧК. С ним мы отправились в Районный Военкомат. Военком провёл со мной беседу и предложил поехать в топографическое училище на базе пограничной воинской части, дислоцировавшейся в городе Фрунзе. Я дал согласие и 1 ноября 1944 года начались занятия в училище. Однако 1 февраля 1945 года занятия прекратились. Мы были в неведении, гадали, что с нами будет дальше. В училище были две группы: мальчиков и девочек.

20 февраля 1945 года обе группы были приглашены в Управление землеустройства Киргизской ССР. Для нас открыли курсы техников-съёмщиков. Выявляли желающих продолжать учёбу на этих курсах. Из группы мальчиков остался я один, остальные разъехались по домам. Из группы девочек остались почти все. Получилось, что в этом гареме я оказался один. 26 февраля 1945 года начались занятия на курсах.

В середине года, после начала учёбы, меня стала «опекать» одна из девочек на курсах, Рая Кандаурова. Она была старше меня на два года. Нас заселили в общежитие на улице им. Дзержинского, дом 11. Дом большой, деревянный, на два хозяина. Мы, курсанты, занимали три комнаты, с отдельной кухней и входом. При этом две комнаты занимали девочки, ну а я - небольшую комнатушку. Во второй половине дома, также с отдельным входом и кухней, жили уже не молодые муж с женой, сотрудники управления землеустройства.

Нас кормили завтраком и обедом в столовой управления, а ужин в общежитии мы готовили сами. В этом Рая особо «опекала» меня, заботилась о том, сыт ли я, и даже стирала и гладила мои рубашки. Девочки, конечно, заметили: «Рая, что-то ты Федю очень обхаживаешь». А она отвечала: «Он у нас единственный мужчина и достоин внимания и уважения за то, как корректно к нам относится». Я её называл сестричкой. Видимо, был ещё мальчишкой и иное понять не мог.

По вечерам, в свободное время, я читал стихи поэтов, которыми я очень увлекался. Как-то вечером в общежитии, после занятий, читая стихи А.С. Пушкина, я остановился на стихотворении «В начале жизни школу помню» и под впечатлением вспомнил, как 1 сентября 1937 года пришёл в первый класс. Эти воспоминания я изложил в своём стихотворении:

Школа-начало познания.

Я помню школу, первый класс,

Линейку утром перед школой.

Там было столь счастливых глаз,

Будто все раскрылись розой.

Большая там была «семья»,

В школьном были все убранстве.

Храм сей школы для меня

Был чудом, был как в сказке.

Старшеклассники цветы

Дарили нам, всем первоклашкам,

По классам нас всех развели

И рассадили всех за парты.

Я был усажен в первый ряд,

И в том ряду, за первой партой,

Я счастлив был и был так рад-

Обвёл я взглядом класс украдкой.

Был класс большой, нас, малышей,

За тридцать было в этом классе.

Девчонка рядом, вся в кудрях,

Была соседкой в доме нашем.

В первый день училка наша

Знакомство с нами повела,

Нас поднимая всех за партой,

Уточняя наши имена.

День второй был интересней:

Нам сказала наша «мать»:

«Сравнима школа, словно песней,

Что вам до школы пела Мать».

Затем поднять просила руку:

«Может, кто писать, читать?»

Я быстро поднял свою руку

И ей сказал: «Успел познать!»

Успешно стал учиться в школе,

Из класса в класс шагал на пять.

Писал стихи, похожи, вроде,

И здесь я стал преуспевать.

Отменно класс 7-ой окончил,

Хотел я большего познать,

На этом школу мне прикончил-

«Отец родной» послал копать.

За что меня так наказали,

Не мог я, юноша, понять.

«Они», наверно, точно знали:

Меня родила немка-мать.

Декабрь 1945 г. г. Фрунзе

Прочитал про себя несколько раз стихотворение, отметил, что для начала пойдёт.

Пишу дневник в виде стихов, только для себя, а не для всенародного чтения. Я отразил это в своем блокноте следующими строками:

Мой стих.

Итак, Первый штрих заложен в стих,

И буду я пытаться

Искать созвучные слова,

Чтоб в мыслях разобраться.

Меня волнуют не слова,

Предлог и корень в строчке,

И даже если у меня

Не будет верной точки.

Я рифмы буду подбирать

Созвучно моей мысли,

Чтоб в будущем читать

Дневник былых событий.

Я не навязываю стих

Для чтений всенародных.

Хочу, чтоб разум мой притих

От стрессов всевозможных.

Чтоб разум светел был всегда,

А память без изъяна,

Хочу заставить я себя

Хандру изгнать упрямо.

Здесь хочу я лишь сказать:

Метод очень ценный-

Здраво мыслить и писать,

Жить советом Авиценны!

Декабрь 1945 г. г. Фрунзе

К концу марта 1946 году, курсы техников съёмщиков были окончены.

В столовой управления был накрыт праздничный стол.

Директор курсов, Черных, вручил нам свидетельства об окончании курсов.

Преподаватели пожелали нам успехов в трудовой деятельности и удалились.

Фотографию выпускников курса с преподавателями прилагаю.

Когда мы стали собираться покинуть столовую, Я, у всех на виду, встал перед Раей на правое колена, взял обе её руки в свои руки, их поцеловал и громко сказал:

Такую заботу обо мне оказывает только мать, Тебе за это, Рая, огромное спасибо.

Фотографию Раи Кондауровой прилагаю.

Она из удостоверения отделила своё маленькое фото и произнесла, пусть и дальше я буду с тобой рядом. И если, по счастливой случайности, произойдёт наша встреча, я буду счастлива.

Фотографию из удостоверения прилагаю.

Потом мы все разъехались по домам.

Однако поделюсь одним событием, которое я изложил в стихотворном виде по окончании курсов:

Воспоминание:

Может быть, нескромно это,

Что сейчас я расскажу,

Но без имени, конечно,

Краткой строчкой изложу.

Все наставники, конечно,

Старше были много лет,

Почему-то все стремились

Меня улыбкой обогреть.

Знать, за то, наверно, было,

Что прилежен был во всём.

Был в учебе очень цепкий

И умом был одарён.

Весел был, не уставая,

Мог смеяться и шутить.

Сам того не замечая,

Игриво души щекотить.

И, видать, задор мой страстный,

Ей пришелся по душе.

И наставница старалась

Со мною быть наедине.

Под предлогом стала часто

Приглашать к себе домой,

Чтоб помочь ей сделать то, что

Очень трудно ей самой.

Как ни странно, раз в неделю

Я ходил к ней на приём,

Забивал там рейки в щели,

Дрова рубил там топором.

А к уходу торопилась

Чай согреть и что-то спечь.

Очень мило говорила,

Чтоб внимание привлечь.

Очень редко на уроках

Обращается ко мне,

На мои порой вопросы

Отвечать не стала мне.

Курс учебный был закончен,

Мне пришлось за ней ходить.

Чтоб оценку по предмету

Мне в итоге получить.

А конечным результатом

Стала тройка в аттестате.

Зло взглянула на меня:

«Получай, «душа моя».

Так урок любви я первый

Получил я очень скверный.

Я не мог принять порыв-

Для неё я был малыш.

4 Апреля 1946 г.

Город им. Фрунзе

По окончании учёбы я был зачислен в оперативный состав Управления Землеустройства Киргизской ССР.

Будучи в оперативном составе Управления, в апреле 1946 я выехал с топографической партией в казахстанские степи, Кенес Анархай, для рекогносцировки геодезической основы с целью подготовки пояснительной записки о состоянии местности.

Когда я уезжал из дома, Мама была очень встревожена. Я её успокоил, сказав, что еду в составе большой партии.

В начале апреля мы прибыли на место назначения.

Мне было выделено всё необходимое для жизни в экспедиции: одноместная палатка, спальный мешок, инвентарь и посуда. Первая моя самостоятельна поездка, на правах «взрослого» (мне было тогда всего 15 лет и восемь месяцев), произвела на меня сильное впечатление.

Бескрайняя степь, одноместная палатка, вечерний костёр, огромное звёздное небо, спальный мешок, пение жаворонка и первая ночь в таком великом пространстве. И что было удивительно, сон, пришедший мне во вторую ночь:

Рядом со мной вдруг оказалась девушка, как, и откуда она явилась, мне было непонятно. Села рядом, я смог разглядеть её красивые руки, платьице светло-желтого цвета, пышные ржаные волосы. Лицо разглядеть не мог, оно менялось бликами пламени костра. И так же внезапно она ушла. Утром я был под впечатлением и всё гадал, где я мог её видеть раньше? Я в те годы понятия не имел о дружбе с девушкой. И вдруг, в третью ночь, снова сон и та же девушка. Придя, она произнесла лишь два слова: «Я здесь!» Она была настолько ярко освещена костром, что я смог её разглядеть.

Красивые, с тонкими пальцами ручки. В платьице свободного покроя, того же светло-желтого цвета. Пышные ржаные волосы. Тонкие черты лица, брови тонкие и ровные. Большие светлые глаза. Длинные ресницы. Прекрасный носик. Тонкие, как нарисованные, губки. А лицо излучало такую доброту и нежность, что я был готов упасть в её объятия. Но внезапно её не стало. Всю вторую половину ночи я уснуть уже не мог.

Под этим впечатлением я написал такие строки:

Мечтаю я.

Сижу один я у костра, палатка рядом, тишина,

А небо, словно полотно, расшито янтарями.

Уже за полночь, я у огня- не спится мне, всё нету сна,

Возня какая-то идет чуть слышно за плечами.

А где-то слабо, вдалеке, свет мерцает в темноте,

Не спится, видно, и ему звездными ночами.

Что за мысли у него, что не гасит он «светло»,

Если он, как я, не спит, занят, знать, делами?

Но ушел от темы я: у меня свои дела,

Мысли разные во сне не дают покоя мне.

Есть причина у меня — вот и бодрствую я:

Очень я познать хочу огромную Вселенную.

Как устроен этот мир, глубину познать и ширь,

Звезды почему, затухают поутру ?

Мне хотелось бы начать бороздить морскую гладь,

Видеть Север, Запад, Юг, до Востока домахнуть.

И ещё одна мечта есть, конечно, у меня-

Самолетом над землей обогнуть весь шар земной.

И не против был бы я пульс пощупать, как земля

Принимает груз такой на себя-поток людской.

А ещё хочу понять, почему рожает мать

Всех детей своих на свет- меж собой похожих нет.

Очень уж мечтаю я познать чужие мне слова,

Чтобы с миром говорить, чудеса познать у них.

Догорает мой костер, заберусь я в свой шатер.

Очень много я хочу- в одну ночь не разрешу.

В ночь приснился странный сон: будто с кем-то обручен

И шагаю вместе с ней доставать звезды своей.

апрель 1946 г. Кенес Анархай.

В мае нас привезли домой. Это делалось каждый раз в конце месяца. Я рассказал о сне маме. Выслушав меня, она сказала: «Придёт время, и ты женишься. Я бы хотела, чтобы ты женился на немке». На том наша беседа закончилась.

До 1 ноября я пробыл на полевых работах. Сон такой мне больше не снился. Но я постоянно возвращался к нему мысленно, и так хотелось увидеть эту девушку наяву.

Я был убеждён, что где-то с ней встречался.

В последние два дня октября перед тем, как покинуть степь, я написал два небольших стихотворения, чтобы выразить это томление души и благодарность степи.

Сердце ранимое

Сижу у палатки, вижу небо высокое,

Тени вечерние, ночи приходное.

Скука томящая, день, от безделия,

Душу терзает, вечерняя, серая.

Рвётся на части сердце ранимое,

Собой недовольное, тайно любимая.

В безмерном отчаянье, собою судимая,

Нет рядом Её- и боль неукротимая.

В небо смотрю: оно сумрачно, тёмное.

Ноет душа, как будто бездомная.

Любовь и отчаяние в моём сердце безмерные.

Надеюсь, заря будет яркой, наверное…

29 Октября 1946 г. Кенес Анархай.

Степь! Благодарю тебя за сны!

Лежал в палатке одноместной,

Дремал пред выездом в ночи,

В степи огромной, бесконечной,

И рядом не было души.

Верил я, что на планете,

Твердили мне об этом сны,

В ярком платьице одета,

Есть Дева там моей мечты.

Встречи в снах были беззвучны,

В разлуке томления постиг,

Боялся долгой я разлуки,

Вновь желал я встречи миг.

29 Октябрь 1946 г. Кенес Анархай.

30 октября 1946 года я вернулся с полевых работ.

Весь ноябрь я занимался камеральной работой и в конце месяца сдал отработанный материал в Управление землеустройства.

На этом моя работа в оперативном составе Управления Землеустройства была завершена.

Не могу обойти вниманием событие, которое произошло со мной после сдачи отчёта.

25 ноября собрались все работники нашей партии и нам выдали заработную плату за весь период полевых работ.

Каждый месяц, когда мы приезжали на неделю домой, нам выдавали в виде аванса по 500 рублей. Их я всегда привозил домой.

Так вот, получив зарплату, которая едва вместилась в довольно объёмную полевую брезентовую сумку, я отправился на вечерний пассажирский поезд, идущий из города Фрунзе в Кант, а коллеги пошли меня провожать.

До поезда оставалось время, и мы всей ватагой зашли в ресторан и пригубили на дорожку.

Много ли я пригубил - не знаю, но чуточку осоловел.

Подошел поезд, меня водрузили на верхнюю полку и сказали проводнице: «Если вдруг уснёт, в Канте его разбудите».

Но я был настолько обеспокоен за сумку с деньгами, что снял с себя куртку, в неё закутал сумку, лямку от сумки намотал себе на руку на случай, если я вдруг усну и кто-то попытается её забрать. Лёг на неё головой и, конечно, не мог уснуть.

Когда приехали в Кант, сразу с полки слезать я не стал, ждал пока все выйдут из вагона. Проводница постучала меня флажком по ботинку и громко сказала: «Парень, слазь, приехали!»

Я вышел из вагона, огляделся по сторонам, нет ли подозрительных личностей, и быстрыми шагами помчался домой. При этом оглядываясь назад, не увязался ли кто за мной.

Пришел домой, сумку, завёрнутую в куртку, положил на стол. Мама заметила, что я какой-то не такой. Меня стало морозить, видно, проходило напряжение.

Мама сделала мне чай с малиновым вареньем, я лёг на диван и уснул. Проснулся от возбуждённого разговора мамы с папой. Они гадали, откуда у сына такие деньги?

Я проснулся присел на диван и сказал: «Не волнуйтесь, заработанные». Папа что-то вдруг разволновался, взял папиросу и пошел на улицу.

В оперативном составе Управления Землеустройства Киргизской ССР, работа была завершена, и с 1 декабря 1946 года я был переведен в Кантский районный отдел сельского хозяйства Фрунзенской области Киргизской ССР на должность помощника старшего землеустроителя района.

И здесь я завершаю рассказ о периоде своей юности.

Следующие строки моего повествования – «ШАГИ В ЗРЕЛОСТЬ».

ШАГИ В ЗРЕЛОСТЬ

31 августа 1946 года мне исполнилось шестнадцать лет. Получить паспорт я тогда не мог, так как до ноября был в степях Казахстана.

Только в первых числах декабря мне вручили Советский паспорт, и с этого дня я начал считать себя зрелым мужчиной. На это у меня были все основания.

Во-первых, получив паспорт, я стал полноправным гражданином СССР.

Во-вторых, был назначен на ответственную должность в районную администрацию - помощником старшего землеустроителя. И нёс, наравне со взрослыми, административную и иную правовую ответственность.

В-третьих, по долгу службы я был обязан осуществлять контроль за соблюдением Земельного законодательства всеми землепользователями района. А это тоже возлагало на меня большую ответственность.

Таким образом, я, как взрослый, с большим вниманием стал относиться к своим обязанностям. На меня смотрели как на состоявшегося специалиста и требовательного администратора. Я мог подавать представления в руководство района о поощрении частных лиц и руководителей, а также о привлечении к ответственности тех, кто нарушал земельное законодательство.

Не обойду вниманием событие, которое произошло в конце декабря 1946 года по инициативе моего двоюродного дедушки Петшака.

Дедушка Петшак работал в отделе животноводства районного отдела сельского хозяйства.

Мы часто с ним встречались в администрации.

В один из дней конца декабря он зашел к нам в отдел и отпросил меня для встречи крестницы моей бабушки с дочерями по фамилии Цель, приехавших из Куйбышевской области. Встречать их нужно было на железнодорожной станции.

Я снарядил телегу и поехал на станцию. Дедушка был уже там и ждал меня.

Мы их встретили и сразу стали знакомиться. Женщина представилась тётей Лизой.

Я, не задумываясь, ответил: «Племянник Федя». Она удивилась, что у неё появился племянник. Я обратился к девочкам: «Ну, сестрички, знакомимся?» Младшая еле слышно прошептала: «Рита…»

Старшая очень смело и с достоинством: «Лотта!»

Рита с мамой уселись на бричку, а Лотта шагала рядом. Привёз их в сельский посёлок имени Розы Люксембург, к дедушке. По дороге я искоса поглядывал на шагающую Лотту и заметил для себя, что она уже состоявшаяся девушка.

Вечером я рассказал обо всём маме, и она мне ответила, что дедушка уже поставил в известность - едут Цели, будем их встречать.

После этого я написал следующие строки:

Суженую везу с вокзала.

Ещё я очень молодой,

Чтоб думать мне сейчас о той,

Кто будет рядом жить всегда

Со мной, все долгие года.

Однако верю я в судьбу,

Её, наверное, приму,

Что станет другом и женой,

Везде, всегда будет со мной.

Пусть время движется вперёд,

Но верю, что придёт черёд.

Устрою жизнь тогда свою-

С вокзала я везу судьбу.

Не знаю, к ней как подойти,

И ей сказать: «Ты подожди,

Наш срок ещё не подошел,

Отчёта срок уже пошел».

Пройдёт ещё немало лет,

С ней пойду я под венец,

Ей сказать потом смогу:

«Женой её я назову».

Декабрь, 1946 г. р.п. Кант.

С 1946 года и в последующие годы мои встречи с Ритой и Шарлоттой были чисто эпизодическими, обменивались приветствиями и короткими фразами. Не более.

Желания встречаться с кем-либо из них у меня не появлялось. И они, видимо, чувствовали то же самое.

Новый 1947 год принёс события, которые стали знаковыми в моей жизни. Я встречал его в кругу семьи, у себя дома. Несмотря на то, что мои школьные друзья Виктор Новиков и Виктор Усов хотели бы, чтобы я был с ними. Папа пригласил к нам своего друга Дортцвелера вместе с семьёй. У них был сын Юрий, тогда мы и познакомились. Дружба оказалась прочной, и в последующие годы, в свободное время, мы практически не расставались.

9 мая 1947 года, на праздничное шествие по случаю дня Победы, сотрудница Райсельхозотдела, где мы вместе работали, Мухортова, пришла с братом Анатолием, и мы тоже познакомились. Он, в свою очередь, познакомил меня со своим другом Иваном Передерий. Так сложилась наша четвёртка друзей.

Начиная с 1947 года, я, уже в новом качестве, выезжал в горные колхозы, где открывалась чудесный вид. Водопады в ущельях, падающие с высоких гор. Леса, удивительным образом стоящие на каменных утёсах. Горные долины, покрытые сочной зеленью и разнообразными полевыми цветами. Впервые в свои молодые годы я увидел эту красоту.

С декабря 1946 года по май 1947 года я привыкал к новым условиям производственной деятельности.

В конце мая, по требованию управления землеустройства Киргизской ССР, старший землеустроитель района Лихачёв Алексей Андреевич поручил мне произвести нивелировку подпитывающего оросительного канала, который должен был забирать воду из горной речки, находящейся в километре от села Сары Булак.

Канал не работал и воду забирать не мог: его начало было выше русла речки.

Возникал вопрос, чья это ошибка - проектировщиков или строителей?

Канал успел зарасти колючим кустарником, и пока я его прошел, изодрал брюки и до крови исцарапал все ноги.

На берегу речки был геодезически знак, и к нему я должен был привязаться, однако привязка не получилась: моя конечная точка оказалась на 150 метров выше. Доложил об этом Лихачёву А.А., но он в порыве негодования назвал меня мальчишкой и неучем, и велел пройти эту трассу ещё раз.

Я проложил рядом с каналом теодолитную базисную линию и через каждые 100 метров, под прямым углом в 90 градусов, снимал отчёт с рейки, которую устанавливал рабочий вдоль канала. Закончив все замеры, я вернулся домой, погрузился в тригонометрию и произвёл все расчёты, которые подтвердили мои первоначальные выводы. Я вновь доложил об этом Лихачёву А.А., и ответ был таков: «Что ж, парень, рано тебе занимать такую должность, да и топограф из тебя посредственный. Придётся тебе подрасти и набраться грамоты, а с 10 июня ты уволен с работы».

Я почему-то совершенно не расстроился.

Когда я уходил после рабочего дня 9 июня, у выхода из здания меня встретил дедушка Петшак и, как всегда, задал вопрос об успехах. Я сказал, что уволен с 10 июня. Он опешил: за что?

Заведя меня в пустую комнату, дедушка потребовал рассказать о случившемся, а потом заявил, что 11 июня мы поедем в управление землеустройства, где встретимся с руководством и я всё подробно расскажу о случившемся. Что и было сделано.

Начальник управления поручил специалисту взять у меня все исходные данные и просчитать их. По итогам этой проверки и будет принято решение. Все данные были с собой, поэтому я вручил их специалисту, и уже 15 июня приехал в Управление за результатом. Начальник пригласил меня в кабинет и специалист, женщина лет 50, доложила о результатах проверки и заявила, что все расчёты верны. Более того, не каждый опытный геодезист догадается сделать рядом с объектом теодолитный ход, как профессионально это выполнил Мейрис.

Начальник управления пригласил начальника отдела кадров и поручил ему подготовить приказ о восстановлении меня с 1 июля на работу с выплатой заработной платы за вынужденный прогул за счёт виновного.

Таким образом, 1 июля я вышел на работу. Лихачёв встретил меня недружелюбно. 5 июля выдавали заработную плату работникам отдела, и он раздраженно положил на стол мои 500 рублей.

Я тут же вернул их и заявил, что деньги эти брать не буду. Тогда он вновь пододвинул их ко мне, и я, чтоб не устраивать комедию, положил их в свой стол. На следующий день я пришёл на работу пораньше и вложил деньги в конверт с такой запиской: «Денег Ваших не приму, не заслужил, не принимаю. Лишь одно сказать хочу, в жизни всякое бывает». Инцидент был решён без последствий. Однако отношение дедушки Петшака к Лихачёву после этого случая заметно ухудшилось.

И вот, однажды, дедушка мне сказал, что как-то встретился с Лихачёвым, который заявил ему, что в тот раз получил от его внука пощёчину.

Я всё дознавался, кто был автором работ по восстановлению геодезических знаков в этом районе. Им оказался сам Лихачёв А. А. И вот тогда я наконец успокоился.

20 июля я выехал на полевые работы в горную долину Сусамыр и там родилось такое стихотворение:

Моё упоение

Сладостно свежий ветер моего там касался лица.

И в этом моём упоении часто спешил я туда,

Чтоб в горное вернуться селение,

В предгорье, и горных коснуться хребта.

Часто, весной или летом устраивал там я привал

И в восхищении этом утром зарю я встречал.

Певчие птицы с восходом приветы дарили мне все,

Яркое солнце с восходом звало пройтись по горе.

В долинах цветы ароматом пьянили там душу мою,

Тюльпаны, ромашки и маки долину покрыли там всю.

И в этом чудном творении рядом могла бы стоять

Любовь, что в далёком явлении во сне меня стала желать!

Сусамыр, июль 1947 г.

31 августа 1947 года, в кругу семьи и друзей, отмечали моё семнадцатилетие. Папа в этот день подарил мне добротный, довольно увесистый металлический портсигар, на крышке которого были выпукло изображены три скачущие лошади, и сказал при этом: «Знаю, что куришь, и чтоб папиросы в кармане не мялись, возьми сей подарок».

На дне рождения присутствовали мои друзья, и, по сути, с этого дня образовалась наша четвёрка парней, и крепкая дружба длилась долгие годы.

Но была и другая группа ребят, изображавшая из себя блатных «урок». Они вели себя вызывающе по отношению к отдельным парням, пытаясь их себе подчинить. Нашу четвёрку они обходили стороной, но зло на нас таили. Произошел случай, когда я впервые столкнулся с этими горе-урками. В сентябре 1947 года, в один из субботних дней, я пошел на танцы в клуб без друзей: все они оказались заняты в этот вечер.

Зашел в зал, оглядел его и в это время оркестр заиграл вальс. На скамейке у стены сидела одинокая девушка и я её пригласил на танец. Она очень легко и красиво танцевала. Мы оба остались очень довольны. По окончании танца я проводил её на прежнее место, а сам ушел в противоположную сторону зала.

В это время ко мне подошел один парень из компании урок, и, изображая из себя блатного, прошепелявил сквозь зубы: «Ты, фраер, не лапай больше эту бабу, а то укоротим твои лапы». Я тут же парировал: «Не советую вам со мной связываться. Трудно будет вам меня остановить». Однако продолжение последовало. Обычно за два танца до окончания вечера со сцены объявлялся танец, когда девушки приглашают на танец парней. И девушка, из-за которой произошел инцидент, подошла ко мне и пригласила. Я не мог ей отказать и проявить испуг от угроз этих блатных парней. Но во время самого танца три пары этих парней, двигаясь, стали меня как бы нечаянно толкать, и один раз я даже чуть было не упал. Девушку я отвёл на прежнее место, а сам вышел из клуба, поднялся в кинобудку к знакомому мне парню, киномеханику Зайцеву. Подождал, когда оркестр заиграет последний танец, спустился из кинобудки вниз, подошел к мостику, который был устроен недалеко от входа в клуб над малым арыком, оторвал от него дубовую рейку и подошел к выходу из клуба. Дождался выхода этих урок. Их оказалось шестеро и, как всегда, они вели себя вызывающе. Когда в дверях появился первый из них, я огрел его этой рейкой по хребту и он рухнул на землю. Потом и второго, и он тоже упал, а остальная четвёрка попятилась назад в коридор. Вдруг я услышал голос друга, Виктора Новикова, и вбежал в коридор. Виктор держал одного парня из этой шайки за ворот рубашки и, видимо, пытался его нокаутировать. Я крикнул: «Остановись, отпусти его, пусть бегут отсюда!» Когда всё закончилось, я спросил его, как он здесь оказался. Он сказал, что был в школе на репетиции, пришел домой перекусить, зашел к нам и спросил у родителей, где я. Ему сказали, мол, пошел в клуб на танцы. Он отправился в клуб, но меня там не нашел. Знакомые парни рассказали ему о произошедшем инциденте между мной и «блатными», и он решил остаться до закрытия клуба. Я вкратце рассказал ему о происшествии. «Видимо, - сказал я, - когда ты пришел в клуб, я был у Зайцева в кинобудке». И мы пошагали домой.

На следующий день, в воскресенье, мы собрались с друзьями и решили не ходить поодиночке в развлекательные учреждения (кино, танцы и т.д.), по крайней мере не менее чем вдвоём-втроём. Но, конечно, всё учесть мы не могли. И события не заставили себя долго ждать.

31 декабря 1947 года четвёртка друзей собралась у Анатолия Мухортова встречать новый 1948 год. По окончании застолья, я в четвёртом часу пошел домой, а мои друзья отправились провожать своих девушек.

Когда я проходил по аллее мимо здания типографии (дом Мухортова был рядом с этим зданием), вдруг, как из-под земли, передо мной выросли три блатных парня.

«Ну вот и встретились» - заявил один. Моя реакция оказалась молниеносной: я выхватил из кармана тот самый увесистый портсигар и с размаха огрел им ближайшего по голове. Он схватился за голову и присел на корточки, два же других парня растерялись. Я воспользовался этим замешательством и побежал к сторожке у типографии. Из сторожки вышел охранник и выстрелил в воздух. Парни остановились метрах в пятидесяти от нас. Охранник дядя Вася был участником войны, я был с ним очень близко знаком. Узнав меня, он громко произнёс: «Ещё одно движение в нашу сторону - буду стрелять на поражение». Парни ушли, а мне он сказал побыть с ним до утра. «Пойдешь - могут перехватить». Утром он сдал смену и на своей двухместной самоходной инвалидной коляске доставил меня домой.

Первые два месяца нового года прошли спокойно, агрессии со стороны этих блатных ко мне не проявлялось. Мы всегда старались нашей компанией держаться вместе. В один из последних дней февраля, в воскресенье, мы всей компанией пошли в клуб смотреть кино. У входа мы встретились с киномехаником Зайцевым.

Он любезно со всеми нами поздоровался, меня взял под руку и спросил, как обстоят дела с приблатнённой кодлой. Я ему вкратце рассказал о новогоднем происшествии. Он извинился перед моими друзьями и сказал, что минут на десять поднимется со мной в кинобудку. Поднявшись наверх, он усадил меня на стул и сказал, что это затишье не к добру. «Они тебя пасут, не нравится мне это». Вытащил из кармана пистолет и подал его мне. Я в недоумении. «Не спрашивай откуда он у меня». Подал 10 мелкокалиберных патронов в кассете и сказал, что они подходят к барабану пистолета, но барабан не прокручивается из-за большой длины свинцовой части патрона. Однако её можно укоротить, не потеряв при этом боеспособность. Я спрятал пистолет в карман, спустился в зал, посмотрел с друзьями кино, и мы все дружно пошагали по домам. У моего дома остановились, я рассказал о моей встрече с Зайцевым и показал им пистолет. Они тоже удивились, откуда он у него. «Такого вопроса, - сказал я, - ему не задавал». Юра, который был старше нас и уже отслужил в армии, сказал мне дать ему пистолет и патроны, чтобы он всё сделал как надо. Я так и поступил. На следующий день Юра вернул мне уже исправно работающий пистолет. При этом сказал: «Если придётся его применять, стреляй только в воздух. Они поймут, что с тобой шутки плохи». Теперь, куда бы я ни ходил вечерами, пистолет всегда был со мной.

8 марта администрация Кантского райисполкома проводила торжественную часть по случаю 8 марта в зале школы № 2. Слушали доклад, потом вручали женщинам грамоты. В перерыве до концерта мне показалось, что в помещении перед залом, где работал буфет, промелькнул парень из той шайки. Я стал внимательно рассматривать всех присутствующих, но его среди них я не нашел.

По окончании концерта я с попутчиками дошел до весовой (там взвешивали сахарную свеклу, гружёную на машины). Я свернул туда и только хотел шагнуть под навес, как заметил, что с противоположной стороны ко мне навстречу шла четвёрка блатных. Я вытащил из кармана пистолет и выстрелил в воздух над ними. Они остановились как вкопанные. Тогда я выстрелил второй раз, и пуля просвистела рядом у их ног.

Я громко сказал, как бы подражая их жаргону: «Передайте Смольному, если не умеет свою колу, его первого пришью. А сейчас катитесь, чтобы вас, чмырей, я больше не встречал». Они быстрым шагом удалились, а я спокойно пошел домой.

Через неделю я встретился с другом Анатолием, который мне рассказал, что его встретил один парень из той кодлы и сказал: «Смольной приносит свои извинения вашему пахану. Не знал, что он такой крутой. Всегда при галстуке и шляпе, в общем, фраер. Мне кадрить с ним опасно».

Я ещё месяц носил вечерами пистолет, а потом вернул его Зайцеву. Поблагодарил его за оказанную услугу, и тогда он только признался: «Я знал об их намерениях по отношению к тебе и не мог этого допустить, ты отличный парень».

С тех пор эта братва стала обходить меня стороной. Никто и никогда больше не пытался трогать меня даже пальцем. Вот как я оказался крутым паханом. Так и прозвали.

С апреля по ноябрь 1948 года я в длительные командировки не выезжал, но ежемесячно ездил на 3-4 дня в колхозы района.

Полная свобода действий соответствовала моему жизненному укладу. Под этим впечатлением, в июле, будучи в горном колхозе «Алмалы», я написал стихотворение, наполненное благодарностью:

В благодарность деду Петшаку

Всей грудью я дышу на воле,

Шагаю я в горах и в поле,

С людьми встречаюсь в тех местах,

И счастлив я, что видит глаз.

Я дивный край увидеть мог:

На склоне гор пасется скот,

А на вершинах белых гор

Чудесный видится узор.

А Ели, словно из скалы,

Подняли вверх свои стволы.

На сочных травах там и тут

Капель сверкает изумруд.

В предгорьях ровные поля,

На них стоят стеной хлеба,

И сёла в зелени наряд,

Одеты все в фруктовый сад.

А реки - Чу и Ала-Арча,

Канал Чупра и БЧКа,

Собрали с гор поток воды,

В долину влагу принесли.

Курорт в горах Иссык-Ата,

И в Сусамыре выпаса

Лежат меж гор на высоте,

Как чудный мир во всей красе.

Я летом дома не сижу,

С Весны до Осени брожу,

Рисую в плане все места,

Где моя ступала там нога.

И в эти дни мне так легко,

И груз не давит на плечо,

Не думал я, что будет так-

«Рай» подарил мне Дед Петшак.

Колхоз «Алмалы». июль 1948 г.

Благодаря моему двоюродному дедушке Петшаку, мне была

подарена, в мои молодые годы, эта счастливая, полная открытий

жизнь.

Вместе с тем, меня не покидали сны, увиденные в апреле в степях Казахстана.

По тебе скучаю

Где же Ты, моя подруга,

Я скучаю по Тебе.

Мне совсем немного нужно-

Лишь пришла бы Ты ко мне.

Мне хотелось бы легонько

К Твоей прижаться щеке.

Прошептать Тебе негромко:

«Нету краше на земле!»

Тебя обнять не отпуская,

Наяву, а не во сне,

Лишь одну Тебя желая-

Нужна ведь малость эта Мне!

Январь 1949 г. р.п. Кант

Что со мной

Порой не знаю, что со мной,

Весь я как-то сам не свой.

Пытаюсь я себя понять,

Кого средь звёзд хочу искать.

Небо ближе здесь, в горах,

Нет той звезды, что там, в степях.

Здесь ярче кажутся они,

Но тускнее той звезды.

В ночи, когда ложусь я спать

И прежде, чем мне засыпать,

Шепчу: «О небо, помоги,

Средь звёзд звезду мою найди».

С восходом солнца я грущу,

Заката солнца снова жду,

И верю: звёздный хоровод

Мою звезду ко мне пришлёт.

К-з им. Менжинского.

Февраль 1949 г.

Одиночество меня всегда угнетало. Видимо, поэтому меня не покидали апрельские сны и мои желания встретиться с этой Девой наяву и признаться Ей в моей любви к Ней! Эта мечтательность постоянно присутствовала в моём сознании.

Я всегда связывал свою дальнейшую взрослую жизнь с обязательным присутствием любимой женщины.

Я влюблён.

Видно, зрелый стал «мальчишка»

И понять уже могу:

Одна и таже Фея снится,

Обвенчаться с ней хочу!

Счастлив я от этой мысли,

Снился б чаще этот сон!

Сердце от чего стучится-