Читать онлайн Дневник одного класса бесплатно

Сегодня ко мне пришли двадцать три человека ростом примерно метр с кепкой.

С бантиками, галстуками, огромными букетами и портфелями, которые весили почти столько же, сколько их владельцы.

Некоторые смотрели на меня с доверием.

Некоторые – с подозрением.

Один мальчик смотрел так, будто уже понял, что назад дороги нет.

– Здравствуйте, дети! – бодро сказала я.

– А вы наша учительница? – уточнила девочка с двумя белыми бантами.

– Да.

– А навсегда?

Это был сложный вопрос для девяти утра.

В первом классе дети ещё не умеют притворяться.

Если им страшно – они плачут.

Если им интересно – они спрашивают.

Если им что-то не нравится – об этом знает весь класс.

Один мальчик сразу предупредил:

– Я читать умею, но не люблю.

Другой честно сообщил:

– Я писать буду медленно. Очень. Чтобы красиво.

А девочка на первой парте подняла руку и серьёзно спросила:

– А если я захочу домой, вы меня отпустите?

Пока я вдохновенно рассказывала, что такое школа, зачем нужен дневник и почему нельзя есть пластилин, в классе вдруг стало подозрительно тихо.

Я осторожно прошла между рядами. На третьей парте лежал Искандер. Не сидел.

Не задумался.

А именно лежал. Щёчкой на тетради. Ресницы – на полстраницы.

– Искандер… – тихо позвала я.

Ноль реакции.

Сосед по парте шёпотом доложил:

– Он в садике тоже иногда засыпал.

Класс оживился.

– Он устал от знаний!

– Ему тяжело быть самым маленьким!

– Он, наверное, встал в пять утра!

Я осторожно коснулась его плеча.

Искандер открыл глаза, посмотрел на меня совершенно ясным взглядом и спросил:

– Уже каникулы?

Класс взорвался смехом.

– Нет, – ответила я. – Это только начало.

Он подумал, кивнул и честно сказал:

– Тогда можно я ещё чуть-чуть полежу?

И вот в этот момент я поняла: этот учебный год будет долгим.

Очень долгим.

Потому что если в первый день у нас уже есть человек, который пытается ускорить каникулы – значит, скучно точно не будет. А Искандер с того дня стал главным специалистом по внезапному «режиму энергосбережения».

И самым маленьким, но совсем не самым тихим учеником нашего первого класса.

Иногда дети приходят в школу не с портфелем, а с целым характером.

С таким – что сначала не знаешь, где у него кнопка «выключить», а потом понимаешь – её просто нет.

Когда-то давно я учила его отца.

Того самого – вихрастого, непоседливого мальчишку с последней парты.

И вот однажды он сам встал у меня на пороге – уже взрослый, серьёзный, с морщинками у глаз. Рядом – маленький сын, насупленный, с огромным рюкзаком за спиной.

– Людмила Николаевна, – сказал папа сразу, – он непростой ребёнок. Он с характером.

Я улыбнулась:

– Ладно. Разберёмся.

Сколько раз я это говорила в жизни…

Каждый раз уверенно.

И каждый раз – как в первый.

Трудовые будни начались буквально с первых дней.

И характер проявился сразу.

Искандер был своевольный. Не злой – нет. Просто… привыкший, что мир крутится вокруг него.

Видно было – единственный внук. Любимчик.

Бабушка с дедушкой его обожали, баловали, исполняли любое «хочу».

Никаких «нельзя». Никаких «подожди». А тут – школа. Двадцать три человека.

Один учитель. И правила.

Подними руку.

Сиди тихо.

Подожди очередь.

Нельзя бегать.

Нельзя кричать.

Для него это была чужая планета. Ему было всего шесть. Остальным – по семь.

Эта разница вроде бы смешная, а на самом деле – целая пропасть.

Он уставал быстрее всех.

К третьему уроку глаза стекленели, плечи опускались, карандаш выпадал из рук.

А потом… слёзы. Сначала тихо. Потом навзрыд.

– Я хочу домой…

– Отпусти меня домой…

Так по-детски, так отчаянно, что сердце сжималось.

Иногда он просто клал голову на парту и плакал.

Не капризно. А от усталости.

Будто мир оказался слишком большим.

Я гладила его по спине, уговаривала, поила водой, выводила в коридор «подышать».

Но были дни, когда ему становилось особенно обидно.

Тогда он поднимал на меня мокрые глаза и вдруг спрашивал:

– Ты меня любишь?

Я сначала даже терялась.

– Искандер, к учителю надо обращаться на «вы»…

Но он не слышал.

Слёзы размазывал кулаками по щекам и почти кричал:

– Люби меня! Люби меня!

И в этот момент он был не ученик.

Не «трудный ребёнок».

А просто маленький испуганный мальчик.

Я вдруг поняла.

Наверное, дома, когда он плакал, бабушка обнимала его и говорила:

«Люблю тебя. Не плачь».

Вот он и ждал тех же слов.

Тех же волшебных.

И мне приходилось говорить.

Тихо, почти шёпотом:

– Люблю тебя, люблю… Не плачь. Всё хорошо.

Он подходил вплотную, утыкался лбом мне в плечо.

Я вытирала ему слёзы платком. И только тогда он успокаивался.

Возвращался за парту. Садился. Будто ничего и не было.

Иногда я смотрела на него и думала: сколько же в детях хрупкости.

Мы, взрослые, видим «характер», «упрямство», «невоспитанность».

А там – просто усталость. Страх. И отчаянная потребность, чтобы кто-то сказал:

«Я рядом. Я тебя люблю».

Прошёл год.

Он подрос, окреп, стал смелее, реже плакал.

Но до сих пор, когда вспоминаю его маленькую фигурку у доски и эти заплаканные глаза, внутри что-то щемит.

Иногда учитель – это не про уроки.

Иногда учитель – это просто человек, который в нужный момент должен сказать чужому ребёнку:

– Люблю. Не плачь.

И этого оказывается достаточно.

Первый урок физкультуры в первом классе – это не спорт.

Это серьёзное испытание на выносливость учителя.

По расписанию физкультура была вторым уроком. На перемене дети достали из пакетов спортивную форму. Она блистала новизной.

– У меня костюм из торгового центра! – гордо сообщил Мирон, расправляя плечи.

– А у меня с тремя полосками! – перебил его Ерасыл. – Настоящими!

– А у меня кроссовки светятся! – София демонстративно топнула ногой, и подошва радостно замигала, как новогодняя гирлянда.

Искандер молча стоял в стороне. На нём был костюм, в котором он слегка утопал. Рукава начинались где-то у локтей, а заканчивались примерно на уровне ладони.

– Мне на вырост, – спокойно пояснил он. – До одиннадцатого класса.

Переодевание началось бодро. Закончилось… не сразу.

– А у меня шнурок убежал!

– А у меня молния зажевала кофту!

– А у меня левый кроссовок не хочет быть левым!

Через пять минут стало понятно: половина класса умеет бегать, но не умеет завязывать шнурки.

Я пока была ещё спокойна.

– Ногу сюда. Нет, не так. Это не бантик, это морской узел.

Я методично завязывала шнурки каждому по очереди. Потом застёгивала замочки. Потом искала потерянные носки.

Наконец, все одеты.

– Встали парами!

Дети начали выбирать друзей.

– Я с ним не буду, он толкается!

– А я хочу с Софией, у неё кроссовки светятся!

Через десять минут пары были сформированы. Примерно.

Пошли в спортзал. Шли гордо, как олимпийская сборная.

В спортзале началось новое испытание.

– Строимся по росту!

Это задание оказалось философским. Каждый считал себя средним.

– Я не маленький!

– Я не большой!

– А почему Искандер опять последний?

Искандер стоял в конце строя и выглядел так, будто его туда поставили специально для симметрии.

– Рассчитайтесь по порядку!

– Первый!

– Второй!

– Пятый!

Счёт продвигался медленно, но уверенно. Дети путались, начинали заново.

Наконец очередь дошла до Искандера.

Он расправил плечи, глубоко вдохнул и торжественно произнёс:

– Расчёт окончен!

И в этот момент прозвенел звонок.

Звонок прозвенел так бодро, будто всё это было спланировано.

В зале повисла тишина.

– В смысле?.. – первым очнулся Мирон.

– Мы даже не побегали!

– А в кошки-мышки?!

– Я только разогрелся! – возмутился Нурсултан, который всё это время стоял.

Искандер философски заметил:

– Я же говорил, можно было ещё чуть-чуть полежать.

Деваться было некуда. Строй распался, и процесс пошёл в обратную сторону.

Снова раздевалка.

– Где мой второй носок?

– Это не моя кофта!

– А кто надел мою футболку задом наперёд?

Переодевание заняло ровно столько же времени, сколько и первый этап.

Когда дети наконец вернулись в класс, урок физкультуры официально закончился.

– Это была разминка, – серьёзно подвёл итог Мирон.

– Разминка чего? – спросила София.

– Терпения, – ответил Искандер.

И вот тогда я поняла:

в первом классе даже физкультура – это тренировка.

Правда, не мышц.

А организованности.

И она у нас ещё в стадии формирования.

Шла Масленичная неделя – шумная, вкусная, с блинами, вареньем и обязательными разговорами о том, что весна уже на пороге.

На уроке рисования я вдохновенно рассказывала детям про старинный обряд – сжигание чучела зимы.

– В конце недели, – начала я таинственным голосом, – люди мастерят большое соломенное чучело. Надевают на него старую юбку, платок, иногда рисуют лицо. Ставят на площади или у реки. Вокруг водят хороводы, поют песни, угощаются блинами. А потом…

Дети замерли.

– А потом чучело поджигают!

Я живописала, как пламя поднимается вверх, как искры летят в небо, как все кричат: «Прощай, зима!», как вместе с огнём уходит холод, метели и тёмные вечера. Пепел иногда развеивают по полю – «на хороший урожай».

– Мы тоже были на речке! – закричал Мишка.

– И я видела! Оно горело большое-большое! – добавила Адели.

– А почему не сжигают весну? – деловито спросил Мирон.

– Или лето? – подхватила Мия.

Начался град вопросов.

– Потому что весну встречают, а не провожают, – объяснила я.

– А если весна будет холодная? – не унимался Хасан.

– Тогда мы её просто… попросим быть потеплее, – дипломатично ответила я.

Постепенно разговор стих. Класс погрузился в рабочую тишину.

Дети с усердием рисовали чучело. Кто-то выводил огромный костёр алыми и оранжевыми штрихами. Кто-то старательно прорисовывал соломинки. У некоторых чучело получалось весёлым, почти улыбающимся. У других – величественным, как настоящая королева зимы в сарафане.

Карандаши шуршали. Краски пахли гуашью.

И вдруг в этой тишине раздался тихий всхлип.

Я насторожилась.

– Что случилось? Кто плачет?

Дети обернулись.

– Это Мирослава…

Я подошла к её парте. На листе аккуратно было нарисовано чучело – с голубыми глазами и снежинками вокруг.

– Почему ты плачешь, Мирослава?

Девочка всхлипнула:

– Мне зиму жалко…

Кто-то тихонько хихикнул.

– Да это же неправда! Это понарошку! – уверенно сказала София.

– Это же чучело! – засмеялся Мирон.

– Всё равно жалко… – уже почти рыдала Мирослава. – Она же старалась… снег делала… Новый год…

В классе стало неловко тихо.

И тут вдруг Сабыржан поднял руку:

– А давайте не будем её сжигать.

– Как это? – удивились дети.

– Давайте нарисуем, что она не сгорела, а превратилась в облачко. И улетела отдыхать до следующего года.

Мирон задумался:

– Точно! Она просто уезжает в отпуск!

– В Антарктиду! – крикнул кто-то с последней парты.

Смех прокатился по классу. Даже Мирослава улыбнулась сквозь слёзы.

– Хорошо, – сказала я. – Тогда сегодня у нас не сожжение, а… торжественные проводы зимы в отпуск.

И на рисунках вместо грустного огня появились облака, снежинки с чемоданами и даже самолёт с надписью «До декабря!».

А Мирослава аккуратно дорисовала своей зиме солнечные очки и маленький билет в один конец.

Так мы в тот день никого не сжигали.

Мы просто научились провожать – с благодарностью.

По русскому языку задали, казалось бы, простое домашнее задание: распределить имена прилагательные по категориям – цвет, форма, время.

Милена с мамой уселись за стол. Тетрадь открыта, ручка готова, чай остывает.

– «Летний», – читает мама. – Это время года. Значит, это прилагательное относится ко времени.

Милена нахмурилась. Очень серьёзно. Даже карандаш отложила.

– Нет, – уверенно сказала она. – Это цвет.

Мама удивилась: – Цвет? Милена, «летний» – это когда? Летом!

– Нет, – спокойно отвечает Милена. – Летний – это зелёный. И жёлтый. И немного голубой.

– Объясни, пожалуйста, – мама уже улыбается.

И тут началось.

Милена – девочка творческая. Она рисует так, что даже учительница говорит: «У неё краски разговаривают». Для неё мир – это палитра.

– Вот смотри, – говорит она и берёт альбом. – Лето – это ярко-зелёная трава. Это жёлтое солнце. Это голубое небо. Это розовые закаты. Когда я слышу «летний», я сразу вижу цвет. Он тёплый. Он светится. Он пахнет клубникой.

Мама слушает и уже не спорит.

– А зима – это белый и голубой, – продолжает Милена. – Осень – оранжевая и коричневая. Весна – нежно-зелёная. Значит, «летний» – это тоже цвет. Просто большой. Смешанный.

– Но в учебнике… – осторожно начинает мама.

– В учебнике написано правильно, – перебивает Милена. – Но у меня в голове по-другому. Я сначала вижу цвет, а потом уже думаю про время.

Мама посмотрела на дочку, на её яркие рисунки, где солнце всегда чуть теплее обычного, а трава чуть зеленее настоящей.

– Хорошо, – сказала она. – Запишем, что ко времени. Но в скобках можно написать: «цвет настроения – лето».

Милена довольно улыбнулась.

В тетради задание было выполнено правильно.

А в душе у Милены «летний» навсегда остался цветом – самым тёплым в её палитре.

В нашем классе есть одна очень серьёзная личность.

Зовут её София.

Она маленького роста, но с очень огромным голосом.

И с талантом быть в курсе абсолютно всего.

Иногда мне кажется, что если бы в классе вдруг упала скрепка, София бы первой подняла руку и доложила:

– Это произошло в 10:42. Скрепка принадлежала Адильхану. Упала случайно. Свидетели – три человека.

Голос у неё такой, что я часто шучу:

– София, подожди, я сейчас найду кнопку, которая уменьшает громкость твоего голоса!

Она смотрит на меня серьёзно и отвечает:

– У меня нет кнопки. Просто я так говорю.

И правда. Говорит она всегда уверенно. Громко. Чётко. Как настоящий прокурор.

Если я спрашиваю: – Кто шушукается?

София, не оборачиваясь, громогласно объявляет:

– Это Нурсултан и Алижан. Начали три минуты назад.

Причём мальчики сидят сзади.

Очень сзади.

Почти в другом часовом поясе.

У неё будто глаза на спине.

А может, ещё и по бокам.

Кто вошёл?

Кто вышел?

Кто упал?

Почему упал?

Кто не пришёл?

София знает всё.

– А почему сегодня нет Даши? – как-то спросила я.

– У неё, скорее всего, температура, – уверенно ответила София. – Вчера она чихнула два раза.

– Ты врач? – спрашиваю.

– Нет. Наблюдательная.

Если точно не знает – версия всё равно будет готова.

– Его нет, потому что он, наверное, уехал к бабушке. Или заболел. Или забыл, что сегодня школа.

Мы однажды всем классом тихонько обсудили и дали ей прозвище – Прокурор.

София не обиделась.

Она сказала:

– Это ответственная должность.

И с тех пор, когда в классе происходит что-то загадочное, дети шепчут:

– Сейчас София разберётся…

А я иногда думаю: если когда-нибудь в школе откроют должность «Главный по порядку и справедливости», конкурс можно не объявлять.

Прокурор у нас уже есть.

Как только дети уходили из класса домой, дверь едва успевала закрыться – и в кабинет стремительно влетала тётя Света.

В одной руке – швабра.

В другой – ведро с тряпкой.

В глазах – решимость.

– Ну что это такое?! – начинала она почти ежедневно. – Бумаги! Огрызки! Крошки! Как будто стадо ёжиков тут обедало! Скоро кошек находить начну!

(Кошек, к счастью, пока не находили. Но тётя Света была к этому морально готова.)

Мы с Мией слушали это не один раз.

И однажды переглянулись.

– А что если… – задумчиво сказала Мия.

– …сделать проект? – продолжила я.

Так родилась идея социального проекта «Раздельный сбор мусора в нашем классе».

Пока я продумывала организацию, Мия взялась за теорию.

Она ходила по школе с серьёзным видом исследователя:

– А сколько примерно фантиков выбрасывает один ученик в день?

– А если умножить на 25 человек?

Мия даже провела мини-наблюдение:

– Основной поток мусора приходится на вторую перемену. Причина – булочки.

Она составляла таблицы, рисовала схемы, делала выводы:

«Если направить бумагу в одну сторону, пластик – в другую, а огрызки – в третью, тётя Света будет счастлива».

И вот настал торжественный день.

Я принесла в класс три урны, сделанные из картонных ящиков и аккуратно обклеенные цветной бумагой.

Зелёная – «Бумага».

Синяя – «Пластик».

Жёлтая – «Пищевые отходы».

На каждой – крупное обозначение.

Дети заходили в класс и останавливались.

– А это что?

– Это нам?

– Это навсегда?

Началась настоящая экологическая революция.

Теперь никто не бросал бумажку под парту.

Наоборот!

Каждый нёс её торжественно, как олимпийский факел.

Малейшая бумажечка – в зелёную урну.

Стаканчик – в синюю.

Огрызок – в жёлтую.

Некоторые даже начали… стараться.

– Я не доем яблоко, чтобы проверить систему! – заявил Марк.

Искандер отличился особенно.

Он нёс: крышечку от бутылки, половинку салфетки,сломанную палочку от чупа-чупса, загадочный кусочек пластилина (который не приняли ни в одну категорию).

– Это органика? – серьёзно спрашивал он.

К концу дня урны выглядели так, будто участвовали в соревновании. Мы не уходили домой и ждали тётю Свету, чтобы посмотреть на её реакцию.

Тётя Света привычно открыла дверь с готовностью к борьбе…

и замерла.

Пол – чистый.

Под партами – пусто.

Никаких фантиков.

Никаких огрызков.

Только три яркие урны гордо стояли у стены.

Тётя Света медленно обошла их.

Заглянула в одну.

В другую.

В третью.

– Это что ещё за цивилизация? – осторожно спросила она.

– Раздельный сбор мусора! – хором ответил класс.

Тётя Света поставила ведро.

Посмотрела на нас.

И впервые за долгое время сказала:

– Ну… вот это я понимаю. Люди растут.

С тех пор в класс она уже не «влетает».

Она заходит.

И иногда даже улыбается.

А мы с Мией чувствуем себя почти экологическими супергероями.

Большая перемена в начальной школе – это не просто перемена.

Это стихийное бедствие районного масштаба.

На втором этаже начального крыла – пять кабинетов.

В каждом – по двадцать пять человек.

Пять умножить на двадцать пять… Правильно. Сто двадцать пять маленьких, энергичных, громкоголосых граждан одновременно выпускаются в коридор.

И начинается.

Кто-то мчится так, будто опаздывает на последний поезд.

Кто-то догоняет «самого быстрого в мире человека». Искандер просто летит по воздуху.

Двое уже спорят, кто кого первый «нечаянно» толкнул.

Трое играют в салочки, не подозревая, что в салочках участвует весь этаж.

Шум стоит такой, что кажется – сейчас задрожат стены, и портреты на стенах начнут моргать.

Дежурные учителя стоят стратегически расставленные – как спасатели на бурной реке.

Мы не можем остановить поток.

Мы можем только регулировать течение.

– Не бежим!

– Аккуратнее на повороте!

– Стоп! Там лестница!

– Поднимаемся по правой стороне!

Где-то раздаётся характерное «шлёп!» – кто-то проверил прочность пола.

Тут же подбегает группа поддержки:

– Ты живой?

– А больно?

– А кровь есть?

К счастью, чаще всего – только обида и слегка пострадавшее самолюбие.

И вот в разгар этого апокалипсиса, когда шум достигает высшей точки, когда кажется, что ещё немного – и нас услышат на первом этаже, я вдруг замечаю…

Посреди коридора стоит Даша.

Не бежит.

Не кричит.

Не спасается от летящих рюкзаков.

Стоит.

А потом медленно поднимается на цыпочки.

Руки плавно поднимаются вверх.

Голова чуть наклонена.

И она… танцует.

Настоящая маленькая балерина посреди урагана.

Даша вообще у нас особенная. Самая спокойная девочка в классе. Её никогда не слышно. Она не спорит, не перебивает, не жалуется. Прилежная, аккуратная, тихая – как утренний лучик солнца.

А тут – коридор гудит, дети носятся, кто-то только что чуть не устроил столкновение века, а Даша плавно делает поворот.

И что удивительно – её никто не задевает.

Как будто вокруг неё образовался невидимый круг тишины.

Я смотрю на неё – и вдруг понимаю, что шум исчез.

По крайней мере для меня.

Вместо криков и топота мне начинает казаться, что звучит музыка. Тихая, лёгкая, как в театре. И вот уже не коридор школы, а сцена. Не перемена, а спектакль.

Она медленно опускает руки. Делает крошечный поклон – то ли воображаемой публике, то ли просто самой себе.

Звонок.

Магия рассеивается.

Сто двадцать пять человек организованно (ну… почти организованно) возвращаются в кабинеты.

После урока я подхожу к Даше.

– Даша, ты так красиво танцевала.

Она смотрит на меня серьёзно, как взрослый человек, и спокойно отвечает:

– Да. Я когда вырасту, я буду барелина.

И произносит именно так: «барелина».

Без сомнений.

Без лишних слов.

Как будто это уже решено.

И я вдруг подумала:

если человек может найти музыку посреди школьной перемены —

то у него обязательно всё получится.

Подготовка к новогоднему карнавалу шла полным ходом.

Дети обсуждали костюмы ещё за две недели:

– Я буду снежинкой!

– А я – пиратом!

– А я – человеком-пауком!

– Только никому не говори!

И при этом весь класс уже знал, кто будет кем.

Секретность была примерно на уровне государственной тайны… в первом «Г».

Наконец наступил тот самый день.

Уроков нет. Настроение – на максимум.

Дети приходят за час до начала: пакеты шуршат, мишура блестит, крылья путаются, шпаги теряются.

А я решила устроить сюрприз.

Надела длинное чёрное платье, парик с длинными чёрными волосами, чёрные карнавальные очки…

Посмотрела в зеркало – и сама себя не сразу узнала.

«Ну что ж, – подумала я, – проверим силу маскировки».

Пришла в класс пораньше, села за стол и стала ждать.

Дверь тихонько приоткрывается.

В щёлку просовывается Алисия. Смотрит. Замирает. Исчезает.

Снаружи шёпот:

– Людмилы Николаевны нет…

– Там какая-то другая учительница сидит…

Через секунду появляется Мия.

Смотрит пристально.

Снова исчезает.

– А где же Людмила Николаевна?..

Я уже не выдержала:

– Проходите, девочки, не стесняйтесь.

Дверь открывается шире. Они заходят осторожно, как в кабинет к директору.

Смотрят на меня.

Голос – вроде мой.

Интонация – тоже.

А лицо… подозрительное.

Подошли поближе. Прищурились.

Позже они признались:

– Мы вас по губной помаде узнали!

Вот она – сила фирменного стиля.

Но самое интересное началось потом.

Мне нужно было пройти по коридору.

И тут начался настоящий социальный эксперимент.

Коллеги смотрят искоса.

Кто-то вежливо кивает.

Кто-то оценивающе осматривает – мол, чья это родительница такая загадочная?

В тот день в школе действительно было много родителей – помогали детям надевать костюмы. Так что я идеально вписалась в «родительскую делегацию».

И вот идёт навстречу директор.

Очень вежливо улыбается:

– Здравствуйте.

И проходит мимо.

Не узнала.

Я шла дальше и еле сдерживала смех.

Заходят родители моего класса. Останавливаются. Смотрят. Косо поглядывают.

Наверное, думают:

«Кто это тут стоит? Может, новая учительница? Или мама из параллельного класса?»

И только стоило мне сказать:

– Здравствуйте! Проходите, пожалуйста!

Как лица мгновенно менялись.

– Ой! Это вы?!

Оказывается, всё действительно просто.

Надень парик.

Добавь тёмные очки.

Смени причёску.

И всё – тебя не узнаёт ни класс, ни коллеги, ни даже директор.

Точно как в индийском кино: герой прячет лицо за очками – и никто не догадывается, что это он.

С тех пор я знаю:

учитель – это не просто профессия.

Это ещё и талант перевоплощения.

Даниса была самой маленькой девочкой в классе. Самой маленькой – но, как позже выяснилось, с очень "большим" характером.

1 сентября, когда все дети дружно встали поприветствовать учителя, я вдруг заметила одну сидящую макушку.

– Даниса, а ты почему не встаёшь? – строго спросила я.

Из-за парты медленно поднялись большие серьёзные глаза.

– Я стою, – с возмущённым видом ответила девочка.

Класс прыснул. Я тоже едва сдержалась. Действительно стояла. Просто… не очень высоко.

Первые недели Даниса очень скучала по дому. Каждое утро она заходила в класс с видом человека, которого несправедливо отправили в далёкую экспедицию. Вздыхала. Смотрела в окно. Иногда спрашивала:

– А уже скоро домой?

Но стоило прозвенеть звонку с последнего урока – происходило настоящее превращение. Глаза начинали светиться, спина выпрямлялась, и Даниса превращалась в стремительный вихрь.

Она вприпрыжку мчалась к шкафчикам.

А возле раздевалки в это время происходило нечто неописуемое. Дети толпились, как пассажиры последнего автобуса перед каникулами. Куртки путались рукавами. Шапки падали. Кто-то искал свой шарф. Кто-то надевал чужую шапку и уверял, что «она просто похожа». Рюкзаки цеплялись молниями друг за друга. Один мальчик однажды вышел с двумя варежками… но обе – левые.

В центре этого хаоса внезапно появлялось счастливое лицо Данисы.

Каким-то образом она всегда выныривала из толпы с полной экипировкой: куртка, шапка, шарф – всё аккуратно сложено на руках. С видом покорителя Эвереста она торжественно шествовала ко мне.

– Одевайте меня.

И это не было просьбой. Это было распоряжение.

Хотя прекрасно умела одеваться сама! Более того, делала это быстрее половины класса. Но, видимо, ей хотелось, чтобы её одевала именно учительница. Она терпеливо стояла, поднимая руки, как маленький генерал перед парадом.

– Даниса, ты же сама можешь, – осторожно говорила я.

– Могу, – соглашалась она. – Но вы лучше.

И спорить с этим аргументом было невозможно.

При этом, несмотря на свой миниатюрный рост, Даниса обладала удивительной способностью наводить порядок в классе.

Если кто-то начинал шуметь, она разворачивалась и строго говорила:

– Тихо! Мы работаем.

Если мальчики спорили из-за карандаша:

– Делим по-честному. По две минуты.

Если кто-то забывал поднять стул после уроков:

– Стул! На место!

И что удивительно – её слушались.

Однажды я наблюдала сцену: два рослых мальчика пытались решить, кто дежурный. Спор разгорался. Даниса подошла, упёрла руки в бока и сказала:

– Сейчас я решу.

Через тридцать секунд дежурные были назначены, тряпка выдана, доска вытерта.

– Спасибо, Даниса, – улыбнулась я.

– Обращайтесь, – серьёзно кивнула она.

И я поняла одну важную вещь.

Дело ведь совсем не в росте. Дело в характере.

– У вас новенький, – сказала мне секретарь, как только я вышла из отпуска.

Я взяла личное дело, украдкой посмотрела на фото. Симпатичный мальчик: светловолосый, сероглазый, с таким выражением лица, будто он уже что-то задумал… и это «что-то» явно не про тихое поведение на уроках. Зовут Марк.

Родители переехали и перевели сына в нашу школу – поближе к дому.

1 сентября Марка привела мама. Прошла торжественная линейка, классный час ко Дню знаний. Марк присматривался к одноклассникам, одноклассники – к Марку. Впрочем, совсем уж одиноким он не был: выяснилось, что у него есть знакомые – Мирон и Владислав. У них рядом дачи, и летом они иногда вместе гоняли мяч и строили шалаши.

Освоился Марк быстро. Даже слишком быстро.

Уже 2 сентября он чувствовал себя как рыбка в воде. Девочки смотрели на него заворожённо, мальчики старались повторять каждое его движение – от походки до манеры поправлять чёлку. Он был обаятельный. Шутил на каждом шагу, придумывал игры прямо на перемене и даже… во время урока.

Он был весь как на шарнирах. Казалось, внутри у него не сердце, а дюраселовская батарейка. Причём повышенной мощности.

Что бы где ни случилось – это Марк.

На уроке математики внезапно «сам по себе» поехал по ряду пенал? Марк проверял «законы физики».

На чтении кто-то изобразил голосом всех персонажей сказки? Конечно, Марк.

На физкультуре мяч каким-то невероятным образом оказался на шкафу? Марк «проверял высоту потолков».

Однажды он так убедительно изобразил школьный звонок, что половина класса встала и направилась к двери.

Учителя, не успев выйти с урока, только качали головой: – Ах, этот Марк…

Были испробованы все методы воспитания.

Вызывали маму.

Вызывали папу.

Приходила завуч с суровым лицом и строгими очками.

Фамилия Марка регулярно появлялась в дисциплинарной книге – так часто, что, кажется, книга начала узнавать её по почерку.

У Марка, к слову, была одна особенность.

Ему обязательно нужно было что-то крутить в руках.

Если в руках оказывалась ручка – она раскручивалась на составные части быстрее, чем я успевала сказать «Марк…». Пружинка – в одну сторону, колпачок – в другую, корпус – куда-то под парту. Через пять минут ручка уже не писала. Через десять – не существовала как явление природы.

Если ручки не было – в ход шла линейка.

Линейкой он задумчиво «пилил» край парты, будто собирался построить себе отдельный кабинет прямо посреди урока.

Если забрать и линейку – начинал щёлкать замком портфеля.

Забрать портфель – вертел дневник.

Один раз он умудрился разобрать механический карандаш и собрать его… но уже с лишней деталью.

– Марк, – вздыхала я. – Ты инженер?

– Пока нет, – серьёзно отвечал он.

И вот этот человек попросился сидеть с Маргаритой.

Нужно сказать, что Маргарита была не просто красавицей. У неё были длинные светлые кудри, аккуратная осанка, спокойный взгляд. Но главное – у неё было удивительное качество: рядом с ней становилось тихо.

Она говорила негромко, но так, что её слушали.

Она смеялась – и смех был не громкий, а какой-то уютный.

Она никогда не суетилась и не делала резких движений.

Я разрешила.

На войне, как известно, все методы хороши.

И вот на первом же уроке я приготовилась к привычному концерту «Разборка ручки в трёх действиях».

Но… ручка осталась целой.

Марк сидел, аккуратно положив обе руки на парту. Иногда он всё-таки начинал крутить ручку… но Маргарита тихо накрывала её своей ладонью и спокойно говорила:

– Она сломается.

И всё.

Никаких нотаций.

Никаких «перестань немедленно».

Просто: «Она сломается».

И Марк останавливался.

Позже я поняла причину его восторга.

Маргарита разрешала ему держать… её маленький брелок-звёздочку, который висел на пенале. Мягкий, силиконовый, на резиночке. Его можно было крутить, растягивать, вертеть – и он не ломался.

– Это антистресс, – объяснила она. – Я им тоже кручу, когда волнуюсь.

И Марк крутил звёздочку.

Тихо.

Без разрушений.

Без распила мебели.

Более того – он стал следить, чтобы её вещи никто не трогал. Один раз так строго посмотрел на Владислава, потянувшегося к пеналу Маргариты, что тот мгновенно передумал.

Теперь, если в классе стояла тишина, я знала:

Марк сидит рядом с Маргаритой… и аккуратно крутит звёздочку.

Иногда для педагогического чуда нужна не дисциплинарная книга.

А маленький силиконовый антистресс и девочка, которая умеет говорить спокойно.

В первом классе есть удивительный закон.

Называется он «Цепная реакция первоклассников».

Стоит случиться чему-то одному – и всё… процесс запущен!

Урок математики. Тишина. Учитель объясняет примеры.

Ерасыл поднимает руку:

– Можно выйти? Очень срочно!

– Иди, – разрешает учитель.

Ерасыл выходит.

Через три секунды руку поднимает Адильхан:

– А можно я тоже? Мне тоже… очень срочно.

– Только что было не срочно, – удивляется учитель.

– А сейчас стало! – честно отвечает Адильхан.

Тут встаёт Адели:

– И мне надо. Я терпела, но больше не могу!

Мирослава, глядя на всех, начинает ёрзать:

– А можно и я? На всякий случай…

Через минуту половина класса уже «очень срочно» хочет выйти.

Учитель вздыхает:

– Ребята, у нас что, сигнал тревоги прозвучал?

На следующем уроке Искандер вдруг драматично хватается за горло:

– Я засыхаю… Мне срочно нужна вода!

– Иди попей, – разрешает учитель.

Искандер выходит, а через секунду в классе начинается шёпот:

– Я тоже пить хочу…

– И я!

– А я вообще с утра воды не пил!

Адеми торжественно объявляет:

– Я чувствую, как во мне пересыхает пустыня!

Самира добавляет:

– У меня губы уже трескаются!

Мирослава шепчет:

– Я слышу, как во мне хрустит песок…

Учитель смотрит на них:

– Интересно… пять минут назад вы были бодрые и увлажнённые дети.

Однажды у Ерасыла действительно заболел живот. Его отпустили домой.

Класс проводил его сочувственными взглядами.

Через десять минут…

Мишка кладёт голову на парту:

– У меня… тоже живот…

Адина хватается за лоб:

– А у меня температура! Я чувствую. Она растёт!

Мирослава трогает щёку:

– У меня щека горячая. Это серьёзно.

И тут встаёт Искандер.

Очень медленно. Очень трагично.

– У меня… – делает паузу, – болит локоть.

– Локоть? – уточняет учитель.

– Да. Очень важный локоть. Без него я не могу писать. И дышать немного тоже тяжело.

– Искандер, дышать локтем не нужно.

– А вдруг нужно, просто я не знал?

Класс начинает сочувственно вздыхать.

Через пять минут у половины класса болит что-то очень важное: ухо, пятка, ресница, левая бровь.

Как-то раз Ева сказала:

– Можно я завтра не приду? У мамы день рождения.

– Конечно, – разрешили ей.

На следующий день…

София:

– А у меня завтра день рождения у папы.

Мирослава:

– А у меня у бабушки.

Ерасыл:

– А у меня у дедушки.

Тут поднимается Искандер:

– А у меня… – делает загадочную паузу, – день рождения у кошки.

– У кошки? – уточняет учитель.

– Да. Очень круглая дата. Три с половиной года.

– И что вы будете делать?

– Праздновать. Торт. Свечи. Шапочки.

– Кошка задует свечи?

– Если не задует, я помогу. Мы одна семья.

Класс зааплодировал.

Учитель однажды сказал:

– Ребята, вы заметили, что стоит одному что-то захотеть, как всем сразу нужно то же самое?

Мия серьёзно кивнула:

– Конечно. Мы же коллектив. Если одному плохо – всем плохо. Если одному весело – всем весело. Если одному в туалет – всем в туалет.

– А если одному учиться? – хитро спросил учитель.

Класс замер.

Искандер осторожно поднял руку:

– А это… не заразно?

И весь класс дружно засмеялся.

Так и живёт первый класс – по законам великой цепной реакции.

Первоклассники – это отдельный вид энергии.

Если бы их подключить к электростанции, школа могла бы работать без розеток. Стоит прозвенеть звонку – и всё. Мирон уже мчится к двери.

Адильхан несётся следом, даже если не знает куда. София бежит «на всякий случай».

Мирослава кричит:

– А мы куда бежим?!

– Потом разберёмся! – отвечает кто-то.

Искандер в этом марафоне – главный двигатель.

Он не просто бежит. Он летит.

Он стартует с места так, будто за ним гонится невидимый гепард.

– Я первый! – кричит он, даже если никто не соревновался.

Если Искандер побежал – класс побежал.

Если Искандер подпрыгнул – подпрыгнули все.

Если Искандер резко остановился – половина класса врезалась в него.

Энергия – через край.

И вот среди этого вихря посреди класса стоит Ева с широко распахнутыми глазами и выражением лица: «А что происходит?»

Все уже сдали тетради, Ева только аккуратно выводит дату.

– Ева, мы сдаём! – шепчет Даша.

– Сейчас, – спокойно отвечает она, дорисовывая аккуратную точку.

Все уже построились на выход.

Искандер в дверях: – Кто последний – тот дежурный!

Ева в это время только надевает один рукав. Все уже в куртках. Ерасыл застёгнут. Адильхан завязан. Мирослава в шапке. Ева… рассматривает варежки.

– Интересно, почему левая чуть теплее правой?

Во дворе родители разобрали всех детей.

– До свидания!

– Пока!

– До завтра!

И только мама Евы стоит у двери, терпеливо улыбаясь:

– Ну что там моя? Одевается?

Я киваю:

– Уже почти. Осталось убрать всё с парты и сложить в портфель.

На парте у Евы – отдельная вселенная. Цветная бумага. Ножницы. Клей.

Пластилин. Альбом для рисования. Краски.

– Ева, у нас сегодня математика, – осторожно напоминаю я.

– Я знаю, – кивает Ева. – Но вдруг вдохновение придёт.

Она приносит из дома: раскраски, наклейки, шаблоны для вырезания, блёстки, ленточки и что-то загадочное «на всякий случай».

Иногда кажется, что Ева живёт сразу в десяти проектах. Она начинает вырезать. Потом вспоминает, что хотела раскрасить. Потом клеит. Потом вдруг аккуратно складывает всё обратно. И при этом никаких лишних движений. Пока класс бегает кругами, Ева сидит и спокойно завершает своё дело.

– Ты почему не бежишь? – однажды спросил Искандер.

Ева удивилась:

– А зачем?

Искандер задумался. Ответа не нашёл.

И знаете, что самое удивительное? Ева всегда доводит всё до конца. Если начала аппликацию – она будет идеальной. Если начала раскраску – ни одного белого пятнышка. Если начала мысль – обязательно её закончит.

В мире, где все мчатся, где звонок – это стартовый пистолет, где Искандер уже три раза успел сделать тройное сальто, Ева живёт по своему ритму. Медленно. Аккуратно. Осознанно. И, возможно, именно поэтому у неё всё получается особенно красиво.

А мама у двери терпеливо ждёт и улыбается:

– Мы никуда не спешим. Всё равно везде успеем.

В первом классе дети не сразу запоминают, как зовут учителя.

Это только взрослым кажется: ну что тут сложного – Людмила Николаевна.

А для первоклассника это почти скороговорка повышенной сложности.

Сначала я была просто:

– Апай!

В детском саду воспитателей так называли, вот и привычка осталась.

Кто-то робко уточнял:

– Апай… ой… учительница…

Иногда случались и более трогательные оговорки:

– Мама…

Причём говорили так искренне, что я автоматически откликалась.

Хотя, если честно, по возрасту я уже давно горжусь званием «почти бабушки».

Бывало и так:

– Людмила Миколаевна!

Это отчество звучало с лёгким украинским акцентом. Наверное, где-то в интонации отзывались корни моего отца. Хотя откуда детям было это знать?

Постепенно класс привыкал. Сначала – «Людмила». Потом – «Николаевна».

Потом наконец всё вместе – торжественно и правильно.

Но был один человек, который никак не мог запомнить… или выговорить… или просто не хотел. Адильхан. Он был немного младше остальных. У него была удивительная особенность: он никогда не делал ничего нарочно. Всё у него происходило «само».

– Я не знаю, почему так получилось… – говорил он честно, глядя прямо в глаза.

И в этих глазах было столько детской прозрачности, что ругать его было совершенно невозможно.

Однажды он подошёл ко мне, посмотрел внимательно и сказал:

– Любимая Николаевна…

– Я не знаю, почему я так сделал.

Класс захихикал.

– Кто? – переспросила я.

– Любимая Николаевна, – повторил он уверенно.

Он действительно думал, что так меня зовут.

С тех пор это стало его версией моего имени.

– Любимая Николаевна, можно выйти?

– Любимая Николаевна, я случайно.

– Любимая Николаевна, он первый начал.

А однажды, очень торопясь, он вообще сократил:

– Любимая, можно попить воды?

Класс замер.

Я тоже.

И как, скажите, можно строго смотреть на ребёнка,

который обращается к тебе «Любимая» с самым серьёзным видом?

– Можно, – ответила я.

И он радостно побежал, совершенно не подозревая,

что только что сделал самый трогательный комплимент в моей педагогической карьере.

Постепенно он, конечно, выучил.

Иногда даже старался особенно чётко:

– Лю… Людми… Людмила Нико… Нико…

Останавливался, морщил лоб.

Смотрел на меня.

И тихо добавлял:

– Любимая… Николаевна.

И я понимала: что иногда самое неправильное обращение звучит правильнее всех официальных титулов.

И знаете что?

В глубине души я до сих пор иногда откликаюсь именно на это имя.

Обычно перед торжественной линейкой ко Дню знаний первоклассники читают стихи о том, как они мечтают быстрее пойти в школу.

Мечтают – громко сказано. На репетициях они чаще мечтают не забыть слова.

Но главная трудность – это даже не стихотворение. Главная трудность – ступеньки парадного крыльца.

Каждый год одно и то же:

– Поднимаемся спокойно!

– Не обгоняем друг друга!

– Головы держим прямо!

Дети стараются. Очень. Но один считает ступеньки вслух, Другой поднимается боком, потому что так «надёжнее». Третья девочка идёт так торжественно, будто уже получает Нобелевскую премию.

И вот на одной из репетиций я обратила внимание на девочку в аккуратном белом банте и с серьёзными глазами. Она всё понимала с первого раза.

– Поднимаемся по одному, – говорю.

Она кивает. Поднимается. Останавливается. Ждёт.

Оглядывается на мальчика, который сзади и шепчет:

– Не торопись, ты успеешь.

Если кто-то путался – она показывала.

Если кто-то забывал, где встать – она мягко подсказывала.

Тогда я подумала: «Вот бы эта девочка попала ко мне в класс…»

И каково же было моё удивление, когда накануне 1 сентября, просматривая списки 1 «Г» класса, я увидела знакомое имя – Мия.

Я даже перечитала дважды. Совпадение? Нет.

1 сентября она вошла в класс так же уверенно, как поднималась по тем самым ступенькам. И с первого дня стало понятно – я не ошиблась. Мия оказалась моей первой помощницей. Если нужно раздать тетради – Мия уже несёт аккуратную стопку. Если стереть доску – она спрашивает: «Можно я?» Если кто-то расстроился – она первая заметит. На неё можно было положиться абсолютно во всём.

Однажды у нас был открытый урок для молодых педагогов. Серьёзные лица, блокноты, внимательные взгляды.

Я объявила:

– А сейчас у нас будет особая миссия. «Учитель на минутку».

Мия вышла к доске.

И вот тут стало ясно: «на минутку» – это формальность.

Она объясняла спокойно, чётко, с той самой интонацией, которую дети слушают.

Задала вопрос. Подождала. Похвалила. Я поймала себя на мысли, что она и все 45 минут могла бы провести урок. И, возможно, даже сделала бы это с моими же словами.

А ещё у Мии замечательное чувство юмора. Я очень люблю пошутить на уроке.

Иногда шутки бывают тонкие. Иногда – педагогические. Иногда – немного взрослые.

И в классе всегда есть один человек, по которому сразу понятно – шутка удалась.

Мия смеётся первой. Весело. Искренне. Заливисто. Этот смех разносится по классу, как звонок на перемену. И все остальные начинают улыбаться.

Иногда я думаю, что у каждого учителя есть такие дети —со ступенек.

Те, кто не спешит, но всегда приходит вовремя. Те, кто понимает с первого раза. Те, на кого можно опереться.

И каждый раз, когда вижу Мию, вспоминаю ту репетицию на крыльце.

С пяти ступенек иногда начинается очень длинная дорога.

Возможно, когда-нибудь она снова будет стоять у доски.

Только уже по-настоящему. И многие будут думать:

«Вот бы попасть к такой учительнице…»

Иногда мы рассматриваем фотографии с первых учебных дней.

Банты размером с облака, букеты больше самих первоклассников, серьёзные лица и немного испуганные глаза.

Мы листаем снимки, вспоминаем, смеёмся.

И тут Сабыржан, прищурившись, внимательно всматривается в экран:

– А где я?

Класс хором, с искренним удовольствием:

– Тебя тогда ещё не было в нашем классе!

Пауза.

Сабыржан хлопает себя по лбу:

– Ах, точно! Я же только к Новому году приехал!

И каждый раз он удивляется этому факту так, будто узнаёт его впервые.

Сабыржан приехал из другого города вместе с мамой. В класс он вошёл зимой – аккуратный, серьёзный, с портфелем, застёгнутым на все молнии, будто внутри лежали секретные документы.

С первых дней стало понятно: мальчик прилежный.

Очень прилежный.

Формативные задания он выполнял одним из первых.

Но дальше начиналось самое интересное.

Он подходил к учительскому столу, протягивал тетрадь и… замирал.

Пока я проверяла работу, он стоял рядом, скрестив пальчики на обеих руках, и едва слышно шептал:

– Силы небесные, помогите…

– Хоть бы десять баллов…

– Хоть бы десять баллов…

Иногда он зажмуривался. Иногда заглядывал в тетрадь сбоку, пытаясь по выражению моего лица угадать судьбу.

И что удивительно – силы помогали.

– Десять баллов, – говорю.

Он распахивает глаза:

– Спасибо, силы небесные!

И только потом:

– Спасибо, Людмила Николаевна.

Сабыржан был очень любознательным.

Он задавал вопросы, которые другим детям даже в голову не приходили.

Например:

– А если сложить все числа в мире, получится ли самое последнее число?

– Почему буква «ё» всегда с точками? Она что, особенная?

– Если Земля круглая, почему мы не скатываемся?

– А если я думаю быстрее, чем говорю, куда деваются лишние мысли?

Иногда я зависала.

Честно.

– Это очень глубокий вопрос… – тянула я время.

Он кивал серьёзно. Его устраивало, что вопрос глубокий.

Но если вдруг что-то было ему непонятно – начиналась буря.

Сначала он хмурил брови. Потом начинал листать тетрадь слишком резко. Карандаш начинал писать громче обычного.

– Ну почему… – шептал он. – Ну я же понял… ну почти понял…

Он мог резко выдохнуть, уткнуться лбом в парту на три секунды и прошептать:

– Всё! Ничего не понимаю!

Соседи по парте замирали.

Я подходила.

– Сабыржан, давай разберёмся.

Он ещё секунду сидел с видом человека, которого предал мир математики.

Потом глубоко вдыхал.

– Так… хорошо… давайте ещё раз.

И всё.

Через минуту перед нами снова был спокойный, собранный, вежливый мальчик, который уже решал задание и даже подсказывал соседу.

Его вспышки длились ровно столько, сколько нужно, чтобы выпустить пар.

А потом он возвращался в режим «примерный ученик».

И каждый раз, когда мы смотрим сентябрьские фотографии, он снова спрашивает:

– А где я?

И каждый раз дети дружно отвечают.

А я всегда думала: как хорошо, что в нашем классе он всё-таки появился.

Пусть и только к Новому году.

Потому что без его «сил небесных», десяти баллов и неожиданных вопросов наш класс был бы совсем другим.

Начальное звено у нас учится в отдельном крыле школы. Всё серьёзно: своя раздевалка, и свои входные двери, которые я в шутку называла калиткой.

И главное правило, написанное крупными буквами:

«ЗА КАЛИТКУ НЕ ХОДИТЬ!»

Это знали все. Даже те, кто ещё читать толком не умел – просто чувствовали, что калитка какая-то подозрительная.

Но однажды в класс пришёл новенький – Алижан.

Спокойный, серьёзный, с огромным портфелем и ещё более огромными глазами.

На первой перемене он внимательно изучил коридор, посмотрел на калитку и спросил:

– А что там?

Класс притих.

Ерасыл шёпотом: – Там… старшеклассники.

Адильхан округлил глаза: – И буфет без очереди!

Адина добавила: – И лестница на второй этаж. Очень длинная. Очень опасная.

Мирослава трагично прошептала: – И там звонок звучит громче…

Алижан задумался: – А если я просто посмотрю?

В этот момент из ниоткуда появляется Искандер. Он вообще всегда появляется в самый драматичный момент.

– Смотри, – сказал он торжественно, – если выйти за калитку… обратно ты вернёшься… уже пятиклассником.

– Правда? – ахнул Алижан.

– Правда, – кивнул Искандер.

Все серьёзно закивали.

Но на следующей перемене Алижан всё-таки тихонько подошёл к калитке. Он стоял возле неё и о чём то думал.

Я потихоньку подошла и спросила:

– Алижан, ты что делаешь?

Алижан честно ответил:

– Проверяю, не убежал ли второй класс.

Класс взорвался смехом.

Я улыбнулась:

– За калитку не ходим. Потому что там уже территория старших. А мы – младшие. Нам ещё расти и расти.

Алижан серьёзно кивнул:

– Понятно. То есть это как уровень в игре?

– Именно, – сказала Мирослава. – Мы пока на первом уровне.

Но однажды на большой перемене Алижан всё-таки решился.

Он стоял у калитки, смотрел на неё так, будто это портал в другое измерение.

– Я просто посмотрю одним глазком, – прошептал он.

Калитка предательски скрипнула…

И Алижан шагнул за неё.

Мирослава ахнула: – Всё… он перешёл на второй уровень!

Искандер торжественно произнёс: – Прощай, второклассник…

Через две минуты Алижан вернулся. Немного растерянный, но целый.

Я строго посмотрела на него и сказала:

– Ну всё, Алижан. Раз вышел за калитку – теперь ты пятиклассник.

Класс замер.

– Как пятиклассник? – произнёс Алижан.

– Очень просто, – серьёзно сказала я. – Пятый класс по коридору направо.

И взяла его за руку.

– Ребята! – в отчаянии закричал Алижан. – Я не готов! Я ещё таблицу умножения не выучил!

Адильхан драматично махнул рукой: – Держись там!

Адина всхлипнула: – Мы будем помнить тебя…

Искандер добавил: – Если что – моргни два раза, и мы поймём, что тебе нужна помощь.

Я отвела Алижана в пятый класс и открыла дверь.

Внутри сидели серьёзные дети с учебниками потолще.

Один из них спросил: – Ты новенький?

Алижан испуганно огляделся: – А у вас… перемены длинные?

– Нет, – ответили ему. – И домашки больше.

Алижан побледнел.

Через минуту он выскочил обратно в коридор.

– Я передумал! – заявил он. – Я ещё маленький! Я люблю второй класс! И нашу калитку тоже люблю! С этой стороны!

Я улыбнулась:

– Ладно. На первый раз – возвращайся. Но правило помнишь?

Алижан серьёзно кивнул: – За калитку не ходить. Потому что там начинается взрослая жизнь.

С тех пор он даже близко к ней не подходил.

Если кто-то случайно шёл в сторону калитки, Алижан первым кричал:

– Стой! Ты хочешь внезапно повзрослеть?!

И дети сразу разворачивались.

Потому что никто не хотел становиться пятиклассником раньше времени.

Если бы в нашем классе существовала шкала спокойствия, то у Хасана был бы максимальный уровень.

С золотой рамочкой.

Он сидит за партой ровно. Тетрадь лежит под идеальным углом. Ручка движется плавно, будто по линейке.

У Хасана самый красивый почерк в классе. Буквы аккуратные, стройные, словно их строили архитекторы.

Иногда я открываю его тетрадь просто для эстетического удовольствия.

– Можно показать всем? – спрашиваю.

Он скромно опускает глаза.

А глаза у него – чёрные, восточные, глубокие. В них одновременно серьёзность и мягкость.

Хасан очень послушный.

Скажешь: «Открываем учебники» – он уже открыл.

Скажешь: «Закрываем» – он уже закрыл.

Иногда кажется, что он реагирует быстрее звука.

Но… он всё-таки мальчик.

И на перемене в нём просыпается другая версия.

Стоит прозвенеть звонку – и Хасан, ещё секунду назад сидевший с королевской осанкой, вдруг оказывается в центре событий, гоняет воображаемый мяч, строит «секретные базы» из стульев и участвует в переговорах мирового масштаба:

– Ты будешь вратарём!

– Нет, я защитник!

– Тогда я капитан!

Смех, бег, скорость.

Но стоит мне только тихо сказать:

– Хасан…

Даже не строго. Даже без продолжения. Реакция мгновенная. Он останавливается на полушаге. Выпрямляется.

Поправляет рубашку.

– Да, Людмила Николаевна?

Будто и не он только что мчался быстрее ветра.

Однажды я сказала:

– Ребята, по коридору не бегаем.

И через секунду наблюдала удивительную картину: все ещё мчатся… а Хасан уже идёт.

Спокойно. Достойно. Почти медленно. Словно он и не участвовал.

Если кто-то случайно заденет стул – Хасан первым поднимет.

Если нужно раздать листочки – он аккуратно распределит, не перепутав ни одного.

Но иногда я замечаю, как ему всё же хочется побегать ещё чуть-чуть.

Он смотрит на мальчишек, которые продолжают играть.

Улыбается. И всё равно выбирает порядок.

– Хасан, ты можешь идти на перемену, – говорю я как-то.

Он улыбается шире.

– Спасибо!

И бежит. Но красиво. Даже бег у него спокойный.

Но самое удивительное – в этом спокойствии нет холодности.

Есть доброта.

Есть уважение.

Есть внутреннее достоинство.

И когда я смотрю в его чёрные, внимательные глаза, я понимаю – в нашем классе есть свой тихий герой.

С самым красивым почерком.

И самой быстрой реакцией на слово:

– Хасан…

– А что такое эмпатия? – спросили меня однажды дети.

– Эмпатия – это умение чувствовать другого человека. Это сочувствие. Это когда тебе больно, если больно тому, кто рядом. Когда ты радуешься не только за себя, но и за друга, – ответила я.

Ребята задумались.

Кто-то кивнул.

Кто-то повторил новое слово по слогам.

А Ерасыл слушал особенно внимательно.

В его тёмных глазах читалось не просто понимание – проживание. Будто он проверял это слово внутри себя.

И это не случайно.

Я считаю Ерасыла самым эмпатичным ребёнком нашего класса.

Если кто-то на перемене упал – Ерасыл первым оказывается рядом:

– Тебе больно? Давай я помогу.

Если у кого-то не получается задание – он тихо подвинется:

– Смотри, тут вот так…

Но особенно трогательно это проявляется в его отношении к Искандеру.

Искандер – мальчик живой, эмоциональный. Иногда он может вспыхнуть, если что-то не получается. Может нахмуриться, отвернуться, сказать:

– Не хочу! Не буду!

И в такие моменты я уже знаю, кто окажется рядом.

Не с замечанием.

Не с упрёком.

А с поддержкой.

Однажды Искандер расстроился из-за рисунка. Карандаш сломался, линия вышла неровной – и глаза наполнились слезами.

Ерасыл молча пересел ближе.

Подал ему точилку.

И тихо сказал:

– Давай вместе попробуем. У тебя хорошо получается.

Ни слова о капризе. Ни тени осуждения.

Искандер постепенно успокоился.

В другой раз на перемене Искандер сердито заявил, что никто с ним не играет. Он стоял в стороне, скрестив руки.

Через минуту рядом уже стоял Ерасыл:

– Пойдём к нам. Мы как раз команду собираем.

И тон был такой естественный, будто ничего и не произошло.

Когда я читаю рассказ, где героя обижают или он чувствует себя одиноким, я вижу, как Ерасыл напрягается.

А если рядом сидит Искандер – он обязательно слегка повернётся к нему, будто проверяя: всё ли в порядке?

Однажды после грустного эпизода Искандер тихо сказал:

– Жалко его…

Ерасыл кивнул:

– Да. Надо было помочь.

Вот она – эмпатия.

Не громкая.

Не показная.

А живая.

Иногда кажется, что у Ерасыла внутри есть маленький чувствительный компас. Он сразу указывает туда, где кому-то нужна поддержка.

И если меня спросят:

– А у нас в классе есть эмпатичные дети?

Я отвечу уверенно:

Есть.

И один из них – Ерасыл.

В нашем классе есть одна удивительная девочка – Алька.

Если задать вопрос и даже не успеть договорить его до конца, в классе уже появляется знакомая картина: тоненькая рука взлетает вверх быстрее всех. Не просто вверх – она будто пружинит от нетерпения.

– Я знаю!

– Можно я отвечу?

– А я читала про это!

И самое интересное – она действительно знает.

Кажется, нет темы, на которую у Альки не нашлось бы истории.

Про осень – пожалуйста, рассказ о том, как они собирали листья для гербария.

Про космос – целая мини-лекция о планетах.

Про дружбу – случай с площадки, где она помирила двух девочек.

Иногда я думаю, что у неё внутри маленькая библиотека и радиостанция одновременно: знания и новости поступают без перерыва.

А ещё у Альки есть милые родинки на лице. Они словно маленькие запятые в её живой мимике. Когда она улыбается – а улыбается она часто – эти родинки делают её лицо ещё светлее и выразительнее. А когда она сосредоточенно думает над ответом, слегка прищурившись, они придают ей какой-то серьёзный, почти взрослый вид.

Но Алька помогает не только мне.

Если кто-то замешкался с заданием, она аккуратно наклонится: – Смотри, тут нужно вот так.

И объясняет спокойно, терпеливо, без тени превосходства. Только желание помочь.

Иногда мне кажется, что она следит за всем классом сразу: кто не понял, кто отвлёкся, кто расстроился.

– Людмила Николаевна, можно я помогу?

Эта фраза звучит у нас почти ежедневно.

А ещё у Альки невероятная энергия. На перемене она успевает и побегать, и рассказать новую историю, и организовать игру. И всё это – с блеском в глазах и выразительной мимикой, в которой каждая родинка будто подчёркивает её эмоции.

Я однажды спросила: – Аля, а кем ты хочешь стать?

Она задумалась всего на секунду: – Пока не знаю… Но мне нравится объяснять.

И я невольно улыбаюсь.

У Али мама – учительница. Видимо, что-то передаётся не только по наследству, но и по атмосфере дома: умение слушать, объяснять, быть рядом.

Иногда, глядя на неё, я думаю: если однажды в каком-нибудь классе появится учительница с быстрой рукой, блеском в глазах, милыми родинками на лице и бесконечным запасом историй – я не удивлюсь.

Скорее всего, это будет Алька.

Есть в нашем классе два мальчика, про которых можно смело сказать: судьба их свела не случайно. Мирон и Владислав.

Они ещё в подготовительном классе сидели за одной партой. Вместе учили первые буквы, вместе путали «ш» и «щ», вместе получали первые наклейки за старание. А летом – снова вместе. Их дачи находились почти по соседству, и каникулы превращались в одно большое приключение.

То они строили «секретный штаб» из досок и старых покрывал.

То выкапывали «клад», который сами же и закопали накануне.

То ловили воображаемых пиратов, пугая бабушек боевыми кличами.

Каждое лето – как отдельный сезон сериала.

И вот наступает 1 сентября. Я открываю список 1 «Г» класса и вижу две знакомые фамилии.

Подумала: «Интересно будет…»

Интересно – оказалось мягко сказано.

Оба подвижные, оба фантазёры, оба с живым умом и богатым воображением. Если на уроке появляется задание придумать историю – держитесь! Их рассказы обычно начинаются с фразы:

– А можно, чтобы там был взрыв?..

Приходится корректировать в сторону более мирного сюжета.

Но главное – у обоих характер.

Если что-то пошло не по плану – тогда держись весь класс.

Однажды на технологии они строили бумажные самолёты. Мирон решил, что его модель – самая быстрая. Владислав был уверен, что его – самая дальнолетающая. Первый запуск прошёл успешно. Второй – тоже. А вот третий…

Самолёты столкнулись в воздухе и упали.

– Ты неправильно бросил!

– Нет, это ты встал не туда!

Спор набирал обороты быстрее, чем их бумажная авиация. Пришлось проводить внеплановую «конференцию по международным переговорам». Через пять минут они уже вместе дорабатывали новую модель – «сверхскоростной перехватчик».

А однажды на перемене они не поделили роль в игре. Оба хотели быть капитанами.

Стоят друг напротив друга, руки в боки, взгляды серьёзные.

– Тогда я вообще не играю! – заявил Мирон.

– И я! – не уступил Владислав.

Через три минуты оба сидят по разным углам, демонстративно независимые.

Через пять минут Мирон крадётся к Владиславу:

– Ладно… давай два капитана?

– Давай, – с достоинством соглашается Владислав.

Иногда они – не разлей вода. Если одного нет, второй становится заметно тише. Если один заболел – второй спрашивает:

– А он точно завтра придёт?

Но бывают дни, когда приходится их мирить чаще, чем объяснять новую тему.

И самое удивительное – мирятся они быстро. Как вспыхивают – так же быстро остывают. Обиды у них не задерживаются.

Мне кажется, их дружба – как летняя гроза. Громко, ярко, эмоционально. Но после неё всегда снова солнце.

И когда я вижу, как они вдвоём придумывают очередное приключение, я понимаю:

в 1 «Г» классе скучно не будет.

Потому что если вместе Мирон и Владислав – значит, сюжет обязательно закрутится.

– А как называют людей, которые родились в марте? – спросила я однажды у ребят.

– Мартышки! – дружно выкрикнул класс.

Эту шутку когда-то придумал Нурсултан, и она так понравилась детям, что теперь каждый мартовский именинник автоматически получает весёлое прозвище. Никто не обижается – наоборот, все смеются.

Нурсултан вообще мальчик заметный. Настоящий крепкий орешек. Плечистый, ловкий, быстрый. На перемене он легко подтягивается на турнике, прыгает дальше всех и может, словно пружина, взлететь вверх одним толчком. Нурсултан занимается каратэ, и в его движениях чувствуется спортивная собранность: он уверенно держится, быстро реагирует и всегда готов прийти на помощь.

Но больше всего мне запомнилась одна история прошлого года.

Тогда Нурсултан собрал вокруг себя несколько таких же крепких и энергичных мальчишек и объявил:

– У нас будет команда!

– И как же называется ваша команда? – поинтересовалась я.

Мальчишки переглянулись и с гордостью ответили:

– Бабуины.

Я удивилась.

– А вы знаете, кто такие бабуины?

– Конечно, – уверенно сказал Нурсултан. – Это крепкие обезьяны.

– Но вы же люди, – заметила я.

Мальчики ненадолго задумались, но их решение оказалось непоколебимым.

– Зато бабуины очень сильные, – сказал один.

– И мудрые, – добавил другой.

– И очень дружные, – продолжил третий.

– Они всегда приходят на помощь друг другу.

Я улыбнулась:

– Но ведь люди тоже могут быть сильными, мудрыми и дружными.

Нурсултан серьёзно посмотрел на меня и ответил:

– Всё равно. Мы хотим быть бабуинами.

Тут Нурсултан вспомнил про Искандера и торжественно объявил:

– Искандер, мы тебя тоже берём в команду!

Искандер насторожился.

– А что нужно делать?

– Быть сильным, дружным и бабуином! – объяснили мальчишки.

Искандер задумался, нахмурился и очень серьёзно спросил:

– А если я вступлю… у меня хвост не вырастет?

Класс на секунду замолчал.

– Какой хвост? – удивился Нурсултан.

– Ну… обезьяний, – осторожно пояснил Искандер. – А вдруг сначала хвост, потом шерсть по всему телу… Потом мама скажет: «Я ребёнка в школу отправляла, а домой бабуина привели!»

Ребята начали смеяться.

– Ничего у тебя не вырастет! – уверяли они.

Но Искандер был непреклонен.

Он покачал головой и сказал:

– Нет. Я лучше просто другом команды побуду. Без хвоста.

После этого спорить было уже бессмысленно.

Иногда на перемене я слышу, как по коридору разносится громкий шёпот:

– Бабуины, сбор!

И через минуту где-то уже собирается маленькая, но очень сплочённая команда – шумная, весёлая и удивительно дружная.

А неподалёку стоит Искандер, внимательно наблюдает и время от времени проверяет… не вырос ли у него случайно хвост.

– А нам мальчики будут дарить подарки?

Этот вопрос сегодня задавали почти все девочки, едва переступив порог школы.

И это было совсем не удивительно. В школе отмечали праздник 8 Марта. Правда, сам праздник в этом году выпадал на воскресенье, а по воскресеньям мы, как известно, не учимся. Поэтому праздничное настроение решили устроить заранее.

Наш кабинет встречал детей особенно красиво. Доска была украшена бумажными цветами, разноцветными бабочками и яркими ленточками. По краям висели гирлянды из тюльпанов, а сверху аккуратно красовались вырезанные из цветной бумаги восьмёрки. Казалось, будто в класс тихонько заглянула весна.

На тач-панели одна за другой появлялись музыкальные видеопоздравления: нежные цветы, весёлые открытки, добрые слова для мам, бабушек и всех девочек. Лёгкая музыка наполняла кабинет, и у каждого внутри будто загоралась маленькая волшебная лампочка хорошего настроения.

Мальчики входили в класс необычно серьёзные и галантные.

– С праздником!

– Поздравляем!

Они поздравляли девочек… и меня тоже. От этого становилось особенно тепло.

Но на этом сюрпризы не закончились.

Группа наших девочек выступала на школьном концерте для учителей. Они пели красивую песню, и солисткой была Самира. Оказалось, что она поёт просто замечательно – звонко, чисто, так, что весь зал притих.

А позади неё танцевала группа девочек в блестящих костюмах. Они кружились, сияли и улыбались так, будто сами были маленькими праздничными звёздочками.

Уроки в этот день были короткие и пролетели удивительно быстро. Казалось, только начался первый урок – и вот уже последний.

Именно на последнем уроке наступил долгожданный момент.

Мальчики торжественно начали раздавать подарки.

Девочки улыбались, принимали подарки с благодарностью. В классе стоял радостный шум.

И вдруг одна девочка тихо сказала:

– А… а мне нет…

Она оглянулась вокруг. Все уже держали подарки, а у неё руки были пустые. Глаза немного потускнели, губы обиженно поджались. Было видно, как она старается не расплакаться, но настроение всё равно резко упало.

Мы начали разбираться.

– Как же так? – удивились мальчики. – Мы же всем приготовили!

И тут взгляд случайно упал на Искандера.

Искандер сидел очень тихо. Слишком тихо для себя. Он аккуратно склонился над партой и делал вид, что внимательно рассматривает что-то в портфеле.

– Искандер… – осторожно спросила я. – А что это у тебя там?

Он медленно поднял глаза.

– Ничего…

– А в руках?

Искандер ещё крепче прижал к себе… подарок.

– Я просто… – начал он оправдываться. – Проверял… хороший ли он.

Класс сначала замер на секунду… а потом разразился смехом.

– Искандер! Это же девочкам!

Он немного смутился, почесал затылок и честно признался:

– Он просто… очень интересный был.

После этого Искандер встал, подошёл к девочке и торжественно вручил подарок.

– С праздником.

Настроение сразу вернулось на своё место, а волшебная лампочка хорошего настроения снова загорелась ярко-ярко.

Искандер потом долго сидел и тихонько вздыхал, поглядывая на подарки.

Наверное, проверял… действительно ли они такие хорошие.

На первый взгляд Адеми самая обычная девочка – улыбчивая, с большими любопытными глазами и очень красивая.И это не просто так – её имя в переводе так и значит «красивая». Когда Адеми улыбается, кажется, что весь класс сразу становится светлее. Но стоит познакомиться с ней поближе, как сразу становится понятно: Адеми – совершенно особенная.

Во-первых, Адеми очень любит обниматься. Нет, даже не так. Она обожает обниматься. Если вы стоите рядом – готовьтесь. Через пару секунд Адеми обязательно подойдёт, тихонько улыбнётся и скажет:

– Можно я вас обниму?

И не дожидаясь ответа, уже обнимает. Иногда она обнимает так крепко, будто не видела вас лет десять.

Но объятия – это ещё не самое главное в Адеми.

Самое главное – её вопросы.

Если учитель говорит:

– Девочки, идём в зал.

Адеми сразу подходит и спрашивает:

– Куда идти?

– В зал.

– А зачем идти?

– Репетировать.

– А когда идти?

– Сейчас.

– Прямо сейчас?

И только после этого, немного подумав, Адеми кивает и идёт… но через десять шагов снова может спросить:

– А точно в этот зал?

Иногда кажется, что если Адеми не задаст хотя бы десять вопросов подряд, день просто не начнётся.

Поэтому между собой мы ласково называем её "наша маленькая ажека". «Ажека» – это бабушка. Потому что она всё уточняет, проверяет, переспрашивает и следит, чтобы всё было правильно, как настоящая заботливая бабушка.

Но никто на неё не обижается. Потому что Адеми – очень добрая. Если кто-то расстроился, она первая подойдёт… и, конечно же, обнимет.

А потом обязательно спросит:

– Тебе стало лучше?

– А почему ты расстроилась?

– А теперь всё хорошо?

– Можно я ещё раз обниму?

И вот так, с вопросами и объятиями, "наша маленькая ажека" делает день немного теплее.

– А почему Адины так долго нет в школе? – спрашивали дети почти каждый раз, когда начинался урок и её парта снова оставалась пустой.

Почти весь первый класс Адина училась дома. В школу она приходила редко, поэтому я сама ездила к ней на занятия.

Сначала – к бабушке, в новостройки. Это было недалеко от школы. Бабушка встречала меня так радушно, будто я была давним другом семьи.

Но потом бабушка заболела и уехала на длительное лечение. Тогда Адина перебралась к родителям – в частный дом недалеко от старой автостанции.

И вот там было по-настоящему уютно.

Небольшой двор, скрипучая калитка, аккуратные грядки, летом – цветы у крыльца. В доме пахло чаем, свежим хлебом и чем-то тёплым, домашним. Родители Адины всегда встречали меня очень приветливо.

– Проходите, Людмила Николаевна, мы вас ждали.

А сама Адина в это время тихо сидела в комнате за столом, где проходили наши занятия. Она никогда не бегала по дому и не суетилась. Скромно ждала начала урока, аккуратно разложив тетради и учебники.

Адина была очень старательной и внимательной ученицей. Она всё понимала почти сразу и схватывала с первого раза. Объяснишь один раз – и она уже улыбается:

– Я поняла.

В классе по ней скучали многие. Но был один мальчик, который скучал особенно.

Они с Адиной учились вместе ещё в подготовительном классе. Тогда они сидели за одной партой, вместе рисовали, вместе писали первые буквы. Наверное, именно тогда и появилась та самая детская симпатия.

Однажды после урока он подошёл ко мне очень серьёзный.

– Людмила Николаевна, вы сегодня пойдёте к Адине?

– Пойду, – ответила я.

Он немного помялся, достал из кармана аккуратно сложенный листочек и тихо сказал:

– Можете ей передать записку?

Записка была сложена в маленький квадратик. Видно было, что он складывал её очень старательно.

Когда я пришла к Адине и передала ей этот листочек, она сначала удивилась, потом осторожно развернула его… и её глаза сразу засияли.

– Это мне?

Она прочитала записку, улыбнулась и долго ещё смотрела на неё, будто это было что-то очень важное.

С тех пор я часто становилась… почтальоном.

Иногда мальчик перед уроком тихонько подходил ко мне:

– Людмила Николаевна… а вы сегодня к Адине?

– Да.

И в моей руке снова появлялась маленькая записка.

Адина всегда очень радовалась таким письмам. Она читала их несколько раз, аккуратно складывала и хранила в тетради.

А потом говорила:

– Можно я тоже напишу? Вы передадите?

И писала ответ. Очень старательно, выводя каждую букву.

На следующий день мальчик уже ждал меня у двери класса.

– Вы передали?

– Передала.

– А что Адина сказала?

– Она обрадовалась.

И тогда он сразу начинал улыбаться, хотя пытался сделать вид, что это для него совсем не важно.

Вот так между школой и маленьким домом у старой автостанции путешествовали маленькие записки.

И вместе с ними – тёплые детские чувства, которые делают школьную жизнь чуть-чуть добрее и светлее.

Я очень люблю детскую передачу "Лучше всех"! Это одна из тех программ, которые можно смотреть бесконечно. Маленькие дети выходят на сцену и показывают свои удивительные таланты: кто-то решает сложные задачи быстрее калькулятора, кто-то поёт как настоящий артист, а кто-то знает столицы всех стран мира.

Особенно мне нравится ведущий этой передачи – Максим Галкин. Он умеет разговаривать с детьми так легко и весело, что всегда кажется, будто на сцене встретились старые друзья. Шутки, смех, удивление – всё происходит очень живо и искренне.

Иногда, когда я смотрю эту передачу, ловлю себя на мысли:

«А ведь у нас в классе есть девочка, которая могла бы спокойно выйти на эту сцену!»

Эта девочка – Самира.

У Самиры есть одно особенное качество: она всегда старается быть лучше всех. И самое интересное – у неё это часто получается.

Например, если посмотреть тетради в классе, можно легко угадать, где тетрадь Самиры. Её почерк такой аккуратный, что кажется, будто буквы там не написаны, а аккуратно расставлены по линейке.

– Самира, у тебя тетрадь или произведение искусства? – иногда шучу я.

На уроке чтения Самира тоже старается.

– Кто прочитает текст? – спрашиваю я.

Руки поднимают многие… но Самира поднимает руку чуть выше всех.

И читает она так выразительно, что некоторые ребята даже перестают шуршать тетрадями и начинают слушать.

А когда нужно рассказать стихотворение – тут Самира просто расцветает. Она может не только выучить стих, но и рассказать его так, будто выступает на большой сцене: с выражением, с паузами, с настоящими эмоциями.

А однажды она даже спела песню на школьном празднике. И спела так уверенно, что кто-то из ребят потом сказал:

– Самира, тебе надо выступать по телевизору!

Но самое интересное начинается, когда объявляют какие-нибудь конкурсы или олимпиады.

– Ребята, будет олимпиада по математике.

Кто-то тихо вздыхает.

Кто-то осторожно спрашивает:

– А можно не участвовать?

А Самира уже спрашивает:

– А когда будет? А где будет? А можно я тоже?

Она участвует почти во всём: в олимпиадах, конкурсах, викторинах. И для неё очень важен результат.

– Ну как? – спрашиваю я после очередного конкурса.

Самира смотрит серьёзно и говорит:

– Я старалась.

Иногда она приносит грамоты. Иногда – просто хороший результат. Но главное – она никогда не сдаётся.

И каждый раз, когда я снова смотрю передачу «Лучше всех!», мне кажется, что если бы Самира вышла на сцену и Максим Галкин спросил её:

– Ну, Самира, чем ты нас удивишь?

Она бы спокойно улыбнулась и ответила:

– А можно… всем сразу?

И, честно говоря, я нисколько не удивлюсь, если однажды так и произойдёт.

В нашем классе учится девочка по имени Алисия. Она настоящая отличница. В нашем дневнике самая высокая оценка – 10 баллов, и именно такую оценку Алисия получает чаще всего. Иногда кажется, что цифра «10» в её тетрадях уже чувствует себя как дома.

Но самое интересное, что говорит Алисия очень тихим голосом. Настолько тихим, что иногда приходится чуть наклониться, чтобы лучше расслышать.

– Алисия, скажи погромче, пожалуйста, – прошу я.

Она слегка улыбается, аккуратно поправляет тетрадь и повторяет… почти так же тихо.

Но удивительное дело – её тихий голос совсем не мешает ей громко заявлять о себе. Не криками и не шумом, а своими знаниями, старанием и результатами.

На уроке математики – десять.

По чтению – десять.

По письму – тоже десять.

Иногда я смотрю на её тетрадь и думаю, что там можно устраивать выставку аккуратного письма.

Алисия очень трудолюбивая и послушная девочка. Если задали задание, можно быть уверенным: она обязательно всё выполнит. Причём аккуратно, внимательно и без лишних напоминаний.

Она никогда не спорит, не перебивает и всегда внимательно слушает. Если что-то непонятно, она тихо поднимает руку и спрашивает.

А ещё у Алисии есть одна забавная особенность.

Иногда, когда она задумывается или немного волнуется, она слегка морщит носик и делает губки трубочкой. В этот момент Алисия становится так похожа на маленькую лисичку, что я иногда в шутку называю её:

– Наша лиса Алиса.

Когда Алисия слышит это, она немного смущается, улыбается и ещё сильнее морщит носик.

И тогда сходство с милой лисичкой становится просто невероятным.

Но если бы среди лисичек проводили школьные соревнования, наша лиса Алиса точно заняла бы первое место. Потому что она не только умная, но ещё и очень старательная, терпеливая и добрая девочка.

И, конечно же, у неё снова была бы… десятка.

– Миша, у тебя в школе учились две старшие сестры. Умницы, отличницы, с примерным поведением! В кого ты такой непоседа?

– Не знаю… – отвечает Мишка, втягивая голову в плечи. – Я же мальчик, а они девочки.

Логика, конечно, железная. С этим трудно поспорить.

От сестёр Мишке, впрочем, всё-таки досталось кое-что хорошее – усердие в учёбе. Он очень старается и мог бы быть круглым отличником, если бы не одна маленькая проблема: четвёрка по казахскому языку.

Вроде бы дома учит, готовится, читает… но когда приходит время отвечать в школе – всё идёт не совсем по плану.

– Почему не на десять? – однажды спросила я.

Мишка серьёзно объяснил:

– Я боюсь неправильно произнести слова. Мне кажется, что все сразу начнут смеяться.

Никто, конечно, не собирается смеяться, но Мишка переживает.

А вот что касается поведения, тут мама Миши обычно только разводит руками:

– Ну в кого он у нас такой?

Историю о том, как Мишка однажды умудрился раскидать стулья по всему классу, многие уже слышали. Но есть ещё одна история… тоже со стулом.

Однажды во время урока Мишка сидел на стуле и, видимо, решил немного поэкспериментировать. Он наклонился назад, просунул голову в щель между перекладинами спинки…

…и застрял.

Сначала никто не понял, что происходит.

– Людмила Николаевна… – послышался голос.

Я обернулась.

Мишка сидит. Стул на месте. Но голова… внутри спинки стула.

Сначала нам всем стало очень смешно.

Но когда я попыталась аккуратно вытащить его голову… и у меня ничего не получилось, стало уже не до смеха.

– Так, спокойно, – сказала я. – Сейчас будем думать.

И тут начался настоящий совет спасателей нашего класса.

– Надо намылить голову! – предложил Марк.

– Нет, лучше стул перевернуть! – сказал Сабыржан.

– Можно Мишку намазать кремом, – серьёзно предложила Ева.

– А может, его покрутить? – предположил Нурсултан.

Мишка сидел тихо, как памятник, и только осторожно спрашивал:

– Я выберусь?

И тут своё предложение сделал Искандер.

Очень серьёзно.

– Надо просто… вытащить стул из головы.

Класс на секунду замолчал.

А потом все начали смеяться.

Честно говоря, в какой-то момент я уже почти решила звонить Мишкиному папе.

И сказать:

– Приезжайте… и возьмите с собой болгарку.

Но, к счастью, до этого не дошло.

После нескольких осторожных попыток, небольшого поворота головы, лёгкого наклона стула и общего затаённого дыхания…

Голова Мишки всё-таки освободилась!

Класс облегчённо выдохнул.

А Мишка сразу сказал:

– Я больше так не буду.

Хотя, если честно… зная Мишку, никто в этом до конца не уверен.

В первом классе зубы у детей выпадают так часто, что кажется – в классе начался настоящий зубопад. Прямо, как осенний листопад.. Только вместо листьев – маленькие белые зубы.

Иногда кажется, что если хорошенько прислушаться, можно услышать: тук! – это где-то снова выпал зуб.

Почти весь класс какое-то время ходил беззубый, шепелявый и немного картавый. Когда дети улыбались, становилось понятно – улыбка у них теперь с окошками.

А сколько историй они рассказывали про свои зубы!

– У меня зуб выпал, когда я яблоко укусил! – рассказывал Мирон.

– А у меня в столовой! Я хлеб кусал, и он – раз! – и выпал прямо в суп! – делился Адильхан.

– А я свой зуб под подушку положила, – говорила Мирослава. – И зубная фея принесла мне деньги!

После этого весь класс стал обсуждать важный вопрос:

– А сколько она приносит?

Оказалось, у всех по-разному. У кого-то монетку, у кого-то две, а Мишка уверял, что ему целую бумажную купюру принесли. Правда, класс смотрел на него немного подозрительно.

Зубы выпадали везде: на уроках, в столовой, на переменах, и даже во время чтения.

Однажды на уроке я попросила детей произнести слово «шишка».

И тут началось настоящее представление.

– Хыхка! – сказал один.

– Фыфка! – произнёс другой.

– Сыска! – старалась третья.

Класс сначала притих… а потом дружно расхохотался.

Но смеялись, конечно, по-доброму, потому что почти у каждого была такая же история.

Со временем у детей начали вырастать новые зубы. Постепенно звуки становились всё чётче, слова – понятнее.

Многие ребята ходили к логопеду, где им помогали правильно ставить звуки. И речь становилась всё красивее и правильнее.

Но дольше всех со звуком «р» боролся Искандер.

Он очень старался, но вместо «р» у него всё время получалось что-то другое.

И вдруг однажды утром он зашёл в класс, открыл дверь и с порога громко сказал:

– Здррррравствуйте!

Причём такое мощное «р-р-р», что класс даже замолчал.

Все обернулись.

– Искандер?!

Он гордо кивнул.

– Я теперррь умею говорить «р»!

И с этого дня Искандер стал вставлять букву «р» буквально везде, даже туда, где её никогда не было.

– Я принес тетрррадь!

– Людмила Николаевна, можно я пойду в корридоррр?

– У меня в порртфеле новррый карррандаш!

А однажды он сказал:

– Я съел бутерррбрррод с сыррром и масррлом!

Класс снова начал смеяться.

Но на этот раз уже не потому, что у кого-то выпал зуб, а потому что Искандер так старательно рычал, будто маленький тигрёнок.

И, честно говоря, после этого в нашем классе звук «р» стал самым популярным звуком на свете.