Читать онлайн Детектив в элегантной пижаме бесплатно
Аполлинария
«Прекрасным майским утром стройная амазонка
на великолепном гнедом скакуне
неслась среди цветов по аллеям Булонского леса…».
А.Камю
О чем может думать великолепная амазонка, которая несется вороном коне, и да – белоснежная вуаль на ее черном шелковом цилиндре, как ей и полагается, развевается на ветру?
- Только бы до добраться до мужа, а там я его убью! – шептала она, то есть я, сквозь стиснутые зубы.
Способ убийства я еще не придумала. Стремительный галоп мешает размышлениям такого сорта. Но решила действовать по обстоятельствам. Мне было все равно, лишь бы истребить мерзавца максимально кровавым способом.
Вы скажете, что такое истребление - неосмотрительно. После такого следует поимка жены, сидящей верхом, с топором в руках, на окровавленном трупе мужа… или с пистолетом… или с охотничьим ружьем… или с чем там, ах, да, кинжалом, это романтичнее… и ее отправляют на каторгу, ведь так? Поэтому истреблять мужа куда благоразумнее будет каким-то другим способом, ядом или как еще.
Но в этом не было бы смака! Мне хотелось истребить этого подлеца, разорвав его в клочки, с той минуты, как я закончила разговор с г-ном Городецким, начатый на очаровательной конной прогулке, на которую мы выехали все компанией – все, кто на тот момент гостил в усадьбе госпожи Артюховой.
Начался этот разговор вполне мирно:
- Уже два года прошли, как мы расстались… - произнес он томно.
К тому времени – мы уже спешились, и вели лошадей под уздцы.
Летний вечер медленно опускался на землю, окутывая все вокруг мягкой, золотистой дымкой. Солнце уже коснулось горизонта и прекратилось в огромный расплавленный диск; его последние лучи скользили по верхушкам деревьев, зажигая их кроны теплым сиянием.
Природа, готовясь ко сну, дышала покоем - и оттого мой гнев, вспыхнувший после слов собеседника, ощущался еще острее.
- Не «мы расстались», а вы сбежали, - жестко ответила я. – Причем сбежали самым недостойным образом. Разве ваша мамочка вам не объяснила, что ухаживания за девушкой – это своего рода обряд, который каждая девушка понимает как обещание жениться? Зачем давать ложные надежды? Вы не думаете, что это кому-то может разбить сердце?
Он побледнел; на его лице появилось оскорбленное выражение.
- И это мне говорите вы? Вы?! Это я должен упрекнуть вас в том, что вы дали мне ложные надежды. Когда я ухаживал за вами, вы имели бурный роман с женатым мужчиной, так? И зачем вы давали ложные надежды мне?
- О чем вы говорите?! – изумилась я.
Он важно задрал нос и попытался отвернуться.
- Ну уж нет, сударь! – возмутилась я. – Вы бросаете мне в лицо какие-то лживые обвинения, какие-то намеки, так будьте любезны объясниться!
И он объяснился.
По его словам, он был решительно настроен на наш брачный союз, когда случился общественный скандал. Некая мадам Мацкевич, склонная к тому, чтобы, в нарушение всех мыслимых правил приличия, жаловаться на свою личную жизнь всем, кто не успел убежать, сообщила, строго по секрету, всем по очереди (рыдая и умоляя о конфиденциальности), что у ее мужа и меня, якобы, тайный роман. Приличному обществу в доказательство были предъявлены письма, написанные якобы мной. Приличное общество, вечно жаждущее чужих секретов сильнее, чем кот – сметаны, эти письма прочитало, обсудило, обсмаковало; среди прочитавших были, в том числе:
- Матушка жениха (1 штука)
- Тетушки жениха (3 штуки).
- Двоюродные кузины (4 штуки).
- Троюродные кузины (3 штук).
- Дядюшки (неопред. количество).
- Деверь (1 штука, проявил особую активность — составил конспект).
По словам Городецкого, почерк был несомненно мой. Он сравнил его с теми невинными записочками, что я ему писала, и убедился.
Я потрясенно молчала. Просто поверить не могла. Ибо я-то точно знала – я не имела никакого романа с мужем означенной дамы! Я с ним толком и знакома-то не была – так, видела пару раз!
Что же это за заговор? Интрига?
Я задохнулась и принялась соображать лихорадочно. «Cui prodest?», как говорится. Кому было выгодно устроить все это?
Я вспомнила вдруг, что не только г-н Городецкий, мой без пяти минут жених, исчез после всего этого. Исчезли и более робкие поклонники, которые были бы не прочь увести меня к алтарю, если бы Городецкий не занимал вокруг меня слишком много места – все они как один исчезли. То есть, цель мошенника была – отогнать от меня всех поклонников?
И именно в это время пожилой г-н Уваров, старинный папенькин приятель, пользуясь тем, что все кандидаты в мои женихи исчезли с горизонта, посватался и получил согласие моего отца!
- То есть… то есть, меня оклеветали… Кто-то подделал почерк! Но откуда…
- Что откуда? – переспросил Городецкий , наблюдавший за моей моральной агонией с интересном ребенка, наблюдающим за веселым аттракционом.
- Откуда этот негодяй, кто бы он ни был, мог взять образец моего почерка?!
Я лихорадочно перебирала в памяти все варианты. У меня не было обычая вести дневник; свои школьные тетради я давным-давно радостно сожгла в печке, а если я писала письма тетушке, живущей в соседней волости, то едва ли кто-то мог перехватить их на почте… стоп!
Неожиданно я вспомнила…
- Я вспомнила! По просьбе папеньки я как-то написала записку моему мужу… то есть тогда еще не мужу, а просто господину Уварову, что папенька болен и не может присутствовать на каком-то званом вечере… Больше никто не мог видеть моего почерка – никто из чужих людей!
- Вы хотите сказать, что Уваров сам испортил вашу репутацию, чтобы жениться на вас? – удивился Городецкий.
- Я убью этого гада! – прошипела я, и, обращаясь к Городецкому, рявкнула:
- Какая дорога ведет в город?
- Э-э-э… вот эта.
- Эта?!
И, вскочив в седло, я пустила лошадь с места в галоп.
Ровно десять верст пролетела я на вороном коне (правда, не по аллеям Булонского леса, а по бездорожью Российской империи) обдумывая способы убийства, или, на худой конец – развода.
В самом крайнем случае – хорошего, ядреного, сочного семейного скандала.
Только бы не…
(Стук копыт. Стук копыт. Стук копыт.)
Только бы он не сбил мне настрой, как в прошлый раз! В прошлый раз мне отвести душу не удалось, ибо с самого начала все пошло не так.
В тот раз я, ворвавшись в кабинет, с намерением рвать и метать, уж не помню по какому поводу, в изумлении замерла на пороге. Муж мой, этот коварный злодей, сидел за столом и … мирно вязал носок! Вязал! С клубком шерсти и спицами.
- Ты… ты что делаешь? – выдохнула я, сбитая с толку.
- А, Полиночка, вернулась? – он поднял глаза, ничуть не смутившись. – Да вот, решил освоить новое ремесло. Говорят, успокаивает нервы. Хочешь, и тебе спицы дам?
Я схватилась за голову. Все приготовленные речи рассыпались в прах. Как орать на человека, который вяжет носок?! А убивать его вообще никак невозможно.
- Я… я убью тебя! – попыталась я вернуть боевой настрой.
- Опять? – удивился он. – Дорогая, мы уже проходили это месяц назад, когда ты грозилась закопать меня в саду…
- Не закопать в саду, а утопить в пруду, - уточнила я.
- Неважно, - он махнул рукой, - давай, голубка, без крайностей, а? У нас сегодня на ужин осетрина под соусом беарнез, я специально заказывал.
Я открыла рот, чтобы выдать заготовленную речь, но нос мой уловил аромат осетрины, а желудок предательски заурчал.
- Ладно, - буркнула я. – Но это не значит, что я передумала. Просто сначала ужин. Потом скандал. Потом развод. Потом убийство. Все по порядку.
- Договорились, - отвечал он кротко, - тебе к осетрине Шардоне или Совиньон?
И что вы думаете? После осетрины и трех бокалов Совиньон Блан меня развезло так, что я позволила мужу отнести меня на руках в кровать. И все кончилось бурным примирением в постели! Мне даже понравилось.
Но на этот раз все будет иначе!
Увы – я еще не знала, насколько я права, и насколько все будет иначе…
Ардальон
Когда луна сверкнёт во мгле ночной
Своим серпом, блистательным и нежным,
Моя душа стремится в мир иной,
Пленяясь всем далёким, всем безбрежным.
К. Бальмонт
В свою защиту могу сказать только то, что луна была полной, а меня оставили без присмотра.
Вообще-то до недавних пор я, князь Ардальон Вельяминов, считал себя обычным лунатиком – тем самым ночным бедолагой-скитальцем, что блуждает по крышам и обнимается с флюгерами – а наутро не помнит решительно ничего. Например, почему в руках у меня чужой зонтик, в волосах птичий помет и пучки голубиных перьев – и, наконец, что я, черт возьми, делаю на этой церковной колокольне?!
Поэтому спать я ложился не иначе, как в элегантной шелковой пижаме. Все мои пижамы, к слову, были сшиты на заказ у лучшего портного. С изысканным орнаментом, атласными воротниками, классического покроя, они выглядели как картинка с обложки модного журнала.
Сам процесс подготовки ко сну давно уже стал для меня чем-то особенным, почти церемониальным – потому что, согласитесь, даже пребывая в царстве Морфея, надо поддерживать репутацию. Я же князь все-таки. Представьте: будут меня спасать с какого-нибудь исторического шпиля, на который я невесть как залез – а я растрепанный, помятый и в кальсонах. Или – вовсе без оных, что еще хуже. Совершено не комильфо.
Одному Богу известно, почему нашему семейству так не повезло, и единственный наследник нашего славного рода – то есть я - оказался болен этой странной болезнью. Но скрывать от общества это становилось все сложнее.
Отчасти меня спасали занятия спортом. О да, в девятнадцатом веке среди аристократов были весьма популярны гимнастика и атлетика. В Петербурге, будучи студентом университета, я даже посещал атлетический кружок Краевского – поднимал гири, делал сальто и даже немного занимался борьбой - и как знать, возможно, спортивные навыки помогали мне до сих пор не сорваться с очередного карниза.
Врачи признали свое бессилие. Народные целители, маги, и прочие шарлатаны только утомляли меня своими нелепыми обрядами, но помочь не могли ничем. Тем не менее, сегодня вечером мне опять принесли целебный чай от какой-то очередной ведуньи, и приказали выпить.
- Вы уверены, что это не отрава? – вяло сопротивлялся я, с отвращением глядя на большую чашку тончайшего китайского фарфора.
- Мы уже давали чай Севастьяну, он выпил и чувствует себя превосходно, - холодно отвечал наш семейный лекарь.
Бедный Севастьян. Его участи не позавидуешь, хотя все слуги в особняке думали иначе. Они считали его бездельником - ибо вся его работа состояла в дегустации еды, напитков и лекарств. До сих пор ему везло – но кто знает, когда его везение закончится?
- А может, это яд замедленного действия? – уточнил я, - а Севастьян возьмет да и помрет через неделю… и я за ним следом…
- Мы давали ему это питье две недели назад, Ардальон Борисович. За это время яд бы уже подействовал, - возразил лекарь. - Пейте.
Я пригубил. Хм! Напиток, к моему изумлению, оказался не просто приемлемым, а на редкость вкусным. Пахло лепестками шиповника, листочками дикой земляники и малины, и какими-то южными фруктами. Я не без удовольствия допил этот цветочный чай, отдал чашку, и, прислушиваясь к удаляющимся шагам лекаря, закрыл глаза.
Приближалась ночь, и я, причесавшись, как на бал, и уложив волосы с помощью бриолина, торопливо юркнул под одеяло, в надежде, что все обойдется. Но увы.
Полная луна светила в окно и манила, как манит к себе возлюбленная, обещающая самые безумные ласки, которые только может подсказать фантазия. От желания окунуться в этот лунный свет саднило в груди и сводило скулы. Меж тем, лунный свет прорисовал от моего окна до ночного светила широкую дорогу, вымощенную перламутровой тротуарной плиточкой, и обсаженную по краям пышными туберозами. И, повинуясь этому зову, я прошептал: «О, луна, возлюбленная моя, иду к тебе!», затем вскочил на подоконник и шагнул вперед…
Почему я лечу?! Гениальный вопрос, особенно когда ответ очевиден: потому что падаешь, дружище. И не красиво так, по траектории к луне, а банальным образом – вниз… Земля приближалась с пугающей скоростью.
Затем раздалось звонкое «Плюх!»
Холод. Темнота. Вода заполнила уши, рот, нос. Сердце колотилось где-то в горле. Где свет? Где воздух?
Так мы не договаривались. Я шел к луне, я жаждал испить лунного света, а не вот это все. Изо всех сил я греб, стараясь выбраться из воды, и, наконец, мне удалось глотнуть воздуха, а затем я подплыл к какой-то жестяной кромке этого водоема. Я протянул руки, чтобы зацепиться за эту кромку и выбраться, и тут…
Вместо рук я увидел какие-то странные крошечные лапки, покрытые слипшейся мокрой шерстью. В отчаянии я попытался крикнуть «Помогите!», но из горла вырвался противный пронзительный писк. И тут до меня дошло, что водоем, в котором я оказался – не что иное, чем старая жестяная бочка для дождевой воды…
Но почему она такая большая?! Или это я такой маленький…
Впрочем, размышлять было некогда. Надо было выбираться. Я подтянулся на лапках, и неожиданно ощутил, что за моей спиной, высунувшись из воды, затрепыхались крылышки, а затем они развернулись, и я полетел…
Туда, ввысь, к луне. Я уже не понимал ничего, но я летел, летел, упиваясь свежестью ночного воздуха, свободой полета…
Луна приближалась. Это, как выяснилось, был круглый, плоский, светящийся диск. От него исходил аромат весенней свежести - то ли первоцвета, то ли цветущей ивы. Я рванулся вперед - и врезался в него с размаху.
«Мамочки! Вот это катастрофа!» – успел подумать я…
И полетел вниз.
Кувыркаясь, бессильно трепыхая крылышками, я падал вниз, все падал и падал – и, наконец, я шмякнулся на ветки дерева - а они, спружинив, позволили мне соскользнуть куда-то вбок. Словно по мановению волшебной палочки, я влетел в распахнутое окно таинственного приватного дома и бесшумно упал на бархатные подушки – будто сама судьба приготовила мне это мягкое приземление на диване, стоявшем возле окна.
И – о Боже! - увидел нечто совершенно ужасное.
А именно – человека, лежащего посреди комнаты в луже крови. А еще – фигуру, окутанную черным плащом, которая, стоя над поверженным, издала то ли злобный смешок, то ли еще какой-то звук. Затем – в полутьме я не разглядел – но она, эта фигура, непонятным образом заставила тяжелый книжный шкаф бесшумно отъехать в сторону, раскрыв моему взору зияющую черную нишу.
Меня убийца не заметил. Да и трудно заметить крошечное существо, утопающее в подушках, которые, к тому же, приглушили звук моего падения.
Комната была освещена только большой лампой с зеленым абажуром. В отчаянии я уставился на негодяя, надеясь разглядеть хотя бы его лицо, или какую иную примету – но лицо его было скрыто низко надвинутым капюшоном. В следующий миг он исчез в нише; шкаф плавно встал на свое место, словно ехал по хорошо смазанным рельсам.
Наступила тишина. Мне было страшно. Большие напольные часы в углу комнаты зловеще захрипели и принялись звонить…
Я, крошечное летучее нечто, бессильно трепыхал крылышками на бархате подушек, и понимал, что нервное потрясение мое слишком ужасно, чтобы броситься отсюда наутек – у меня просто не было сил ни на что…
И в это самое время стук дамских каблучков разорвал тишину быстрой дробью. Женщина быстро шла по коридору, и, судя по тому, что стук становился все громче, приближалась к комнате .
Затем входная дверь распахнулась от яростного рывка, и очаровательная юная дама, облаченная в бархатную малиновую амазонку, влетела в комнату с криком:
- Я требую развод! Немедленно! Я тре…
Она осеклась. Медленно, словно не веря себе, приблизилась к лежащему посреди ковра мужчине, ахнула – точнее, как-то со всхлипом втянула воздух; упала на колени перед телом мужчины, принялась тормошить его, звать, перепачкалась в крови – а затем с криком «Помогите» вскочила, кинулась к двери, на бегу ударилась об косяк, выскочила в коридор, и тут…
Я вдруг почувствовал, что расту. Мои крошечные мохнатые лапки стремительно превращались во вполне человеческие руки, исчезли крылышки, и за несколько секунд я, из непонятного существа размером с кошку, вдруг превратился в самого себя…
По коридору неслись люди: шум и голоса стремительно приближались. О Боже, сейчас они ворвутся сюда! Я задохнулся от ужаса. Они же решат, что я - убийца… Этот труп, и я – как я оправдаюсь?! Или прикажете рассказать им, что я, по сути своей летучий зверек непонятной породы, влетел в окно, и вот – оказался там, где не надо?
Едва ли они мне поверят! Я уже представил себя в тюрьме, и мне это не понравилось.
Я кинулся к открытому окну. Ветка, толстая ветка! – по ней я доберусь до ствола, спущусь вниз, а уж там как-нибудь. Я вцепился в ветку - и тотчас она, издав дьявольский хруст, обломилась. Я полетел вниз, в какую-то бездну.
Неужели это конец? Сейчас я разобьюсь! Аааааа!
И в ту секунду, когда тело мое уже готовилось поймать жестокий удар земли – я проснулся.
Сон разорвался в клочья, и я вывалился из него, задыхаясь и обливаясь потом. С трудом переводя дыхание, я сидел на кровати, осознавая, что все это было только сном – пусть невероятно ярким, объемным, но все же сном…
Вот моя комната. Вот привычные вещи, кресло, ковер на полу. Я дома. Уффф.
Я откинулся на подушки и прикрыл глаза. Пред моим мысленным взором снова возникла прехорошенькая дама в малиновой амазонке. И я признался себе, что желал бы отыскать в реальном мире девушку столь же чарующую, как та, чей облик ночь соткала в моих грезах.
Луны на небе уже не было. Сквозь неплотно задернутые шторы пробивались первые лучи солнца, уже позолотившие городские крыши.
- Доброго утречка вам, барин, - раздался такой привычный, такой родной голос моего лакея Гаврилы.
- Кофе? Дай сюда, - прошелестел я.
Кофе! Это было как блаженное возвращение к реальности, ибо я все еще до конца не отошел от своих ночных приключений. Я с наслаждением отпил несколько глотков божественного напитка, и зажмурился от удовольствия. Как же хорошо просыпаться дома в своей кровати!
День прошел вполне спокойно, даже безмятежно. Похоже, цветочный чай и впрямь помогает! Согласитесь - уж лучше видеть всякие приключения во сне и просыпаться в собственной постели - чем шататься по крышам наяву, с риском однажды свалиться с карниза и свернуть себе шею! Или того хуже! – попасть в газеты и стать всеобщим посмешищем. Я представил заголовок «Князя Вельяминова снимают с крыши – зрелище не для слабонервных», и содрогнулся.
Мое воображение, не в меру бурное, тут же дорисовало мне дополнительные варианты: «Князь изучает архитектуру с необычного ракурса», «Вельяминов открывает школу экстремального скалолазания для аристократов», и, наконец, самое страшное – «Князь с криком «Я орел!» пытался взлететь, но был пойман. Орнитологи пока воздерживаются от комментариев».
Кстати, о газетах. Их доставили с вечерней почтой. Развернул я газету лениво – опять, думал, пишут про урожай овса, или про открытие новой богадельни…
И тут – о чудо! - я на развороте увидел фото, на котором – сомнения не было! –запечатлена была моя прекрасная ночная амазонка. Пробежав глазами заголовок – обомлел: эту даму – Аполлинарию Львовну Уварову - обвиняют в убийстве собственного мужа…
«Но как?!» – я едва не уронил газету в камин. Это же был сон - всего-навсего мой сон…
Вслед за изумлением я на меня снизошла кипящая радость, и душа воспрянула: значит, она реальна! Не плод моего воображения, а живая женщина, из плоти и крови! А раз так, я могу ее найти! Увидеть наяву! И – смею ли я надеяться – даже объясниться в чувствах…
И – беспокойство: а вдруг они и впрямь добьются ее осуждения? Как? Эту прелестную малютку - в тюрьму, да еще за преступление, коего она не совершала?!
Я снова вспомнил события этого сна… Вот раскрывается дверь, вот в комнату врывается Аполлинария. Прелестное личико, на котором написана ярость… Крик «Я требую развода!».
Но помилуйте…
Она что – забыла, где мы живем? Российская империя, господа. Тут развод получить – это вам не в парке погулять. Синод, суды, справки, бумажки… Годы ожидания… Да за это время ты сам забудешь, зачем разводиться хотел!
О, наивная душа! Как она могла так легкомысленно требовать развода, будто в кондитерском магазине: «Мне развод, два пирожных, чашку чая, и сдачи не надо!»
О чем она думала, требуя развода столь легкомысленно?
Аполлинария
Никто не ждал моего возвращения, тем более – поздним вечером. Всем было объявлено, что я отправляюсь отдохнуть в загородном доме дворянки Артюховой на четыре дня – и вот, я влетаю во двор нашего особняка на взмыленной лошади, хотя и суток не прошло!
- Никак случилось что-то, Аполлинария Львовна? – подобострастно осведомился лакей-привратник.
- Я убью его! – рявкнула я в бешенстве, швырнув на руки лакея свой атласный плащ.
И бегом понеслась вверх по лестнице - одной из двух, полукруглых лестниц, изящно огибающих холл. На бегу я уже репетировала все, что я ему выскажу, выскажу! Я ворвалась в кабинет, а дальше…
Дальше все было ужасно. Он лежал на полу в луже крови. Моя злость куда-то совершенно испарилась; колени подкосились… Я вдруг вспомнила, что он был заботливым и добрым мужем все это время - все эти полтора года, что прошли со дня нашей свадьбы. Как это могло сочетаться с таким жестоким обманом, который я нафантазировала? С таким коварством… Нет! Это был кто угодно, только не он!
Абсолютно точная убежденность, что это не он, охватила меня ясным пониманием за долю секунды. Ужас от собственной неблагодарности и горькое раскаяние охватили меня.
А потом уж я трясла его, звала, в тщетной надежде, что может быть, он еще жив…
Но он был мертв, и все было плохо. Прибыли врач и полиция. Первый констатировал смерть. Вторая, в лице судебного следователя Меркулова – пожилого господина с пышными усами - задавала мне какие-то вопросы, а мне больше всего хотелось лечь, закрыть глаза, и чтобы перестало так противно ныть в левой стороне груди.
- Но вы же сами понимаете, что кроме вас, этого не мог сделать никто, - заявил Меркулов. – Кроме того, ваш лакей показал, что вы крикнули «Я его убью!» - когда вбежали в дом.
- А что, в вашей практике убийцы всегда заранее сообщают о своих намерениях? – вяло осведомилась я, - мне кажется, наоборот, это говорит о том, что я убивать его не собиралась, а выразилась метафорически…
- Метафорически? – переспросил он грозно.
- Ну да, я хотела закатить ему семейный скандал…
- Из-за чего?
- Ах, это уже не имеет значения.
- Позвольте мне судить, что имеет значение, а что нет.
- Потому что мне сказали про мужа такое, - тут я, рыдая, зарылась носом в платочек, - И я, вообразите, поверила, а сейчас, я понимаю, что это была просто клевета, и он не мог… Но тогда я хотела спросить его, как он мог, а теперь понимаю, что он не мог, я очень раскаиваюсь, и не могу понять, как я могла…
Я горестно шмыгнула носом.
- Он мог, он не мог, вы могли, - следователь раздраженно мотнул головой. - То есть, вы признаетесь, что вы его убили?
Мои слезы тотчас высохли.
- С чего вы взяли? Ничего я не признаюсь - я его не убивала.
- А в чем вы раскаиваетесь?
- В том, что плохо о нем думала, и поверила сплетне… Но я не убивала!
- Но слуги говорят, что он был жив за десять минут до вашего прихода – камердинер принес ему кофе. А потом в его кабинет никто не входил, и никто не выходил… Вы же видите, что его кабинет находится в конце коридора, и пройти в него можно только с одной стороны?
- Окно было открыто, - заметила я. – Мог же убийца войти и выйти через окно?
- И как он сюда влез? – осведомился он иронически. – Тут очень высоко, вы заметили?
Я подошла к окну и высунулась внутрь.
- Тут очень широкий карниз, так что… ой! Посмотрите-ка! Вот, видите?!
Следователь лениво приблизился к окну.
- И что?
- Как – что?! Ветка! Вот эта, толстая, на дереве у окна… Она обломана. Видите, свежая древесина на месте слома? Ее обломали не далее, как несколько часов назад!
Меркулов задумчиво уставился на ветку, которая теперь крепилась к стволу только узенькой полоской коры, и некрасиво свисала вниз.
- Эта ветка шла от ствола сюда, к дому, и упиралась в самую стену под окном, я точно помню! – продолжала я. – Кто ее мог так сломать, если не тот, кто вылезал из окна?!
- Если этот тип полез по ветке, а она обломилась и упала, - выговорил он медленно, - он должен был, при такой высоте, разбиться насмерть – ну и где труп?
- Варианта два, - отвечала я невозмутимо, - либо у него был сообщник, который этот самый труп унес… либо, этот человек обладает ловкостью акробата, и когда ветка обломилась – она же не обломилась совсем, как видите? – она падала по направлению к стволу, и он перескочил на ствол, а оттуда уже по стволу…
- Спустился вниз, - продолжил Меркулов мою фразу. И задумался.
- Послушайте, - сказала я нервно, - попытайтесь понять, что мне не было никакой выгоды в смерти моего мужа. Он был фабрикант - сахарозаводчик. Я жила в полном довольстве, он мне не отказывал ни в чем. У него был золотой характер… А теперь… Я ничего не смыслю в делах, меня, скорее всего, ждет разорение – подумайте, зачем мне убивать своего покровителя?
Я смотрела на него в упор, и ждала его решения. Он молчал.
- Я мог бы и в камеру вас препроводить, - наконец, молвил он с мрачным видом, - но, учитывая ваше дворянское происхождение, предпочитаю избежать лишних осложнений. К тому же, эта обломанная ветка заставила меня усомниться. Посидите пока под домашним арестом, а там посмотрим…
- И вы, разумеется, поставите жандарма у дверей моего дома? – спросила я нарочито дерзко, чтобы скрыть дрожь в голосе.
- А вы, мадам, на удивление догадливы, - бросил он едким тоном, и, поклонившись с холодной учтивостью, покинул комнату.
Ардальон
Весь вечер я провел в муках поистине шекспировских. Душа рвалась бежать куда-то, чтобы спасти несчастную, несправедливо обвиненную Аполлинарию (в душе я уже нежно называл ее Поленькой, причем моей Поленькой). Я был готов мчаться сквозь ночь, переплывать реки, перепрыгивать заборы. Но выглянув в окно, я поежился. Ночь была поздняя, на улице шел дождик, а я был в халате и тапочках. Так что пришлось ограничиться цветочным чаем и подготовкой ко сну.
Ко сну я, на всякий случай, подготовился с тщательностью полководца перед битвой: выбрал новую атласную пижаму (фасон разработал мною лично, портной плакал от восторга), обрызгал себя парижскими духами из хрустальной склянки и лег в постель.
Но зря я так старался, словно собираясь на любовное свидание. За окном тихо шуршал дождь, а небо было закрыто тучами, и луны не было. Так что я мирно проспал ночь до самого утра безо всяких сновидений.
Утром я взял извозчика и отправился по адресу, упомянутому в газетах.
Особняк господина Уварова оказался весьма респектабельным и даже роскошным – мраморные колонны, кованые ворота, фонтан с купидоном – даже голуби на крыше маленького круглого бельведера выглядели аристократично.
Одна беда: вокруг него кипела толпа. Зеваки толкались, обмениваясь предположениями – одно другого абсурднее, словно соревновались, кто выдумает версию похлеще.
Громче всех орал мальчишка – этакий юный энтузиаст в кепке, натянутой до ушей, так, что из-под нее торчали только веснушки да кончик носа. Он вопил:
- Да она его из-за кота! Он ей кота не разрешал на диван пускать, прикиньте? А кот был не простой, он переписывался с марсианами, и был их агентом! Кот на нее воздействовал лучами, и она мужа – того! – и он победоносно оглядывал толпу. – Я вчера в журнале рассказ про марсиан прочитал! Они такие зеленые с хоботом, и у них там на Марсе все коты – шпионы!
- Вот же врет, - прошептал со снисходительным смешком зевака в потрепанном котелке, - я точно слышал: этот покойный господин открыл рецепт абсолютного топлива! И нефтяные короли его - устранили!
— Он же сахарозаводчик, вроде, — возразил я с недоумением, — при чём тут топливо?
Но мой собеседник меня перебил, возмущённо всплеснув руками:
- Вот именно! Абсолютное топливо из сахарной свеклы! Это же - революция в энергетике! Бензин из бураков! А нефтяные короли его убили и подставили его жену!
Старушка с зонтиком, похожая на гриб с кружевной шляпкой, таинственно вещала:
- Колдовала она над супом! Все слуги знают! Муж застукал – она его заклинанием и – фьють! – старушка вделала жест, будто сдувает пылинку.
А важный господин в цилиндре, поправляя пикейный жилет с видом вселенской скорби, изрек:
- Масоны. Их тайная длань дотянулась и сюда!
- А точно ли масоны? – не удержался я, - вы уверены?
Он пожал плечами и отвечал задумчиво:
- А может, и иллюминаты. Я их вечно путаю…
- Ясно, - ответил я и попытался пробиться сквозь толпу ко входу. Мне очень хотелось потолковать с хозяйкой дома, но увы! – у дверей торчал жандарм.
На всякий случай, я приблизился и попытался наладить контакт:
- Господин вахмистр, мне бы хотелось поговорить с хозяйкой этого дома.
- За какой надобностью? – спросил он, насупясь.
- По личному делу.
Он смерил меня презрительным взглядом.
- Не положено. Барыня под домашним арестом.
- Позвольте обратить ваше внимание, - произнес я с видом профессора юриспруденции, - что в сводах российских законов отсутствует четкая регламентация домашнего ареста. И нигде, слышите, нигде не прописано, что арестант не имеет права принимать гостей! А раз не написано, что нельзя - то значит, что очень даже можно! Может, это даже поощряется!
Жандарм уставился на меня, медленно краснея, как помидор под июльским солнцем. Видимо, мой юридический монолог прозвучал для него, как заклинание на древнекитайском; он счел это издевательством и рассвирепел, как носорог.
(Замечу в скобках, что воистину прав был лорд Честерфильд, который дал совет «Будь умнее других людей, но никогда не давай им этого понять!». Я пренебрег эти советом, и вот он, печальный результат.).
- Начальством велено никого не пущать, - проворчал он злобно.
Я мысленно взвесил шансы: написать ли госпоже Уваровой письмо? Но его же вскроют, прочитают, обсудят за чаем, а потом еще прокомментируют на заседании жандармского клуба.
Тут я заметил, что жандарм мною заинтересовался. И пристально изучает мою внешность. Внутренний голос прошептал: «Беги!». Я решил с ним не спорить и ретировался очень быстро.
«Что делать, что делать?» - бормотал я мысленно по дороге домой.
Я понимал: для того, чтобы снять с моей Поленьки все подозрения, я должен разобраться в происходящем, найти убийцу и передать его в руки правосудия. Ха! Легко сказать!
А как это сделать, если я лишен всякого доступа в дом, не имею возможности расспросить свидетелей, и даже не знаю, кто они, эти свидетели?
Опечаленный, я, по возвращении домой, сел за стол и накидал на листе бумаги список вопросов – прямо как великий сыщик, только без трубки и гениальности:
- Отчего Поленька была так сердита на мужа, что даже грозила ему разводом? Он носки разбрасывал, или не дай Бог, флиртовал с горничной?
- Кому была выгодна смерть Уварова? Может, тому, кто задолжал ему денег? Конкурентам? Наследникам?
- Откуда убийца знал про потайной ход?
Над последним вопросом я задумался особо. Потайной ход… знал ли о нем Уваров? Вряд ли – иначе поставил бы там капкан, или хотя бы замок повесил, дабы не позволить кому попало влезть в его кабинет. И знает ли об этом потайном ходе Поленька?
Затем я задумался: если Уваров об этом потайном ходе не знал… Стоп. Об этом ходе знал тот, кто строил дом. А кто его строил? Как давно Уваров владеет этим особняком? Может, об этом ходе знал прежний хозяин дома? А кто он?
- Ваше сиятельство, имею честь известить вас – кушанье подано. Не соблаговолите ли проследовать в столовую? - услышал я голос старого лакея Гаврилы.
- А? – я словно проснулся, отрываясь от своих дум.
- Сударь, пора к обеду – все уже на столе, - повторил он.
Я кивнул, наспех переоделся к обеду, и спустился вниз. Папенька с маменькой уже сидели за столом.
- Опаздываете, сударь, - заметил папенька.
- Ты какой-то задумчивый, - заметила маменька.
- И о чем он так усиленно думает, хотел бы я знать, - возразил папенька иронически ( с точки зрения папеньки, я вообще ни о чем думать не способен).
- Скажите, папенька, - отвечал я, принимая от лакея тарелку с консоме, - если я бы хотел получить сведения, кому в ретроспективе принадлежал какой-то дом в нашем городе – где я мог бы это узнать?
- Зачем? – мгновенно насторожился папенька, и я мысленно сосчитал до трех..
Вот оно. Знакомый сценарий, отработанный годами. Сначала – долгий многозначительный взгляд, способный заставить покраснеть даже мраморную статую. Затем – серия вопросов, призванных разоблачить мой «коварный замысел» (который, как правило, заключался в банальном любопытстве). И, наконец, кульминация: «Все это пустые фантазии! Лучше бы ты… э-э-э-… ну… в общем, займись чем-нибудь полезным!». После чего папенька удалялся, оставив меня в неведении относительно того, какое полезное дело он имел в виду.
А я тоже хорош. Зачем я с упорством курицы, долбящей в одну точку, задаю ему вопросы? Все жду, что он хоть раз мне ответит по-человечески? Сто раз уже мог понять, что это зря.
К счастью, вмешалась маменька.
- В ипотечных или вотчинных книгах, мой ангел, - отвечала она. – Там фиксируются все сделки с недвижимостью, такие как купля-продажа, залог или аренда.
- А где их взять, эти книги?
- В архивах городских управ и финансовых учреждений.
- Туда еще попасть надо, - пробормотал я.
- А что тебя интересует? – уточнила она.
Я помолчал, собираясь с мыслями. Ответить я хотел небрежно, так, чтобы показаться лицом незаинтересованным.
- Ну, - начал я, стараясь выглядеть так, словно эта тема волнует меня меньше, чем прогноз погоды на Марсе, - я третьего дня прочитал про убийство некоего сахарозаводчика Уварова.
Папенька тут же навострил уши, как охотничий пес при звуке рога.
- …А намедни, катаясь по городу, увидал толпу перед неким особняком. Спросил извозчика – оказалось, дом покойного Уварова. Зеваки любопытствуют. И знаете, что странно? дом больше похож на особняк аристократа, чем на дом какого-то дельца. Вот и решил, что возможно…
- И ради такой ерунды ты готов лазить по архивам и пыль глотать? – осведомился папенька. Черт бы побрал его подозрительность.
- Тебе не придется лезть в архивы, милый, - снова разрядила обстановку маменька. – Я могу тебя прямо сейчас просветить – этот дом принадлежал графине Светозаровой.
Я нахмурился. Светозарова… погодите… В моей памяти всплыла пухленькая веселая дама лет сорока, которая как будто бывала у нас в гостях…
- А она нам не родственница?
- О, седьмая вода на киселе. Я ей троюродная племянница, а ты - уж и не знаю как сказать…
- И давно она продала дом?
- Года три назад.
- А зачем?
- Да решила перебраться куда-то в Крым, говорит, там климат уж больно хорош. Еще и виноград, мол, растет под самым окном.
- Хм! А дети у нее есть?
- Нет, она была замужем, но детей не было. Есть, кажется, какой-то племянник…
Я перевел разговор на погоду, потом на моду, потом и вовсе замолчал, делая вид, что любуюсь люстрой. И лишь когда папенька покинул столовую, я промокнул губы салфеткой, и тихо спросил маменьку:
- Маман, а у вас нет адреса этой дамы? Мне очень хочется задать ей парочку вопросов…
- Ты, часом, в Крым не собрался? – уточнила маменька.
- Ну что вы. Только письмо, и только два вопросика…
Написавши письмо, я отправил его с лакеем на почту. Написание письма, хотя и коротенького, заняло, темнее менее, целую вечность. Ибо вопросы, который я собирался задать этой даме, были весьма щекотливыми. И я пытался сгладить углы и быть деликатным - вопреки неделикатности самой темы.
Во-первых, для какой цели ей служил тайный ход из кабинета? Я бы понял, если бы это была средневековая крепость и тайный лаз на случай вражеской осады – но зачем такое устраивать в частном особняке в центре города?
А во-вторых – кто из ее родственников или слуг мог знать об этом тайном ходе?
Я известил ее о трагической смерти Уварова, и о том, что его супруга, прелестная юная дама, ошибочно обвиняется в убийстве… И умолял снизойти к страданиям невинных. Оставалось объяснить, откуда я сам-то об этом – то есть, потайном ходе - узнал, но я решил сослаться на сплетни.
- Ваш лечебный чай, сударь, - это опять лекарь.
- Ах, да… давайте.
Я выпил цветочного чаю, привел себя в порядок и лег в постель, опасливо отметив, что на небе ясным золотым диском сверкает луна.
Аполлинария
Я даже не думала раньше, что я так сильно привязана к мужу.
Нет, влюблена я не была, я в этом почти уверена. Но он был необходимым элементом уюта и покоя в моей жизни. Можно было ребячиться, иногда дуться, даже скандалы время от времени закатывать, к чему он относился с неизменным юмором. Можно было обсудить с ним любую тему, он охотно отзывался на мою болтовню. Но самое главное – я знала, что вот он есть – и мне ничто, совершенно ничто плохое не грозит, ибо я под защитой сильного мужчины, которому никто не страшен.
Теперь защита рухнула, и оказалось, что - не был он ни сильным, ни непобедимым. Иначе бы его не убили. А я осталась вообще одна в опустевшем мире.
И началась бессонница.
Я лежала в пустой кровати и пыталась понять, отчего я чувствую себя такой виноватой. Ведь в его смерти нет никакой моей вины. И, слава Богу, я не успела высказать ему те злые гадкие слова, которые собиралась сказать. Да, я поверила – на целый час поверила! - в его виновность… потому что все улики указывали на него. Как все стрелки в полдень указывают на цифру «двенадцать»!
Ведь если бы не эти письма, я бы вышла замуж не за него, а за кого-то помоложе, благо желающих было – как в очереди за бесплатными пирожками!
Я допустила минутную слабость: поверила, что именно он эту ситуацию и создал.
А сейчас понимала: нет. Нет. Нравственная невозможность. Он был слишком порядочен…
А вдруг всю эту интригу с письмами спланировал кто-то другой, а Уваров просто… ну, случайно оказался в нужном месте в нужное время и, так сказать, изящно подхватил падающую даму? Нет, не «воспользовался» - неправильное слово, это грубо звучит! а просто… проявил джентльменское сострадание к девице с испорченной репутацией? Просто пожалел меня, несчастную, как котёнка под дождем?
При этой мысли у меня вообще случился поток слез. Я вспомнила, как на свадьбе, на которой я сидела злая и унылая, покойный папенька сказал, что теперь я, слава Богу, в надежных руках, и он может и умереть спокойно. Тогда я не оценила его слов, а теперь… Теперь, когда Уварова нет, и как жить дальше, вообще непонятно! – теперь я понимала, что я тогда приобрела и что теперь утратила. Друга.
Я повернулась на бок, свернулась клубком и, всхлипнув, попыталась уснуть.
Свечу гасить я не стала – при свете не так страшно в пустой комнате…
И, когда милосердный сон уже склонился к моему изголовью, дабы накрыть меня одеялом забвения – я вдруг услышала шум. Шум был какой-то странный…
Шебуршала бумага. Причем не просто шебуршала, - казалось, кот дерет ее лапками.
Нюанс: кота в нашем доме не было.
Я замерла, в ужасе перекрестилась, затем боязливо выглянула из-за полога кровати. Ничего. Тишина. Почудилось? Или это эхо моих душевных терзаний?
Или это мышь? – но вроде, у нас не было мышей в доме.
Я снова откинулась на подушки и закрыла глаза.
Шебуршание началось по новой.
Я решительно встала, вооружилась домашней туфелькой и пошла на звук.
То, что было дальше, я просто не знаю, как описать, потому что все равно мне никто не поверит. Итак: в углу моей спальни располагался небольшой дамский секретер-бюро (изящные гнутые ножки, куча крохотных выдвижных ящичков, посередине венецианское зеркало) за которым я иногда писала письма. И тут дрожащее пламя свечи, которое дрожало так, словно боялось темноты больше меня, вдруг высветило - что вы думаете? - что на полированной столешнице, на куче бумаги восседает нечто…
Это было маленькое нелепое существо с крылышками.
Будто кто-то решил скрестить лисенка с летучей мышью, но переборщил в размером ушей. Ушки были пушистыми - как два мохнатых веера. Что это за существо, и что оно тут делает – это был вопрос, достойный отдельной порции дамского визга.
Но не это было самым жутким! Самое жуткое было то, что оно, вооружившись пером и чернильницей, пыталось что-то написать на бумаге!!! Лапки скользили, чернила текли, перо брызгало, на бумаге появлялись каракули, которые напоминали шифр древних алхимиков – но «оно» жмурилось, сопело и снова писало.
Надо было срочно падать в обморок, но я смотрела на это чудо, как завороженная.
- Эй ты, брысь! – вскрикнула я обморочным голосом, и запустила в существо туфлей. И промазала.
Зверушонок флегматично покосился, проследил траекторию тапка, но даже не шелохнулся.
Видя провал военной стратегии, я перешла к дипломатии:
- Ты что там пишешь?!
На ответ я не рассчитывала. Вопрос был сугубо риторическим. Тем сильнее было мое удивление, когда существо ответило голоском, в котором звучала, представьте, ирония:
- Сочиняю трактат на тему «Как выжить в дамской спальне». Раздел «Тактика уклонения от тапков: теория и практика».
После чего, окончательно уверившись, что я сошла с ума на почве своей утраты, я решила, что обморок – единственный достойный выход из ситуации. Я картинно закатила глаза и стала оседать на пол.
И в ту минуту, когда я уже почти коснулась ковра, меня подхватили чьи-то руки…
Я открыла глаза. Меня поддерживал за спину фантастически красивый молодой человек с утонченным лицом аристократа. Черты лица – идеальные, взгляд – проникновенный, волосы так шикарно уложены, словно над ним трудился целый отряд парикмахеров. И безумно элегантная атласная пижама…
Вместо того, чтобы возрадоваться, я почему-то потеряла сознание окончательно.
И… проснулась.
За окном уже вовсю светило солнце. Служанка принесла чай и доложила, что ванна готова. Я встала, потянулась, пошарила ногой в поисках домашних туфель… Одна есть, а где вторая? Тут что-то не так! Огляделась. И не поняла: куда же пропала моя домашняя туфелька?
Туфелька обнаружилась рядом с моим секретером. На нем, поверх кучи бумаг, испачканных каракулями, лежал лист, на котором изящным почерком аристократа – с росчерками и завитками! - было выведено:
«Милостивая государыня Аполлинария Львовна! Имею сообщить вам, что в кабинете вашего покойного супруга находится потайной ход, который открывается неким тайным рычажком. К сожалению, я не знаю, где он находится и как работает. Именно через этот ход пришел и ушел убийца вашего мужа. И да, смею вас заверить, что это был не я.
С искренним почтением – ваш преданный друг А. Б. В.»
Я уставилась на эти инициалы. А. Б. В…. Серьезно? Видимо, сей господин просто решил процитировать начало русского алфавита – лучшая стратегия, чтобы никто не догадался.
И что мне теперь делать с этой странной запиской?! Сообщить полицейскому инспектору, что ко мне во сне прилетают зверушки с крылышками, а еще являются красавцы в атласных пижамах, дабы сообщить ценную информацию?
Ардальон
В эту ночь я твердо решил быть осмотрительнее.
Вы спросите, как может сочетаться осмотрительность с маниакальной одержимостью, но смею вас заверить: может, да еще как. Практика показывает: чем безумнее цель, тем аккуратнее ты ее достигаешь.
Потому что не будешь осмотрительным – опять рискуешь оказаться в бочке с дождевой водой. А я не хочу. Больше. Никогда. Это, знаете ли, портит настроение и прическу.
А потому задался вопросом: мое превращение в летучую зверушку происходит под воздействием воды – или просто это вопрос времени? То есть, если я скажу «Луна, возлюбленная моя, я иду к тебе!» - проходит пара минут, и вот я уже летучий зверек – или без воды никак? Вода – типа катализатора в химической реакции? Надо проверить.
Я лег в постель – и твердо решил быть коварным и хитрым.
Луна, меж тем, расплескала за окном свой свет молочным океаном, луна шептала мне что-то нежное, возбуждающее… Знаете ли вы, что я чувствую в такие минуты? Примерно то же, что пылкий любовник, который впервые приближается к своей любимой в спальне и понимает сквозь сладостную дрожь, что он сейчас получит все, чего желал…
Я нервно облизнул губы. Я шагнул на подоконник, прошептал: «Луна, возлюбленная моя, я иду к тебе!» - но не сделал шаг вперед, а продолжал стоять на подоконнике неподвижно, как Ромео, который забыл текст. Будь луна и впрямь моей девушкой, она точно была бы в недоумении!
И вдруг я ощутил за спиной крылышки! Получилось! Без всяких купаний!
Я полетел, все выше и выше.
Вообще-то, сталкиваться диском луны, как в прошлый раз, я тоже не хотел. Чуть тогда в лепешку не разбился, да и кувыркаться в свободном падении - то еще удовольствие. Но крылья несли меня сами, страсть переполняла меня – короче, я был безумен, как кот под валерьянкой.
Перед диском я слегка притормозил, а подлетев к нему, просто оттолкнулся и спикировал вниз. И что вы думаете? Меня опять понесло к уже знакомому особняку!
Вот только окно кабинета было закрыто. Покружив вокруг здания, я обнаружил, что одно окно, на втором этаже, все-таки гостеприимно распахнуто, и влетел в него…
Это была спальня.
В ней стояла широкая кровать под балдахином. Под одеялом я увидел очертания женского тела. Подлетев поближе, я убедился, что все верно – это была моя милая Поленька. Она то ли спала, то ли просто лежала в полусне. На прелестном личике я заметил следы слез. Бедняжка. Легко ли ей – потерять мужа, которого она, вероятно, любила – я помнил, как она звала его в ту роковую ночь, как плакала, прижимая к груди его руку! – да еще и быть обвиненной в его смерти. Ну, пусть не совсем обвиненной, но под подозрением – тоже ничего хорошего…
И тут я понял, что мой долг – сообщить ей о потайном ходе. Возможно, это снимет с нее подозрения.
Я огляделся, подлетел к небольшому изящному секретеру-бюро. В него было встроено зеркало, и в слабом свете свечи я впервые разглядел самого себя: лисенок с пушистыми ушками и крылышками… Ого! Да я просто звезда ночного неба! Пушистый, крылатый, с очаровательным взглядом - а что, я даже недурен, пожалуй!
Затем я вытащил лапками бумагу, заметил изящную чернильницу с пером…
И тут возникла проблема.
Мои лапки были совершенно не способны держать перо! А уж написать что-то оказалось и вовсе немыслимой задачей. Я пыхтел, шебуршал бумагой, скреб пером, но написать что-то понятное – не получалось.
И тут я услышал легкие шаги и нервное дыхание.
Предо мною стояла Поленька – в батистовой ночной сорочке с кружевами, с воинственным видом, босиком и с тапком в руке.
- Эй ты, брысь! – вскричала моя душенька, и запустила в меня тапком.
Серьезно? Ну кто ж так кидает? Сразу видно: никакой практики. Тапок пролетел мимо и шмякнулся об стену.
- Ты что там пишешь?! – крикнула она.
Скажу честно: чувство юмора меня посещает порой в самые неожиданные минуты, поэтому я не удержался от ответа:
- Трактат на тему «Как выжить в дамской спальне». Раздел «Тактика уклонения от тапков: теория и практика».
А дальше все произошло мгновенно. Видимо, летучий лисенок – еще полбеды, но говорящий летучий лисенок – это уж слишком для дамских нервов. Она пошатнулась и стала падать в обморок, медленно и грациозно. Я, как полагается джентльмену, кинулся ее подхватить, забыв, что крылатой зверушке это не под силу – но в ту же секунду понял, что я – мужчина, что я снова обрел свой собственный облик князя Ардальона Вельяминова. И - что я впервые сжимаю в объятиях самую прелестную и желанную женщину на свете…
Я отнес мою голубку на руках в кровать, укрыл одеялом, а затем подошел к бюро, и четким почерком написал записку о том, что в кабинете ее мужа существует потайной ход.
И что вы думаете? Как только я закончил писать и поставил под письмом свои инициалы – сон рассеялся как дым! Черт возьми, я проснулся в собственной постели! А ведь так хотелось задержаться в спальне милой Поленьки еще хоть ненадолго…
Но увы. Придется просыпаться и вершить дневные дела.
Выпивши кофе и покончив с легким завтраком, я спустился в комнаты к маменьке. Она сидела за туалетом.
- Шер маман, - так начал я после утренних приветствий, - вы тонкий знаток нашего общества, так скажите мне – кто в нем самая отъявленная сплетница? Или несколько сплетниц…
- С каких пор тебя волнуют сплетни? – отвечала она с легким удивлением.
- Да так, решил заняться на досуге небольшим расследованием, собираю информацию, - отвечал я.
- О ком? – брови ее взлетели.
Вопрос был не слишком приятен, но делать нечего – отступать было поздно. Я глубоко вдохнул, словно собирался нырять на глубину, и выпалил:
- О супруге покойного сахарозаводчика Уварова.
- Это которая урожденная Бежецкая, Аполлинария Львовна?
Ого. А я и не знал девичью фамилию мой прелестной Поленьки.
- Как вижу, ты о ней слышала?
Маман усмехнулась, и покачала головой.
- Трудно не слышать – весь город кипит, как раскаленный самовар. А впереди всех сплетниц несется мадам Мацкевич с криком «А я говорила, она плохо кончит!».
- А что, эта мадам так ненавидит госпожу Уварову? – удивился я.
- Ну еще бы. Ты разве не слышал, что предшествовало замужеству мадемуазель Бежецкой?
Я отвечал недоуменным взглядом.
- Я ничего не слышал, маман – но продолжайте, пожалуйста.
Маменька пожала плечами, и на лице ее отразилось, пожалуй, недоумение.
- Она была окружена толпой поклонников. Что неудивительно, при ее красоте, несмотря на небольшое приданое – которое все же было, кстати. Не миллион, но и не пять копеек. У нее был один – как бишь его, запамятовала – поклонник, которого почти уже считали женихом… Но тут мадам Мацкевич внезапно заявила во всеуслышание такое, во что я, хоть убейте, поверить не могу…
- Итак?
- Что у Бежецкой, вообрази, роман с ее мужем! - маменька развела руками. – Оно конечно, такое бывает, роман с женатым, если тот красавец, остроумен, умеет ухаживать – но муж мадам Мацкевич, это же… это… пустое место, недоразумение какое-то! Лысоват, сутуловат, разговаривает тихонечко, как трусливая мышь… И чтобы яркая девушка, окруженная прекрасными молодыми людьми, вдруг предпочла им этого невзрачного человечка, которому уже сорок? Да это все равно, что… что… что выбрать вареную капусту вместо шоколадного торта!
Я выслушал маменьку, и целую минуту молчал – настолько я был поражен.
- Но, шер маман! – воскликнул я наконец, всплеснув руками. – Эта самая мадам Мацкевич… Она что – вообще не в курсе, как положено вести себя в благородном обществе? Кто, скажите на милость, говорит вслух о таких вещах? Жаловаться публично на неверность мужа! Да это же катастрофа! Скандал! Репутация ее семейства будет опозорена навеки, а портреты в фамильной галерее покраснеют от стыда!
Маменька лишь усмехнулась.
- Дорогой мой, вся беда именно в том, что никакого воспитания эта особа не получила. Боюсь, она даже не подозревает, что оно бывает – благородное ли, неблагородное или вообще какое-либо. Происхождение у нее, увы, самое что ни на есть крестьянское…
- Но как же?! – изумился я, - как она вообще оказалась в нашем кругу?
- А вот сейчас будет самое интересное, - маменька заговорщицки понизила голос. – Отец ее – простой крестьянин, по молодости лапти носил. Начинал, как водится, с короба – таскал по деревням всякие товары. Но – повезло, видимо – деньжат накопил, в гильдию вступил, дело развернул, и - скоро ли, нет ли, но вот Родион Тряпкин уже не просто купец, а богатейший купчина во всей губернии! К тому моменту как дочь его Авдотья достигла брачного возраста, приданое у нее было такое, что все барышни завистливо вздыхали, а кавалеры облизывались… но жениться никто не спешил.
- И что же пошло не так? – я затаил дыхание.
- Да почти все так, - вздохнула маменька. – Отпугивали благородных женихов только две вещи: во-первых, купеческое происхождение невесты, а во-вторых – манеры этой особы. Дремучие, как лес в глухомани. И понятия у нее такие же: она, например, искренне считает что запретных тем не существует, а правила приличия – это для слабых духом.
Я содрогнулся.
— И что дальше?
- А дальше – маменька сделала драматическую паузу, - нашелся один благородный род. Древний, знатный, но, увы – очень бедный. Долгов у них накопилось столько, что долговая яма им грозила очень сильно. Вот они и подсуетились: предложили в женихи своего младшенького – тихого такого юношу, немножко не от мира сего – невзрачного, с кротким характером и полным отсутствием денег. С одним условием: папаша-купчина должен был оплатить все их долги. И не просто оплатить, а еще и приплатить сверху за честь породниться с древним родом.
Я молча сидел в кресле, пытаясь осмыслить услышанное. В голове крутилась только одна мысль «Какой ужас! Эта вульгарная деревенщина напала на мою кроткую, нежную, беззащитную Поленьку!»
- Но, маменька, что же насчет мадемуазель Бежецкой? Возможно, клевета? – произнес я медленно, словно пробуя слово на вкус. - Скажем, Мацкевич ее оклеветала - из зависти?
- Ну, зависть-то точно была, - маменька махнула рукой с таким видом, будто перечисляла очевидные вещи, вроде «вода – мокрая, а солнце светит». – При ее-то красоте! Немного было дам, которых при виде этой девочки-конфетки от зависти не корежило. Но тут больше: Мацкевич предъявила письма, якобы написанные ею ее мужу – и ее жених, который тоже видел письма, якобы подтвердил подлинность почерка.
Я снова содрогнулся. Бедная девочка! Каково юной малышке, еще не привыкшей к напору человеческой злобы, столкнуться с целым хором прожженных сплетников!
- И что было дальше?
- Ну, а дальше – от нее все отвернулись, жених и поклонники – и только немолодой господин Уваров, друг ее отца, не поверил в сплетни – или счел ситуацию несущественной, не знаю – и предложил ей руку и сердце. Она и согласилась.
Я откинулся на спинку кресла, пытаясь осмыслить услышанное.
- То есть, получается, блестящие поклонники испарились, как туман поутру, а единственный кто остался – это тот, которого поначалу и не рассматривали всерьез?
- Именно так, - кивнула маменька с видом философа, раскрывшего тайну бытия. – Иногда тот, кого все считали «запасным вариантом», оказывается единственным настоящим рыцарем. Правда в нашем случае этот рыцарь больше похож на добродушного дядюшку, который готов укутать пледом, налить чаю и сказать: «Не обращай внимания на этих крикунов – они просто завидуют твоей красоте».
- Но что вы думаете об этой странной истории с письмами, маман?
- Да уж не знаю, что и думать , - отвечала она, - чудеса в решете, да и только.
- Да уж, одно с другим не сходится, - пробормотал я, хмуря брови, - Предположить ли какую-то интригу? Заговор против невинной девочки? Но какова его цель, и почему этот заговор такой, - я замялся, подбирая слово, - такой нелепый? Словно придуман пятилетним ребенком?
- Я считаю, что тут либо гениальный план, настолько хитрый, что мы его не понимаем, - маменька подняла палец вверх, - либо настолько глупый, что стыдно за его автора. А судя по тому, что главная зачинщица – мадам Мацкевич, я склоняюсь ко второму варианту.
- Мне вот что непонятно, - молвил я задумчиво, - почему этой мадам Мацкевич никто не отказал от дома после всех этих выходок?
- Кто-то и отказал, - поморщилась маменька, - но, должна сказать, в нашей провинции так мало развлечений, а с мадам Мацкевич и бесплатного цирка не надо – поэтому большинство ее охотно принимают.
Я подумал и задал главный вопрос:
- Как ты думаешь, та старая история имеет какое-то отношение к убийству ее мужа?
- Не знаю, - отвечала маман, - может да, а может, и нет. Но сразу отклонять версию связи между этими событиями я бы не стала…
- Как будто все они хотели, чтобы эта девушка осталась незамужней, всеми отверженной, - пробормотал я задумчиво, - а когда нашелся-таки тот, кто на ней женился и сделал ее счастливой – его убили…
Я погрузился в раздумье. Надо заставить этих двоих – неугомонную мадам Мацкевич и ее скорбного разумом супруга – заговорить. Но как? Похоже, начинается настоящая охота за правдой!
- Маменька, - проговорил я задумчиво, но с умильно-подлизывательными интонациями, - вы же не бросите меня? Могу ли я рассчитывать на вашу помощь? Или мне уже начать репетировать скорбный монолог одинокого искателя истины?
Аполлинария
Кабинет мужа был опечатан. Опечатан так надежно, что даже таракан с отмычкой и дипломом инженера не смог бы туда пролезть.
Проникнуть туда и рассмотреть все, что там есть, в надежде обнаружить таинственный рычажок, было невозможно. Оставалось как-то связаться с судебным следователем, но что я ему скажу? Что я получила записку от человека, который мне приснился? Да он тут же вызовет бригаду санитаров из желтого дома.
Я позвонила в колокольчик.
- Дуняша, - обратилась я к горничной, вкрадчивым голоском, - не помнишь ли, у нас тут в приживалах был один старик, на кухне… помогал, чем мог, он уже старенький был…
- Это Лука, что ли, барыня? Так он же помер. Еще в прошлом году, на святки…
Я на мгновение замерла.
- Да-да, я помню. Он же тут еще и при прежних хозяевах дома служил?
- Ну да, Илья Константинович велели его не выгонять, сказал, пусть в тепле доживает. Барин покойный добрый были, - она вздохнула.
Мне стиснуло грудь. Сочетание имени мужа и слово «покойный» было невыносимо. Я до конца не могла поверить в происшедшее. Казалось, он вот-вот войдет в комнату, улыбнется и скажет: «Я – умер?! Ну что за глупости, Полиночка?»
Но жить надо дальше. А значит – искать потайные ходы и загадочные рычажки.
- А не припомнишь ли - Лука не говорил при тебе, что в кабинете барина был потайной ход какой-то? – спросила я коварно. – Потому что при мне он как-то обмолвился, а я и забыла тут же…
- Не помню, барыня, - удивилась Дуняша.
- Ну как же, - настаивала я, - ты тогда тоже рядом была… или я путаю? Неважно. Снеси записочку следователю…
Глядя ей вслед, я подумала, что Лука на том свете, надеюсь, не обидится, что его приплела к этой истории.
Когда следователь появился, я подскочила к нему с сияющими глазами:
- Знаете, я только нынче утром вспомнила – внезапно, совершенно внезапно! У нас тут жил один старик, ну, слуга старый, Лука, еще прежним хозяевам служил, так вот! Он мне как-то шепнул по секрету, что в кабинете есть потайной ход, представляете?! И не просто ход, а с механизмом, и открывается потайным рычажком, вот так – щелк! А я про это забыла, и только вот нынче вспомнила!
По лицу следователя было совершенно ясно, что он обо мне думает. Он считал меня пустоголовой свиристелкой, которая сама не знает, что болтает. Неважно. Главное – чтобы следствие двигалось вперед.
- Ну вы же, надеюсь, посмотрите, где там рычажок? – подбодрила я его с энтузиазмом щенка, который нашел старую тапку и считает ее сокровищем.
- Сударыня, - отвечал он вежливо сквозь стиснутые зубы, - а вы точно уверены, что вам это не приснилось?
Ответить честно я ему не решилась. Что я ему скажу? – да, снилось! Тут, извольте видеть, по ночам у меня во снах шуруют летучие лисята и сообщают полезную информацию!
- Если я в чем и уверена - возразила я, – так в том, что я в опасности. Ведь если этот потайной ход и взаправду существует, то, получается, что я живу в доме, в котором входная дверь открыта нараспашку. Получается, что этот дом – вообще не дом, а проходной двор, это – какой-то вокзал с круглосуточным режимом работы! В него могут залезть и убийцы, и воры, и грабители, и кто угодно. Что толку, что входная дверь заперта? Убийцы просто скажут: «Ну, раз тут заперто, пойдем через потайной ход, так гораздо удобнее!». Я не знаю, кто и зачем убил моего мужа, но ведь они могут и меня убить! Может, я и в живых-то осталась потому, что меня в тот день не было дома, и убийца, убедившись, что меня нет, ушел… Я ведь не собиралась возвращаться, а вернулась, по сути, случайно… А если завтра вы придете и обнаружите мой труп, что тогда? Тогда это будет на вашей совести, вот!
- На моей совести? – произнес он тоном человека, у которого совесть давно сидит в углу на цепи и не смеет подать голос.
- На вашей! Я… я… я стану призраком и буду вам являться в каждое полнолуние! – завершила я патетически.
Он дернул щекой и вышел, я посеменила за ним.
Дальнейшее было ужасно, ибо он обследовал кабинет с видом человека, которого лишили его законного послеобеденного сна. Ворчал так яростно, что казалось, сейчас из ушей пойдет дым:
- Вы, сударыня, заставили меня понапрасну сорвать опечатку с комнаты! Это вам не фантик от конфеты отодрать! А я был, между прочим, занят крайне важными делами!
Он пыхтел, фыркал и подхрюкивал – видимо, где-то глубоко внутри него жил обиженный поросенок.
И – внезапно – наступила тишина. Такая густая, что ее можно было намазать на хлеб вместо масла, нарезать ломтиками и подать к чаю.
И в этой тишине раздалось только удивленное:
- Хм…
А затем он за что-то дернул – и книжная полка отъехала в сторону, открывая довольно-таки широкий проход в какой-то темный коридорчик.
Он посмотрел на меня долгим взглядом, словно внезапно проникся если не уважением ко мне, то мыслью, что со мной все же стоит считаться. Затем буркнул:
- Нужен фонарь…
Когда фонарь был принесен, он уже вел себя иначе. Из раздраженного свинтуса он вдруг превратился в профессионала-ищейку: спина выпрямилась, взор стал острым, как у ястреба. Вынул из кармана револьвер. И жестом предостерег меня от того, чтобы я следовала за ним.
- Ждите здесь – я сам…
Вернулся он минут через десять, перепачканный пылью, и потребовал:
- Бумагу и карандаш! – а, получив желаемое, опять с фонарем убрался в темноту.
Еще минут через десять он вернулся окончательно, а на листе бумаги был нарисован след от мужского ботинка.
- Там свежие следы, - молвил он мрачно, - на вековой пыли они совершенно отчетливо видны. Судя по всему, там кто-то был – то есть, и впрямь, пару дней назад через тайный ход в кабинет вашего мужа заходили.
- А куда ведет этот ход?