Читать онлайн ТРИ МЕТРА НАД АСФАЛЬТОМ бесплатно

Глава 1. Горький

«Меня не так назвали. Гордеев — это про гордость. А я — про горечь. Мать говорила, я родился с таким лицом, будто уже всё понял про этот мир. Мне было ноль, а я уже знал, что будет больно».

(Из дневника Марка. Он не ведёт дневник. Это просто мысли, которые не высказать вслух)

1.

Хрущёвка на Юго-Западе пахнет перегаром, дешёвыми сигаретами и безнадёгой.

Марк открывает глаза в 5:47 утра. Будильник не ставил — организм привык просыпаться до того, как проснётся тоска. Лежит на раскладушке, смотрит в потолок с жёлтым пятном от протечки. Сосед сверху, дядя Витя, каждую весну заливает. Каждую весну говорит, что починит. Не чинит.

Мать спит на диване в той же кофте, что и вчера. И позавчера. Волосы спутаны, под глазом синяк — то ли упала, то ли кто-то помог. Марк не спрашивает. Вопросы здесь ничего не меняют.

Он встаёт, идёт в душ. Вода еле тёплая — колонка древняя, как этот дом. Смотрит на себя в мутное зеркало. Девятнадцать, а выглядит на все двадцать пять. Татуировка на правом предплечье — дракон, свернувшийся кольцом. Дядя Миша сказал: «Набьёшь — пожалеешь». Не пожалел. Дракон — единственный, кто не врёт.

Одевается молча: чёрные джинсы, чёрная футболка, старая кожаная куртка. Даже не смотрит в сторону матери. Если она проснётся до двенадцати, то сама найдёт себе завтрак. Если нет — тоже.

Выходит во двор. Сентябрь в Москве — как пощёчина: холодный, злой, с первым намёком на зиму. Соседки у подъезда замолкают, когда он проходит. Не потому, что боятся. Просто не знают, что сказать парню, у которого отец погиб, мать спилась, а сам он пропадает в гараже сутками.

Марк их не видит. Он видит только дорогу до гаражного кооператива «Спутник». Полтора километра пешком. Можно было бы доехать, но машину жалко на такой короткий перегон.

2.

Гаражный кооператив «Спутник» — это царство запахов. Бензин, масло, ржавое железо, озон от сварки и дешёвый кофе из турки, которую дядя Миша греет на самодельной электроплитке.

Дядя Миша — бывший механик автобазы, теперь единственный взрослый, который не предал Марка. Ему под шестьдесят, руки в масле, лицо в морщинах, глаза — молодые. Он единственный, кто называет Марка не по прозвищу, а по имени. И единственный, кому Марк позволяет это.

— Пришёл, Горький? — дядя Миша усмехается, вытирая ветошью пальцы. — Я думал, ты сегодня проспишь.

— Не просыпаюсь, — коротко отвечает Марк.

— Это ты зря. Сон — это единственное, что у бедного человека есть бесплатно.

Марк не спорит. Идёт к своей «девятке». ВАЗ-2109, чёрная, карбюраторная, форсированная до состояния, когда механики говорят «долго не проездит», а хозяин отвечает «а мне много и не надо».

Он знает каждый болт в этой машине. Каждый шум двигателя. Каждый стук подвески. Девятка — это не транспорт. Это продолжение его тела. Когда он за рулём, он не калека. Он — Горький.

Сегодня у него план: заменить передние тормозные колодки, проверить сцепление и вечером выехать на тусовку к ТЭЦ. Ян звонил вчера, сказал, что Кирюха на «Логане» опять бросает вызов. «Зверь» — так Кирюха обозвал свою тачку. Марк не называет свою никак. Имя машине дают женщины или позёры. А он ни то, ни другое.

— Марк, — дядя Миша подходит ближе, протягивает кружку с мутным кофе. — Ты бы хоть поел.

— Не хочу.

— Ты никогда не хочешь. Это называется депрессия, сынок.

— Я не сынок тебе.

— Это называется сиротство, — дядя Миша не обижается. Он уже привык. — Ладно. Делай свои тормоза. Только помни: чем быстрее едешь, тем нужнее хорошие тормоза. Не только чтобы остановиться. Чтобы решить, когда остановиться. Машина — это свобода, сынок. Но свобода без тормозов — это просто смерть с ветерком.

Марк берёт кружку. Кофе горький, как и положено.

3.

К обеду в гараж приходит Ян.

Ян — это всё, что осталось от слова «друг». Они познакомились два года назад на стихийной гонке в Бутово. Ян тогда приехал на своей «пятнашке» с неоновой подсветкой, которую сам и впаял. Выглядело дёшево, но весело. Марк молча стоял у своей девятки и курил. Ян подошёл, спросил: «Чё такой грустный?» Марк не ответил. Ян не отстал.

С тех пор они как хвост и иголка: вместе на тусовках, вместе на разборках, вместе в дешёвых кафешках у метро. Ян — громкий, весёлый, с вечно красными ушами и дурацкой улыбкой. Марк — молчаливый, злой и непонятный. Почему они дружат? Никто не знает. Может, потому, что у Яна отец в тюрьме, и он тоже знает, что такое дыра вместо родителя.

— Горький, бросай свой движок, — Ян вваливается в гараж, потирая замёрзшие ладони. — Там такое дело...

— Если про Кирюху — я в курсе.

— Не про Кирюху. — Ян садится на перевёрнутое ведро. — Там, короче, новость. У меня девушка появилась.

Марк поднимает голову из-под капота. Смотрит на Яна без эмоций.

— И что, похвастаться пришёл?

— Ага. — Ян улыбается во весь рот. — Её Катя зовут. Она в педагогическом учится. Представляешь? На училку. И она согласилась со мной встречаться.

— Поздравляю.

— Ты мог бы быть повеселее.

— А ты мог бы не приносить сюда своё счастье. Оно здесь выцветает.

Ян вздыхает. Он знает, что спорить бесполезно.

— Ладно. Вечером тусовка. Кирюха сказал, что пригонит своего «Зверя». Будет заезд на три круга. Ты участвуешь?

— А что, есть кто-то быстрее меня?

— Нет, — Ян улыбается. — Но Кирюха думает, что есть.

Марк закрывает капот. Вытирает руки ветошью.

— Скажи ему, что я буду.

4.

Вечером Москва преображается. Она сбрасывает деловой пиджак, застёгивает кожаную куртку и выходит на охоту.

Тусовка у ТЭЦ — место не для слабонервных. Сюда съезжаются стритрейсеры, бомбилы, мелкие бандиты и просто парни, которые любят запах жжёной резины. Собираются на пустыре за тепловой станцией, где асфальт ровный и гаишники не ходят — за долю, конечно.

Марк подъезжает в своей девятке. Ян уже там, машет рукой. Рядом с Яном — девушка. Каштановые волосы, карие глаза, мягкое лицо. Из педагогического. Точно. Она смотрит на гонщиков так, будто они инопланетяне.

— Горький! — Ян подбегает. — Это Катя. Катя, это Марк. Но все зовут его Горький.

— Почему Горький? — спрашивает Катя.

Марк смотрит на неё. Пауза.

— Потому что сладким меня никто не назвал.

Катя не отводит взгляд. Это Марка цепляет. Обычно девушки либо пугаются, либо лебезят. А эта смотрит прямо и чуть прищуривается.

— Понятно, — говорит она. — А можно я буду называть тебя Марком?

— Как хочешь.

Ян переводит взгляд с одного на другого, чувствуя себя лишним.

— Ладно, — говорит он. — Пойду, ставки приму. Катя, ты с Марком постой, он не кусается. Только молчит.

Ян уходит. Катя остаётся рядом.

— Ты всегда такой? — спрашивает она.

— Какой?

— Недоверчивый.

— Всегда.

— А Ян говорит, ты хороший.

— Ян много говорит.

Катя улыбается. У неё тёплая улыбка. Такая, которая бывает у девушек, которые выросли в нормальных семьях.

— Я ему верю, — говорит она. — Я умею разбираться в людях.

— И как я тебе?

— Ты сломанный. Но это не твоя вина.

Марк не знает, что ответить. Он вообще не привык к разговорам, где нет подвоха.

— Иди к своему Яну, — говорит он наконец. — Там, где гонки, не место таким, как ты.

— Таким, как я?

— Чистым.

Катя не обижается. Она просто разворачивается и уходит. Но перед этим бросает:

— Чистота — это не то, что снаружи, Горький. Это то, что внутри. А внутри у тебя — не грязь. Там боль. Я её вижу.

Марк остаётся один у своей девятки.

Смотрит на небо. Москва не звёздная — слишком много огней.

— Боль, — тихо повторяет он. — Боль не лечат чистой. Боль лечат скоростью. И молчанием. И тем, что едешь вперёд, даже не зная куда.

5.

Гонка начинается в полночь.

Кирюха на своём «Логане» — тачка серая, с надписью «Зверь» на боку, с тонировкой в ноль и выхлопом как у трактора. Сам Кирюха — коренастый, с бычьей шеей и вечной ухмылкой. Он считает себя королём этого пустыря. Марк для него — выскочка, который слишком много о себе возомнил.

— Горький! — кричит Кирюха, когда Марк подъезжает к старту. — Ты ещё здесь? Я думал, ты испугался.

— Испугался твоей тачки? — Марк даже не поворачивает головы. — Она пугает только бабушек на переходах.

Кирюха звереет. Толпа гудит.

Трасса — три круга по пустырю, с двумя резкими поворотами и прямой в четыреста метров. Ставка — пять тысяч рублей и титул «быстрейшего на ТЭЦ».

Марк не нуждается в титулах. Но ему нужны деньги. И ему нужно почувствовать, что он жив.

Старт.

Девятка вылетает вперёд как чёрная стрела. Логан отстаёт на корпус, потом на два, потом на три. Кирюха бесится, давит на газ, идёт на обрез. Марк не смотрит в зеркала. Он чувствует соперника кожей.

Первый круг — отрыв.

Второй круг — Кирюха сокращает дистанцию, идёт на риск.

Третий круг — решающий.

На прямой Логан поравнялся с девяткой. Кирюха кричит что-то, но Марк не слышит. Он смотрит на дорогу. Там, впереди, свет фар выхватывает кусок асфальта. И больше ничего.

Финиш — девятка впереди на полкорпуса.

Толпа орёт. Ян прыгает как угорелый. Катя рядом с ним хлопает в ладоши, хотя видно, что она ничего не поняла.

Кирюха выходит из машины, бросает ключи на капот.

— Ты, Горький, везучий.

— Не везучий. Просто не боюсь.

— Это одно и то же.

Марк забирает деньги. Не считает. Суёт в карман куртки.

На обратном пути Ян сидит рядом, Катя на заднем сиденье.

— Ты гнал как сумасшедший, — говорит Ян. — Я думал, вылетишь.

— Не вылетел.

— А если бы вылетел?

— Тогда бы не выиграл.

Катя смотрит на Марка через зеркало заднего вида. В её взгляде нет страха. Есть любопытство и что-то ещё. Что-то, что Марк не может прочитать.

— Ты поэтому Горький? — тихо спрашивает она. — Потому что жизнь для тебя — это только риск?

— Нет. Потому что сладкое кончается быстро. А горькое остаётся.

В салоне повисает тишина.

Машина едет по ночной Москве. Огни высоток, фонари, пустые улицы. Город спит. А Горький — нет.

«Меня назвали в честь бабушки. Анжелика — значит „вестница“. Но никто не спрашивает, какую весть я приношу. Может, я приношу весть о том, что в золотых клетках тоже задыхаются. Просто делают это тихо».

(Из дневника Лики. Она ведёт дневник. Тайком. Отец не знает)

1.

Рублёвское шоссе в семь утра — это поток чёрных иномарок, которые спешат в центр. За рулём — водители в пиджаках. На задних сиденьях — дети, которые не помнят, когда последний раз ели шаурму.

Лика открывает глаза за десять минут до будильника. Всегда так. Она боится проспать тот короткий момент, когда дом ещё молчит, а отец ещё не начал говорить.

Комната у неё большая — метров сорок, с видом на лес. Дизайнер делала её по заказу отца два года назад. Всё в белых и серых тонах. Кровать с балдахином, туалетный столик, книжный шкаф, где стоят книги, которые она не читает (подарки отца: «Как стать успешной», «Психология лидера», «Искусство переговоров»). Её настоящие книги — Бродский, Ахматова, Пелевин — спрятаны под матрасом.

Лика встаёт, идёт к окну. Лес ещё зелёный, но уже с желтизной. Сентябрь. Её любимый месяц. Потому что в сентябре можно носить белое пальто, не выглядеть дурочкой. И потому что в сентябре три года назад умерла мама.

Она не плачет по утрам. Плакать по утрам — значит показывать слабость. А слабость в этом доме не кормят. Слабость здесь наказывают.

2.

Ванная комната Лики — отдельная история. Белый мрамор, золотые краны, полотенца с монограммами. Всё это пахнет дорого, холодно и чужо. Единственное, что согревает пространство, — маленький пузырёк духов «L'Air du Temps». Мамины. Она не пользуется ими — только нюхает. Один раз в день. Утром.

Она смотрит на себя в зеркало. Белые волосы до лопаток, голубые глаза, точёные скулы. Учителя говорят: «Анжелика, вы настоящая аристократка». Одноклассники шепчут: «Маркиза ангелов». Прозвище прилипло ещё в седьмом классе, когда она вышла к доске в белом платье и прочитала стихотворение о смерти ангела.

Она не выбирала этот образ. Её выбрали.

Лика надевает школьную форму (гимназия при МГИМО, строгий дресс-код, юбка не выше колена). Поверх набрасывает халат — завтракать с отцом в форме нельзя. Только в домашнем.

Выходит в коридор.

3.

Дом Волконских — трёхэтажный особняк в посёлке «Лесные просторы». Охрана на въезде, камеры по периметру, садовник, который приезжает три раза в неделю. Внутри — лепнина, мрамор, хрусталь и тишина. Такая плотная тишина, что её можно резать ножом.

Лика спускается на первый этаж. На лестнице встречает Диану.

Диане четырнадцать. Она младше на три года, но выглядит старше — такая же белая кожа, такие же светлые волосы, но глаза карие, как у отца. Диана — единственный человек в этом доме, который заставляет Лику улыбаться.

— Ты сегодня рано, — говорит Диана, зевая. — Опять не спала?

— Спала, — врёт Лика.

— Врёшь. У тебя под глазами круги.

— Это тени.

— В шесть утра?

Диана усмехается. Она всегда всё замечает. Лика иногда боится, что Диана вырастет и станет такой же холодной, как отец. Но пока — нет. Пока Диана на её стороне.

— Он сегодня в плохом настроении, — шепчет Диана, кивая в сторону столовой. — Вчера звонил кому-то, кричал. Я слышала.

— Не начинай, — Лика берёт сестру за руку. — Просто молчи за завтраком.

— Я всегда молчу.

— Вот и дальше молчи.

Они входят в столовую.

4.

Роман Волконский сидит во главе длинного стола. Чёрный костюм, белая рубашка, запонки с бриллиантами. Ему пятьдесят два, но выглядит на сорок. Спорт, правильное питание, дорогие крема. И холодные глаза, которые никогда не меняют выражения.

— Доброе утро, папа, — говорят Лика и Диана хором. Так их научили.

— Садитесь, — отвечает он, не поднимая головы от телефона.

На столе — идеальный завтрак. Овсяная каша с ягодами, свежевыжатый сок, круассаны, фрукты. Всё красиво, всё правильно, всё безвкусно. Лика ест механически. Диана ковыряет кашу ложкой.

— Анжелика, — отец откладывает телефон. — Как подготовка к экзаменам?

— Нормально.

— «Нормально» — это не ответ. Какие баллы ты планируешь получить?

— Высокие.

— Это я и без тебя знаю. — Он смотрит на неё в упор. — Ты должна поступить на бюджет. Не потому, что мы не можем заплатить. А потому, что Волконские не покупают места. Они их занимают.

— Я помню, папа.

— Твоя мать поступила сама. — Он говорит о маме так, будто её уже нет. В прошедшем времени. Всегда. — Ты такая же умная. Не подведи.

Диана бросает на Лику быстрый взгляд. «Терпи», — говорит он без слов.

Лика терпит. Она всегда терпит.

5.

После завтрака — водитель отвозит их в гимназию. Чёрный Mercedes S-класса, тонировка, запах кожи и кондиционера. Лика сидит у окна, смотрит на мелькающие деревья, потом на дома попроще, потом на панельные многоэтажки. Она любит этот момент, когда Рублёвка заканчивается и начинается Москва. Настоящая. Не та, где живут её одноклассники.

Диана сидит рядом, рисует в планшете.

— Ты сегодня какая-то дерганная, — говорит Диана, не поднимая головы.

— Я всегда дерганная.

— Нет. Обычно ты спокойная, как лёд. А сегодня ты как лёд, который трещит.

Лика молчит. Она не может сказать Диане, что ей снился сон. В котором она бежит по пустому шоссе. Босиком. А за ней едет чёрная девятка. Она не знает, кто за рулём. Но ей не страшно.

— У тебя есть тайны? — вдруг спрашивает Диана.

— У всех есть тайны.

— А у тебя?

Лика поворачивается к сестре. Смотрит в её карие глаза.

— Есть, — тихо говорит она. — И ты будешь первой, кому я их расскажу. Когда придёт время.

Диана улыбается. Лика не улыбается в ответ. Потому что тайны — это опасно. Особенно в их семье.

6.

Гимназия встречает её запахом хлорки, полировки и лицемерия.

Злата — «лучшая подруга» — уже ждёт у входа. Волосы уложены, ресницы накрашены (запрещено, но кто проверит?), улыбка как у телеведущей.

— Лика! Ты видела, что выложили в общий чат? Костик с 11 «Б» купил новую «Ауди». Светится в темноте.

— Видела, — врёт Лика. Она вообще не заходит в общий чат.

— Ты какая-то скучная сегодня. Опять стихи читала на крыше?

— Не твоё дело.

Злата обиженно надувает губы, но быстро отходит. Она привыкла, что Лика — колючая. Ей даже нравится. Быть подругой «маркизы ангелов» — это статус.

Первый урок — литература. Лика любит литературу. Там можно молчать и никто не спросит, почему ты молчишь. Учительница, Ирина Борисовна, похожа на добрую бабушку. Она единственная, кто называет Лику по имени, без насмешки.

— Анжелика, прочитайте, пожалуйста, отрывок из «Евгения Онегина».

Лика встаёт, открывает книгу. Читает:

«Кто жил и мыслил, тот не может

В душе не презирать людей...»

Она останавливается. Смотрит в окно. Там, за стеклом, обычный московский двор. Дети на качелях. Парень в чёрной куртке курит у подъезда. Обычная жизнь. Которой у неё никогда не будет.

— Продолжайте, Анжелика.

— Извините, задумалась.

Она читает дальше. Но мысли уже далеко.

7.

После уроков — крыша.

У Лики есть ключ от чердака. Она попросила у завхоза два года назад, сказала, что будет заниматься живописью при дневном свете. Завхоз поверил (или ему заплатили). С тех пор крыша — её личная территория.

Она поднимается туда одна. Диана остаётся внизу — у неё тренировка по плаванию.

На крыше ветер. Сильный, холодный, честный. Он не врёт. Он дует в лицо, треплет волосы, забирается под пальто. Лика садится на парапет (не страшно, выше четвёртого этажа она не боится). Достаёт блокнот.

Рисует. Всегда одно и то же: ангела со сломанными крыльями. Она уже сто раз рисовала этот образ. Но никак не может его закончить. Потому что не знает, как выглядят крылья, когда они начинают заживать.

Телефон вибрирует.

Сообщение от Златы: «Вечером едем в клуб. Не спорь. Я уже заказала такси. Твой выход в свет, маркиза».

Лика хочет ответить «нет». Но что-то останавливает. Может, этот сон про чёрную девятку. Может, просто устала быть правильной.

Она печатает: «Да. Но если будет скучно — я уйду».

Злата отвечает смайликом.

Лика убирает телефон. Смотрит на Москву. Огни уже зажигаются, хотя солнце ещё не село. Город готовится к ночи. А Лика готовится к тому, что эта ночь перевернёт всё.

Она не знает этого. Но ветер на крыше — знает.

«Говорят, что любовь с первого взгляда — это сказка. На самом деле это удар под дых. Ты смотришь на человека и понимаешь: или ты сейчас сломаешься, или он. И никакой третьей опции нет».

(Из дневника Лики)

1.

Клуб назывался «Монро». Стекло, бетон, красная неоновая вывеска. Место для тех, у кого есть деньги, но нет фантазии.

Лика стояла у входа и чувствовала себя чужой. Не потому, что боялась. А потому, что всё здесь было фальшивым. Вышибала в дешёвом пиджаке. Девушки в платьях, которые стоят как её ежемесячные карманные деньги. Парни в лоферах без носков.

— Проходим, проходим, — вышибала махнул рукой, даже не проверив документы. Увидел чёрную карточку, которую Злата держала на виду, и сразу подобрел.

Внутри — полумрак, басы, которые бьют в грудь, запах дорогого парфюма и дешёвых мечтаний. Лика поправила белое пальто (она отказалась снимать его, несмотря на жару) и пошла за Златой к VIP-зоне.

— Расслабься, маркиза, — крикнула Злата, перекрывая музыку. — Ты не на похоронах.

— А где мои похороны? — ответила Лика. Злата не поняла шутку. Или не захотела понимать.

За столиком уже сидели Костик (тот самый, с новой «Ауди»), две девочки из параллельного класса и какой-то парень с бриллиантовой цепочкой. Все пили шампанское. Все улыбались. Все врали друг другу.

Лика села в угол, взяла бокал, но не пила. Она смотрела на танцпол, где люди двигались так, будто их дёргали за ниточки. Ей хотелось на крышу. Или домой. Или куда угодно, только не сюда.

— Ты сегодня странная, — сказал Костик, наклоняясь к ней. От него пахло виски и самоуверенностью. — Что случилось?

— Ничего, — Лика отодвинулась.

— Может, потанцуем?

— Может, нет.

Костик обиделся. Но не сильно. Он привык, что девочки говорят «нет», а потом соглашаются. Лика была другой, но Костик этого ещё не понял.

2.

В час ночи Лика вышла на улицу. Ей нужно было просто вдохнуть воздух, который не пахнет чужими амбициями.

У входа было шумно. Какая-то компания парней курила у машин. Они смеялись, пили из горла, толкали друг друга. Обычные парни. Не такие, как в клубе. И от этого — страшнее.

— Эй, беленькая, — окликнул её один. Короткая стрижка, спортивный костюм, золотая цепочка. — Ты чья?

Лика не ответила. Сделала шаг в сторону.

— Я спросил, ты чья? — он шагнул следом.

— Ничья, — тихо сказала Лика.

— А вот это зря. Красивая девочка не должна быть ничьей.

Он взял её за локоть. Не больно, но настойчиво. Лика попыталась выдернуть руку — не получилось. Подруги? Злата осталась в клубе. Костик? Ему плевать.

Второй парень подошёл с другой стороны.

— Ты чего, Ангел? Мы тебя не тронем. Поговорить хотим.

— Отпустите, — голос Лики дрогнул. Только чуть-чуть. Но они услышали. И улыбнулись.

Третий — самый молодой, с прыщавым лицом — встал спереди, загораживая дорогу.

— Девочка, ты не поняла. Мы здесь хозяева.

Лика сжала кулаки. Она не умела драться. Но знала, что если сейчас заплачет, то никогда себе этого не простит.

А потом — просто тишина.

3.

Он появился из темноты, как будто вырос из асфальта.

Чёрная куртка. Короткие тёмные волосы. Серые глаза, в которых ничего не было — ни злости, ни жалости, ни даже интереса. Просто пустота. И дракон на предплечье, который, казалось, оживал в свете фонаря.

— Отпустите её, — сказал он. Не громко. Но так, что стало тихо даже на танцполе.

Короткая стрижка повернулся к нему.

— Ты кто такой?

— Тот, кто сказал отпустить.

— А если нет?

Парень не ответил. Он просто шагнул вперёд. Один удар — короткая стрижка упал на колени. Второй удар — парень с прыщавым лицом отлетел к стене. Третий даже не успел поднять руки — получил локтем в челюсть и вырубился.

Всё заняло три секунды. Может, четыре.

Лика смотрела на него, не дыша. На его разбитые костяшки. На то, как он стряхивает кровь с пальцев, будто это обычное дело.

— Ты как? — спросил он, даже не повернув головы.

— Цела, — выдавила Лика.

Он открыл дверь старой чёрной девятки, которая стояла в десяти метрах.

— Садись.

— Ты кто? — Лика не двигалась с места.

— Тот, кто сейчас тебя не тронет. В отличие от них.

Она смотрела на него. На разбитые костяшки. На шрам над бровью. На глаза, в которых не было ни капли фальши. И вдруг поняла, что этот незнакомец — самый честный человек, которого она встретила за последние годы.

Она села в машину.

Девятка взревела и сорвалась с места, оставляя позади клуб, музыку, Костика с его «Ауди» и всю её прежнюю жизнь, которая только что дала трещину.

4.

Он вёл машину молча. Быстро, но не опасно. Уверенно, но без бравады. Лика смотрела в окно, на ночную Москву, которая пролетала мимо, как чужая жизнь.

— Куда мы едем? — спросила она.

— Не знаю, — ответил он.

— То есть как не знаешь?

— Так. Просто еду.

Она хотела возмутиться, но передумала. Почему-то ей не было страшно. Даже когда они свернули на пустое шоссе и огни города остались позади.

— Тебя так и зовут — Никто? — спросила Лика.

— Марк.

— Анжелика.

— Слишком длинно для улицы.

— Тогда Лика.

Он кивнул. И снова замолчал.

Она рассматривала его профиль. Острые скулы. Тонкие губы. Руки на руле — жилистые, в татуировках и мелких шрамах. Он был некрасивым в привычном смысле. Но в нём была та самая честность, которую она искала всю жизнь.

— Ты всегда такой молчаливый? — спросила она.

— Всегда.

— А что ты делал в клубе?

— Проезжал мимо.

— В час ночи?

— А у тебя есть другие вопросы? — он повернул голову и посмотрел на неё. Впервые за всё время. Не на дорогу. На неё.

У Лики перехватило дыхание.

— Есть, — сказала она. — Но я их пока не знаю.

Он чуть прищурился. И, кажется, на секунду ему стало интересно.

5.

Они остановились на Воробьёвых горах.

Марк заглушил двигатель, вышел из машины, опёрся на капот. Достал сигарету. Закурил.

Лика вышла следом. Смотрела на Москву-реку, которая блестела внизу, как чёрное зеркало. Ветер трепал её волосы, и она не убирала их с лица.

— Красиво, — сказала она.

— Обычно, — ответил он.

— Ты всегда такой циник?

— Я всегда такой правдивый.

Она повернулась к нему. Он стоял в трёх метрах, но казалось, что между ними пропасть. Или, наоборот, что они уже знают друг друга тысячу лет.

— Зачем ты это сделал? — спросила Лика. — Мог проехать мимо.

Марк помолчал. Сделал затяжку. Выдохнул дым в ночное небо.

— У меня отец погиб, — сказал он наконец. — Никто не вмешался.

Лика замолчала. Она не знала, что сказать. «Мне жаль» — слишком пусто. «Я понимаю» — слишком фальшиво. Она просто подошла ближе и встала рядом. Плечом к плечу. Три метра над уровнем земли.

— А у меня мама умерла, — тихо сказала она. — Три года назад.

Марк не ответил. Но она заметила, как его пальцы чуть сильнее сжали сигарету.

Они стояли так долго. Молча. И это молчание было громче любых слов.

6.

Перед рассветом Марк отвёз её к метро.

— Спасибо, — сказала Лика, открывая дверь.

— Не за что.

— Дай номер.

Он посмотрел на неё с усмешкой. Первой усмешкой за всю ночь.

— Ты всегда такая наглая?

— Только когда хочу чего-то по-настоящему.

Марк продиктовал номер. Лика набрала его сразу, не отходя от машины. У него на телефоне загорелся экран.

— Теперь он есть и у тебя, — сказала она. — Чтобы не потерялся.

Она развернулась и пошла к входу в метро. Белое пальто светилось в предрассветных сумерках.

Марк смотрел ей вслед, пока она не скрылась.

Потом посмотрел на телефон.

Контакт: «Лика».

Он хотел стереть. Не стёр.

Завёл девятку и уехал.

А Лика, спускаясь в метро, улыбалась. Впервые за три года — по-настоящему.

КОНЕЦ ГЛАВЫ 3

«Я думал, что знаю этот город. Каждый поворот, каждую яму, каждый гаишник, который берёт взятку. Но с ней Москва стала другой. Как будто кто-то включил свет там, где я привык к темноте».

(Мысль Марка, которую он никогда не скажет вслух)

1.

Три дня.

Три дня Лика ждала сообщения от Марка. Три дня она смотрела на телефон, как на бомбу замедленного действия. Он молчал.

Злата заметила:

— Ты какая-то странная. Влюбилась, что ли?

— Влюбилась в тебя, — отмахнулась Лика. — В твои новые ресницы.

Злата обиделась. Лике было всё равно.

На четвёртый день она не выдержала. Написала первая: «Привет. Ты жив?»

Ответ пришёл через пять минут. Короткий, как выстрел: «Жив. Работаю».

Лика напечатала: «Где?»

«В гараже».

«Приеду».

«Не надо».

«Уже еду».

Она не знала адреса. Но Москва — большой, но маленький город. Она нашла гаражный кооператив «Спутник» через час поисков. Спросила у мужика с бензоколонки: «Где здесь Марк?» Мужик усмехнулся: «Тебе какого — Горького?»

— Горького, — повторила Лика. Слово было горьким на вкус, как и положено.

2.

Гараж номер 43.

Лика постучала. Дверь открыл парень с веснушками и добрыми глазами. Ян — как она узнала позже.

— Ты, наверное, та самая, — сказал он, оглядывая её белое пальто. — Марк о тебе говорил.

— Говорил? — удивилась Лика. — Он вообще умеет говорить?

Ян рассмеялся.

— С тобой, может, научится. Проходи.

Внутри пахло маслом, бензином и железом. Марк стоял под капотом девятки, в чёрной футболке, с гаечным ключом в руке. Увидел Лику — и замер.

— Я же сказал — не надо.

— А я сказала — уже еду.

— Ты всегда делаешь наоборот?

— Только когда мне говорят, что делать.

Они смотрели друг на друга. Ян кашлянул и вышел, шепнув Лике: «Если что, я рядом».

Марк вытер руки ветошью. Закрыл капот.

— Чего ты приехала?

— Хочу тебя увидеть.

— Зачем?

— Чтобы понять, почему ты три дня молчал.

— Я всегда молчу. Это не новость.

— Это не ответ.

Он подошёл ближе. Так близко, что она почувствовала запах бензина и пота. И почему-то этот запах показался ей лучше, чем любые духи.

— Ты не из моего мира, — сказал Марк тихо. — Ты — белое пальто. Я — грязь под колёсами. Зачем тебе это?

— А ты реши за меня, что мне нужно? — Лика не отступила. — Реши. Я посмотрю.

Марк молчал. А потом — впервые — улыбнулся. Не усмехнулся, не скривился. Улыбнулся. И Лика поняла, что пропала окончательно.

3.

Они поехали в ночь.

Марк вёл машину, Лика сидела рядом. Никакой цели. Просто ехали по Москве, которая в два часа ночи принадлежала только им.

— Покажи мне свою Москву, — попросила Лика.

— А у тебя есть своя?

— Есть. Но она фальшивая.

Марк свернул на набережную. Потом — в промзону. Потом — в спальный район, где панельные девятиэтажки уходили в небо, как корабли-призраки.

— Это моя Москва, — сказал он. — Серые дома. Пьяные мужики у ларьков. Девушки, которые мечтают уехать. И не уезжают.

— А ты мечтаешь уехать?

— Некогда мечтать. Работать надо.

Она смотрела на него и видела то, что он прятал. Не циника. Не бунтаря. Просто парня, который устал. Которого мир бил так долго, что он перестал ждать, когда перестанет больно.

— Марк, — тихо сказала она.

— Что?

— Ты не грязь. Ты просто не знаешь, что ты — не грязь.

Он ничего не ответил. Но сбросил скорость. И поехал медленнее.

4.

Они остановились у Москвы-реки. Не на набережной, а в том месте, где асфальт кончался и начиналась трава.

— Ты когда-нибудь ела шаурму? — спросил Марк.

— Серьёзно?

— Очень серьёзно.

Он купил две шаурмы в ларьке на заправке. Принёс в машину. Лика смотрела на это сооружение из лаваша, мяса и соуса, как на инопланетный артефакт.

— Ты издеваешься?

— Ешь, — сказал Марк. — Это лучше, чем в твоём «Белом лебеде».

Она откусила. Соус потек по пальцам. Марк протянул салфетку.

— Грязно, — заметила Лика.

— Это называется «вкусно».

Она улыбнулась. И доела шаурму до конца. Впервые в жизни.

— Ты странный, — сказала она.

— Ты тоже.

— Я не странная. Я — маркиза ангелов.

— А я — Горький. Мы подходим друг другу. Как горечь и ангелы.

Он сказал это и сам удивился. Слишком много слов для одного вечера.

А Лика смотрела на него и думала: «Три метра над асфальтом — это высота, на которой не нужны слова».

5.

Перед рассветом они сидели на крыше гаража (Марк залез первым, потом подал ей руку). Москва просыпалась. Огни гасли. Город становился серым, уставшим, настоящим.

— Расскажи о себе, — попросила Лика.

— Нечего рассказывать.

— Врёшь.

Марк помолчал. Потом заговорил — медленно, как будто вытаскивал из себя каждое слово клещами.

— Отец погиб, когда мне было пятнадцать. Пьяный водитель на «Камри». С мигалкой. Статус. Никто не наказали. Мать спилась. Я остался один. Дядя Миша подобрал. Научил чинить машины. Теперь я — Горький. Всё.

— А мать?

— Живёт. Но это не жизнь.

Лика положила руку на его ладонь. Он не отдёрнул.

— А у меня мама умерла от рака, — сказала Лика. — Я была рядом. Держала за руку. Она сказала: «Будь сильной. Не плачь». Я не плакала. Три года. И теперь не умею.

— А я не умею говорить, — сказал Марк.

— Мы учимся, — ответила Лика.

Они сидели так до утра. Три метра над асфальтом. Два одиночества, которые нашли друг друга.

6.

Марк отвёз Лику к метро в 6 утра.

— Ты позвонишь? — спросила она.

— Нет.

— А я позвоню.

— Знаю.

Она вышла из машины. Сделала несколько шагов. Остановилась. Вернулась. Постучала в стекло. Марк опустил окно.

— Забыла что-то?

— Да, — сказала Лика.

И поцеловала его. Быстро. Неловко. В щёку.

Марк не успел ничего ответить. Она уже ушла — белое пальто, светлые волосы, рассвет над Москвой.

Он смотрел ей вслед, пока она не скрылась за турникетами.

Потом коснулся щеки, где горел её поцелуй.

— Маркиза ангелов, — тихо сказал он.

И впервые за много лет Горькому захотелось сладкого.

«Мы не встречались. Мы просто оказывались в одном месте в одно время. Снова и снова. Как будто город сам сводил нас вместе. Как будто Москве было нужно, чтобы горечь и ангелы нашли друг друга».

(Из дневника Лики)

1.

После той ночи на крыше гаража Лика не могла спать.

Не то чтобы она раньше спала хорошо. Но теперь бессонница стала другой. Раньше она лежала в темноте и думала о маме. О том, как та угасала. О том, как белое превращалось в серое, а серое — в прозрачное. О том, что она не успела сказать «прости» за то, что была ребёнком и не понимала, что мама умирает.

Теперь она лежала и думала о Марке.

О его руках. О том, как он держит руль — не напряжённо, но так, будто машина часть его тела. О его молчании, которое было громче любых слов. О том, как он сказал: «Ты не из моего мира».

Она ворочалась с боку на бок. Смотрела в потолок. Считала трещины на лепнине.

Диана спала в соседней комнате. Лика слышала её ровное дыхание через стену. Иногда ей хотелось зайти к сестре, лечь рядом, как в детстве. Попросить: «Погладь меня по голове. Расскажи, что всё будет хорошо».

Но она не заходила. Потому что Диане четырнадцать. Потому что Диана ещё не знает, как это — любить так, что внутри всё горит. И защищать её от этого знания было единственным, что Лика могла для неё сделать.

На пятый день после их первой встречи Лика написала Марку снова.

«Ты где?»

Ответ пришёл через час.

«В гараже».

«Я приеду».

«Я знаю».

Она поймала себя на том, что улыбается, глядя в экран. Улыбается — как дура. Как героиня дешёвого романа. Ей было всё равно.

Она надела своё белое пальто — оно стало её броней, её флагом, её вызовом этому миру — и вышла из дома.

Отец был на переговорах. Водитель отвозил его в «Москва-Сити». Охрана на въезде привыкла, что старшая дочь Волконского иногда гуляет по посёлку. Они не знали, что она ловит такси до метро, а потом едет на другой конец Москвы — в гаражный кооператив, где пахнет бензином и свободой.

Лика заплатила таксисту наличными — всегда носила с собой пачку, на всякий случай — и вышла у шлагбаума.

«Спутник». Ржавая вывеска. Собака на цепи у первого гаража. Мужик в телогрейке, который пил пиво и смотрел на неё без интереса.

— Вам кого? — спросил он, не вынимая бутылки изо рта.

— Марка. Горького.

Мужик усмехнулся. Показал жёлтые зубы.

— Сорок третий. Иди прямо, потом налево.

Лика пошла. Туфли на низком каблуке хрустели по гравию. Белое пальто светилось среди серых гаражей, как маяк в тумане.

2.

Марк стоял под капотом.

Она уже привыкла к этой картине: он в чёрной футболке, с гаечным ключом в руке, с вечной хмурой складкой между бровями. Рядом на перевёрнутом ведре сидел Ян и пил кофе из жестяной кружки.

— А, маркиза пожаловала, — сказал Ян, подмигивая. — Марк, ты бы хоть прибрался. Дама в белом.

— Заткнись, — ответил Марк, не поднимая головы.

— Я пойду, — Ян поднялся, допил кофе, кивнул Лике. — Не обижай его. Он только кажется злым. На самом деле он мягкий, как пластилин.

— Я тебя убью, — сказал Марк без интонации.

Ян рассмеялся и вышел, оставив их вдвоём.

Лика подошла ближе. Остановилась в двух метрах — на границе между её миром и его.

— Ты всегда встречаешь гостей с гаечным ключом? — спросила она.

— Ты не гостья. — Марк выпрямился, вытер руки ветошью. — Ты — проблема.

— Какая проблема?

— Ты не понимаешь, куда приехала. И зачем.

— Объясни.

Он посмотрел на неё. Долго. Так, что у Лики замерло сердце.

— Здесь нет твоих ресторанов. Нет водителей. Нет папиных денег. Здесь только масло, ржавчина и парни, которые не умеют говорить красиво. Зачем тебе это?

— А ты реши, что мне нужно? — повторила Лика свои слова с первой встречи. — Реши. Я посмотрю.

Марк отвернулся. Вернулся к двигателю.

— Поможешь? — спросил он.

— Я не умею.

— Научу.

Он взял её за руку — осторожно, как будто боялся сломать — и положил её ладонь на холодный металл.

— Это впускной коллектор, — сказал он. — Воздух смешивается с бензином. Потом искра. Потом взрыв. И машина едет.

— Как у людей, — тихо сказала Лика. — Воздух, бензин, искра. И мы едем.

Марк посмотрел на неё с удивлением.

— Ты странная, — сказал он.

— Я знаю.

Он не убрал руку. И она не убрала. Так они стояли — два человека, которых разделяло всё, кроме одного: они оба задыхались в своих мирах и искали воздух там, где не ищут нормальные люди.

3.

Через неделю Лика приехала снова.

И ещё через три дня.

И ещё.

Она научилась добираться до «Спутника» с закрытыми глазами. Такси до метро «Юго-Западная», потом автобус до остановки «Промзона», потом пешком через пустырь. Двадцать минут от метро. Она считала шаги, чтобы не думать о том, зачем она это делает.

Марк не звал её. Не писал. Не обещал. Но когда она приезжала, он не прогонял.

Она сидела на перевёрнутом ведре, пила мутный кофе из жестяной кружки (первый раз её чуть не вырвало, потом привыкла) и смотрела, как он работает.

— Ты не умеешь отдыхать, — сказала она однажды.

— Отдых — это когда двигатель заглушен, а ты всё равно слышишь его шум, — ответил Марк.

— Это не отдых. Это бессонница.

— Одно и то же.

Она достала блокнот и начала рисовать. Не ангела со сломанными крыльями — впервые за долгое время. Она рисовала Марка. Его руки на рычаге коробки передач. Его профиль на фоне закатного окна. Его глаза, когда он смотрит на дорогу.

Он заметил.

— Ты рисуешь?

— Да.

— Меня?

— Тебя.

— Зачем?

— Чтобы не забыть.

Он хотел сказать что-то едкое — она видела, как дрогнули его губы. Но он промолчал. Только взял кружку с кофе и отвернулся к окну.

А Лика рисовала дальше.

4.

Ян привык к ней быстро.

Сначала он её боялся — белое пальто, дорогие духи, манера держать спину так прямо, будто у неё вместо позвоночника стальная линейка. Потом присмотрелся. Увидел, что она не смотрит свысока. Что она пьёт их кофе. Что она не морщится, когда пахнет бензином.

— Ты странная, — сказал он ей однажды, когда Марк ушёл за запчастями.

— Мне уже говорили.

— Я серьёзно. Ты из другого теста. У нас девушки такие не бывают.

— А какие у вас бывают?

— Обычные. Работают на мойках. Или сидят дома с детьми. Или ждут, когда их парни выйдут из тюрьмы.

Лика помолчала.

— А я жду, когда Марк выйдет из своей скорлупы, — сказала она.

Ян усмехнулся, но глаза остались серьёзными.

— Ты его не переделаешь, маркиза. Он такой, какой есть. Если ты хочешь сделать из него принца — уходи сейчас. Будет больно.

— А я не хочу принца. Я хочу Горького.

Ян покачал головой.

— Тогда держись. Он умеет любить. Но он умеет и ломать. Не со зла. Просто потому, что не умеет иначе.

Лика хотела ответить, но в гараж вошёл Марк с коробкой запчастей в руках. Посмотрел на них — на Яна, на Лику.

— О чём говорили?

— О тебе, — сказала Лика.

— Всё плохо?

— Всё хорошо, — ответила она. — Впервые — хорошо.

Марк ничего не сказал. Но Лика заметила, как он, проходя мимо, чуть задержался рядом с её стулом. На секунду — всего на секунду — его пальцы коснулись её плеча.

Она закрыла глаза. Запомнила это прикосновение.

5.

Однажды Марк сказал:

— Хочешь научиться водить?

Лика подумала, что он шутит. Но он не шутил.

— Серьёзно?

— Серьёзно. Садись за руль.

Они выехали на пустырь за гаражами. Место, где никто не ходил, где асфальт был старым, в трещинах, но ровным. Марк заглушил двигатель, вышел из машины и обошёл её с другой стороны.

— Пересаживайся.

Лика пересела на водительское сиденье. Её руки дрожали.

— Это всего лишь машина, — сказал Марк, садясь рядом. — Она не кусается.

— А вдруг я что-то сломаю?

— Сломаешь — починю.

Он объяснял ей про сцепление, про передачи, про то, как плавно отпускать педаль, чтобы машина не заглохла. Лика слушала и ничего не понимала. Она смотрела на его губы, на его руки, которые показывали на рычаг коробки, и думала только о том, как сильно она хочет, чтобы он замолчал и просто поцеловал её.

Но он не целовал.

Он был терпеливым учителем. Злым, резким, но терпеливым.

— Газ, — командовал он. — Сцепление. Ещё газ. Не так резко. Плавнее. Машина — не игрушка.

Девятка дёргалась, чихала, глохла. Лика ругалась (впервые в жизни она сказала слово, за которое отец вымыл бы ей рот с мылом). Марк смеялся.

Смеялся — по-настоящему, открыто, как ребёнок.

Лика забыла про педали. Она смотрела на его смех и думала: «Я хочу слышать это всегда».

На третьем круге у неё получилось. Девятка поехала ровно, без дёрганья. Лика проехала сто метров, потом двести, потом триста.

— Молодец, — сказал Марк.

Это было первое похвальное слово, которое она услышала от него. И оно стоило всех дипломов и грамот в её жизни.

6.

В тот вечер они не возвращались долго.

Марк вёл машину, Лика сидела рядом. За окном мелькала Москва — чужая, холодная, равнодушная. Но внутри девятки было тепло. Потому что он включил печку. Потому что она накрыла его руку своей.

— Марк, — сказала она.

— Мм?

— Ты когда-нибудь был счастлив?

Он молчал так долго, что Лика подумала — он не ответит.

— Не помню, — сказал он наконец. — Может, когда отец был жив. Но это было давно. В другой жизни.

— А сейчас?

— Сейчас? — Он повернул голову, посмотрел на неё. — Сейчас я просто еду. И не хочу останавливаться.

Она поняла, что это лучшее признание, на которое он способен. И улыбнулась.

— А я счастлива сейчас, — сказала она. — Прямо в эту секунду. В твоей машине. С тобой.

Марк ничего не ответил. Но сжал её руку чуть сильнее.

Они ехали по набережной. Луна отражалась в Москве-реке. Город спал.

А в чёрной девятке двое людей, которых разделял целый мир, учились быть вместе.

7.

Диана ждала её на крыльце.

— Ты опять была у него? — спросила сестра, когда Лика прокралась в дом в час ночи.

— Тсс, — Лика приложила палец к губам.

— Я не скажу отцу. Но ты должна мне всё рассказать.

Они залезли на кровать Лики. Диана обняла плед, приготовилась слушать.

— Его зовут Марк, — начала Лика. — Но все зовут его Горький.

— Горький? — Диана сморщила нос. — Странное прозвище.

— Ему идёт. Он... он не такой, как все. Он молчит. Он работает в гараже. Он дерётся. Но он честный.

— Ты влюблена, — сказала Диана. Это был не вопрос.

— Я боюсь, — ответила Лика.

— Чего?

— Что я не смогу его удержать. Что он уйдёт. Или я не смогу быть с ним. Что отец узнает. Что...

— Стоп, — Диана перебила её. — Ты — маркиза ангелов. Ты умеешь летать. А он? Он — Горький. Он умеет терпеть. Вместе вы справитесь.

Лика посмотрела на младшую сестру с удивлением. Когда Диана успела стать такой взрослой?

— Ты права, — сказала она. — Вместе мы справимся.

Она не знала, что это обещание будет сломано быстрее, чем она успеет его произнести.

Но в ту ночь — в ту тихую, тёплую ночь — она верила в чудо.

8.

На стене гаража появился рисунок.

Лика нарисовала его мелом, когда Марк вышел курить. Ангел. Не со сломанными крыльями — летящий. Белый на сером бетоне.

Когда Марк вернулся, он замер.

— Это ты?

— Я.

— Зачем?

— Чтобы ты помнил. Там, наверху, есть кто-то, кто за тебя молится.

Марк подошёл к стене. Провёл пальцами по меловым линиям.

— Я не верю в ангелов, — сказал он.

— А в меня веришь?

Он повернулся к ней. Взял за плечи. Приблизил своё лицо к её.

— Не знаю, — сказал он. — Но хочу попробовать.

И поцеловал.

Не в щёку. В губы. Осторожно, как будто боялся, что она растает. И в то же время жадно, как будто хотел выпить её всю — до дна, до последней капли.

Лика закрыла глаза.

Мир исчез.

Остались только его губы, его руки, его запах — бензин, железо и что-то ещё, что она не могла назвать, но что называлось одним словом: свобода.

Когда они оторвались друг от друга, Марк сказал:

— Теперь ты не сможешь уйти.

— А я и не собиралась, — ответила Лика.

Ангел на стене смотрел на них.

И, кажется, улыбался.

«Отец всегда говорил, что правда делает больно. Он не уточнял, что больно будет не ему».

(Из дневника Лики)

1.

Всё рухнуло в обычный вторник.

Лика сидела на литературе и рисовала на полях тетради. Не конспект, не цитаты из Достоевского. Она рисовала профиль — острые скулы, тёмные волосы, шрам над бровью. Рука двигалась сама, без разрешения мозга. Так бывает, когда человек забирается под кожу и живёт там, не спрашивая прав.

— Анжелика, вы слушаете? — голос Ирины Борисовны пробился сквозь туман.

— Да, извините, — Лика быстро захлопнула тетрадь.

Учительница посмотрела на неё с мягким укором. Она единственная, кто не делал замечаний с издевкой. Единственная, кто видел в Лике не «маркизу ангелов», а девочку, которая слишком рано стала взрослой.

— Останьтесь после урока, — сказала Ирина Борисовна тихо, чтобы не привлекать внимания.

Злата, сидевшая через ряд, повернула голову. В её глазах загорелся знакомый огонь — любопытство пополам с желанием навредить. Злата была той подругой, которая улыбается в лицо и шепчет за спиной. Лика знала это, но держала её рядом. Потому что враг, которого ты видишь, безопаснее друга, которого не замечаешь.

После звонка Лика подошла к учительскому столу.

— Анжелика, я не буду читать нотации, — сказала Ирина Борисовна, поправляя очки. — Но последнее время вы сами не своя. Что-то случилось?

— Всё нормально, — ответила Лика.

— Вы врёте. И врёте плохо. — Учительница вздохнула. — Я не ваша мать, я не буду лезть в душу. Но если захотите поговорить — мой кабинет всегда открыт.

— Спасибо, — Лика почувствовала ком в горле. Слово «мать» всё ещё резало, как нож.

Она вышла из класса. В коридоре её ждала Злата.

— И что хотела старуха? — спросила подруга, лениво жуя жвачку.

— Спросила, почему я невнимательна на уроках.

— А почему?

— Потому что скучно.

Злата усмехнулась. Но в её глазах что-то мелькнуло. Что-то, что Лика должна была заметить, но не заметила. Потому что думала о другом. Потому что в её голове всё ещё был Марк — его руки на руле, его молчание, его поцелуй на фоне мелового ангела.

Злата заметила.

Злата всегда замечала то, что было скрыто.

2.

Диана ждала её на скамейке у школьного двора.

— Ты сегодня какая-то странная, — сказала сестра, когда они сели в машину. Отец прислал водителя — в последнее время он требовал, чтобы девочек возили, даже на короткие расстояния. «Нечего по метро шляться», — сказал он после новостей о нападении на женщину в подземном переходе.

— Я всегда странная, — ответила Лика.

— Нет. Ты сегодня рассеянная. Как будто твоя голова здесь, а тело — в другом месте.

Лика посмотрела на сестру. Диана сидела, сложив руки на коленях — точная копия отца в этой позе. Но глаза были мамины. Тёплые. Понимающие.

— Диан, — тихо сказала Лика. — Если я тебе что-то расскажу, ты никому не скажешь?

— Ты серьёзно? — сестра прищурилась. — Кому я скажу? Папе? Ты меня знаешь.

Лика глубоко вздохнула.

— Я встретила парня.

Диана замерла. Потом медленно повернулась к ней.

— Какого парня?

— Его зовут Марк. Он... он не из нашей среды.

— То есть не из Рублёвки? — Диана усмехнулась. — Это проблема?

— Он работает в гараже. Он гоняет по ночам. У него татуировки.

Диана молчала несколько секунд. Лика ждала приговора.

— Он тебя обижает? — спросила сестра.

— Нет. Он меня защитил. В клубе.

— Тогда я не вижу проблемы.

— Ты не видишь. А папа увидит. И всё увидит.

Диана взяла её за руку.

— Лика, — сказала она тихо. — Ты всю жизнь делала то, что велел папа. Ходила туда, куда он говорил. Учила то, что он выбирал. Дружила с теми, с кем он одобрял. Может, пришло время сделать что-то для себя?

— А если он узнает?

— А если нет? — Диана улыбнулась. — Я молчу. Обещаю. Но ты должна мне кое-что пообещать в ответ.

— Что?

— Познакомишь меня с ним. Когда-нибудь. Я хочу увидеть человека, который заставил мою старшую сестру улыбаться. Ты последнее время улыбаешься. Я заметила.

Лика почувствовала, как глаза защипало. Она обняла сестру. Прямо в машине. Прямо перед водителем, который смотрел в зеркало заднего вида и делал вид, что ничего не видит.

— Спасибо, — прошептала Лика.

— За что?

— За то, что ты есть.

Диана обняла её в ответ. Сильнее, чем обычно.

Водитель кашлянул. Машина подъехала к шлагбауму посёлка.

Их мир — их хрупкий, тёплый, девичий мир — вот-вот должен был рухнуть.

Они ещё не знали этого.

Но Лика чувствовала. Где-то под ложечкой. Там, где живёт предчувствие беды.

3.

Волконский узнал правду через три дня.

Лика не знала, кто сказал. Может, Злата — у неё был доступ к телефону Лики, когда та оставляла его на парте. Может, водитель — он видел, как старшая дочь выходила из такси у гаражей, и доложил. Может, отец сам нанял кого-то следить — он всегда был параноиком.