Читать онлайн Вэйма бесплатно

ПРОЛОГ

«Любить в этом мире означает медленно убивать друг друга жаждой». Истинная любовь здесь проявляется в способности отказаться от другого ради его выживания, или в жутком ритуале, когда один добровольно отдаёт свою воду другому.

Автор.

Кальдар.

Триста циклов назад Кальдар был другим. Ночь сменяла день, по небу ходила Белая Луна — Странница. Шли дожди, и вода не стоила ничего.

Потом случилась катастрофа. Луна превратилась во второе солнце. Ночь исчезла навсегда, а планету выжгло дотла.

Есть древняя легенда о Вэймах — хранительницах воды, которые ушли во сны, и о Сухи — стражах силы и знаний, которые стали камнем, чтобы жить вечно. Старики в оазисах шепчут, что рано или поздно они вернутся, чтобы возродить Странницу и восстановить ночь. Или добьют Кальдар окончательно. Тогда солнца сожрут друг друга, и будет либо вечная тьма, либо вечный пепел.

Сейчас Кальдар — это странный мир, где властвуют два солнца. Они сменяют друг друга без передышки, не давая планете остыть ни на миг. Когда багровое, сочащееся жаром запёкшейся крови солнце уходит за горизонт, тотчас из-за края земли выползает бывшая Странница — теперь белый диск раскалённого светила, продолжающий испепелять пустыню. Между ними нет ни мгновения для ночи, ни зазора для прохлады. Слово «ночь» стёрлось из памяти жителей триста циклов назад.

По всем законам мироздания и здравого смысла жизнь на Кальдаре не должна существовать. Но её обитателям плевать на законы. На выжженной планете есть редкие города-оазисы. Их мало. Между ними огромные расстояния мёртвой пустыни, но они есть. А значит, есть те, кто в них живёт.

Ксеры сумели приспособиться. Цепляясь скрюченными пальцами за барханы, они ползут, пока бьётся сердце. Остановиться — значит умереть. Тогда ветер заметёт следы, а живые молча заберут твою флягу. По мёртвым не плачут, умершего не хоронят. Хорошая фляга — вот единственное наследство, которое здесь признают. А имя умершего забывают к следующему рассвету. Зачем помнить того, кто не идёт рядом?

Фактом своего существования ксеры бросают вызов Кальдару, который давно смирился с собственной участью.

Воздух на планете наполнен раскалённой пылью, которая оседает в лёгких, и каждый вдох отдаёт горьким привкусом. Из барханов, как рёбра исполинских зверей, торчат скелеты городов, которые сдохли в муках, не выдержав нового мироустройства. Из развалин ветер выдувает многовековой пепел, который смешивается с песком, оседает на губах и скрипит на зубах.

Так выглядит мир, который забыл, что такое ночь, прохлада и нормальная жизнь.

***

Дарий шёл по хребту дюны, оставляя за собой глубокий след. Кварцевая крошка впилась в пятку. Дарий даже не замедлил шага. Боль перестала быть врагом. Стала попутчицей. Как жара, сушащая глаза, или жажда, царапающая горло изнутри. Он тратил на боль не больше внимания, чем на песчинку, упавшую с ресниц.

Сердце билось экономно, в три раза реже обычного. Он научился приказывать себе: не части, не трать, береги силы. Он давно выплавил из себя всё, что просило влаги.

Пустыня давно признала в нём хозяина и не смела требовать дань.

Старая рана в боку отозвалась тупой пульсацией, напоминая о суровой схватке с кочевниками, которые силой хотели отобрать воду. Дарий мысленно кивнул: если организм помнит, значит, я продолжаю жить.

Он не помнил, когда в последний раз пил. Три оборота назад? Четыре? Фляга на поясе давно высохла. Он последние капли отдал малому ребёнку в разграбленном караване недалеко от Перекрёстка. Тот всё равно умер через час, но Дарий не жалел. Жалость, как и вода, — роскошь.

Вечная усталость стала привычным состоянием. Лёгкое головокружение. Сухой спазм в горле. Припухший язык. Ноющая ломота в мышцах. Но Дарий смотрел на жизнь с оптимизмом, а это значит — сегодня хороший день, чтобы идти дальше.

Четырнадцать циклов назад Дарий понял, что у него проснулся дар. Когда-то он слышал, как старики в оазисах шептали о древних Сухи, но не был уверен в этой легенде. Он не знал природы своего дара. Просто чувствовал: под песком, на глубине трёх локтей, спит вода. Слышал её дыхание. Мог позвать — и она поднимется. Но звал редко. Понимал, что каждый зов забирает взамен циклы жизни.

Со временем он научился погружаться в видения, в толщу памяти Кальдара, откуда черпал древние знания, видел то, что было задолго до катастрофы.

Дарий искал, зачем ему этот дар и куда он ведёт.

Сейчас на хребте дюны он снова почувствовал под толщей песка слабый, умирающий родник. Дарий остановился, прислушался к себе.

Глава 1

Другой бархан. Другая кровь.

Четырнадцать циклов назад. Клан Хищников подкараулил торговый караван. Багровое солнце только выползало из-за горизонта.

— Походу, нас ждёт хороший куш. Минимум по три фляги на брата, — прохрипел Вереск, вглядываясь вниз с гребня дюны. Узкие, как щели, глаза блестели холодной яростью. — И вон та рыжая баба станет моя.

Дарий приник к песку. Пригляделся. Десять ксеров, максимум, двенадцать. Вооружены, но расслаблены — караванщики, не воины. Лёгкая добыча.

— Когда? — спросил он.

— Как ветер переменится, — Вереск сплюнул вязкую слюну. — Жди.

Дарий покосился на тёмный комок, упавший в песок. Тот испарился за секунду, оставив малое тёмное пятно, которое ветер заметёт песком через минуту. Дарий вспомнил, что говорили старики:

«Глупо тратить влагу до боя. Плохой знак. Кто тратит — может не дожить до конца».

— Чего уставился? — оскалился Вереск, перехватив взгляд. — Слюна? Забей. Сам видишь, нас ждёт лёгкая добыча.

Дарий промолчал и отвёл глаза.

На раскалённом склоне долго лежали сливаясь с песком и ждали. Дышали редко, считая удары сердца. Рядом сопел, как всегда злой, готовый резать и убивать Ран, его ровесник, со шрамом через всю верхнюю губу.

— Смотри, Дарий, — оскалившись, подшутил он, намекая на давний инцидент. — Чтоб сегодня без жалости. Ящериц там нет, отпускать некого.

Вереск цыкнул на Рана, и тот заткнулся.

Солнце сползло за гребень. Тени удлинились, полосами легли поперёк бархана. Наконец ветер переменился. И тени ожили. Отделились от склона и плавно потекли вниз — не разрывая линии, не нарушая рисунка бархана. Там, где только что была осыпь, двигались хищники. Караван плавно окружала стая, которая знает, когда и где сомкнуть челюсти.

Первым упал охранник, который стоял на страже с восточного края. Косой с кривым ножом подкрался сзади и полоснул его по горлу. Тот даже пикнуть не успел, сдавленно захрипел, хватаясь руками за разрез. На раскалённый песок брызнула первая кровь.

— Есть вода! — довольно осклабился Косой, сдёргивая с убитого флягу.

Но радость длилась мгновенье.

— Засада! — заорал кто-то из караванщиков. — Хищники!

Из-за ближайшего бархана появились с полсотни воинов. С копьями, пращами, бронзовыми мечами, наточенными до блеска. Караван оказался приманкой. Со свистом пролетел камень из пращи и, как удар молота, проломил череп Косого. Тот дёрнулся, выронил флягу и рухнул лицом в песок. Сухо хрустнули шейные позвонки. Голова неестественно вывернулась.

— Вереск! — гаркнул Ран. — Это ловушка!

— Вижу! — вожак перестраивал отряд на бегу. — Все в круг, спина к спине!

Дарий дрался не хуже других. Тело работало на автомате: уклон, выпад, удар, блок. Лица сливались в кровавое месиво, оставалось сражаться на инстинкте, уклоняться, бить и выживать.

Рядом рухнул молодой, совсем зелёный хищник по имени Шмарок. Копьё вошло в живот и вышло из спины. Кровь брызнула в стороны. Парень закричал, пытаясь вытащить, но пальцы скользили по окровавленному древку.

— Вереск, нас добивают! Валим, пока зубы целы! — заорал кто-то, перепрыгнул раненого и исчез в пыли.

Шмарок мутнеющими глазами глянул на поле боя. Понимая, что умирает, рванул с пояса флягу. Зубами выдернул пробку и припал к горлышку. Пил жадно, торопливо, захлёбываясь, смешивая воду с кровью.

Мимо пробегал Ран, рыкнул:

— Ты сдох уже, гнида! Флягу отдай!

Шмарок огрызнулся. Кровь пузырилась на губах, смешиваясь с водой.

— А вот хрен вам! — прохрипел и швырнул пустую флягу в песок. — Всё… дальше сами…

Завалился на спину и затих.

— Сука! Не оставил, выпил за свой упокой. Падла, — выдохнул Ран и побежал дальше.

— Дарий, слева!

Дарий успел увернуться. Бронзовый клинок скользнул по груди, неглубоко вспоров кожу. Перехватил руку врага, вывернул, услышал треск сустава и ткнул ножом под рёбра. Враг осел на песок.

— Держимся! — ревел Вереск, разнося чужую ключицу, вырванной из повозки деревянной оглоблей. — Стоять, суки! Кто побежит того сам зарежу!

— Вереск, нас давят! — огрызнулся Ран, отмахиваясь от двоих. — Сваливать надо!

— Отходим! — рявкнул вожак, мотнув головой на дюну. — Косой, держи их!

— Косой дохлый, давно готов! — крикнул кто-то.

Вереск зыркнул на Дария.

— Прикрой!

Хищники отступали, зло огрызаясь, забирая чужие жизни. Караванщики наседали, но без фанатизма, они знали, что загнанный в угол хищник страшнее скорпиона.

Дарий прикрывал отход. Видел, как Ран, оскалившись, полоснул по ногам догонявшего караванщика. Тот рухнул и заорал, захлёбываясь песком. Видел, как Вереск, шатаясь, взбирается на гребень, волоча раненую руку. Хищники уходили, оставляя его одного.

— Дарий! Догоняй! Бегом! — донеслось сверху.

Он рванул вверх. И в этот момент прилетело. Тяжёлый камень, размером с кулак. Удар пришёлся в висок. Свет погас.

***

Тишина.

Дарий очнулся, когда бой давно закончился.

Солнце невыносимо жгло лицо. Он лежал на спине, а на грудь давила чужая мёртвая тяжесть. Труп уже окоченел, превратившись в груду мяса и костей. Дарий попытался вдохнуть и понял, что воздуха не хватает. Попытался скинуть тяжёлое тело врага, но сил не было. Пальцы не слушались, не могли ухватиться за одежду мертвеца.

Из последних сил упёрся ладонями в песок, напрягся до хруста в суставах. Рванул корпус в сторону. Мышцы живота взвыли огнём, в боку хрустнуло, но тело врага сдвинулось, завалилось набок и с глухим стуком ударилось о близлежащий камень.

Дарий закашлялся, хватая ртом раскалённый воздух. Перед глазами поплыли чёрные пятна. Приподнялся на локтях и руки подломились. Рухнул и застонал сквозь зубы.

Уже белое солнце клонилось к закату, но жгло, словно стояло в зените. Он повернул голову. Вокруг только мёртвые тела. Свои и чужие, вперемешку. На песке тёмными пятнами засохла кровь.

Где-то вдалеке кружила хищная птица в ожидании пира.

Скоро выползет, багровое солнце и будет жечь заново. Триста циклов длится этот бесконечный день. И не кончится никогда.

Нужно уходить.

Отряда не было, ушли, возможно обернулись бросили взгляд на груду тел, отвернулись и пошли дальше. Закон Хищников суров: раненый это обуза.

Тело не слушалось. Язык распух, не помещался во рту. Губы потрескались до крови и тут же засохли жёсткой коркой.

Он лежал и смотрел в небо. Из-за горизонта выползало багровое солнце. Вспоминал мать, которую не знал. Шмарка, допившего последнюю флягу. Других, кого поглотила пустыня.

Мысли путались и рвались, как гнилая ткань. Грудь едва вздымалась. Сердце билось слабо и редко, готовилось остановиться. Отсчитывало последние капли жизни.

Шестнадцать циклов. Всего шестнадцать. За что?

Не молился. На Кальдаре нет богов. Только два безжалостных солнца.

«Ну давай, — подумал он, обращаясь к солнцу. — Дожигай. Чего тянешь?»

***

Неожиданно из-под земли, пришло чувство, что под песком, на котором он лежал, была вода.

Бред.

Показалось.

Но чувство не исчезало, только сильнее понимал, что глубоко внизу — холодная, чистая вода.

Откуда?

Он закрыл глаза и сосредоточился. Мысленно позвал и коснулся живительной влаги.

Под спиной просел песок, и из-под ближайшего камня ударила холодная струя, затекла под одежду. Дарий перевернулся, увидел бьющую из-под камня воду. Подставил руки. Прохладная влага смыла кровь и песок.

Он поднёс мокрые ладони к лицу, провёл по щекам, по губам. Треснувшая кожа впитала влагу, и жжение стихло. Повернулся, подставил голову под струю. Холод окатил макушку, растёкся по волосам, залил уши и шею. Вода стекала по груди и животу к ногам. Омывала раны и ссадины, гасила внутренний огонь.

Жажда отступила.

Раны затянулись. На коже остались лишь тонкие белые полоски.

Сердце, которое минуту назад едва толкало кровь, забилось увереннее, набирая силу.

Дарий обернулся. Там, где только что бил родник, воды больше не было, только быстро высыхающее тёмное пятно на песке.

Он поднялся. Ноги дрожали. Сжал и разжал пальцы. Осмотрел себя — кожа чистая, ни ран, ни ссадин.

Дарий прислушался к себе. В груди, где жила тёмная ярость, заставлявшая убивать не думая, было пусто. Ярость ушла. Вместе с жаждой. Вместе со всем, что шестнадцать циклов делало его среди хищников своим.

Он не знал, кто он теперь. Но понимал, что обратной дороги нет.

Глава 2

Вэйма.

Когда вода впервые откликнулась на зов, во снах явился образ. Несмотря на то, что на Кальдаре нет ночей, любому телу необходим отдых. Дарий спал и видел сон.

Повсюду прозрачная, спокойная и прохладная вода. Такой прозрачной, спокойной, прохладной воды на Кальдаре не видели триста циклов. Она обнимала ступни, поднималась выше, ласкала прохладой щиколотки. Пахла влажной землёй. Он не знал этого запаха, но из крови, из древней памяти, что спала в нём, пришло ощущение узнавания. Хотелось глубоко, часто дышать и не просыпаться.

На противоположной стороне водной глади, куда не достать, стояла женщина.

Серебристая и текучая как вода, из которой будто и была соткана, на голове тяжёлыми жгутами венцом лежали косы, и в каждой пряди застыла влага — целые нити воды, жившие своей жизнью. Когда она поворачивала голову, косы смещались, и свет перетекал вместе с ними, оставляя на шее влажные тени.

Руки опущены в водную гладь. Пальцы едва касаются поверхности и вода не расступается, а принимает их, обнимает и держит. От прикосновения расходятся медленные, нежные круги. Волны направляются к Дарию, касаются ног, и от этого прикосновения по коже пробегает озноб и перехватывает дыхание.

Лица не разглядеть. Только тени на скулах, мягкая линия подбородка, блеск влаги на губах — возможно она только что слизнула каплю, а может, сама вода выступила из-под её кожи.

Взгляд из-под опущенных век смотрит в душу, туда, где тридцать циклов была пустота, а теперь зарождалось чувство, которому он не знал названия.

Она заметила это с первого взгляда.

Дарий хочет опустить глаза. Но не может. Хочет приблизиться хотя бы на шаг, чтобы коснуться её дыхания и не имеет возможности. Стоит и чувствует, как круги от её пальцев бьются в такт его сердцу. А всё, что было до этого мига, превращается в прах, который сдувает ветром.

Она зовёт. И ради неё он обойдёт всю пустыню. И обязательно её найдёт.

***

На другом конце Кальдара.

В центре соляной пустыни, куда даже птицы боялись залетать, стоял город, которого нет. Точнее, он был. Но в современном Кальдаре о нём никто не знал.

Триста циклов назад этот город стоял на острове посреди огромного солёного озера. Вода плескалась у стен, и по ночам в ней отражалась Белая Луна.

В самом сердце города, на главной площади, из расщелины в камне бил родник — прозрачный, холодный, живой. Вода стекала в каменные чаши, наполняла желоба, поила сады, которые росли посреди этой выжженной пустыни. Деревья тянулись к небу, птицы пели в ветвях. Вэймы своей силой удерживали источник, наполненный до краёв, рассчитывая на поколения вперёд.

Потом случилась катастрофа. Озеро испарилось почти мгновенно — за несколько оборотов. Город оказался отрезанным от остального мира мёртвой соляной пустыней. Про него забыли. Ни один караван не решался сунуться в эту белую бездну. Ни один охотник не возвращался оттуда живым.

Вэймы исчезли. Источник продолжал бить, но запас медленно, но верно убывал. Воды оставалось всё меньше. Её берегли циклы, ждали чуда, которое могло и не случиться. А за стенами города были только соль, смерть и тишина.

И тогда в простой семье ксеров родилась девочка. Её назвали Мирославой.

По обычаю, новорождённую омыли водой из источника на главной площади. И в тот миг, когда капли коснулись кожи младенца, источник ожил. Сначала едва слышно булькнул в глубине. А потом вода, которая уже несколько циклов не поднималась выше пальца от дна чаши, вдруг — не мощно, как в старые времена, а тонкой струйкой — хлынула через край.

Свершилось чудо.

В отличие от Дария, в Мирославе сила Вэйм проснулась с рождения. Она слышала воду, могла говорить с источником, поддерживать его жизнь.

Но Мира не обладала силой древних Вэйм — тех, кто наполнял источник до краёв и заставлял воду бить фонтанами. Мира не умела так. Её дар был иным: она могла только удерживать.

Она не могла приумножить то, что осталось. Всю свою жизнь она стояла на страже. Каждое утро приходила к источнику, опускала руки в холодную воду и слушала. Иногда источник отвечал её едва тёплым течением. Иногда молчал, и тогда Мира отдавала ему частицу себя.

При ней источник застыл в том состоянии, в котором оказался в момент её рождения.

Мира была привязана к этому месту. Если она уйдёт, то и источник умрёт в тот же оборот. Город превратится в ещё один скелет среди барханов, а сады в прах, который развеет ветер.

Каждый день она стояла на самой высокой башне и смотрела на запад. Там, за горизонтом, был тот, кто однажды придёт. Она не знала его имени. Не знала, как он выглядит. Но знала, что он идёт.

И в тот самый миг, когда Дарий впервые коснулся воды своим даром, Мира улыбнулась.

— Ты проснулся. Я чувствую тебя. Приди скорее.

Глава 3

В храме.

Раз в шесть полных циклов на Кальдаре наступал момент, который не укладывался ни в одну из легенд. Оба солнца скрывались за горизонтом, и мир проваливался в темноту. Ни отблеска на песке, ни отсвета на скалах. Только ветер, который гнал пыль, и тишина, которая давила на уши. Ксеры в этот час задерживают дыхание. Ждут. Считают удары собственного сердца, боясь, что тьма услышит. Прячутся в ущельях, зажимают рты детям, лишь бы тьма не учуяла их страха. Для Дария же это было время силы. В этой тьме он видел лучше, чем при солнце. Чувствовал острее. Дышал глубже. Это его стихия, каждый раз он ждал ее.

Наступал именно такой момент. Он сидел в руинах храма, где когда-то служили жрецы Вэймов или Сухи — кто теперь разберёт?

Сгустившаяся тьма обняла, словно мягкая ткань, смоченная в воде. Пахло пылью и прогорклым пеплом. Этот запах въелся в руины так же глубоко, как в его собственную кожу. Дар Сухи просыпался в полную силу. Граница между ним и миром начала стираться. Дыхание замедлилось. Грудь практически не вздымалась, воздух входил тонкой струйкой, ровно столько, чтобы не умереть. Сердце билось реже и экономнее. Так учила пустыня. Так подсказывала кровь предков. Свист ветра начал таять. Угасал, проваливался куда-то вдаль, пока не исчез совсем. Шелест песка растворился в тишине. Последние крупицы скатились по камню и остановились. Мир снаружи перестал существовать.

***

Вода лизала камни. Падала с уступов, кипела на перекатах, поила тех, чьи имена давно стёрты. Дарий слышал её плеск, журчание, глухой грохот падающих струй. Чувствовал холодный, пресный вкус, от которого перехватывает горло. А потом сквозь шум воды услышал женский голос.

— Ты слышишь меня?

В груди перехватило дыхание.

— Кто ты? — прошептал Дарий в пустоту.

Далеко, за горизонтом, за барханами и мёртвыми городами, дрогнуло другое сердце.

***

Дарий плотью от плоти, кровь от крови клана, что звали себя «Силы», а остальные звали «Хищники».

Увидел свою молодую и сильную мать, которая стояла среди серых скал, дышала влажным воздухом и смотрела на горизонт. Она не была из клана, она оказалась пленницей.

А потом сдавленный, полный боли и ужаса всхлип, вслед за ним грубые, гортанные голоса с интонациями, которые Дарий знал с рождения. Интонации Хищников.

— Тащи её сюда, чего встал?! За ноги тащи, за ноги! Целее будет, если башкой не стукнется. — Да она лёгкая, как ящерица высохшая! Гляди, какая тощая. Рожать-то сможет? Грубый смех. — А куда денется? Все они одинаковые.

Крики. Кровь. Её, связанную, волокут по песку. Тень. Высокий мужчина, вождь клана, навис над ней, лежащей на песке. Дарий не видел лица, но чувствовал, что это его мать, которую взяли силой. А потом её молчание и покорность, потому что внутри рос он.

Родился и не познал молока материнской груди. Ослабевшую от родов, почти сразу увели в пустыню. Едва произведя Дария на свет, она стала бесполезной. Молока нет. Потерявшая много крови, почти при смерти. Лишний рот клан кормить не собирался. Двое воинов подхватили под руки, даже не дав обтереть кровь, что текла по ногам, капала на песок, оставляя тёмные пятна. Она обернулась только один раз. Посмотрела на маленький дышащий свёрток, оставленный на песке. В глазах не было слёз. Они высыхали раньше, чем успевали появиться. Шаги воинов удаляясь заскрипели по песку. Её перебросили через бархан, тело глухо ударилось о песок с другой стороны. Младенец не слышал этого, но Дарий всегда знал, как это звучит. Через несколько часов ветер заметёт её кости. Никто по ней не плакал. Никто по ней не плачет до сих пор. Потому что слёзы — роскошь, которую никто не может себе позволить.

Ещё мокрый младенец лежал на грубой ткани и в первый и последний раз за всю жизнь плакал. Тонкий, пронзительный крик резал слух закалённым в сражениях воинам.

— Заткни щенка, — бросил кто-то из Хищников. — Воду тратит. Подошёл старший, взял на руки. Посмотрел в ещё мокрое, красное лицо.

— Не плачь. — Голос воина звучал ровно, без жестокости, но и без жалости. — Слёзы это вода. А воду надо беречь. Вода это жизнь, а её здесь не бросают в песок. Её отнимают.

Достал нож и полоснул по своему запястью, тёмная, густая, солоноватая кровь, пахнущая железом, полилась прямо в пересохший рот новорождённого. Младенец инстинктивно и жадно глотал, цепляясь за жизнь маленькими розовыми дёснами. Так с рождения учили впитывать первый закон Хищников пустыни:

«Всё, что тебе нужно, ты должен взять сам. Даже если ты ещё не умеешь держать нож».

В первые обороты жизни стало ясно. Его кровь не совсем та, что текла в жилах остальных. Родился хилым, раньше срока, от умирающей матери, но выжил. Крепкий, цепкий, словно пустыня сама решила:

«Этому нужно жить».

***

Неизвестно, сколько прошло времени. Мгновение? Час? В видении времени не существовало, только вода и камни. Видение схлынуло. Перед ним снова песок и камни.

Дарий неподвижно сидел, переваривая увиденное. Понял, откуда дар. Кровь матери оказалась сильнее любой памяти. Сильнее смерти, сильнее забвения, сильнее законов Хищников.

— Наследственные знания — дело тёмное, — сказал когда-то старый шаман Хищников. Дарий вспомнил его, скрюченного, высохшего. Тот сидел в тени полуразрушенной стены, улыбался беззубым ртом и ковырялся остриём ножа в редких, жёлтых зубах. Глаза, выцветшие до белизны, смотрели сквозь Дария, куда-то вглубь веков. — Думаешь, ты просто плоть от плоти? Кровь от крови? — прошамкал шаман. — Глупый. В детях просыпается то, что спало в родителях сотни циклов. Иногда даже тысячи. Спящая кровь она как вода под песком. Ждёт, когда кто-то прокопает. Только мало кто копает. Легче жить, как все. — Сплюнул песок и усмехнулся

Тогда подумал, что бредит старик. А теперь Дарий понял, что тот говорил правду. Оказалось, достался не дар, а глубинное наследство. Он стал единственным, в ком по-настоящему проснулась древняя кровь Сухи. Заговорила, повела, заставила видеть то, чего не видят другие.

Но времени мало, скоро закончится этот редкий момент без солнца. Дарий снова сосредоточился и провалился в мир памяти Кальдара.

***

Ветер смолк. Песок перестал скрипеть. Исчез жар, что тридцать циклов обжигал кожу, не давая о себе забыть ни на миг. Обволокло прохладой. Совсем рядом текла река. Дарий слышал её шум. Переливчатый говор воды, подобный музыке. Прозрачная и холодная.

Единственный на Кальдаре Хранитель Сухи чувствовал этот шум каждой клеткой иссушенного тела. Грохот воды, падающей с высоты, плеск, журчание, особый звук, когда поток разбивается о камни. Видение было ярким. Дарий на миг забыл, где находится. Казалось, что стоит по колено в воде, чувствует холод на коже, вдыхает влажный воздух, которого не было в пустыне триста полных циклов.

Он стоял на гладких мраморных плитах пола посреди храма. Ступни, привыкшие к зыбкости песка, ощутили абсолютную твёрдую, неподвижную опору. Дарий даже на миг покачнулся, привыкая к этой неестественной стабильности. Опустил взгляд. Во все стороны простиралось бескрайнее поле белого мрамора, расчерченное голубыми прожилками, которые извивались, в разные стороны. Где-то тонкие, едва заметные, а местами широкие, заливающие камень синевой, от которой начинало щипать в глазах.

Дарий сделал неуверенный шаг. Подошва скользнула по гладкой поверхности, едва удержал равновесие. Пришлось учиться ходить заново, ставить ногу ровно, доверяя интуиции. Наклонился, провёл ладонью по холодной, гладкой плите. Почти зеркальная поверхность отразила лицо. Впервые ясно увидел себя. Морщины, трещины, седые волосы и глаза, полные удивления. Между плит, тонкими полосками металла, золотились швы. Дарий провёл пальцем по стыку, золото блеснуло в ответ. От пола вверх поднималась прохлада. Дарий впервые в жизни почувствовал холод.

Голубые прожилки казались текущей водой. Он знал, что это обман, но позволил себе в него поверить. Хотя бы здесь, в видении, пусть вода течёт под ногами. Глаза, привыкшие к жёлтому песку и серому камню, белому и багровому свечению, с трудом различали оттенки. Дарий никогда не видел таких светлых, голубых стен, создавалось впечатление, что по ним течёт река, застывшая в вечном покое.

На стенах присутствовали расписные изображения счастливых жителей Кальдара. Мужчины и женщины с округлыми лицами, в которых не было впалых щёк и вечной жажды в глазах. Кроны деревьев касались неба. Вода лилась из кувшинов прямо на землю, и никто не боялся проливать. Потолок уходил высоко вверх. Дарий задрал голову. Сводчатые арки смыкались в темноте, подобно рёбрам гигантского зверя, который решил защитить своих детей от небесного гнева. Вдохнул и понял, что этот воздух имеет вкус. В пустыне воздух просто жжёт, здесь же он был влажным, прохладным и терпким. Ветер из открытых окон принёс запахи, о которых говорили в преданиях, но которые никто уже не помнил. Голову закружил запах цветов, растущих в саду. Их аромат достигал храма, напоминал о том, что жизнь может быть совсем иной. Сквозь арочные окна доносился шелест листьев. За стеной стояли деревья. Дарий их не видел, но слышал шелест листьев. Кроны были полны жизни. Пели птицы, это были не хищные крики стервятников, а переливы, трели и щебет. Посреди этого великолепия Дарий почувствовал, как по щеке течёт что-то влажное. Провёл рукой и подумал, что это слеза? Нет, просто воздух был настолько влажным, что оседал на коже.

Белая Луна заливала своим холодным сиянием храм, в котором жили тени. В глубине зала, там, где тени сгущались в непроглядную черноту, возникло движение. Дарий подумал, что это игра света. Но неожиданно тень отделилась от стены. Стала плотнее. Обрела форму. Из мрака вышла женщина. Молодая. Сильная. С глазами, полными света, та, кого он никогда не знал, но помнил каждой каплей иссушенной крови. Его Мать. Она, в храме, которого больше нет, который сгорел триста циклов назад, стояла перед ним живая. Смотрела на него и улыбалась. Так, как может улыбаться только мать, впервые увидевшая своё дитя.

Дарий, забыв про дар, про пустыню, весь, без остатка рванулся к ней навстречу. Но мать отшатнулась, резко и испуганно подняла руку.

— Не смей! — голос ударил, как пощёчина. — Стой, где стоишь!

Дарий застыл, будто налетел на невидимую стену. В груди так остро кольнуло, что он чуть не потерял сознание.

— Почему? — Голос превратился в хрип. — Ты моя мать. Я тридцать циклов…

— Я знаю. — Она улыбнулась сквозь слёзы, уже катившиеся по щекам. — Каждый твой шаг. Каждый миг, которого у нас не было, я находилась рядом.

— Тогда почему отталкиваешь?

Мать молчала. Серебристый свет Белой Луны струился по её лицу, делал почти прозрачной, призрачной. Она смотрела на него, а в глазах была такая тоска, что у Дария в висках резкой болью запульсировала кровь.

— Ты не знаешь, чем платишь за видения, — сказала тихо. — Каждое мгновение здесь забирает циклы твоей жизни. Но если ты коснёшься меня… — она запнулась, подбирая слова. — Это изменит тебя. Каждый раз, когда будешь возвращаться сюда, ты начнёшь превращаться в камень. А вода станет для тебя ядом.

— Я не понимаю.

— Это сложно понять. — Мать шагнула ближе — и снова остановилась, заставив себя держать дистанцию. — Вода начнёт убивать тебя. Каждая капля, что коснётся твоих губ, будет отнимать жизнь быстрее, чем самая лютая жажда. Выпьешь и окаменеешь. Да не сразу. Медленно.

— Но я хочу обнять тебя. Один раз. За всю жизнь.

Мать закрыла глаза. По щеке текла настоящая, солёная слеза.

— Не надо, — прошептала. — Прошу тебя. Не надо.

Но Дарий не мог побороть желание. Голубые стены храма поплыли, вода под ногами забурлила. Мир видения сопротивлялся движению, но Дарий шёл. Чувствовал, как тяжелеют ноги, но не остановился. Протянул руку и коснулся её лица.

Кожа под пальцами была влажной, мягкой, такой не могла быть кожа ни одного живого существа в Кальдаре. Она пахла дождём, что шёл триста циклов назад. Тем, о котором слагали легенды, в который никто не верил. Мать всхлипнула но прижалась щекой к его ладони.

— Глупый мой, — прошептала. — Глупый, храбрый, любимый мой мальчик.

А потом отстранилась, взяла его за руку, которой он коснулся, и перевернула ладонью вверх. По коже от запястья к пальцам ползла тонкая, как трещина на камне серая прожилка. Там, где она проходила, кожа твердела, серела, переставала быть кожей. Прямо на глазах от основной линии отделились новые, тонкие ответвления. Поползли вверх, к локтю, опутывая руку серой паутиной.

— Вот цена, — сказала мать и её голос дрогнул. — Теперь вода для тебя смерть. Каждый глоток будет делать это, медленно, но неотвратимо.

Дарий смотрел на руку и чувствовал странное, пугающее спокойствие. В памяти почему-то вспомнилось, лицо со шрамом через губу.

«Слабак!» — детский крик резанул по ушам.

Дарий вздрогнул. Образ исчез так же быстро, как появился, но мать уже смотрела на него с тревогой.

— Тот, кто мучил тебя в детстве, скоро станет твоим врагом. Будет идти по следу, как тень. Берегись его.

— Я не боюсь его.

— Бойся не его. Бойся того, во что он верит. И ещё. Тот, кто дал тебе жизнь, когда ты лежал младенцем на песке, он снова найдёт тебя. Теперь твоя очередь спасти его.

— Я понял. А что будет, когда я вернусь сюда снова…

— Каждое новое видение будет забирать тебя у живых. Чем дольше ты здесь, чем глубже погружаешься в память, тем больше плоти оставляешь взамен. Однажды ты просто не вернёшься в живое тело. Останешься навсегда.

Дарий услышал в голосе отчаяние, которое пыталась скрыть материнское сердце.

— Я не хотела причинять вред, — прошептала она. — Я позвала тебя, потому что пришло время. Ты должен узнать правду. Я не знала, что ты сможешь коснуться.

— А я не жалею.

— Да. — Мать улыбнулась сквозь слёзы. — Потому что ты мой сын. Потому что в тебе течёт моя кровь. Потому что ты тридцать циклов искал то, чего не можешь найти и когда нашёл не остановился. Я горжусь тобой. И буду гордиться, даже если однажды ты превратишься в камень у меня на глазах.

На последних словах голос дрогнул.

— А теперь иди, — сказала. — Иди и найди её. Времени мало.

— Кого?

— Мирославу. — Мать посмотрела на сына. — Она твоя пара. Не для плоти. Просто вы одно целое. Найди для того, чтобы исправить то, что случилось триста циклов назад.

— Что именно?

— Ваша встреча либо спасёт этот мир, либо добьёт его окончательно. Даже я не знаю, чем кончится ваш путь. Знаю только, что без неё ты просто кусок гранита, который умеет думать. А без тебя она вода, которая течёт впустую.

— Кто она? Где она?

— Там. — Мать махнула рукой куда-то в сторону, за стены храма, за Белую Луну, за горизонт. — Я не знаю точно. Я только чувствую её, как чувствовала тебя все эти годы. Она Вэйма и она ищет и ждёт тебя. Иди.

Дарий смотрел на мать, впитывая каждую черту, каждую морщинку, каждую слезу на щеках и понимал, что видит её в последний раз.

— Я вернусь к тебе, когда всё кончится. Я вернусь к тебе мама.

Мать покачала головой. — Нет. Если ты вернёшься сюда живым, то больше не вернёшься в свой мир. Здесь нет места для живых. Только для памяти.

— Тогда я стану камнем. И останусь с тобой навсегда.

Она шагнула назад, в тень. Там, куда не доставал свет Белой Луны. — Прости меня за то, что не уберегла. За то, что не накормила. За то, что оставила одного в этом аду. И за то, что теперь… Не я тебе нужна, ищи Миру.

Договорила и исчезла. А Дарий остался стоять посреди тающего храма с серой прожилкой на руке и именем, которое жгло язык сильнее любой жажды.

«Мирослава».

Дария выбросило из видения. Короткий момент двойного заката закончился. Из-за горизонта выползал диск багрового солнца, заливая руины светом запёкшейся крови.

Дарий сидел на коленях среди камней. С мокрым лицом. Провёл ладонью по щеке и посмотрел на пальцы. Настоящая, солёная слеза. Он второй раз за всю жизнь плакал.

Закатал рукав. Рука от запястья до локтя была опутана серой каменной паутиной. Тонкие, ветвистые линии тянулись к плечу, к ключице, к сердцу.

— Мирослава. — Прошептал в пустоту. — Я найду тебя.

Он не вытирал слёз. Позволил им течь. Позволил себе эту роскошь — оплакать ту, кого никогда не знал, но кто всё это время был рядом.

Ветер шелестел песком. Сквозь тишину, и завывание ветра, почувствовал слабый, едва уловимый зов.

Где-то там, за горизонтом, за барханами и мёртвыми городами, билось другое сердце. То, что искало его так же, как он.

Дарий поднялся. Посмотрел в сторону, откуда шёл зов. — Я слышу тебя, — сказал. — Я иду.

***

А в это время за три сотни вёрст от руин ветер нёс запах крови, пота и горелой плоти. Становище Хищников. Короткий привал. Ран сидел на корточках у тела караванщика и вытирал лезвие о грязную тунику. Один точный удар в шею. Жертва даже пикнуть не успела.

— Слабак, — Ран сплюнул в песок вязкую слюну. — Даже не дрался.

Воины вокруг разбирали добычу, пересчитывали фляги. Кто-то, его же возраста, с редкой бородёнкой, покосился на Рана. — А помнишь Дария? Который ящерицу жалел. Его, циклов пятнадцать назад, ты тоже называл слабаком. Я слышал, что жив ещё. Отшельником стал.

Пальцы Рана, сжимавшие нож, побелели. Лезвие блеснуло в свете багрового солнца.

— Дарий отшельник?! — усмехнулся, и шрам через губу стал похож на вторую страшную, мёртвую улыбку. — Он жалостливый пёс. Такие не живут.

Где-то за шатрами закричал ребёнок. Ран даже не обернулся. — Но если жив… значит, не такой уж жалостливый. Значит, всё это время прикидывался слабаком, а сам копил силу.

Поднялся, сунул нож за пояс. Несколько долгих ударов сердца смотрел на восток, туда, где за горизонтом начиналась соляная пустыня.

— Отшельник, говоришь… — Сощурился. — В наших землях отшельники не выживают. Либо он не прост, либо за ним стоит древняя сила и знание.

Обернулся к воинам. — Вера учит, что истина бывает разная. Для кого-то спасение, для кого-то угроза. Если этот пёс нашёл что-то в пустыне, я должен знать, что именно. И забрать это.

Никто не смел возразить. В последние циклы Ран не терпел возражений.

— Найдите его. Узнайте, где он, куда смотрит, куда направляется. И тихо. Хитрый зверь слышит шаги за версту.

Ран снова посмотрел на восток. — Отшельники просто так не живут. У него что-то есть. И это что-то станет моим.

Развернулся и пошёл прочь. Ветер заметал следы. Но Ран верил, что главный след в пустыне. И он его найдёт.

Глава 4

Кор.

В пятнадцати оборотах пути от руин древнего храма где раньше шумело море, теперь посреди солончаков расположился город.

У него было много имён. Купцы звали Перекрёстком. Здесь сходились все караванные пути восточной части Кальдара. Беженцы звали Последним Причалом, потому что дальше начиналась мёртвая соляная пустыня, откуда не возвращаются. Местные, щерясь в беззубых улыбках, называли его Гнилым Клыком — за кривые башни, торчащие из-за стен, и за нрав обитателей. Но чаще всего город звали просто Рынок. И это имя характеризовало и подходило городу лучше всего.

На сотни вёрст вокруг это было единственное место, где встречались живые. Сюда стекались торговцы, наёмники, беженцы и те, кто потерял всё, включая имя. Здесь продавалась и покупалась вода, решались многие судьбы щелчком пальцев, калечили за глоток воды и убивали за флягу. Можно было купить раба и продать себя в рабство или исчезнуть. И никто не задаст ни одного лишнего вопроса.

Более трёхсот циклов назад, когда ещё были леса и вода, стены города сложили из серого камня. Потом обмазали глиной. За триста циклов засухи глина превратилась в такой же крепкий камень, как тот, что был под ней. На стенах, на специальных площадках, торчащих наружу, как птичьи насесты, стояли стражники. В руках у каждого был составной лук. Тонкая основа из саксаула, единственного дерева, что ещё росло в мёртвых руслах рек, усиленная роговыми накладками и обмотанная сухожилиями. Такое оружие берегли пуще воды. На изготовление уходили месяцы работы, и служило оно поколениями. Ладони стражей отполировали роговые пластины до маслянистого блеска. Охранники бдительно всматривались в пустыню, отслеживая передвижение всех караванов, попадающих в поле зрения, чтобы доложить хозяевам, и выискивая малейшую опасность, чтобы закрыть ворота.

Внутри город жил своей жизнью. Узкие улочки, кривые, как высохшие реки, были забиты Ксерами, верблюдами и повозками. Здесь стоял особый запах большого города, который не спутаешь ни с чем. Пот, моча, прелая шерсть, прогорклое масло. И редкий запах воды, от которого перехватывало горло даже у бывалых пустынников. Воду привозили на продажу или обмен в бурдюках из дальних оазисов.

На центральной площади, в тени навесов из верблюжьей шерсти, сидели менялы. Глаза узкие, как щели, пальцы длинные и быстрые. Меняли воду на бронзу, бронзу на рабов, рабов на информацию. В этом городе информация стоила дороже воды. Потому что вода даёт жизнь на один оборот, а информация — навсегда.

Кор вышел к городу в момент, когда багровое солнце клонилось к закату и заливало стены цветом запёкшейся крови. Нёс на плече свёрток, завёрнутый в грубую мешковину. Свёрток был тяжёлым и время от времени дёргался, но Кор не обращал внимания. Шёл, глядя прямо перед собой, и даже стражи на стенах, глянув на него, отводили глаза. Его облик вызывал странное чувство и заставлял держаться как можно дальше от этого путника. Слишком спокойный и пустой взгляд. Высокий, жилистый, с лицом, густо изрезанным шрамами. Казалось, что под кожей не мышцы, а сплошные рубцы. На теле каждый полученный удар и каждая схватка оставили свой след, тело было картой войны, вырезанной на плоти. Светлые, почти белые глаза, выцветшие от солнца смотрели на мир без интереса. Для Кора мир давно перестал быть чем-то, на что стоило смотреть.

Очень давно он был лучшим воином клана Хищников. У него был дом и семья. Потом стоянку перебили, всех до последнего младенца. Кор вернулся из похода и нашёл только пепел, обглоданные кости и ветер в пустых шатрах. С тех пор он стал одиночкой, охотником на ведьм.

В свёртке была одна из таких. Старуха из племени Тири, промышлявшего воровством на караванных путях. Поймал три оборота назад, когда та пыталась сбыть краденое. Клялась, что видит будущее, что знает луну и та ей шепчет, что она особенная. Кор таких насмотрелся, каждая вторая шлюха на Рынке объявляла себя пророчицей, чтобы набить цену. Но на эту старуху был заказ. Кор знал, что если окажется лгунья, он просто продаст её в рабство. В любом случае останется в прибыли.

Городские ворота были открыты, днём их не закрывали никогда. И его здесь знали хорошо. Слишком много народу входило и выходило, запирать их было бы глупо. Кор шагнул внутрь, и его сразу обдало волной запахов, звуков и криков. Рынок жил своей жизнью, которой не было дела, какое на небе солнце, белое или багровое.

Он прошёл через толпу, не глядя по сторонам. Ксеры шарахались от него, как ящерицы в норы при приближении хищной птицы. Свёрток на плече дёрнулся, и Кор машинально стукнул по нему кулаком. Свёрток затих.

Дом на окраине, где его ждали, был похож на все остальные дома в этом городе. Серый камень, узкие окна без стёкол, затянутая тканью, плоская крыша. Кор, не постучав, вошёл внутрь.

В комнате без окон, освещённой только масляной лампой, сидели четверо. Масляная лампа была роскошью, масло стоило втридорога дороже воды. Его везли с юга, из Мёртвых земель, где из-под камней сочилось чёрное масло, и каждая капля была на вес малого бурдюка воды. Но эти четверо могли себе позволить такую роскошь. По их одежде, блеску бронзовых застёжек и вальяжно-уверенным позам Кор не сомневался, что эти заплатят за ведьму.

— Привёз. — Сказал он, сбрасывая свёрток на пол.

Ткань размоталась, и все увидели старуху. Тощая, седая, с выпученными от страха глазами, мычала сквозь кляп и дёргалась, но верёвки были затянуты крепко.

— Это она? — спросил один из сидящих. Тот, что был ближе к лампе.

— Сомневаешься во мне? Она самая. — Кор пнул старуху носком сандалии. — Ведьма из Тири, как вы и просили.

В комнате повисла тишина. Четверо переглянулись. Заговорил тот, что сидел глубже всех.

— Развяжи её. Хочу услышать.

Кор пожал плечами, наклонился, ловко, привычно, без лишних движений распутал верёвки. Старуха забилась, вытянула кляп и заорала.

— Да какие сны? Врёт он всё! Ничего я не вижу, старая я, слепая почти! Он меня на дороге схватил, силком приволок! Отпустите, ради всего живого!

Кор даже не изменился в лице.

— Врёт, — сказал спокойно. — Я проверял. В племени её все знают.

— Да не было никаких снов! — завизжала старуха. — Тири сами придумали про три найденных источника, а мне приписали, чтобы туфту дуракам втридорога продать!

Она билась на полу, царапала камень ногтями, пыталась уползти. Один из сидящих наступил ей на ногу. Хрустнуло. Старуха взвыла и затихла.

— Проверял? — спросил тот, кто сидел дальше всех от света.

— Я своё дело знаю, — Кор сплюнул на пол. — Опрос свидетелей, проверка фактов. Всё сходится. Никаких сомнений. Кого заказали, того и принёс.

Старший долго молчал. Потом встал, шагнул в свет лампы. Обычное лицо, которое забываешь через минуту после того, как отвернулся. Только глаза мёртвые. Как у ящерицы, что сдохла на солнце.

— Ты дурак, Кор, — сказал он тихо. — Или думаешь, мы идиоты?

— Чего?

— Мы навели справки. По своим каналам. Эта старуха даже не из того племени. Ты привёл нам первую попавшуюся, надеясь срубить плату. Нас, — усмехнулся, — на такие штуки не купишь.

Кор смотрел не моргая.

— Я привёл ту, кого вы просили. Ведьму из Тири. Доказательства есть. Платите.

— Нет, — отрезал Ксер с мёртвыми глазами. — Ты привёл мусор. Забирай и уходи.

И повернулся спиной, давая понять, что разговор окончен. Кор не двинулся с места.

— Я пришёл за платой, — сказал он ровно. — Ты обещал. Я выполнил.

— Ты выполнил? — пустоглазый обернулся. — Ты притащил бабку, которая врёт громче, чем осёл орёт. Ты даже не проверил нормально. Ты просто схватил кого-то по дороге и надеялся, что мы не заметим.

— Я проверил.

— Плохо проверил.

Кор вздохнул. Он знал, что это может случиться. Заказчики часто пытались кинуть, если находили повод. Иногда повод был настоящим, иногда выдуманным. Это всегда была игра: кто кого переиграет.

— Хорошо, Я её забираю обратно и продам в рабство. Верну хотя бы часть.

Наклонился, схватил старуху за волосы и потащил к выходу.

— Стоять. — Голос Ксера с мёртвыми глазами прозвучал резко, как удар плети.

Кор обернулся.

— Ты её уже привёл. Кто знает, может, ты просто спрячешь её на пару дней, а потом снова явишься продавать? Нет. Оставь. И уходи.

— Без платы?

— Без платы.

Кор не спеша выпрямился. Выпустил волосы старухи. Та заскулила и отползла в угол.

— Значит, так, — сказал Кор, и голос стал тихим, почти ласковым. — Я шёл сюда три оборота. По жаре. Нёс этот мешок на плече. Тратил свою воду, пот и своё время. Вы обещали мне десять фляг за Ведьму из Тири. Я привёз Ведьму из Тири. Не моя вина, что она оказалась пустышкой. Я сделал свою часть сделки. А вы отказываетесь делайте свою.

— И что? — Ксер с мёртвыми глазами даже не повысил голоса.

Кор улыбнулся.

Редко кто видел улыбку Кора. Те, кто видел, обычно жили недолго.

— Не хотите по нормальному, значит я возьму сам.

Мёртвоглазый подал команду, кивнул остальным.

Остальные трое из сидящих встали. В руках появились ножи. Бронза тускло блеснула в свете лампы.

— Ты в моём доме, — напомнил мертвоглазый. — И ты один.

— Я это заметил, — кивнул Кор.

И шагнул вперёд. Первый только поднял нож, как Кор ему под рёбра уже вбил свой кулак. Удар пришёлся в солнечное сплетение, у противника перехватило дыхание, тот согнулся, хватая ртом воздух, а Кор тут же добавил коленом в лицо. Хруст шейных позвонков, кровь и тишина.

Второй полоснул ножом, целя в живот. Кор ушёл в сторону, перехватил руку, рванул на себя и одновременно вверх. Сустав хрустнул, нож выпал. Кор, не отпуская сломанной руки, ударил ногой в спину нападавшему. От удара проломился не только позвоночник, но и рёбра вылезли наружу.

Третий был умнее и не полез вперёд, а метнул нож. Кор едва успел отклониться, бронза пропорола воздух у самого уха и с лязгом ударилась о каменную стену.

Кор даже не вздрогнул. Только проводил взглядом мелькнувшее лезвие.

— Глупо, — сказал он. — Оружие бросать нельзя.

А потом шагнул, а к столу, за которым минуту назад сидели заказчики. Рука метнулась, схватила тяжёлую бронзовую чашу, оставшуюся после ужина. Охранник понял замысел слишком поздно, рванул второй нож, висевший на поясе, но Кора уже не было на том месте, где он только что стоял. Удар чашей пришёлся точно в локоть метательной руки. Нож выпал. Кор перехватил чашу обратным хватом и со всей силы впечатал в лицо противника. Тот отлетел к стене, сполз по ней, оставляя кровавый след. Глаза закатились, но он ещё дышал. Кор не стал добивать. Только вытер край чаши о его тунику и поставил обратно на стол. Аккуратно и ровно, будто ничего не случилось. Развернулся и осмотрел тех, что лежали на полу, они были мерты.

Мёртвоглазый стоял у стены и смотрел на происходящее абсолютно спокойно. Ни один мускул не дрогнул на его лице, пока Кор убивал охрану.

— Ты псих, — сказал он, когда всё кончилось.

Кор поправил фляги за спиной.

— Я охотник, ты заказчик, плати.

Хозяин дома медленно, стараясь не делать резких движений, полез за пазуху и достал три бронзовые пластины. — Это задаток. Остальное в подвале. Десять фляг воды. Я не вру.

Кор взял пластины и повертел в пальцах. Потом кивнул в сторону старухи, которая забилась в угол и тряслась, глядя на три тела, распростёртые на полу.

— Эту продашь?

Ксер с мёртвыми глазами перевёл взгляд на старуху. Та заскулила громче.

— На корм скорпионам, — сказал равнодушно. — Забирай бесплатно. Мне такой товар не нужен.

— Я скоро вернусь за водой. — Хмыкнул Кор. Подошёл к старухе, схватил за шкирку и потащил к выходу.

— Врёшь всё, — прошипела она, когда Кор выволок её в коридор. — Врёшь, что я ведьма. Зачем? Зачем ты меня сюда привёл?

— За платой, — ответил Кор.

— Нет же платы! Убили троих, а платы нет! Только задаток!

— Задаток — тоже плата. А те трое сами выбрали свою судьбу. — Кор кивнул назад. — А этот всегда платит.

Он вышел на улицу. Багровое солнце почти село, из-за горизонта уже поднималось белое. Воздух на миг стал чуть прохладнее, но Кор не замечал таких мелочей.

— Что теперь со мной будет? — спросила старуха.

Кор посмотрел на неё. Тощая, старая, грязная. Зубы редкие, глаза слезятся. Даже за медяк никто не купит.

— К скорпионам, — ответил. — Как он и сказал. Скорпионам на корм.

Она взвыла, рванулась, попыталась выскользнуть. Кор разжал пальцы, и она, не ожидая, кубарем покатилась по пыльной земле. Вскочила и побежала в переулок, припадая на одну ногу, спотыкаясь, падая и вставая снова. Кор смотрел ей вслед и не спешил. Когда тень переулка уже готова была проглотить старуху, рука Кора метнулась к поясу. Короткое движение и бронзовый нож, тускло блеснув в свете багрового солнца, вошёл точно между лопаток. Старуха дёрнулась, выгнулась, попыталась закричать, но вместо крика изо рта вырвался только сухой, сиплый выдох. Рухнула лицом в пыль и затихла.

Кор неторопливо подошёл, выдернул и вытер нож о её грязную тунику, вернул его на пояс. Перевернул тело, убедился, что старуха мертва. Взвалил на плечо, теперь та не дёргалась и не скулила.

— Много вас таких, — сказал он тихо. — А ведьм настоящих нет.

Нёс её через весь город, и никто не остановил. Здесь не задавали лишних вопросов. Каждый занимался своим делом. А дело Кора — охота.

«Ферма скорпионов» только название, здесь разводили ящериц и другие виды животного мира Кальдара, она пряталась в тени восточной стены. Кор знал это место, так как бывал здесь не раз. Сюда свозили трупы, сюда же приносили живых, которым не повезло. Этим гадам на ферме всё равно, что жрать, главное, чтобы было мясо и не обязательно свежим.

Хозяин фермы, кривой одноглазый Ксер по прозвищу Глист, сидел у входа и перебирал бронзу.

— Опять ты, — прошамкал, увидев Кора. — И снова с товаром?

— Бери, — Кор сбросил старуху к его ногам. — Ещё тёплая.

Глист пнул тело, перевернул, заглянул в лицо. Поморщился. — Старая. Тощая. Кожа да кости. Мои питомцы такое не жалуют.

— Ты берёшь или нет?

Глист покосился на него, на нож на поясе. Он знал, если сейчас откажется, то Кор может и его пристроить к «скорпионам».

— Ладно, медяк. За свежесть.

Кор кивнул. Взял монету, проверил на зуб. Сунул в кошель.

— Бывай, — сказал и пошёл прочь, не оглядываясь.

Глист смотрел вслед, качал головой. Потом пнул старуху ещё раз, для верности, и потащил в сарай, к клеткам. А Кор уже скрылся в переулках, растворяясь в городе, который никогда не спит. В кармане звякнул новый медяк. Мало, но хоть что-то. Шёл обратно в дом.

В подвале действительно было десять фляг. Кор проверил каждую, убедился, что вода действительно хорошая и чистая. Забрал всё, не оставив ничего. Хозяин стоял наверху лестницы и молча смотрел, как Кор уходит.

— Ты мог бы ещё поработать на меня, — спросил он, когда Кор уже поднимался по ступеням. — Мне тут нашептали что есть ведьма по имени Мирослава.

— Мог, — согласился Кор. — Но не хочу.

— Почему?

— Ты лучший. — Ответил заказчик. — Хочешь знать почему меня называют Мёртвоглазым?

Кор обернулся. Хозяин дома стоял в проёме свет выхватывал подбородок и скулы, но глаза оставались в тени.

— Мне плевать.

— А ты спроси. — Голос мёртвоглазого звучал ровно, и безэмоционально. — Все думают, что я слепой.

Он шагнул вверх по лестнице, его лицо оказалось на уровне глаз Кора.

Обычные серые глаза, ни бельма, ни мутной пелены, ни рубцов. Кор смотрел, но не видел ничего необычного.

— Я все прекрасно вижу, — сказал мёртвоглазый. — Просто мне незачем показывать то, что я вижу. Эмоции это лишнее и ты это знаешь.

— Зачем ты мне это говоришь?

Мёртвоглазый усмехнулся.

— Чтобы ты понял, что я не врал тебе про Мирославу.

Он развернулся и начал спускаться обратно в подвал.

— И ещё, охотник. — Голос донёсся уже из темноты. — Если ты найдёшь её, спроси, можно ли вернуть то, что потерял. Я бы хотел снова испугаться, хотя бы раз перед смертью.

Город никогда не спал, просто затихал на час, когда любое солнце находилось в зените, когда жара была невыносимой, а воздух раскалённым. В этот час даже самые отчаянные грабители прятались по норам.

Кор ничего не сказал, развернулся и ушёл. На плече висели десять фляг с водой. Богатство, за которое в этом городе могли убить. Он шёл открыто, не прячась и не таясь.

Кор остановился посреди улицы. Посмотрел на грязную землю под ногами. Голова гудела от засевшего внутри имени, которое мёртвоглазый посеял под череп.

«Мирослава».

Кор выругался сквозь зубы и зашагал к восточной стене. Решил сначала отдохнуть в борделе. Потом подумает, стоит ли тратить время на эту «Мирославу».

Когда он взялся за скобу входной двери, его окликнули.

— Эй, охотник!

Обернулся. У стены, скрестив ноги, сидел дряхлый старик. Серая сморщенная как у высохшей фляги кожа. Но он беззубо и хитро улыбался.

— Ты чего? — Кор насторожился.

— Тот, кто тебе заплатил. — Старик покачал головой. — Назвал имя.

— Откуда ты…

— Я старый и слепой, но не глухой. А вот имя, которое ты услышал… — старик замолчал, склонил голову набок, прислушиваясь к чему-то, чего Кор не слышал. — Оно старое, древнее, как пустыня. Оно было предсказано ещё до того, как начали жечь два солнца.

Кор подошёл ближе. Присел на корточки, заглянул в слепые бельма старика. Иногда слепые видят больше зрячих.

— Говори.

— Мирослава, — старик медленно произнёс имя. — Она настоящая Вэйма. Хранительница воды. Говорят, из-под её ног течёт ручей и она может остановить сердце одним взглядом. — Он понизил голос до шёпота. — А ещё говорят, она ищет того, кто превратится в камень.

— Камень? Ты в своём уме?

— Последний Сухи. Она ждёт его триста циклов. Скоро они встретятся. И тогда, — старик щёлкнул пальцами, — мир либо спасётся, либо сгорит. Но будет вода. Много воды. Её хватит для всех.

— Ты врёшь, не может быть столько воды.

— Может, — старик снова улыбнулся. — Ты поможешь найти того, кого она ищет. Выбор за тобой, охотник.

Кор хотел спросить ещё, но старик поднялся, опираясь на посох и уходил.

— А теперь прощай. Мне пора умирать. Я и так задержался на два цикла.

И побрёл прочь, волоча ноги и бормоча что-то под нос.

«Вода. Много воды. Для всех.»

Он вспомнил, что произошло десять с лишним циклов назад, когда возвращаясь в стан, увидел пепел. Трупы, жены и детей. Смерть забрала их потому, что в их флягах не хватило воды, чтобы откупиться.

Кор увидел маленькую, с тёмными косами дочь, она смеялась, когда он подбрасывал её к небу. А потом лежала на песке с перерезанным горлом, кровь вытекла и смешалась с песком.

«Если бы у всех была вода. Если кто-то может дать много воды…»

Зачем мёртвоглазый хочет найти именно её? Почему он готов за неё так много заплатить?

«Не бывает такого, чтобы кто-то просто так искал женщину в этом мире. Значит, за ней что-то стоит».

Вышел из города через западные ворота, когда белое солнце уже показало краешек над горизонтом. Пустыня встречала привычным жаром и ветром, пахнущим пылью и вечностью. Кор остановился. Посмотрел на восток, туда, где остался дом с тремя трупами и мёртвоглазым заказчиком.

— Скорпионам, — усмехнулся, вспоминая старуху.

И пошёл в пустыню.

Впереди была жара, песок и новая охота. Может быть на этот раз он найдёт настоящую ведьму, а может нет. Главное искать. Потому что если перестать искать, то зачем тогда жить? Песок скрипел под ногами. Ветер нёс пыль. Два солнца продолжали свой вечный бег.

Глава 5

Город, которого нет.

Пока Кор торговался с мёртвоглазым и сбрасывал старуху скорпионам, за тысячу вёрст от Перекрёстка, в центре соляной пустыни, жил своей тихой, размеренной жизнью город, которого нет.

Он прятался в сердце мёртвой соляной пустыни, как глоток воды в пересохшем горле Кальдара. Белые стены хранили прохладу даже в самый лютый зной. Узкие улочки, вымощенные тысячу циклов назад, помнили шаги всех, кто когда-то здесь ходил. Дома лепились друг к другу, как испуганные ящерицы, спасаясь от солнца в тесных ущельях. Над крышами поднимались струйки дыма, это жители готовили еду, доступную благодаря хранимому Мирой источнику в центре города.

Полная противоположность Перекрёстка. В городе не было криков торговцев, рёва верблюдов и лязга бронзы. Слышно как журчит источник на главной площади и как песчинка скатывается по камню.

В каменных желобах как пульс журчала вода, которая бежала по улицам, ныряла под стены домов, собиралась в маленькие лужицы на перекрёстках. Жители черпали её глиняными кувшинами, а звон капель разносился по переулкам, будто кто-то перебирал струны музыкального инструмента.

В тени навесов старухи перебирали коренья, тонкие стебли мелких стручков. Скудный урожай, который удавалось вырастить на небольших клочках земли между камнями. Они обрезали сухие листья, бережно откладывали семена для следующего посева.

По узким улочкам босиком бегали дети, поднимая брызги из луж. Они смеялись, их смех звенел, как капли, падающие из источника.

Из открытых окон тянуло дымом очагов, запах дыма смешивался с сыростью мокрого камня. Пахло жизнью, которую на основной части Кальдара давно забыли.

Ветер шевелил развешанную на верёвках, бережно постиранную одежду, которая хлопала, как крылья уставших птиц. Кто-то чинил черепицу, осторожно ступая по шатким лесам. Кто-то поливал цветочный куст у порога.

Жителей было мало, они все родились здесь и никогда не видели другой жизни, не знали, жажды, сводящей с ума. У них было достаточно воды чтобы жить. Растили детей, чинили крыши, молились источнику и Мирославе, которая держала его своей силой.

Но город медленно, но неумолимо умирал. С каждым циклом воды становилось чуть меньше. Сады у подножия башен давали скудный урожай. Деревья старели, на новые не хватало влаги.

Мира чувствовала, что источник, который она удерживала, потихоньку истощался. Ей всё чаще приходилось отдавать часть себя, чтобы его пульс бился в такт её сердцу.

Каждое утро она поднималась на самую высокую башню.

Ступени, вырубленные в скале, знали её шаги. Каждый выступ, каждый поворот знакомы до боли. Она каждый день экономя силы поднималась в надежде: вдруг сегодня он придёт? Хотя прекрасно чувствовала что он ещё очень далеко.

Мира стояла на вершине, держась пальцами за шершавый камень, и смотрела вдаль. Там, за горизонтом, за соляной пустыней, за барханами и мёртвыми городами, был он. Она ни разу в видениях не видела его лица, не знала имени, но каждой каплей воды, что текла в её жилах вместо крови чувствовала что он нужен ей и он ищет её.

Когда он проваливался в сон, Мира чувствовала это. Она закрывала глаза и сквозь соляные поля, и пустыню, силой мысли, любовью, желанием быть рядом, шла в него. Входила в его сны, он видел её серебристый, сотканный из воды, образ и звала. А потом он просыпался и связь обрывалась, оставляя в груди холодную пустоту.

— Я знаю ты идёшь? — шептала она ветру.

Мира помнила тот миг, когда он впервые возникла эта связь.

Она сидела у источника, опустив руки в холодную гладь воды, и вдруг почувствовала сильный, что перехватило дыхание толчок в сознании. Вода под пальцами, забурлила, хотя Мира не звала её.

А потом она увидела, как за тысячи вёрст от неё, умирал юноша. Лежал на песке, истекая кровью, а вода услышала его ответила и исцелила.

Мира тогда впервые за много циклов улыбнулась.

— Ты жив, — прошептала. — Ты жив…

С того момента она ждала его каждый миг.

А сейчас она боялась. В последнее время его сердце билось иначе. Не редко и прерывисто. Словно что-то мешало ему, сдавливало грудь, превращало плоть в камень. Мира чувствовала это, когда стояла на башне или опускала руки в источник. Он каменел.

Мира не знала, как это остановить. Не знала, успеет ли он дойти, пока окончательно не превратится в статую, прокручивала в голове сотни вариантов, сотни путей, но каждый упирался в то, что она не может покинуть это место и отправиться на встречу. Если она покинет город, то источник умрёт и город умрёт и все эти люди, которые верили в неё, которые называли её Хранительницей, — они умрут.

А если она останется, то один в пустыне, каменеющий умрёт он.

— Что мне делать? — спрашивала она источник.

Источник молчал. Только журчал, отмеряя капли времени.

Когда город затихал на отдых, Мира лежала на узкой постели и смотрела в потолок. Там, на старой штукатурке, трещины складывались в узоры. Ей всегда казалось, что один из них похож на мужское, с острыми скулами и глубокими глазами лицо.

— Когда ты придёшь? — шептала она.

Иногда ей казалось, что он слышит.

Она вставала, подходила к окну, за которым соль и ветер пели мертвенную песню Кальдара.

— Приди скорее, — шептала Мира. — Я устала ждать. Я теряю силы. Ты нужен мне.

Она не знала, что в редких мгновениях, когда Дарий проваливался в видения или во снах он тоже видел её.

Много циклов назад, Мира поняла, что любит его.

Это случилось неожиданно. Она стояла у источника, и вдруг сквозь плеск воды уловила новое сильное чувство, от которого она сначала испугалась.

Любовь заставляла плакать, но Мира не могла остановиться. Она любила того, кого никогда не видела, кто шёл к ней через пустыню и каменел с каждым шагом.

— Глупая, — говорила она себе. — Ты даже не знаешь, какой он.

Она представляла их встречу тысячу раз.

Вот он входит в город. Уставший, обожжённый солнцем, а она стоит у источника, боясь поднять глаза. Он подходит и говорит:

«Я искал тебя».

И она отвечает:

«Я знаю».

Мира улыбалась этим мыслям, когда никто не видел. А потом снова поднималась на башню и смотрела на запад.

Жители города знали, что их Хранительница кого-то ждёт, видели, как она оборот за оборотом, стоит на башне и смотрит.

— Она ждёт своего суженого, — шептали старухи.

— Она ждёт спасителя, — шептали старики.

— Она ждёт любимого, — говорили дети и смотрели туда же, на запад.

Город ждал вместе с ней.

А Мира ждала и боялась, что не узнает его. Боялась, что опоздает. Боялась, что он превратится в камень раньше, чем войдёт в ворота.

Иногда, по ночам, она слышала, как её сердце бьётся в такт его сердцу.

— Я здесь, — шептала она. — Я жду.

А где-то там, за горизонтом, в мёртвой пустыне, Дарий делал очередной шаг навстречу. Не зная, что каждое его движение отзывается в ней дрожью. Не зная, что она так сильно любит его, что готова отдать источнику последние капли своей жизни, лишь бы он успел.

Глава 6

Охота.

Как умалишённый Кор двенадцатый оборот шёл по пустыне. Те десять фляг за спиной, которые были при выходе из Перекрёстка, превратились в семь. Три фляги лучшей чистейшей воды, которые когда-либо пил, потрачены в пустоту, в погоне за призраком по имени Мира.

Ушёл из города с именем, которое мёртвоглазый обронил на прощание. Решил сам проверить информацию. Пошёл на восток, за соляные поля, в мифические развалины древнего храма, где, по слухам, являлась женщина, из-под ног которой текла вода.

Пока ноги несли обратно в Перекрёсток, перебирал в памяти эти двенадцать оборотов, Каждый пройденный шаг, каждую потраченную каплю воды. Вспоминал каждая жизнь, которую забрал, выпытывая дорогу к легенде.

Первые два дня Кор шёл по следу каравана, который, по слухам, шёл в этот мёртвый город. Караван не прятался, в пустыне это бессмысленно. Хищники всё равно найдут, если захотят. А если не Хищники, то существует только одна опасность, это солнца, жажда и ветер. Караван шёл открыто, значит, либо дураки, либо чувствуют себя в безопасности.

Кор настиг караван на третий оборот, когда багровое солнце выползало из-за горизонта, окрашивая барханы в алый цвет. Два верблюда. Трое охранников. Женщина и ребёнок лет пяти, не больше. Мальчик прижимался к матери и смотрел на приближающуюся фигуру огромными, от страха глазами.

Кор не скрывался. Открыто вышел из-за дюны, и они сразу увидели высокого, жилистого, с лицом, изрезанным шрамами, охотника. Девять фляг за спиной. Нож на поясе. И выцветшие, пустые, как небо над Мёртвыми землями, глаза.

— Стой! — старший выставил перед собой копьё. — Кто идёт?

Кор остановился в десяти шагах. Посмотрел на копьё. Медный наконечник, плохо насаженный и расшатанный. Таким только ящериц пугать, но не его.

— Подскажите дорогу, мне нужна дорога.

— Куда?

— К развалинам. Мёртвый город. Древний храм. Где вода течёт из-под камней.

Старший переглянулся с остальными охранниками. Женщина крепче прижала ребёнка к себе. Тот не плакал, боялся даже дышать.

— Не знаем, — слишком быстро сказал старший. — Не слышали. Иди своей дорогой.

— Ты врёшь.

Шаг вперёд. Старший поднял копьё, целясь в грудь. Кор даже не замедлился. Когда наконечник оказался в трёх пальцах от туники, качнулся в сторону, неуловимо, будто ветер переместился, и ударил. Ладонью плашмя по горлу. Не сильно, ровно настолько, чтобы старший захрипел, выронил копьё и рухнул на колени, хватаясь руками за повреждённое горло.

— Я спрошу ещё раз, — сказал Кор, глядя на остальных. — Дорога!

Второй молодой охранник, с первым пробивающимся на лице пушком, рванул нож. Кор перехватил руку, вывернул и услышал треск сустава и короткий крик. Ударил головой в лицо. И хруст переносицы.

Последний охранник даже не двинулся с места. Смотрел то на Кора, то на старшего, который всё ещё стоял на коленях и пытался вдохнуть, на молодого, лежащего без сознания в луже собственной крови. Потом перевёл взгляд на женщину с ребёнком.

— Не надо, — прошептал. — Пожалуйста.

Кор подошёл ближе. Встал напротив.

— Дорога!

— Я… я покажу, — выдохнул мужчина. — Нарисую. На песке. Только не трогай.

Упал на колени, дрожащими пальцами начал чертить линии. Вот здесь Перекрёсток. Вот здесь соляные поля. Вот здесь, за двумя грядами, развалины. Старый храм, проклятое место, никто туда не ходит, вода там говорят была, но давно, ещё до двух солнц, но сейчас…

— Хватит, — оборвал Кор. — Я понял.

Посмотрел на карту. Запомнил. Потом перевёл взгляд на старшего, который всё ещё сипел, ловя ртом воздух. На второго, лежащего лицом в песке. И на этого, застывшего на коленях. Перевёл взгляд на женщину и ребёнка. Ребёнок смотрел не моргая. Глаза, как две чёрные бездны. Ни слезинки. Ксеры не плачут.

— Я показал, — прошептал мужчина. — Ты обещал.

Кор наклонился, поднял копьё, которое выронил старший. Проверил наконечник. Плохой. Расшатанный.

— Я ничего не обещал, — сказал.

Удар пришёлся мужчине в висок. Тот даже не охнул, стекленеющими глазами рухнул на свою карту, стирая её лицом. Старший попытался встать. Кор ткнул копьём ему в горло, навалился всем телом, продавливая наконечник глубже. Тот хрипел, дёргался, но Кор держал, пока хрипы не стихли. Молодой даже не очнулся. Кор перерезал ему горло ножом, быстро без лишних движений.

Женщина не шевелилась. Сидела, прижимая ребёнка, и смотрела прямо перед собой. Лицо белое, как соль. Ждала.

Кор подошёл. Посмотрел сверху вниз.

— Ты видела моё лицо, — сказал. — Он тоже. Кивнул на ребёнка.

— Мы никому не скажем, — голос женщины дрогнул. — Клянусь водой. Клянусь костями предков. Мы никому…

— Знаю. — Перебил Кор. — Вы никому не скажете.

Ударил женщину в висок рукоятью ножа. Она обмякла, завалилась набок. Ребёнок дёрнулся, открыл рот, но крик не успел родиться. Кор перехватил его за горло, легко сжал пальцы. Тонкая шея хрустнула, как сухая ветка и тело упало на песок рядом с матерью.

Кор постоял минуту. Посчитал. — Пять. — Сказал вслух. — И это только начало.

Развернулся и пошёл дальше, туда, где за горизонтом ждали развалины, которых нет, и женщина, которой не существует.

Потом у высохшего русла наткнулся на кочевой стан. Племя Тири, из которого принёс на заказ последнюю «ведьму». Толком не объясняя, зачем пришёл. Прошёлся по шатрам, как ветер смерти. Семеро мужчин, четверо женщин, двое детей, попавших под руку, когда пытались бежать. Староста, трясущийся от страха, на коленях рисовал на песке новую карту.

— Здесь, господин, здесь развалины, — лепетал старик, размазывая кровь и слюни по лицу. — Но никто туда не ходит, проклятое место, духи там, а вода давно ушла.

Кор запомнил карту. И безжалостно убил старосту. Двенадцать семь. Трнадцать. Счёт сбивался.

В развалинах пробыл четыре целых оборота. Обшарил каждый камень, каждый провал, каждую тень. Сухой колодец, пустые гробницы, стены, исписанные знаками, которых не понимал. В первый оборот под алтарём нашёл пустой тайник. На второй — скелета в доспехах, рассыпавшегося в прах от его прикосновения. На третий услышал шум воды. Бросился туда, о камень повредил палец на ноге, прополз последние сто шагов на локтях, обдирая кожу в кровь. Источник оказался миражом. Самый настоящий, дрожащий, издевательский мираж. Кор сидел на раскалённых камнях, смотрел, как тает вода, которой нет, и впервые за много лет хотел кричать. Но не кричал, экономил влагу.

Потом были два кочевника, попытавшихся ограбить, когда выходил из развалин. Ещё трое, которые просто оказались на пути. Уже на пути обратно — мальчишка, лет двенадцати, в караване, проходившем навстречу, балуясь, бросил в его сторону камень. Кор убил его первым, самым долгим способом, какой смог придумать. Чтобы другим неповадно было.

Потом были кочевники, торговцы, отшельники, беглые рабы. Все, кого встречал на обратном пути. Кор не спрашивал вежливо. Не оставлял свидетелей.

— Женщина? Вода течёт из-под ног? Говори.

— Не видел, господин, клянусь двумя солнцами. Хруст ломающейся шеи. Следующий.

— Слышал? От кого слышал? Имя?

— Старик говорил, давно, он уже умер, правда, умер… Хруст. Следующий.

— Развалины? Другие развалины? Показывай.

— Там ничего нет, я там был, пусто. Хруст.

Сорок семь. Пятьдесят три. Шестьдесят. Перестал считать. Цифры ничего не значили. Значила только вода, уходящая из фляг. Экономил, но потратил три фляги на двенадцать оборотов жизни в пустыне.

А Мирослава так и осталась именем. Звуком. Призраком.

Кор остановился на гребне бархана, прищурился, вглядываясь в горизонт. Марево плясало над соляным полем, искажая реальность, превращая камни в города, а города в миражи. Но на этот раз Кор сумел отличить мираж от настоящего. Миражи не пахнут. А ветер нёс запах. Вода. Много воды. И ещё Ксеры. Много Ксеров.

— Перекрёсток, — сказал вслух. Голос прозвучал хрипло, сухо, будто камни тёрлись друг о друга. — Двенадцать оборотов, шестьдесят с лишним трупов, три истраченных фляги воды, а я всё там же.

Поправил лямки, прижимающие оставшиеся семь фляг к спине, и двинулся вниз по осыпи. Песок и соль хрустели под ногами, въедалась в трещины на пятках, жгла. Кор не замечал. Боль давно стала просто ещё одним ощущением, как жар, как жажда, как хруст песка и соли под ногами. Не замечал. Она не мешала.

Шёл к городу, который никогда не спит, чтобы найти мёртвоглазого и вытрясти из него всё, что тот не сказал в прошлый раз. Всё, что заставило потратить двенадцать оборотов на пустые поиски. Возвращался с пустыми руками к тому, кто дал намёк. Знал, что мёртвоглазый не врал. Такие, как он, не врут. Просто не договаривают. Говорят ровно столько, сколько нужно, чтобы ты ушёл и вернулся. А когда вернёшься, скажут ещё немного. За отдельную плату.

— На этот раз заплатишь ты, но по-другому, — пообещал Кор.

***

За два оборота пути, оставляя глубокие следы, шёл другой путник. Тот, кого Кор однажды взял на руки. Тот, кого напоил своей кровью тридцать циклов назад. Они ещё не знали, что идут навстречу друг другу.

Три оборота назад достал флягу Дарий, открутил крышку, поднёс к губам и заметил, что серая прожилка на руке доползла до локтя. Посмотрел на прозрачную, пахнущую жизнью воду, за которую в любом городе убьют, но которая для него теперь была ядом.

— Значит, так тому и быть, — сказал и спрятал флягу обратно.

С тех пор не пил. Только ополаскивал пересохшие губы, смывая с них соль, оседавшую после каждого вдоха. Жевал сухожилия убитых ящериц, высасывая из них последние капли влаги. Слушал, как всё реже и всё экономнее бьётся сердце, ближе к тому состоянию, которое Сухи называли «каменным сном».

Он не знал, сколько ещё протянет. Но знал точно, что надо найти Мирославу. Иначе всё, чем пожертвовал, не будет стоить ничего.

Но куда идти? Голос матери в видении сказал: «за барханами, за мёртвыми городами». Слишком много барханов. Слишком много городов. Слишком мало времени.

Дарий остановился на гребне дюны, прикрыл глаза, пытаясь уловить внутренний зов, который слышал после видения. Тишина. Только ветер, песок и жара. Зов исчез, растворился, будто его и не было. Сосредоточился сильнее. Кровь Сухи, текущая в жилах, откликнулась привычным холодком. Где-то глубоко под песком, под толщей веков, спала память. Она могла дать ответ. Могла показать путь. Но цена…

Дарий посмотрел на руку. Каменная прожилка не просто ползла, она ветвилась. От основной линии, притормозившей чуть выше локтя, тянулись тонкие, едва заметные ответвления. К плечу, ключице и к сердцу. Ещё одно видение — и они поползут дальше. Ещё одно — и, возможно он не вернётся.

— Выбора нет. — Прошептал. Губы треснули, выступила кровь. Дарий слизнул, чувствуя солёный, металлический вкус. — Ты сама сказала: «Если не пойду, опоздаю точно».

Уже собирался опуститься на колени, закрыть глаза, провалиться в видение, как вдруг переменился ветер.

В воздухе, привыкшем только к запаху раскалённого песка и сухой смерти, мелькнуло нечто слабое, едва уловимое, но такое знакомое. Пахло потом, верблюдами, прогорклым маслом и той редкой, драгоценной влагой, что продаётся на вес бронзы. Запах Перекрёстка. Он узнал бы его из тысячи.

Дарий поднял голову, вглядываясь в горизонт. Там, где песок встречался с небом в дрожащем мареве, проступали слишком чёткие очертания, точно не мираж. Стены. Башни. Город.

— Перекрёсток, — выдохнул, и имя пришло само, будто всегда жило в нём.

Редкое, тяжёлое сокращение сердца, которое должно было беречь влагу, на миг ускорилось. Но этого мига хватило, чтобы в глазах потемнело, а перед внутренним взором вспыхнуло воспоминание…

***

Невыносимая жара. Солнце в зените, словно мир решил испепелить себя дотла. Трое стариков с серой, как обожжённая, потрескавшаяся глина готовой рассыпаться, кожей сидели на камнях. Их глаза не выражали ни злобы, ни жалости.

«Ты один пойдёшь в пустыню, без ножа и воды».

Старик с редкими жёлтыми зубами протягивает лёгкую, сделанную из высушенного желудка животного, флягу.

«Если пустыня посчитает тебя своим, то вернёшься с флягой, полной воды. Если нет, значит, пустыня поглотит, как недостойного носить звание Хищника».

Молодой, всего двенадцати циклов от роду Дарий, не говоря ни слова и не проявляя ни единой эмоции, берёт флягу. Смотрит сквозь стариков, туда, где за барханами ждёт пустыня.

Потом бесконечный путь. Ноги ступают по песку, который засыпает следы быстрее, чем успеваешь сделать следующий шаг. Язык распух, прилип к нёбу. Слюны нет уже неделю, может, две. Сердце бьётся редко, экономно, считает последние капли крови.

А потом крепость. Стены из серого камня. И у подножия настоящая, зелёная трава и деревья с густыми кронами отбрасывающие тень. Дарий бесшумно, как ветер скользнул ближе к стенам.

Перекрёсток. Город, который никогда не спит. Стражники на стенах, ворота, за которыми гомон и крики.

Дарий не пошёл через ворота. Слишком заметно, много глаз, нашёл место, где стена обветшала и камни крошились, а стража смотрела в другую сторону. Стражник отвернулся всего на миг, чтобы глотнуть воды и этого хватило, что бы незаметно, бесшумно, как ветер, скользнуть внутрь, и замереть в тени.

Узкие кривые, как высохшие реки улочки. Верблюды, повозки, торговцы, воры — все заняты своим делом, не замечая других. Дарий двигался вдоль стен, прижимаясь к теням. Он знал, куда идти, вода хранится в подвале под старым складом на восточной окраине. Туда не пускают никого, кроме стражников и хозяев.

Дарий ждал. Час, когда солнце в зените и город на время засыпает, наступает «час вздоха». В этот миг в Перекрёстке наступала короткая передышка. Стража менялась, торговцы прятались от духоты, воры затаивались.

Дарий скользнул к складу. Тяжёлая дверь, окованная бронзой. Один стражник у входа, но жара сморила даже его. Дарий подкрался, ударил точно в висок. Тот обмяк, не издав ни звука. Перетащил тело в тень и забрал ключ.

Внутри сырость и темнота. Лестница ведущая вниз. Каменные ступени, стёртые тысячами ног. А внизу — колодец. Тёмная глубина. Запах влаги, от которого кружится голова.

Фляга погружается в воду. Бульканье, которое кажется прекраснее всех песен мира.

А потом обратно. Так же незаметно, как пришёл. Пересёк улицы в час, когда город замирает. Выбрался за городскую стену. И только песок чуть шевелился за спиной, когда он растворился в пустыне.

И финал. Фляга, полная воды, летит к ногам Совета старейшин клана Хищников. Старик поднимает флягу, нюхает, смачивает палец, касается растрескавшихся губ.

«Вода», — сообщает тот остальным.

В одном слове — признание и уважение.

Видение схлынуло так же внезапно, как пришло. Дарий тяжело дыша стоял на коленях. Рука с серой прожилкой горела огнём. Закатал рукав, прожилка проросла. Вверх к плечу, тянулись три новые тонкие линии. Ветвились, расходились веером, опутывали руку серой паутиной. Дарий провёл по ним пальцем и встретил гладкую, твёрдую поверхность. Кожа в этих местах была каменной.

— Твою ж… — выдохнул сквозь зубы.

Знал, что видение будет стоить дорого. Но не думал, что настолько. Это видение он не вызывал. Сработал непонятный рефлекс, вспомнил крепость из видения, когда получал статус воина Хищников.

Дарий поднялся. Ноги дрожали от напряжения, в которое тело вошло во время транса. Посмотрел на город, который теперь видел не просто как точку на горизонте, а как место, где когда-то совершил невозможное. Перекрёсток. Тот самый город. Тот самый Источник. Та самая крепость, где восемнадцать циклов назад он, умирающий мальчишка, сумел украсть воду у стражников и вернуться с полной флягой. Значит, там должны быть ответы.

Дарий шагнул вниз по осыпи. Два оборота пути. Может, меньше, если идти без остановок. Может, больше, если силы оставят раньше. Не знал, что в этом городе, в эту самую минуту, по кривым улочкам, забитым Ксерами и верблюдами, идёт охотник, который ищет ведьм, тот, кто однажды, тридцать циклов назад, полоснул себя по запястью и подарил ему возможность выжить, напоил своей кровью брошенного умирать на песке младенца. Кор. Они ещё не знали, что идут навстречу друг другу. Что их разделяют всего два оборота пути и тридцать циклов жизни, которые сведут их вместе в этом городе, где кровь стоит дороже правды, вода дороже крови, а информация дороже воды.

Глава 7

Встреча.

Короткая тень от стены, словно та не хотела делиться прохладой даже на клочок пространства, где можно перевести дух. Руки сами сжались в кулаки. Ногти впились в ладони, оставляя полумесяцы ран. Кор смотрел на кровь, выступившую на коже, и чувствовал, что внутри закипает злость. Хотелось воткнуть нож в первого, кто подойдёт. Хотелось рвать зубами глотки. Хотелось, чтобы мир вокруг кричал.

Перед внутренним взором снова и снова прокручивались события последних двух оборотов. Именно столько времени Кор потратил на то, чтобы вытянуть из этой груды мяса, которую для себя назвал мёртвоглазым, хотя бы звук, кроме хрипа. Мёртвоглазый оказался крепче, чем выглядел. Гораздо крепче.

Кор его пытал с методичностью, отточенной за годы охоты на ведьм. Не спешил. Знал, что боль это инструмент, а это цель это ответ. Если спешить, можно сломать инструмент раньше, чем получишь результат. Сначала методично бил, вышибал зубы, которые вылетали с тихим чвакающим звуком, оставляя во рту кровавое месиво, через которое мёртвоглазый умудрялся дышать. Методично ломал пальцы, от мизинца к большому, слушая, как хрустят сухие, как саксаул, суставы. Пальцы гнулись неохотно, с глухим треском. Мёртвоглазый сидел на стуле, привязанный ремнями из сырой кожи. Кор специально намочил их перед тем, как затянуть. Немного воды, жалкие капли, но зато сейчас, высыхая под жарой, кожа сжималась, впивалась в плоть глубже любого ножа, пережимала сосуды, заставляя конечности неметь, а потом взрываться дикой, пульсирующей болью, когда кровь снова пыталась пробиться через сузившиеся проходы.

Наклонялся к самому лицу, ловил запах оставшихся гниющих зубов, пота и страха, который всё-таки сочился сквозь поры, как бы мёртвоглазый ни держал лицо.

— Мирослава, — голос звучал ровно, будто спрашивал дорогу до ближайшего колодца. — Где она?

Мёртвоглазый молчал. В зрачках, расширенных от боли, отражалось пламя масляной лампы. Два танцующих огонька в двух бездонных колодцах. Кор сам себе кивнул. Достал тонкую иглу. Сунул в пламя лампы, подержал, считая про себя удары сердца. Раз. Два. Три. Металл начал светиться алым, потом побелел. Взял руку мёртвоглазого. Тот дёрнулся, но ремни держали крепко. Кор выбрал самый чувствительный ноготь на указательном пальце, знал это по себе. Медленно загнал иглу под ноготь, чтобы горячий металл прожигал плоть по мере продвижения. Шипение. Запах палёного мяса, особый, тошнотворный запах горелого белка, который въедается в ноздри и остаётся там навсегда и не выветривается, даже если неделями идти по пустыне.

Мёртвоглазый даже не моргнул. Только желваки на скулах заходили и пульс на шее дёрнулся, забился часто-часто, тратя влагу на страх, который тело не могло скрыть, даже когда разум молчал. Кор смотрел на эту пульсирующую жилку и думал о том, сколько воды уходит на одно такое сокращение сердца. Капля? Полкапли? Микроскопическая порция, которую уже не вернуть.

— Вода нынче стоит дорого, — напомнил, вынимая иглу и рассматривая дымящийся кончик. — Ты тратишь её на молчание. Я трачу своё время. Кто из нас глупее?

Ответом была тяжёлая, как воздух в склепе запечатанной гробницы, тишина. Тишина, в которой слышно только потрескивание лампы и собственное дыхание.

Кор раб