Читать онлайн Тайна Тихого плёса бесплатно

Тайна Тихого плëса

Часть 1

Вечерело, веяло сыростью от мелководной Карповки.

Усадьба «Тихий плëс», не нарядный особняк, а тяжелый, мрачный дом с мезонином, зажатый между хвойным лесом и глинистыми карьерами, под Гжелью.

Этот дом, Марфа Андреевна купила на свое приданое, чтобы держать мужа подальше от московских игорных домов.

Марфа Андреевна Зарецкая (в девичестве Оболенская). Женщина из старого, дворянского рода. Невысокая, худая с тонкими губами и взглядом, который прошивает Леонтия насквозь, как энтомолог булавкой жука.

Её супруг - Леонтий Степанович Зарецкий. Обедневший дворянин, чей единственный капитал — статный мундир и умение складно лгать. Без Марфы он — ноль, церковная крыса, у которой за душой нет даже собственной лошади (все оформлено на жену).

Она была не просто строга — она была методична в своем презрении. Каждое утро начиналось с проверки счетов и лекции о том, что «Зарецкие всегда были нахлебниками у приличных людей». Она выдает ему деньги на табак по субботам, как нерадивому лакею.

Он живет в вечном, удушливом облаке упреков. Его ненависть к ней — не вспышка, а многолетний, медленный яд. Он ненавидит её запах, её сухой кашель и то, как она по-хозяйски похлопывает по кошельку, прежде чем выдать ему пару целковых.

Леонтий терпит. Терпит годами, потому что понимает - она права. Он действительно ничто без её имени и её капитала. И это осознание подогревает его желание однажды увидеть её в гробу — желательно, оставив за ним право на наследство.

В доме всегда пахнет горькими травами и пылью. Марфа экономит на свечах, поэтому по вечерам усадьба погружается в густой сумрак, в котором Леонтий тенью бродит по коридорам, сжимая кулаки в карманах своего поношенного халата.

Семейная чета ужинала.

Столовая в «Тихом плесе» казалась особенно неуютной. Сквозняк шевелил тяжелые пыльные гардины, а единственная свеча в медном подсвечнике бросала на стены дрожащие, уродливые тени. Пахло разваренной рыбой и безнадежностью.

Марфа Андреевна сидела во главе стола, прямая, как спица, в своем неизменном чепце. Она медленно пережевывала кусок судака, и этот сухой, отчетливый звук работы её челюстей действовал Леонтию на нервы сильнее, чем скрежет железа по стеклу.

— Опять вы, Леонтий, изволили заказать у приказчика французский табак? — голос Марфы прозвучал в тишине сухо и буднично, как приговор.

Зарецкий, замерший над тарелкой, почувствовал, как краска заливает его шею.

— Марфа Андреевна... помилуйте... всего лишь фунт. Старый совсем измельчал, в горле першит.

— Першит у тех, кто делом не занят, — отрезала она, не поднимая глаз. — Усердный хозяин нюхает махорку и радуется, что крыша не течет. А у нас в людской флигель перекашивает, глина подмывает фундамент. Но вам, конечно, важнее пускать сизый дым в потолок, проматывая мои деньги.

Она отложила вилку. Звон серебра о фарфор заставил Леонтия вздрогнуть.

— Посмотрите на свои манжеты, — продолжала она с холодным любопытством исследователя. — Обтрепаны. Вы выглядите как приживал, коим, в сущности, и являетесь. Без моего имени, без этой усадьбы — кто вы? Тень в мундире, который я оплатила три года назад.

— Я ваш муж, Марфа Андреевна! — вспыхнул он, сжимая нож чуть крепче, чем следовало. — Имейте же каплю уважения перед лицом прислуги!

В дверях как раз застыла горничная Парашка с подносом.

— Уважение нужно заслуживать не венчальным кольцом, а достоинством. А какое достоинство у человека, который вчера снова просил у меня семьдесят рублей? Думаете, я не знаю про ваш проигрыш в Гжели? — она издала короткий, лающий смешок. — Вы нищий, Леонтий. И что самое прискорбное — вы нищий духом.

Она закашлялась, прижав к губам платок с вышитым гербом Оболенских. На платке осталось крошечное алое пятно. Леонтий посмотрел на платок с какой-то дикой, затаенной надеждой.

— Идите к себе, — слабо махнула она рукой. — Видеть вас тошно. И не забудьте: на днях я пересматриваю завещание. Николай пишет, что его дела в Петербурге расстроены... Семья должна помогать семье, а не кормить бродячих псов с дворянскими грамотами.

Зарецкий встал так резко, что стул упал, но не сказал ни слова. И направился по темному коридору в свою комнату.

Часть 2

С каждым днём Марфе Андреевне становилось хуже. Ей было тяжело следить за именьем, и даже чтобы просто выйти из своих покоев, нужно было приложить не мало усилий.

Грудная жаба душила, так, что мочи терпеть не было.

Леонтий Степанович, однако не спешил выписывать лекаря из столицы, он нашёл старые травные справочники и лечил по ним, не теряя надежду что это не поможет, а завещание переписать Марфа Андреевна не успела.

Прислугу он не пускал в покои жены, сам за ней ухаживал.

Марфа Андреевна совсем слегла.

В душной комнате, пропитанной запахом уксуса, горьких трав и страха. Леонтий Степанович сидел у края кровати и судорожно сжимал почти пустой аптекарский флакон.

Шторы были плотно задернуты, горела лишь одна свеча. Марфа высоко лежала на подушках, её лицо было бледно, как мел, глаза лихорадочно блестели.

— Оставь меня... не мучай. Твое питьё... оно жжёт нутро, Леонтий. Ты и лечить-то толком не умеешь... Скупость твоя тебя погубит. Пожалел целковых на лекаря из города? - голос был слабый, но ядовитый.

Леонтий Степанович, пытался поднести ложку к её губам:

— Марфа... душенька, что вы такое говорите? Дороги развезло, весна же... Ни один экипаж не проедет. А этот порошок... аптекарь божился, что вмиг на ноги поставит. Чистая хина, Марфа Андреевна!

— Лжёшь. В глазах твоих... не забота, а страх. Боишься, что Николай приедут? Боишься, что из этого дома тебя под микитки выведут, как приживалку? Посмотри на себя... Ты ведь без моего имени — пустое место. Тень в чужом мундире! - она отпихнула его руку и ложка со звоном упала на паркет.

— Полноте! Я муж ваш перед Богом! А вы... вы всё считаете, всё попрекаете... Каждый кусок хлеба мне комом в горле стоит из-за вашего приданого! Я ночей не сплю, ищу, как имение справить... - Зарецкий начинал злится.

Марфа Андреевна вдруг скривилась от очередного приступа боли, схватила его за обшлаг рукава:

— Ищешь... да всё в картах ты ищешь. Поздно, Леонтий. Чувствую... холодеет в груди. Запомни: я и из гроба за тобой присматривать стану. Ни одной копейки Оболенских тебе не достанется... Брату... всё брату отписано, если детей нет... А детей ты мне не дал... только горе одно...

— Марфа! Марфа Андреевна! Душа за Вас обливается...

Марфа Андреевна издала сухой, лающий смешок, который перешёл в кашель:

— Боишься... Знаю! Вот и помирать... не скучно... Глядя на твою... трусость...

Марфа Андреевна внезапно затихла, рука, сжимавшая его рукав, бессильно упала, а глаза остались открытыми, устремленными в потолок, полными презрения.

Зарецкий тоже затих уставился на жену, а затем шепотом, позвал:

— Марфа Андреевна? Марфуша! ... Слышите? Вы меня слышите?!!

Часть 3

Едва Леонтий Степанович понял, что супружница его Марфа Андреевна отошла в мир иной, рассудок его помутился, точно от пагубного воздействия опиума. В исступлении унёс он в карету дорожный сундук покойной, а вслед за тем и её саму, обернув бережно в плед, как бы спящей, отнёс в экипаж. Сам же, вопреки обычаю, взошел на козлы и погнал коней прочь от родного дома.

Мрачные тени исполинских деревьев обступили его, едва он свернул с дороги в лесную глушь. Луна, бесстрастный свидетель человеческих беззаконий, едва проглядывала сквозь черные зазубрины ветвей. Карета неслась, содрогаясь на ухабах, но Леонтий, гонимый внутренним пламенем, не чувствовал стремительного бега.

Перед непроходимыми топями, где в тумане почудились ему бледные призраки, запыхавшаяся тройка встала как вкопанная. Леонтий сошел на землю, отпер сундук и долго стоял, хрипло дыша, как загнанный зверь. После, взяв на руки бездыханное тело супруги, приложился в последний раз к хладному лбу.

— Прощай, Марфушка, — прошептал он, — так будет благостнее для души моей!

Положив жену в сундук, он запер замок и проверил его крепость. С великим трудом дотащил он его до самой трясины и столкнул в вязкую бездну. Тяжкий всплеск нарушил безмолвие ночи, и черная жижа сомкнулась над несчастной. Сотворив крестное знамение, Леонтий неспешно направил коней в соседний уезд к давнему приятелю своему, помещику Луке Фокичу Перекатову, который разделял с ним страсть к карточной игре и пребывал в холостом звании.

Всю дорогу оплакивал он горестную участь Марфы Андреевны, но более всего трепетал от мысли, что коли злодеяние его откроется, лишится он чинов, последнего мундира и в вечном позоре будет сослан в холодные сибирские рудники.

часть 4

Глубокая ночь повисла над усадьбой Луки Фокича, когда тяжелые, с налипшей глиной колеса кареты Леонтия проскрежетали по гравию запущенного двора. В окнах господского дома тускло мерцал одинокий огонь — верный знак, что хозяин и в сей час не спит.

Сам Лука Фокич, облаченный в несвежий домашний халат, сидел в задымленном кабинете, лениво раскладывая пасьянс. Услышав нежданный шум, он вздрогнул, и тени причудливо заплясали по стенам, оклеенными потемневшими обоями.

Дверь с жалобным скрипом отворилась. На пороге возник Леонтий Степанович — бледный, как привидение, в плаще, забрызганном болотной тиной.

— Помилуй, друг мой! — воскликнул Перекатов, роняя карту. — В таком ли виде являются к честным людям в час ночной? Аль за тобой гонятся кредиторы, аль сами бесы выгнали тебя из родного гнезда?

Леонтий, не проронив ни слова, тяжело опустился в кресло. Взор его был недвижим, а руки, которыми он недавно касался хладного тела Марфы Андреевны, мелко дрожали.