Читать онлайн Десять лет спустя бесплатно
Пролог.
Иногда сердце разбивается так тихо, что слышно только тебе. Мое разбилось летним вечером, когда я, пятнадцатилетняя дура, смотрела, как Макар Лаздовский целует свою Ольгу прямо на нашей общей лестничной клетке. Они смеялись, их счастье было таким громким, таким прочным, таким чужим. Однажды мои родители не вернулись из командировки. И громкое сменилось на тихое, прочное — на хрупкое, а чужое — на ничье. Я стала призраком в собственном доме. Призраком, который встречался с ним в лифте. Он пахнул ветром и сигаретами, а в глазах у него появлялась неловкая жалость, когда он видел меня.
- Держись, Катька, — говорил он глупо и искренне.
А я не могла вымолвить и слова. Только кивала, чувствуя, как по щекам горят предательские пятна. Он был красивым. Не по-мальчишески, а по-взрослому. Таким, каким возвращаются из армии — собранным, резким. И в его сердце что-то щелкало при виде меня, я это видела. Что-то острое, щемящее, мужское. Но он был с Ольгой. У них все было серьезно.
А потом приехал дядя Володя, пахнущий деньгами и дорогим одеколоном, и увез меня в Москву. Я смотрела в окно «мерседеса» на ускользающий родной город и понимала, что оставляю здесь не только могилы родителей, но и единственное, что заставляло мое онемевшее сердце биться чаще — его тень.
Десять лет — это срок. Достаточный, чтобы из замкнутой девочки-подростка превратиться в Екатерину Андреевну Уварову, главного бухгалтера сети автомастерских «УваровАвто» и пока единственную наследницу своего дяди, который сказал: «Какой я тебе «дядя». Зови меня просто Володя». Достаточный, чтобы научиться скрывать чувства за безупречным макияжем и строгим костюмом. И недостаточный, чтобы забыть.
Мой рабочий день был расписан по минутам, как и жизнь. Девять утра — планерка. Десять — разбор документов с подрядчиками. Одиннадцать — встреча с налоговым консультантом. Цифры были моим спасением. Они не смотрели на меня с жалостью, не задавали глупых вопросов и не пытались прикоснуться. Они просто сходились в идеальном балансе, создавая иллюзию порядка в хаосе, который я носила внутри.
Володя, Владимир Борисович, вызвал меня к себе в кабинет перед обедом.
- Катя, садись, — указал он на кожаное кресло перед массивным столом. Он отложил в сторону папку и уставился на меня своим пронзительным, хозяйским взглядом. — «Восточная» мастерская снова в провале. Мудаки там работать разучились. Директору последнее предупреждение. С понедельника начнешь выезжать, разберешься на месте.
Я кивнула. «Восточная» была самой отдаленной и проблемной точкой в сети. Поездка туда сулила недели кропотливой, нервной работы. Именно то, что мне было нужно. Чтобы не оставалось времени думать. Чтобы усталость валила с ног и не оставалось сил на призраков.
Вечером я стояла перед панорамным окном своей квартиры в высотке, глядя на огни Москвы. Эта квартира была подарком дяди на двадцатилетие — стильная, дорогая, бездушная. Как и моя жизнь. У меня была карьера, деньги, положение. И полная, оглушительная тишина в душе.
Иногда Володя намекал, что неплохо бы обзавестись «нормальной семьей». Он даже сводил меня с сыновьями своих партнеров — молодыми людьми в дорогих костюмах, с правильными манерами и пустым взглядом. Они были похожи на меня — отполированные, успешные и начисто лишенные какой-либо искры. Я позволяла им провожать себя в рестораны, вежливо улыбалась их шуткам, но как только их рука пыталась коснуться моей, как только взгляд начинал требовать большего, внутри все сжималось в ледяной ком. Сердце, закованное в лед десятилетней давности, не желало никого впускать.
Я закрывала глаза, и передо мной вставал он. Не тот, каким он мог быть сейчас — изменившимся, постаревшим, другим. А тот самый Макар. С тем самым взглядом, в котором щемило что-то острое. С тем самым смехом, который ранил сильнее, чем любая обида. Я не знала, где он, жив ли, счастлив ли с той самой Ольгой. Его судьба за прошедшие десять лет была для меня темным пятном. Но эта первая, невысказанная любовь, проросшая сквозь горе и одиночество, стала моей вечной спутницей. Моей тюрьмой и моим единственным сокровищем. И я даже не подозревала, что приказ дяди поехать на «Восточную» станет ключом, который начнет взламывать замки этой тюрьмы.
Глава 1.
И вот она стояла в прохладном, пропахшем бензином и свежей краской ангаре мастерской. В воздухе висели густые звуки — шипение пневматики, рокот двигателя, приглушенные голоса механиков. Она уже провела полчаса за компьютером в кабинете директора, и ее профессиональное чутье кричало о беспорядке, который не лежал на поверхности, а был тщательно скрыт под слоем формальных отчетов.
Ей нужно было передохнуть, перезагрузиться. Сделав знак директору, что она вернется через пять минут, Катя вышла в основную зону, где стояли машины, ожидающие ремонта. Она машинально провела пальцами по крылу новенького немецкого седана, оценивая качество покраски, и вдруг услышала сзади неуверенный голос:
- Катя? Катя Уварова, это ты?
Она обернулась. Перед ней стояла румяная девушка в яркой парке, с коляской, в которой мирно посапывал малыш в вязаной шапочке. Лицо было до боли знакомым, но имя не вспоминалось.
- Прости, не узнала? — девушка улыбнулась еще шире. — Я же Лена, Лена Семенова! Мы же в параллельных классах учились!
В памяти Кати что-то щелкнуло. Лена Семенова. Веселая, громкая девочка с задней парты, с которой они однажды делали совместный проект по биологии.
- Лена, конечно, — лицо Кати расплылось в вежливой, дежурной улыбке. — Прости, я немного растерялась. Не ожидала здесь встретить знакомых.
- Да я сама в шоке! — затараторила Лена. — Узнала тебя сразу, не изменилась почти! Ну, стала, конечно, прямо топ-менеджером, вижу! — она одобряюще кивнула на строгий костюм Кати. — Это твоя мастерская?
- Фирменный сервис моего дяди, — поправила Катя. — Я здесь с проверкой.
- Круто! — восхищение в глазах Лены было искренним. — А я свою ласточку на ТО пригнала. Хорошо, что есть нормальные сервисы, а не эти гаражные кулибины. Мы тут с мужем недавно переехали в этот район, так что, думаю, теперь будем постоянными клиентами!
Она весело подмигнула. Катя смотрела на нее, на спящего ребенка, на ее простодушное, лишенное всякого трагизма счастье, и чувствовала, как между ними вырастает стена — толстая, прозрачная и непреодолимая. Лена жила в своем мире — мире колясок, ТО, переездов и семейных забот. А Катя — в своем, из цифр, тишины и теней прошлого.
- Очень рада за вас, — сказала Катя, и в ее голосе прозвучала профессиональная теплота, за которой не было ничего, кроме вежливой пустоты.
- Ой, да ладно «вас»! — рассмеялась Лена. — Мы же почти одноклассницы! Слушай, давай как-нибудь встретимся, кофе выпьем! Вспомним старые времена!
«Старые времена»... Для Лены это, наверное, школьные проделки и первые влюбленности. Для Кати — запах сирени у подъезда и немое отчаяние, которое она давила в себе, глядя, как Макар обнимает другую.
- Конечно, — легко согласилась Катя, зная, что никогда этого не сделает. — Как разгружусь с этой ревизией, обязательно созвонимся.
Они попрощались. Лена, толкая перед собой коляску, направилась к выходу, к своей обычной, наполненной жизни. А Катя осталась стоять среди гулкого ангара, и тишина вокруг нее снова сгустилась, став еще более громкой от этого мимолетного вторжения из другого мира. Она глубоко вздохнула, снова надевая маску собранности и холодной эффективности. Призраки подождут. Сейчас у нее была работа. Она твердыми шагами направилась обратно в кабинет директора. Впереди была работа. Цифры. Ее единственная и самая надежная крепость.
Дверь в кабинет директора закрылась, отсекая внешний мир. Теперь здесь был только он — хаос, прикинувшийся цифрами. Катя сбросила пиджак, повесила его на спинку стула и снова уткнулась в экран ноутбука. Стопки папок, накладные, акты выполненных работ — всё это ждало ее пристального, недремлющего взгляда.
«Восточная» мастерская была как пациент с красивой картинкой ЭКГ, но с гниющими изнутри органами. На первый взгляд — прибыль, пусть и снижающаяся. Но стоило копнуть глубже, как всплывали нестыковки. Регулярные списания дорогостоящих запчастей, которые, если верить графикам, должны были бы складываться в гору размером с Уральский хребет. Аномально высокий расход краски, тосола, даже ветоши. И главное — странная статистика по гарантийным случаям.
Катя откинулась на спинку кресла, сомкнув веки. Перед глазами стояла Лена с коляской. Это простое, почти примитивное счастье вызывало не зависть, а странную, щемящую пустоту. Где-то там, в параллельной вселенной, жила другая Катя — та, у которой не было дяди Володи с его империей, которая не уехала в Москву, а осталась в своем городе. Может быть, у той Кати тоже был бы сейчас ребенок и муж, ждущий ее с работы. А не тишина трехкомнатной квартиры и призрак давней, не случившейся любви.
Она резко встряхнула головой, прогоняя дурацкие мысли. Эта Катя была здесь. И у нее была работа.
- Иван Петрович, — ее голос прозвучал холодно и ровно, когда она подняла взгляд на вертящегося перед столом директора. — Объясните мне, пожалуйста, феномен мастера Сергеева.
Она произнесла эту фамилию совершенно машинально. Для нее это была просто фамилия из отчетов, связанная с самыми крупными и подозрительными списаниями.
Директор, полный, лысеющий мужчина, заметно заерзал.
- Костя? Да он у нас лучший специалист! Золотые руки! Клиенты его обожают, записываются к нему в очередь.
- Руки могут быть и золотыми, но отчетность у него — дырявая, как решето, — Катя ткнула пальцем в распечатку. — Он один списывает запчастей на треть мастерской. При этом по гарантии у него уходит в три раза больше работ, чем в среднем по сервису. Это как?
- Ну, знаете, сложные случаи ему доверяют... — замялся Иван Петрович, протирая платком вспотевший лоб.
- Сложные случаи не объясняют, почему он трижды менял коробку на одном автомобиле за месяц, — парировала Катя. — Или он халтурит, или... — она сделала паузу, давая директору понять, что вторая часть фразы куда страшнее, — ...или здесь есть системные злоупотребления. Которые вы либо не видите, либо не хотите видеть.
Она продолжила методично разбирать бумаги, задавая точные, неудобные вопросы. Катя выявила несколько явных схем, по которым выводились деньги и запчасти. К концу дня у нее был четкий план: запросить дополнительные данные из центрального офиса, провести внезапную инвентаризацию склада и опросить нескольких механиков, начиная с того самого Сергеева.
Выйдя из кабинета, она прошла через ангар, уже не замечая ни шума, ни запахов. Ее ум был занят сложным пазлом финансовых махинаций. Она чувствовала странное, почти хищное удовлетворение. Это была та борьба, которую она понимала. Четкая, измеримая, лишенная сантиментов.
Сев в машину, Катя на несколько секунд замерла, глядя в темнеющее окно мастерской. Где-то там, за этой стеной, кипела жизнь, которую она только что начала раскачивать. Жизнь с колясками, как у Лены, и жизнь с грязными руками, как у того мастера Сергеева.
Она завела двигатель. Призраки могли подождать. Сейчас у нее была реальная, осязаемая цель. И это было куда безопаснее, чем копаться в собственном прошлом.
Глава 2.
Отчет лег на массивный стол Владимира Борисовича через три дня. Катя изложила все четко, сухо и неопровержимо: схемы со списанием несуществующих запчастей, раздутые гарантийные случаи, явные признаки сговора между мастером Сергеевым и директором Иваном Петровичем. Она приложила копии ключевых документов, выводы и рекомендацию – уволить обоих и передать материалы в юридический отдел для дальнейших действий.
Дядя пробежался глазами по итоговой сводке, его лицо оставалось каменным. Он кивнул, отложил папку в сторону и посмотрел на племянницу.
- Хорошая работа. Чисто. Я разберусь.
Этой фразой всё заканчивалось для Кати. Ее миссия была выполнена. «Разберусь» у Владимира Борисовича означало стремительные и необратимые последствия для виновных. Она ощутила пустоту после завершенного дела. Острые ощущения от охоты прошли, и снова возникла тихая, ровная жизнь, в которой было слишком много места для мыслей.
Неделю спустя Катя провела один из своих типичных вечеров. Она сидела на диване перед включенным для фона телевизором, бесцельно листая ленту в соцсети на планшете. Мир за окном давно погрузился во тьму, подсвеченную лишь огнями города. В этой ритуальной тишине ее мысли снова и снова возвращались к отчету, к мастерской, к Лене с коляской… к далекому запаху сирени.
Внезапно в верхней части экрана планшета всплыло уведомление: «Лена Семенова отправила вам сообщение». Катя нахмурилась. Она уже почти забыла о той мимолетной встрече. Любопытство пересилило, и она открыла мессенджер.
«Привет, Кать! Напоминаю о себе, той самой с коляской с «Восточной»!» — начиналось сообщение, такое же простое и жизнерадостное, как и его автор. «Мы тут с девчонками, тоже одноклассницами нашими, собираемся в субботу в «Булочной» на Горького. Просто посидеть, поболтать, вспомнить школу. Тебя очень ждем! Будет здорово! Ты только не отшивай нас, а то я всем уже рассказала, что тебя видела!» И смайлик.
Катя перечитала сообщение дважды. Внутри всё сжалось. «Болтать». «Вспомнить школу». «Девчонки». Эти слова были из другого словаря, из другой галактики. Ее школьные воспоминания были тесно переплетены с предгрозовой атмосферой в доме, с несбывшимися надеждами и огромным, неподъемным горем. Что она могла рассказать им? О дебете и кредите? О схемах откатов в автосервисе? О том, как она вечерами слушает тишину в своей роскошной квартире?
Она собиралась ответить вежливым, дипломатичным отказом. Написать, что очень занята, что работа, что, к сожалению, не получится. Она уже начала набирать: «Лена, спасибо за приглашение, это очень мило...» Но палец замер над экраном. Внезапное, острое и почти физическое чувство одиночества пронзило ее. Оно было сильнее страха, сильнее неловкости. Оно было оглушительным. Она стерла начатый текст. Сделала глубокий вдох и посмотрела в темное окно, где отражалось ее собственное бледное лицо.
«Спасибо за приглашение, — медленно набрала она заново. — В каком часе встречаетесь?» Она отправила сообщение, не дав себе передумать. Сердце странно и часто забилось, будто она совершила что-то безрассудное. Возможно, так оно и было. Впервые за долгие годы она сделала шаг не в сторону от мира, а ему навстречу. Пусть это будет всего лишь кафе с одноклассницами. Но для ее личной вселенной, застывшей во льду, это было равноценно попытке сдвинуть с места континент.
В субботу Катя стояла перед шкафом дольше обычного. Строгие деловые костюмы висели ровным, безжизненным строем, словно говоря: «Вернись, здесь твое место». Но ей сегодня не хотелось быть Екатериной Уваровой, главным бухгалтером и наследницей. Ей смутно, почти инстинктивно, захотелось почувствовать себя просто Катей. Свободнее. Легче.
В итоге она надела мягкие темные джинсы, простую белую футболку из тонкого хлопка и длинный пиджак из плотной синей ткани. Никаких каблуков — только удобные кеды. Она распустила свои длинные, густые русые волосы, которые на работе всегда были убраны в строгий пучок. Они волнами спадали на плечи, обрамляя лицо и делая заметными большие, зеленые глаза, которые сейчас, без привычного слоя косметики, казались еще больше и прозрачнее. В отражении в зеркале ей улыбнулась незнакомая, почти девичья версия себя самой.
«Булочная» оказалась уютным заведением с запахом свежей выпечки и кофе, с деревянными столами и негромкой музыкой. Катя, войдя, на секунду замешкалась у входа, чувствуя приступ нерешительности. Но тут же из глубины зала послышался радостный возглас:
- Катя! Иди к нам!
Лена, уже сидевшая за столиком с другой девушкой, энергично махала ей рукой. Катя направилась к ним, и едва она приблизилась, как Лена подскочила и набросилась на нее с теплыми, душевными объятиями.
- Пришла! А я боялась, что ты передумаешь! — воскликнула она.
Вслед за ней поднялась одноклассница — Аня, как тут же напомнила Лена, Аня Гордеева. И та, смущенно улыбаясь, обняла Катю.
- Господи, Кать, ну ты выглядишь просто потрясающе! — отступив на шаг, с восторгом прошептала Лена, оглядывая ее с ног до головы. — Ну совсем как с обложки! Такой нарядный вид, и при этом так просто... И волосы какие у тебя замечательные! Я тебя в школе всегда с косой помню.
- Да, — подхватила Аня, ее круглые глаза выражали неподдельное восхищение. — И глаза... У тебя всегда глаза были запоминающиеся, зеленые-зеленые, а сейчас просто... вау. Все мужчины в округе, наверное, ходят за тобой толпой?
Катя неловко улыбнулась, чувствуя, как на щеках выступает легкий румянец. Эти простые, искренние похвалы были для нее в новинку. Ее обычно хвалили за «профессионализм» и «умение навести порядок».
- Ну что вы, — смущенно отмахнулась она, опускаясь на свободный стул. — Никакой толпы.
- Не верим! — рассмеялась Лена, подзывая официантку. — Ладно, не будем тебя смущать. Сейчас будем пить кофе, есть круассаны и ты нам все расскажешь. Как ты там, наверху? Наша скромная школа и подумать не могла, что растит будущую хозяйку большого дела!
Катя сделала глоток воздуха, пахнущего кофе и теплым хлебом, и впервые за долгое время почувствовала, что ледяная скорлупа вокруг ее сердца дала едва заметную трещину. Было страшно. И невыносимо интересно.
Глава 3.
Вскоре к их столику подошли еще две одноклассницы — звонкая и стремительная Ира и более сдержанная, улыбчивая Света. За столом воцарился оживленный гомон, полный смеха и радостных восклицаний. Катя, сначала сжавшаяся внутри, понемногу начала оттаивать в этом тепле простого человеческого общения.
И, как это всегда бывает при встречах после долгой разлуки, разговор неизбежно свернул на личную жизнь. Истории посыпались одна за другой.
Аня, та самая, что первой восхитилась Катиной красотой, с легкой грустью в голосе рассказала, что уже успела побывать замужем.
- Сошлись со школьной любовью, — махнула она рукой. — А оказалось, что любовь любовью, а жить-то вместе — совсем другое. Разъехались тихо, без скандалов. Теперь он мне как родной, только в другом доме живет. — Она улыбнулась, и было видно, что боль уже позади.
Ира, напротив, с жаром принялась рассказывать о своем гражданском муже и их общем бизнесе — небольшом цветочном магазине, с которым было «и горе, и радость, но больше радости». Света, слушая ее, с нежностью говорила о своем муже-военном и двух сыновьях-погодках, от которых «нет ни минуты покоя, но и жить без них уже не могу».
Катя молча слушала, погружаясь в этот калейдоскоп чужих, но таких живых и настоящих судеб. Разводы, трудности, радости материнства, бытовые хлопоты — все это было частью большой, кипучей жизни, от которой она сама отгородилась высоким забором.
И тут Лена, подливая всем в чашки свежий чай, с лукавым огоньком в глазах повернулась к Кате:
- Ладно, а ты-то что молчишь, наша загадочная красавица? Глаза у тебя такие, что любой мужчина потеряет голову, а ты живешь одна. Чего тянешь-то? Небось, очередь из женихов выстроилась, а ты капризничаешь?
Все взгляды устремились на Катю. Она почувствовала, как по телу разливается знакомый холодок. Она взяла себя в руки и с легкой, нарочито небрежной улыбкой, которой часто пользовалась на деловых переговорах, отмахнулась:
- Да какая очередь... Не нашлось пока что человека, который подошел бы и для руки, и для сердца.
Она сделала небольшую паузу, понимая, что такой ответ покажется им странным, и добавила, стараясь, чтобы это прозвучало как шутка:
- Да и дядя у меня человек осторожный. Боится, что какой-нибудь хмырь позарится не на меня, а на то, что я наследница его дела. Вот и присматривается ко всем в оба.
Девушки засмеялись, и напряженность на секунду спала. Шутка про «хмыря» и бдительного дядю сработала, отведя от нее излишнее внимание. Но внутри у Кати все сжалось. Эта уклончивая полуправда была лишь верхушкой айсберга, под которым скрывалась многолетняя тишина и тень парня с лестничной клетки, навсегда занявшего в ее душе все место.
- Ну, дядя у тебя дело говорит! — подхватила Лена. — Мужик должен быть с головой, а не с кошельком на уме!
Разговор плавно перетек на другие темы, но Катя уже не могла полностью отдаться общему веселью. Ее ответ повис в воздухе легкой, но прочной завесой, отделявшей ее от этих жизнерадостных женщин с их реальными, пусть и неидеальными, историями. Она снова почувствовала себя чужой за этим столом, призраком, который ненадолго вышел в мир живых, но не мог в нем остаться.
Так, почти незаметно для самой себя, Катя обрела то, чего у нее не было со времен того рокового лета — подругу. Вернее, подруги. Но главной из них оказалась Лена. Та самая, шумная и прямолинейная, которая не испугалась ее холодноватой вежливости и нашла в ней какую-то невидимую другим струну.
Их общение не стало ежедневным, да Кате это было бы и тяжело. Но раз в неделю, телефон приносил простое сообщение: «Кать, вырываюсь на час, хочешь кофе?» или «У Ани выходной, предлагает встретиться, ты с нами?». И Катя, к своему удивлению, почти всегда находила в себе силы оторваться от отчетов или вечернего одиночества и ответить: «Да».
Они сидели в тех же уютных «Булочных» или пробовали новые тихие кафе, и Катя постепенно привыкала к этому ритуалу. Ей нравилось в Лене и Ане то, что она ценила в цифрах — отсутствие скрытых мотивов. Они не пытались через нее выйти на дядю, не просили помощи с устройством на работу, не интересовались ее связями. Им была просто интересна она сама. Немного загадочная, немного грустная Катя Уварова, их бывшая одноклассница.
Лена с ее проницательностью быстро поняла, какие темы Катя предпочитает обходить, и ловко уводила разговор в сторону, стоило Ане, по своей простодушной непосредственности, начать расспрашивать о личном. Вместо этого они говорили о книгах, о новых фильмах, Лена с азартом рассказывала о проделках своего подрастающего сына, а Аня — о своих попытках начать жизнь с чистого листа после развода.
Катя чаще молчала, слушала, и впервые за долгие годы ее одиночество стало не таким абсолютным. Оно теперь было не оглушительной тишиной пустой квартиры, а скорее тихим уединением, которое она могла прервать, просто отправив сообщение.
Однажды вечером, провожая ее до машины после одной из таких встреч, Лена вдруг сказала, глядя куда-то в сторону:
- Знаешь, Кать, а я тебе рада. По-настоящему.
Катя удивленно посмотрела на нее.
- Я всегда думала, что ты там, в своих высотах, и нам, простым смертным, тебя не достать. А оказалось, ты... своя.
Слово «своя» прозвучало так просто и так важно, что у Кати на мгновение перехватило дыхание. Она всего лишь кивнула, боясь сорваться, и села в машину.
И пока она ехала по ночной Москве к своей стильной квартире, она ловила себя на мысли, что впервые за много лет куда-то едет не в пустоту, а от чего-то теплого и настоящего. Это было непривычно, немного страшно и до слез ценно.
Глава 4.
Пока Катя по крупицам собирала свою разбитую жизнь в Москве, жизнь Макара Лаздовского в их родном городе, казалось, складывалась как по учебнику. Они с Ольгой поженились, как и планировали. Свадьба была шумной. Макар пошел в полицию. Окончил школу полиции, получил офицерские погоны и с головой ушел в работу оперативника. Она оказалась его призванием. Он обладал редким сочетанием житейской хватки, терпения и интуиции, которая редко его подводила.
Чем выше он поднимался по служебной лестнице, получая новые звания и награды, тем больше трещина в отношениях с Ольгой превращалась в пропасть. Ей были не нужны его погоны и похвальные грамоты. Ей надоели его ночные дежурства, срочные вызовы, которые заставляли его уезжать посреди семейного ужина, и телефонные звонки, прерывавшие их редкие выходные. Она хотела обычного мужа — того, кто возвращается домой в шесть вечера, чьи мысли заняты ремонтом и отпуском, а не розыском очередного преступника. Карьера Макара ее не интересовала, а его увлеченность работой она воспринимала как личное оскорбление.
Рождение сына ненадолго скрепило их брак, но ненавистные «дежурства» и «выезды» никуда не делись. Однажды, вернувшись после трех суток сложной операции, Макар обнаружил пустую квартиру. Ольга, не став дожидаться его, собрала вещи, забрала сына и уехала к матери. Скандала не было — была ледяная тишина и записка на столе.
Она не стала запрещать ему видеться с сыном. По выходным Макар забирал мальчика, водил в парк или в зоопарк, а вечером привозил обратно, на порог дома своей бывшей тещи. Эти дни стали для него отдушиной, смыслом, ради которого стоило жить вне работы.
Ольга довольно быстро устроила свою личную жизнь с мужчиной, далеким от полицейской службы. А Макар с головой ушел в дела. Очередное раскрытое громкое преступление, дело, которое тянулось несколько месяцев, принесло ему очередное внеочередное звание, награду и крепкое рукопожатие начальника.
- Лаздовский, с задачей справился блестяще, — сказал ему начальник, отодвигая папку с благодарностью из прокуратуры. — Такой специалист нам здесь, в провинции, на вырост. Тебя зовут на повышение в Москву. В центральный аппарат. Думай.
Макар вышел из кабинета, оставшись один в тихом коридоре. Москва. Город новых возможностей, где он мог начать все с чистого листа, далеко от пустой квартиры и воспоминаний о неудавшемся браке. Город, где у его сына были бы совсем другие возможности. Он посмотрел в окно на знакомые улицы своего города. Здесь было все его прошлое. И все его поражения. Он достал телефон, нашел в контактах номер своего напарника, который уже несколько лет жил в столице.
- Саня, — сказал он, когда на том конце сняли трубку. — Это Лаздовский. Присмотри мне там жилье. Перебираюсь.
Переезд в Москву был стремительным и деловым. Саня, его бывший напарник, присмотрел ему небольшую, но чистую однокомнатную квартиру на окраине, снятую на полгода. Этого с головой хватило, чтобы вступить в новую должность, освоиться в шумном, незнакомом ритме столицы и понять, что работа здесь будет еще сложнее, но и интереснее.
Макар окунулся в службу с головой. Новый коллектив, новые дела, масштабы которых заставляли по-новому взглянуть на привычную работу. Он снова засиживался допоздна, снова пропадал на выездах, но теперь это приносило иное удовлетворение. Он доказывал самому себе, что не потерялся, что его провинциальный опыт котируется и здесь.
Через несколько месяцев, оценив его результаты, руководство предложило ему служебное жилье — уже поближе к центру, в стандартной, но вполне благоустроенной многоэтажке. Макар перебрался туда, и это наконец-то дало ощущение, что он не временный постоялец, а начал потихоньку пускать корни в этом каменном мегаполисе.
Именно тогда в его жизни появилась Ирина. Они познакомились в спортзале, который Макар начал посещать, чтобы сбрасывать напряжение. Она была привлекательной, уверенной в себе женщиной лет тридцати пяти, с умным, насмешливым взглядом. Их первый разговор завязался у стойки администратора, второй — за чашкой кофе после тренировки.
Ирина была разведена, занимала солидную должность в какой-то торговой компании и, как вскоре выяснилось, искала в отношениях ровно то же, что и он — простоту и отсутствие обязательств. Их связь возникла быстро и была основана на обоюдном, чисто физическом влечении. Они были удобны друг другу. Он звонил, когда у него выдавался свободный вечер, она отвечала, если была не занята. Они ужинали, проводили время у кого-нибудь дома, а утром разъезжались по своим делам без лишних слов и терзаний.
Никакой глубокой привязанности, общих планов или душевных разговоров между ними не было. Иногда Макар ловил себя на мысли, что через неделю не может вспомнить, о чем они говорили в прошлый раз. Но его это устраивало. После провального брака, после боли, которую причинил уход Ольги и разлука с сыном, такие легкие, ни к чему не обязывающие отношения были именно тем, что ему было нужно — громоотводом, позволяющим не чувствовать себя одиноким, но и не впускающим никого слишком близко к еще не зажившим ранам.
Он приезжал к сыну на выходные, и эти короткие визиты становились главным светлым событием в его графике, заполненном работой и мимолетными встречами с Ириной. Остальное его пока устраивало. Так, по крайней мере, он сам себе говорил.
Глава 5.
К тому времени, как Макар обосновался в служебной квартире, на его погонах красовались звездочки майора полиции. Он занял должность старшего оперуполномоченного в управлении по борьбе с организованной преступностью.
Один из типичных вечеров с Ириной начался с ее сообщения: «Свободна сегодня. Заедешь?» Он ответил: «Буду к девяти». Работа задержала, и он подъехал к ее дому почти в десять, чувствуя привычную усталость в плечах.
Она открыла дверь. На ней был простой, но явно дорогой шелковый халат.
- Опять своих бандитов ловил? — встретила она его с легкой усмешкой.
- Что-то вроде того, — отозвался он, снимая куртку.
Их разговор за ужином был легким и ни к чему не обязывающим. Она рассказывала о дурацком совещании, он — пару безликих историй с работы. Пили вино. Говорили о новом фильме, который вряд ли станут смотреть вместе.
Позже, лежа в темноте, Ирина сказала:
- Кстати, на следующей неделе улетаю в командировку. В Сочи.
- Удачно съездить, — ответил Макар.
Больше они не говорили. Через некоторое время ее дыхание стало ровным.
Макар лежал с открытыми глазами, глядя на свет фонарей. В этой комфортной квартире, рядом с привлекательной женщиной, он чувствовал себя так же одиноко, как и в своей пустой служебной. Мысленно он уже составлял план на завтра: утреннее совещание, выезд по новому адресу. Реальная жизнь была там, на службе.
Макар полежал еще с полчаса, прислушиваясь к ровному дыханию Ирины. Вставать не хотелось — тело было тяжелым от усталости и недавней близости, но оставаться до утра не хотелось. Он осторожно поднялся, чтобы не разбудить ее, и начал одеваться в полумраке спальни, нащупывая разбросанную по стулу одежду. Он не стал заходить в душ. Знакомый запах ее духов, смешавшийся с его собственным запахом пота, казался сейчас липкой пленкой, от которой он инстинктивно хотел уйти. Ритуал омовения смыл бы последние следы этого вечера, сделал бы его слишком личным, почти интимным. А ему нужно было сохранить дистанцию. Он натянул джинсы, застегнул ремень, нашел на кухонном столе ключи от машины. На прощание бросил взгляд на приоткрытую дверь спальни. Темнота и ровное дыхание. Никаких «до свидания», никаких «позвони». Так было проще.
Машина завелась с первого раза. Он выехал на ночную трассу и направился к своему дому. Ночная Москва была другим городом. Дневная суета, пробки, спешащие толпы — все это осталось где-то за порогом ночи. Теперь город принадлежал ему, таким же одиноким бродягам, как и он сам, и мерцающим неону, который подсвечивал пустые тротуары.
Он ехал, почти не встречая машин. Светофоры, переключившись на ночной режим, мигали желтым, разрешая не останавливаться, а просто сбросить скорость. Он открыл окно, и в салон ворвался прохладный ночной воздух, пахнущий асфальтом и далеким дымом. Он не включал музыку. Ехал в тишине, нарушаемой лишь шумом мотора и свистом ветра в окно.
Вот промелькнуло освещенное здание вокзала, вот темный силуэт парка, вот мост, под которым темная вода отражала редкие огни. Он смотрел на этот спящий город и чувствовал странное спокойствие. Здесь, в одиночестве движущейся машины, ему не нужно было никого убеждать, ни с кем поддерживать беседу, ни притворяться, что все в порядке.
Он был просто человеком в машине, едущим по ночному городу. Ни майором полиции, ни любовником, ни отцом, приезжающим в редкий выходной. Никем. И в этой анонимности была своя, горькая и целительная, свобода.
Вот и его район. Однотипные многоэтажки, темные окна. Он заглушил двигатель и несколько минут просто сидел в полной тишине, откладывая момент, когда нужно будет войти в пустую квартиру. Потом вздохнул, открыл дверь и пошел внутрь, навстречу привычному одиночеству, которое, как ни парадоксально, в эту ночь казалось ему честнее, чем тепло чужой постели.
Дверь закрылась с глухим щелчком, отсекая внешний мир. Привычная тишина служебной квартиры встретила его не как враг, а как старый, немного утомительный знакомый. Макар щелкнул выключателем, и в прихожей вспыхнул холодный свет энергосберегающей лампы.
На автомате он снял куртку, повесил на вешалку. Потом разделся догола, скомкав одежду в руке. Чужая квартира, чужая постель, чужие духи — все это казалось ему сейчас липким налетом на коже. Он прошел в ванную, бросил вещи в барабан стиральной машины, насыпал порошок и запустил режим «быстрая стирка». Он зашел в душ. Горячие струи воды смыли с него остатки долгого дня и запах чужого парфюма. Стоял под почти обжигающими струями, пока мускулы не расслабились, отдавая накопленное напряжение. Вытершись насухо, он вышел из ванной и голым направился на кухню. Ему откровенно не хватало ее ужина — тех самых фруктов и вина, которые казались такой легкомысленной едой. Его тело, привыкшее к физическим нагрузкам, требовало настоящей пищи.
Он распахнул холодильник. Внутри царил спартанский порядок. Он достал из морозилки пакет пельменей, быстренько вскипятил воду в кастрюле и высыпал туда замерзшие кружочки теста с мясом. Пока они варились, стоял у плиты, чувствуя прохладу кафеля под босыми ногами. Достал глубокую тарелку, выложил горку готовых, дымящихся пельменей, щедро залил их сметаной. Сел за кухонный стол и принялся есть быстро, почти не чувствуя вкуса, утоляя голод. Съел все до последнего.
Встал, помыл кастрюлю, тарелку и вилку, протер столешницу. Вынул из стиральной машины чистую одежду и аккуратно развесил ее на сушилке. Оценивающим взглядом окинул холодильник — сметаны осталось мало, яйца на исходе. Мысленно добавил это в список покупок на завтра.
Погасил свет на кухне и босыми ногами прошел по холодному полу в спальню. Рухнул на кровать лицом в подушку. Тело было тяжелым и ватным, сознание отключалось, не дав даже дотянуться до телефона. Он все равно проснется в шесть. Всегда просыпался. Последней смутной мыслью, пронесшейся в голове перед тем, как его накрыло волной беспамятства, было то, что завтра суббота. А в субботу он едет к сыну.
Глава 6.
Макар проснулся ровно в шесть, как и привык, без помощи будильника. Первые лучи осеннего солнца робко пробивались сквозь жалюзи. Размялся, сделал несколько простых упражнений, чтобы разогнать сон. Завтрак был быстрым и деловым: яичница с колбасой, бутерброд с сыром, кружка крепкого чая. Пока ел, проверил телефон — новых сообщений не было.
Час спустя он уже выезжал на загородное шоссе. Ехать предстояло примерно час. Он не включал музыку, предпочитая тишину и возможность просто подумать, оставив позади столичную суету.
Примерно на полпути он свернул на знакомую заправку. Заправил полный бак, а затем зашел в соседний супермаркет. Здесь он действовал по накатанной схеме. Взял тележку и уверенно направился по отделам. Сначала собрал пакет продуктов для своих родителей. Колбаса, сыр, консервы, хороший чай, коробка конфет. Небольшой, но практичный гостинец в знак благодарности за теплый прием и заботу о внуке. Потом перешел в другой отдел. Сын в этом году пошел в первый класс, и Макар, как и обещал, покупал ему школьные принадлежности. Он тщательно выбирал яркие обложки для тетрадей, новый набор цветных карандашей, красивый пенал и пачку плотного картона для уроков труда. Собирал все это с какой-то особенной, непривычной для себя нежностью, представляя, как глаза мальчика загорятся от таких подарков.
Расплатившись на кассе, он погрузил покупки в багажник и тронулся в путь. Оставшаяся часть дороги прошла быстрее. Мысли были уже там, впереди — о том, как обнимет сына на пороге родительского дома, как будет слушать его беглый, захлебывающийся рассказ о новой школе, учительнице и друзьях за общим столом. В эти моменты вся усталость, все тяготы службы и пустота московской квартиры отступали куда-то далеко-далеко. Оставалось только простое, ясное чувство — и ради него действительно стоило просыпаться.
Машина плавно остановилась у знакомого дома с резными наличниками и палисадником, где даже осенью алели поздние георгины. Родители уже ждали его на крыльце. Мать, прикрыв ладонью глаза от низкого солнца, первая бросилась к машине. Отец, солидный и неторопливый, шел следом, но по его лицу было видно, как он рад.
- Сыночек, наконец-то! — мать обняла Макара, пахнувшего дорогой и городом, потом отстранилась, чтобы снова посмотреть на него. — Совсем замотали тебя в столице-то, похудел!
- Ничего, мам, я в порядке, — он улыбнулся, ощущая тепло ее рук.
Пока он здоровался с отцом, дверь дома распахнулась, и на пороге, запыхавшийся и сияющий, появился его сын.
- Пап!
Мальчик прыгнул ему на шею. Макар подхватил сына, поднял на руки, и тяжесть, которую он носил в душе все эти недели, вдруг растаяла, уступив место простому, безраздельному счастью.
Весь день прошел в этой теплой, немного суетливой атмосфере родного гнезда. Пока мать хлопотала на кухне, готовя его любимые котлеты, Макар сидел с отцом и сыном в гостиной. Он вручил подарок — школьные принадлежности. Мальчик с восторгом принялся рассматривать каждый карандаш, каждую яркую обложку, тут же начав рассказывать о своем классе, первой учительнице и новых друзьях.
За обедом за большим столом, ломящимся от яств, пахло пирогами и детством. Отец расспрашивал о работе, мать подкладывала ему добавки, а сын то и дело трогал его за руку, словно проверяя, настоящий ли папа приехал или вот-вот исчезнет.
После еды они с отцом и сыном пошли в ближайший парк. День был ясным и прохладным. Они бродили по знакомым с детства аллеям, и сын бежал впереди, показывая свои «секретные» места. Макар смотрел на его спину, на отца, шагавшего рядом, и ловил себя на мысли, что здесь, в этом городе, в этом парке, время текло иначе. Оно было не валом дел и служебных отчетов, а в смене сезонов, в росте сына, в седине отца.
Вечером, укладывая сына спать, он сидел на краю кровати и слушал его сонное бормотание. Мальчик держал его за палец, словно боясь, что он уедет, пока он спит.
- Пап, а ты еще приедешь?
- Обязательно, — тихо ответил Макар, и это было единственным обещанием, в выполнении которого он не сомневался.
Спустя час он стоял на темном крыльце с отцом, курил и смотрел на уснувшую улицу.
- Ты там не пропадай совсем, — без упрека, по-мужски просто сказал отец. - Он растет. Мы всегда рады.
- Знаю, пап. Спасибо вам за все.
Пока сын засыпал в своей старой комнате, той самой, где когда-то жил сам Макар, он вышел на кухню, где мать заваривала чай. Отец, сняв очки, протирал стекла.
- Спасибо вам, — тихо сказал Макар, облокотившись о косяк. — Вы даже не представляете, как мне важно знать, что у Антошки здесь есть такой тыл.
Мать обернулась, в ее глазах блеснуло что-то теплое и влажное.
- Да что ты, сынок... Он же наш внук. Для нас это радость, а не обязанность.
- Я знаю. Но все равно. — Макар вздохнул. — И Ольге... и ее мужу спасибо. Ни разу не услышал отказа, когда нужно было забрать сына на выходные. Всегда шли навстречу.
Отец кивнул, снова надевая очки.
- Мужик он, говорят, неплохой. Не каждый на такое согласится — чтобы бывший муж чуть ли каждые выходные в доме появлялся. Уважать надо.
Это было правдой. Новый муж Ольги, Алексей, никогда не создавал проблем. Не ревновал, не пытался ограничить их общение и, что было самым важным для Макара, никогда не стремился занять его место в сердце сына. Он был просто хорошим человеком рядом с его матерью, и Макар был за это искренне благодарен. Он понимал, что такая ситуация — редкость. Часто разводы превращались в войну, где дети становились разменной монетой. Здесь же все, вопреки всему, сложилось на удивление по-человечески. Ольга не чинила препятствий, ее муж не устраивал сцен, а его родители были готовы в любой момент принять внука с распростертыми объятиями.
Он стоял и смотрел, как мать разливает чай по кружкам, как отец достает баночку с медом. И впервые за долгое время чувствовал не просто облегчение, а глубокую, тихую благодарность ко всем им. К родителям — за безусловную любовь. К Ольге и Алексею — за мудрость и отсутствие злобы. За то, что их общий сын рос в атмосфере, где его любили все, и ему не приходилось делить себя на части, разрываясь между враждующими лагерями. Это было бесценно. И ради этого стоило мириться с ночными дорогами, с усталостью и с вечным чувством раздвоенности между столицей и тем, что он по-прежнему называл домом.
Возвращаясь в Москву, он вел машину медленнее, чем субботним утром. В багажнике лежали пакеты с мамиными котлетами, пельменями, соленьями и вареньем, а в сердце — тихий покой и ощущение прочной нити, связывающей его с этим домом, с этими людьми. Это было чувство, которое никакие звания и служебные победы заменить не могли.
Глава 7.
Катя и Лена сидели в своем любимом уютном кафе, за столиком у большого окна. За окном медленно спускался вечер, зажигая огни в окнах напротив. Они пили кофе, вели тихую, спокойную беседу. За несколько месяцев их дружбы такие встречи стали для Кати островком настоящего, простого человеческого тепла.
Лена, перебирая ложкой пенку в своей чашке, вдруг подняла на подругу внимательный, чуть грустный взгляд.
- Кать, ты прости меня за вопрос, конечно, но... я не пойму. Почему ты тянешь-то? Ну, с замужеством, с отношениями. Не может же быть, чтобы не было ни одного достойного.
Катя уже привыкла доверять Лене, чувствуя ее искреннее участие. Она не стала отшучиваться или уходить в сторону, как делала это с другими.
- Ты знаешь, Лен... Не могу. Просто ни к кому душа не лежит. Все как-то... не то.
Лена, с ее природной проницательностью, мягко настаивала:
- Может... может, ты кого-нибудь любишь?
Катя замерла на мгновение, ее взгляд ушел куда-то вдаль, в темнеющее окно, за которым мелькали огни машин. Она тихо выдохнула, почти шепотом:
- Люблю. Почти с детства, с девчонок. Но он старше меня. И... давно женат.
Больше они не говорили на эту тему. Подруги допили кофе, разговор плавно перетек на что-то другое, но в воздухе повисла легкая грусть, исходившая от Кати.
Они не заметили, что за высокой спинкой мягкого дивана позади них сидел одинокий посетитель. Красивый, подтянутый мужчина в темной водолазке, на которого с интересом поглядывали официантки. Профессиональная привычка — всегда быть начеку, улавливать обрывки разговоров — машинально заставила его прислушаться. Он услышал тихий, полный тоски голос: «Люблю. С детства, с девчонок. Но он старше меня. И давно женат».
Он не придал этому значения. Просто еще одна женская драма, каких в городе тысячи. Он допил свой эспрессо, собираясь уходить, и поднял взгляд как раз в тот момент, когда две женщины встали из-за своего столика.
Одна из них — русоволосая, в элегантном пальто — повернулась к нему почти в пол-оборота, что-то говоря своей спутнице. И вдруг что-то дрогнуло в его памяти. Резко, как удар током. Черты лица, разрез огромных, чуть грустных глаз... Он видел это лицо десять лет назад. Оно принадлежало девочке-соседке, грустной Катьке, которую увезли. Он смотрел, не в силах отвести взгляд, пока она, не заметив его, вышла из кафе вместе с подругой и растворилась в вечерней толпе. Макар остался сидеть, словно парализованный. В ушах звенело. Обрывки фразы, которую он только что слышал, вдруг сложились в пугающую картину. «С детства, с девчонок... Старше... Женат...» Он медленно, с трудом перевел дыхание. Мир вокруг, только что такой привычный и понятный, внезапно перевернулся.
За окном кафе внезапно хлынул апрельский дождь — резкий, неожиданный, барабанивший по стеклам крупными тяжелыми каплями. Он обрушился на город, смывая пыль и размывая огни фонарей в длинные мокрые полосы.
Макар, заехавший перекусить в это кафе перед ночным дежурством, действительно бывал здесь часто. Удобное расположение, неплохой кофе и отсутствие лишних глаз — все, что ему было нужно. Но сегодня вечер здесь был нарушен. В ушах все еще стоял ее тихий голос, а перед глазами — повзрослевшее, но до боли знакомое лицо.
Он резко встал, оставив на столе деньги. Надел свою старую, потертую кожаную куртку, которая была с ним еще с провинциальной службы, и вышел на улицу. Резкий порыв ветра брызнул ему в лицо холодной дождевой водой. Он не стал поднимать воротник, давая влаге остудить разгоряченную кожу.
Быстрыми шагами он прошел к своему темно-серому внедорожнику «Ниссан», отпер его и тяжело опустился на водительское кресло. В салоне пахло кожей, кофе и дождем, принесенным с его куртки. Он не завел мотор сразу, сидя неподвижно и глядя сквозь запотевающее стекло на размытый мир за окном. Одна мысль билась в голове, как навязчивый ритм: «Катя... Она здесь. В Москве». Он резко повернул ключ зажигания, рычащий звук мотора нарушил тишину. Включил дворники, которые размазали по лобовому стеклу водяную пыль, превратив ночной город в калейдоскоп расплывчатых огней. Он отправился на работу. На дежурство, которое обещало быть долгим и напряженным. Но теперь у него в голове, поверх служебных планов и оперативных сводок, жил новый, странный и тревожный факт. Факт, который вдруг сделал огромный, безразличный город личным и тесным.
Все в это дежурство было так, как всегда, и в то же время — совсем не так. Все происходило будто сквозь толстое стекло. Привезли с трассы задержанных девушек, шумных и вызывающе ярких; их голоса, сливаясь в гомон, доносились из дежурки. Кого-то за разбой упекли в обезьянник — тот орал, стучал по решетке, потом внезапно стих. Дежурный состав сновал по коридорам, телефонные звонки разрезали воздух, пахло старым кофе и остывшей едой из столовой.
Макар механически выполнял привычные действия, но мысли его были далеко. Он видел перед собой огромные зеленые глаза, смотревшие в окно кафе. Слышал не бормотание задержанного, а тихий, ровный голос: «Люблю с детства...»
- Лаздовский, ты сегодня что, не в духе что ли? — крикнул через коридор молодой опер, проходя с пачкой бумаг. — Лицо мрачнее тучи!
Макар лишь молча кивнул в ответ и, отмахнувшись, прошел в свой кабинет. Дверь закрылась, отсекая часть шума. Он скинул кожаную куртку, повесил ее на вешалку и тяжело опустился в кресло за своим столом.
На столе ровными стопками лежали папки, ожидающие его внимания. Он собирался сегодня заняться бумажной волокитой — отчетами, рапортами, служебными записками. Рутинная работа, которая обычно позволяла упорядочить мысли. Но сегодня это не работало. Он взял первую папку, попытался вчитаться в строки, но буквы расплывались. Вместо служебных терминов в голове звучали простые, ранящие слова. «Старше... Женат...»
Он откинулся на спинку кресла, закрыл глаза. Перед ним снова встало ее лицо. Не девочки-подростка, каким он его помнил, а взрослой, красивой, утонченной женщины. И этот контраст между прошлым и настоящим, между ее признанием и его собственным неведением, сбивал с толку.
Он открыл глаза, с силой провел ладонью по лицу, словно пытаясь стереть наваждение. Бумаги ждали. Работа ждала. Здесь, в этих стенах, он был майором Лаздовским, и личным драмам здесь не было места.
Он снова взял в руки документ, заставил себя сконцентрироваться. Но где-то на глубине души уже понимал, что это дежурство будет долгим. И дело было не в работе.
Глава 8.
Отчет о расходовании оперативных средств плыл перед глазами, цифры и факты смешивались в бессмысленную кашу. Макар отодвинул папку и, откинувшись на спинку кресла, уставился в потолок. И тут, сквозь годы, его накрыло воспоминание. Яркое, как будто это было вчера. Тот самый день, когда он впервые увидел Катю не как соседскую девочку, а... по-другому. Он полный сил и планов, заскочил к Ольге и теперь выбегал из подъезда, опаздывая на дежурство. А она, тоненькая, как прутик, с длинной косой, наоборот, заходила внутрь. Они столкнулись в дверях.
- Ой! — испуганно ахнула она, отскакивая назад и поднимая на него широко распахнутые глаза.
И тут его как обухом по голове. Эти глаза... огромные, зеленые, не по-детски серьезные. «Ведьмины глаза», — мелькнула тогда у него дурацкая мысль. Она смутилась, прошептала «извините» и юркнула в подъезд, а он еще секунд десять стоял как вкопанный, чувствуя, как у него бешено застучало сердце и по спине пробежала странная, сковывающая волна. Симпатичная девчонка. Очень. Если бы она была чуть старше... Кто знает, как бы тогда все сложилось. Возможно, он бы не стал так торопиться с Ольгой, почувствовав эту внезапную, острую встряску. Но она была девчонкой, почти ребенком. А он — взрослым парнем, у которого была невеста. Он отогнал эти мысли, как неправильные, и постарался забыть.
А потом... потом случилась та страшная авария. Ее родители погибли. Он помнит, как видел ее в те дни — бледную, прозрачную, с еще более огромными глазами, в которых застыла пустота. Она стала тенью, призраком. И вскоре приехал тот самый младший брат ее отца, пахнущий деньгами и другим миром, и увез ее. Ее тень исчезла из его жизни так же внезапно, как и появилась, оставив лишь смутное, щемящее чувство чего-то не случившегося.
Он провел рукой по лицу, снова очутившись в своем кабинете. Гул дежурной части за стеной вернул его в реальность. Все эти годы он почти не вспоминал о ней. А она... она, выходит, пронесла это через целое десятилетие. «Люблю с детства». Эти слова теперь жгли изнутри, придавая тому давнему мимолетному впечатлению невероятный, огромный вес.
А потом его ударила мысль. С такой простотой и ясностью, что он даже усмехнулся сам себе, горько и беззвучно. С чего он вообще решил, что это о нем? С чего он взял, что именно он — тот самый «старший» и «женатый», кто все эти годы живет в ее сердце? Мало ли в жизни у этой красивой, взрослой женщины могло быть увлечений, встреч, драм? Возможно, она говорила о ком-то из московских знакомых, о коллеге, о случайной встрече. Он был для нее всего лишь парнем соседки из далекого прошлого, эпизодом, который она, скорее всего, и не вспоминала. Эта отрезвляющая мысль принесла странное облегчение, смешанное с… с чем? С разочарованием? Нет, скорее, со стыдом за собственную самонадеянность. Он уже собрался с новыми силами взяться за отчет, как в кабинет резко заглянул дежурный.