Читать онлайн В ожидании чуда. Рождественские и святочные рассказы бесплатно

Владимир Щербинин

ВЕЧНОСТЬ РОЖДЕСТВА

Ударит колокол в конце вечерни на Сочельник, и торжественно явится из алтаря в сопровождении духовенства икона Рождества Христова. Мы преклоним перед ней колена, облобызаем святыню с большим благоговением и отойдем домой до повечерия, храня в сердце искру божественной радости. Самое время поразмышлять: что же есть икона Рождества, в чем ее тайны и глубина необозримая.

Большинство православных христиан не обращает внимания, что полагается на аналой – икона или живописный список с итальянских образцов. Но так быть не должно! Слишком далеко разошлись пути между восточным и западным христианством за тысячу лет, слишком велика разница в восприятии мира земного и мира духовного.

Как заметил однажды епископ Василий (Родзянко), все дело здесь в восприятии вечности. Западные христиане понимают вечность как бесконечно длящееся время, мы же следуем учению каппадокийцев, утверждавших, что в вечности времени нет совсем. Это различие четко проявляется на примере церковной живописи. Западные художники обращаются на две тысячи лет назад в Вифлеем, пытаясь во всех тонкостях воссоздать атмосферу бедной пещеры, где родился Младенец Христос. Они с любовью выписывают солому в яслях, животных, склонившихся над Новорожденным Марию и Иосифа. Это наш земной трехмерный мир. Все очень умилительно, тепло, достойно и понятно.

В греческой, русской или сербской иконе Рождества на первый взгляд не понятно ничего. Во-первых, здесь нет хлева и никаких других зданий, обозначающих Вифлеем, – одни только поросшие кустарниками и травой горы. Богоматерь возлежит прямо на земле на белом или красном покрывале.

Здесь времени нет, поэтому все происходит одновременно: и ангелы поют осанну, и пастухи, запрокинув головы, взирают на Звезду, и волхвы скачут на конях за этой же Звездою, а иногда еще приносят Младенцу свои дары. Здесь же Иосиф склонился в сомнении, и волхв перед ним в ризах кожаных как символ Завета Ветхого; и овцы пьют воду из озера и жуют траву. А Сам Христос, как правило, в двух ипостасях: возлежит в яслях в пещере и одновременно сидит на руках повивальной бабки.

И тут возникает первый зрительный диссонанс.

Бог богов приходит в мир, запеленутый в белую плащаницу. Он одиноко лежит в яслях, которые больше напоминают гробик. Это чувство становится острее, когда мы видим образ Рождества в праздничном ряду иконостаса и замечаем невольную перекличку с иконой «Положение во Гроб». Ясли с Младенцем неизменно изображаются на черном фоне пещеры, а черный цвет в иконе всегда обозначает ад.

Почему так? Да потому, что Небесный спускается на бренную землю, Невместимый помещается в тесных яслях для скота. Рождество – это для нас, человеков, жизнь и радость, а для Него, Бессмертного, – смерть. Он из вечности, из недр Отчих, приходит в черную и тесную пещеру этого мира, чтобы страдать, испытывать боль и жажду и умереть как простые смертные. Пастухи играют на свирелях или смотрят на небо, Иосиф в своих переживаниях не видит ничего, волхвы всё скачут и скачут на своих конях. Только мул и вол да ангелы точно знают, Кто находится в этих яслях, и поклоняются Ему.

И здесь мы видим еще одну странность.

Обычно мать не может отвести взгляда от новорожденного, а на иконе Рождества Богоматерь чаще всего изображается отвернувшейся от Сына.

Почему?.. Да потому что Она единственная точно знает, что в этой немощной плоти заключается Творец всей твари. По смирению своему Она не смеет даже взглянуть на Него, прикоснуться к Нему руками. И только бабка повивальная в простоте своей берет Его на руки, купает и пеленает. Блаженная!.. И открывается нам: это не просто изображение некогда случившегося в Палестине события.

Христос рождается – тогда, сейчас, всегда – в вечности, для всех народов и для всякой души в отдельности. И горы эти мало похожи на Вифлеемские холмы – это же образ всей Земли, всей материи. Бог рождается на нашей планете для всех народов во все времена, снисходя в потемневшую от греха пещеру нашего мира, чтобы вернуть каждому из нас надежду и свет.

И уступы гор – ступени лестницы, ведущей от земли на небо и обратно. По ней свободно спускаются к людям ангелы Божии, а люди могут теперь, приложив усилия, подняться до самых Небес, туда, где вечно сияет неприступный и сладчайший свет.

Христос с Небес – встречайте! Христос на земле – радуйтесь и ликуйте! Христос везде и всегда с нами – обратитесь к Нему!

Вот о чем говорит мне икона Рождества в сей день…

Константин Ковалев-Случевский

РОЖДЕСТВЕНСКИЙ ЧУДОТВОРЕЦ

(заметки историка-культуролога)

…Чтобы дары пребывали <хранимые>

благодарением к Благодетелю.

Св. Петр Дамаскин, XII в.

Нынче на Западе и на Востоке во время рождественских и новогодних торжеств главным героем является святитель Николай, тот самый – епископ Мирликийский, под именем Санта Клаус (Santa Claus). Ожидание праздника, подарки, сказочная атмосфера – все это без Санта Клауса, можно сказать, и не происходит. Так уж повелось в последние столетия. Теперь уже и в России, которая, правда, все еще прочно находится под влиянием и гипнозом внедренного при советской власти языческого Деда Мороза с его неизвестно откуда взявшейся «внучкой» – Снегурочкой. Ведь у Снегурочки, ежели она внучка, должны были быть родители, то есть – дети Деда Мороза! А у того, естественно, должна была быть жена! Где все эти родственники, кто они? «Неважно», – отвечают прагматики. Детям хорошо, забавно – ну и ладно!

Однако еще в дореволюционной России, хоть и не повсеместно, вошел в обиход добрый рождественский дедушка святой Николай. Но теперь о нем забыли. Как и забыли о том, что с его именем праздновали именно Рождество Христово, а не Новый год, где у нас прочно «прописался» Дед Мороз. Произошла замена в торжествах не только реально существовавшего святого на вымышленного персонажа, но самих праздников и их смыслов.

Правильнее писать Санта Клаус без дефиса (Санта-Клаус). Слияние воедино искажает смысл, принижая значение понятия «санта» – «святой». Это важное само по себе слово. Оно существует независимо. И не может быть просто приставкой к имени.

В Европе и Америке нынче вместо полного имени «Санта Клаус» употребляют упрощенное – «Санта». О самом святителе Николае как будто забыли. Все ждут подарки от Санты. А это, возможно, уже даже и не святой Николай, а так – просто хороший человек, добрый дедушка, но не конкретный, уж слишком почитаемый и вполне реальный исторический герой.

Откуда появилась новогодняя традиция, связанная с Санта Клаусом, и кто был создателем легенды о нем?

У истоков были голландцы. Однажды в XVII столетии (поговаривают, что это случилось в 1626 году) один отважный капитан отправился в плавание по Атлантическому океану из Амстердама в сторону Америки. Лучше всего это описал выдающийся американский писатель Вашингтон Ирвинг в своем произведении «Ироничная история Нью-Йорка от Дитриха Никербокера» (Humorous History of New York, by Diedrich Knickerbocker). Некий Дитрих Никербокер – псевдоним Ирвинга Вашингтона (тоже с голландскими корнями) – посвятил свое произведение истории возникновения первых голландских поселений на территории современного государства Соединенные Штаты Америки, рассказав об этом с легким юмором.

Автор преднамеренно опубликовал свою «Историю» в день святого Николая – 6 декабря 1809 года. В качестве прелюдии он почти месяц проводил рекламную кампанию, чтобы разжечь аппетит общественности. Сыграл здесь свою роль и псевдоним Никербокер, так как это имя буквально означает «Детский пекарь». Иронизировал он над Нью-Йоркским историческим обществом, с которым у него были непростые взаимоотношения.

По мнению автора известных трудов, посвященных Санта Клаусу, американского исследователя Чарльза У. Джонса (C. W. Jones. Knickerbocker Santa Claus), «Ирвинг присоединился к Обществу при составлении “Истории”, по-видимому, для сбора материала… Но тот, кто пришел посмеяться, остался молиться. Как пишет биограф Ирвинга, профессор Стэнли Уильямс, процесс написания этой милой сатиры заинтересовал автора в изучении истории, так что из-под его пера в конце концов вышли его Колумб, Астория и Вашингтон (перечисляются главные труды Вашингтона Ирвинга. – К. К. – С.). Он также научился молиться за своего святителя Николая; так что он был главным ответственным за основание в 1835 году Свято-Никольского общества. Без Ирвинга не было бы Санта Клауса».

Мы видим по рассказу Ирвинга, что именно голландцы первыми заселили знаменитый Манхэттен, не подозревая, что он станет центром красавца Нью-Йорка. Именно они продали этот остров позднее за бесценок. Но при этом колдуны сыра и тюльпанов успели создать еще кое-что – традицию, о которой мы здесь повествуем.

Вашингтон Ирвинг пишет:

«Корабль, на котором отплыли эти выдающиеся искатели приключений, назывался “Goede Vrouw”, то есть “Добрая домохозяйка”. Корабел, человек благочестивый, не захотел украшать судно изображениями идолов – Юпитера, Нептуна или Геракла (дурной языческий обычай, ставший причиной многих кораблекрушений), а поместил с крепкой молитвой на нос корабля красивую статую св. Николая, с низкой широкой шляпой, короткими фламандскими штанами и длинной курительной трубкой, достигавшей бушприта… Плавание было необыкновенно успешным, ибо “Добрая домохозяйка”, шедшая под особым покровительством почитаемого св. Николая, казалось, обладала особыми навигационными достоинствами. Вплыв в устье реки Гудзон, они насмерть напугали местных индейцев, тут же сбежавших. Вдохновленные подобной непредвиденной победой, наши герои сошли триумфально на сушу, подобно испанским конкистадорам… Завороженно оглядевшись, они решили, что сам блаженный Никола привел их в такое чудное место ради основания новой колонии… Благоустроившись в новом прекрасном месте и обеспечив себя всем необходимым для удобной жизни, они вспомнили, что следует возблагодарить доброго Николу за его ценное покровительство. С этой целью внутри форта они срубили часовню, посвятив ее св. Николаю. Угодник в ответ взял под свой патронаж весь город Нью-Амстердам (будущий Нью-Йорк. – К. К. – С.) и с той минуты (смею верить, навсегда) стал святым покровителем сего чудесного города».

А теперь главная часть рассказа Ирвинга: «В те далекие дни возникла и одна добрая церемония, до сих пор благоговейно соблюдаемая в наших старых семействах с хорошими манерами: в канун праздника св. Николая у камина подвешивался большой чулок, чудесным образом заполняемый подарками наутро. Это происходило благодаря щедрости св. Николая, всегда особо расположенного к детям».

Заметим, что если рассказ Ирвинга был издан в 1809 году, то написан и того ранее. Традиция была распространена повсеместно.

Голландцы называли святителя Николая «Синтерклаас». Отсюда и пошел Санта Клаус. Как можно заметить, голландцы-моряки видели святого в особенных одеждах, из их традиционного обихода (вспомним, как они «одели» фигуру святителя, помещенную на носу корабля). Таким его и представляли детям. То есть о епископских одеждах или античной моде забыли напрочь.

Но даже тогда по внешнему виду это был еще не тот Санта Клаус, которого мы знаем сегодня. Красно-белый дедушка появился при совсем других обстоятельствах.

Как известно, в христианской Европе 6 декабря отмечали день святого Николая (день его кончины). По старой памяти, зная о чудесах, им совершенных, – помощь деньгами девушкам, спасение трех детей и многих других, было принято в этот день привечать детей, дарить им подарки – от его имени. Протестанты в Германии решили, что никакие святые не могут ничего совершать. А потому стали раздавать подарки от имени Самого Христа, в образе младенца, перенеся празднование на Рождество Христово – 24 декабря.

Период Реформации закончился, а традиция дарения подарков детям на Рождество осталась, как осталась также и память о том, что подарки приносит святитель Николай Чудотворец. Так совместилось Рождество Христово с именем святого Николая – Санта Клауса. И совместилось весьма крепко.

Вашингтон Ирвинг только начал рассказ о появлении Санта Клауса на американском континенте. Дальнейшую историю писали уже другие.

Спустя 13 лет после выхода «Истории Нью-Йорка» Клемент Кларк Мур, который преподавал литературу в Колумбийском университете, написал своим детям на праздник небольшое стихотворение – рождественскую сказку. Сделав героем сказки святителя Николая в образе старичка Санта Клауса – более сказочного персонажа, вручающего детям подарки, он даже и не предполагал, что совершает некую революцию в традициях праздника. Говорят так, что существует всего четыре оригинала этого стихотворения, написанного рукой Мура, и каждый из них теперь – большая ценность.

Что же произошло?

Стихотворение было опубликовано анонимно в городе Трой, штат Нью-Йорк, в газете «Sentinel» накануне Рождества – 23 декабря 1823 года (хотя написано оно, по мнению ученого Чарльза У. Джонса, было к Рождеству 1822 года). Его доставил в редакцию друг Клемента Мура. Назвали и называют творение до сих пор незамысловато: «Ночь перед Рождеством» или «Визит святого Николая» (The Night Before Christmas or Visit from St. Nicholas).

Попробуем поэтично перевести эту первую строфу с английского языка на русский:

Сюжет стихотворения прост. Рождественской ночью, когда вся семья спит, отец вдруг проснулся от шума возле дома. Через окно он замечает не кого-то, а самого святого Николая, который летит по воздуху в санях, запряженных восемью оленями. Сани делают остановку на крыше дома. Сам Санта Клаус попадает в дом через дымоход, держа в руках мешок с подарками. Мужчина видит, как он, смеясь и радуясь, раскладывает подарки в чулки детей, которые те развешали у камина для просушки. Затем Санта Клаус исчезает через дымоход, успев пожелать счастливого Рождества Христова!

Стихотворение произвело на читателей, особенно на детей, такое впечатление, что их родители также немедленно обратили на него внимание. В 1844 году стихотворение было издано большим тиражом. Празднование Рождества с Санта Клаусом быстро вошло в обиход.

Именно Клемент Мур придумал новые атрибуты для Санта Клауса, и даже изобрел способы его передвижения. Так появились сани, летящие по небу, запряженные оленями. И даже были перечислены оленьи имена, теперь ставшие легендарными у западных христиан. Сначала они были голландскими, а затем трансформировались в английский язык. Дети обычно знают их с малых лет. Это: Dasher (Дэшер) – «стремительный», Dancer (Дэнсер) – «танцор», Prancer (Прэнсер) – «скакун», Vixen (Виксен) – «резвый», Comet (Комет) – «комета», Cupid (Кьюпид) – «Купидон», Donner (Доннер) – с немецкого «гром», Blitzen (Блитцен) – с немецкого «молния» и, наконец, самый популярный – Рудольф. Просто Рудольф!

Почему самым популярным стал Рудольф? Другие олени смеялись над ним, у него был странный светящийся красный нос. Однажды в тумане Санта Клаус заблудился, но увидел свет от носа Рудольфа. Тогда он поместил его в упряжке впереди всех, чтобы он своим носом освещал дорогу его саням.

Сказки про Рудольфа у Мура нет, она появилась позднее. Но примечательно, что другие люди стали сочинять разные новые истории вокруг Санта Клауса, подтверждая этим общенародное признание и любовь.

В Америке «Визит святого Николая» является одной из любимейших рождественских сказок. В одном из исторических повествований о Нью-Йорке в конце XIX века отмечали, что это «возможно, наиболее известное стихотворение, когда-либо написанное американцем». Нынче стихи переложены в разных жанрах массовой культуры, известны комиксы, театральные спектакли, анимационные фильмы, игрушки и пр.

Вослед за содержанием сказки быстро сформировался и внешний облик рождественского старичка. Известный американский художник Томас Наст, сотрудничавший с журналом «Harper’s Weekly», в 1863 году создал своего зримого Санта Клауса (исходя из сочинения Клемента Мура) в виде политических рисунков. Успех обнадежил его, и он стал рисовать для детей – забавные и веселые сценки из жизни этого дедушки. Так стал формироваться близкий к нашей современности образ.

Невольно художник обрисовывал быт Санта Клауса. Это заставило его придумать место, где он живет, и то, как он живет. Томас Наст сочинил, будто герой обитает на Северном полюсе. Зима есть зима, а он – в полушубке, почему бы и нет? И еще – оказывается, Санта Клаус имеет особенную книгу, в которую он записывает хорошие или плохие детские поступки.

Однажды автор книги «Николай: эпическое превращение из святого в Санта Клауса» (Nicholas: The Epic Journey From Saint to Santa Claus), историк Джереми Сил (Jeremy Seal), решил понять – почему добрый дедушка «живет» именно на Северном полюсе. Он для начала привел сведения, что еще в 1844 году многие думали, будто Санта Клаус поселился в Манхэттене, то есть – в Нью-Йорке. Жаждали же его «переселения» на Север скандинавы, которые уделили ему место в Лапландии. Джреми Сил так и пишет: «На финском правительственном радио в 1927 году отметили, что финская Лапландия может обеспечить, среди прочего, пастбище для голодающих северных оленей Санта Клауса, которые на Северном полюсе явно отсутствуют».

Такие перемены не могли пройти просто так. Оказалось, что Санта Клаусу пришлось бороться за право «жить» на Северном полюсе с самой Снежной Королевой, злой колдуньей, властительницей Арктики по воле датского сказочника Ганса Христиана Андерсена (его сказка вышла в свет в 1845 году). Но уже в 1866 году известный массовый американский журнал «Harper's Weekly» впервые опубликовал новые координаты – адрес Санта Клауса. Он звучал так: «город Клаусвилл, Северный полюс». Клаусвилл буквально означал «деревня Николая».

Постепенно рождественский герой превращался в веселого персонажа, одетого во все тот же полушубок. Он выглядел как сам Наст – небольшого роста пожилой мужчина с развесистой бородой и усами. Полушубок со временем стал красным. Почему? А просто так…

Современный итальянский исследователь иконографии святителя Николая – Микеле Баччи – пишет: «Иконография полного, бородатого и связанного с миром природы Санта Клауса, созданная в середине XIX в. баварским чертежником, эмигрировавшим в Соединенные Штаты (Томасом Настом), не случайно повторяет образ современного ему немецкого “рождественского деда” (Weihnachtsmann), в свою очередь восходящего к древнему персонажу… Несмотря на такую многогранность ролей, образ архиепископа Мирликийского никогда не утрачивал своих основных качеств персонажа из солнечного и морского Средиземноморья и не превращался как Санта Клаус в представителя морозного далекого Севера».

Доработал образ «северного» Санта Клауса художник Хэддон Сандблом. Для известной фирмы «Кока-кола». К красному полушубку он добавил окантовку из белого меха. Таким мы знаем Санта Клауса сегодня. Существует много споров – кто и что изобрел первым. Но для нас это неважно.

Важно то, что святитель Николай был преображен в сознании людей. Он как будто бы стал не просто епископом Церкви, не только лишь глубоко погруженным в духовный мир архипастырем, но и просто добрым человеком, с волшебными талантами и способностью радовать детей, причем ежегодно.

Хорошо это или плохо? Пусть рассудят богословы и культурологи. Мы же отметим, что данная ипостась святителя Николая, по крайней мере, не умаляет достоинства этого великого подвижника Духа, и он являет собой уникальный пример того, как обычный человек может написать своей жизнью, продолжающейся и после кончины, неповторимую страницу в книге сокровищ человеческой цивилизации.

Санта Клаус не только детский герой, но и пример для взрослых. Он приносит подарки, подобно тому, как святитель Николай сделал в своей жизни, когда через окно подкидывал мешочки с золотыми монетами на венчание бедных девушек. А ведь деньги были его наследством от родителей. И он с ними легко расставался. Согласно преданию, мешочки эти, брошенные в окно, попадали в чулки, оставленные для просушки перед огнем. Отсюда и пошел обычай вывешивать носки для подарков от Санта Клауса.

«Вывешивание носков» и «вера в подарки» – как считается – это для наивных людей. Автор призывает читателя к подобной наивности… Это намного приближает человека к исполнению заповедей блаженства, которые, при серьезном и не наивном рассмотрении – на первый взгляд, – кажутся почти недостижимыми…

Владимир Крупин

БУМАЖНЫЕ ЦЕПИ

С годами все обостреннее вспоминается детство, особенно Новый год. Елочных игрушек у нас было мало – терялись куда-то. Вот была картонная курочка, бронзовая, с крохотным красным гребешком, а – принесли из чулана коробку с игрушками, разбираем – нет курочки. Клоун тут, самолетик тут, домик тут, где курочка? Начиналось следствие. Старшая сестра вспоминала сама и заставляла всех вспоминать: кто в прошлом году разбирал елку, кто? Никто не помнил. И вообще никто не любил разбирать елку, всем хотелось, чтоб она подольше постояла. Значит, родители. Но чтобы родители могли сделать что-то небрежно, такого и подумать было невозможно. Потерянная курочка становилась еще дороже именно оттого, что была потеряна.

– К соседям ушла, на соседский сарай, – говорила мама, – там несется. Ничего, к Пасхе вернется, без яиц не останемся, не переживайте.

В заботах о новой елке курочка забывалась. Да если бы она и не пропала, все равно надо делать новые игрушки. И фонарики, и цепи, и снег, и флажки. Оказывается, отец уже приготовил старые газеты, пузырек клея, кисточку, краски. Все хотели клеить кисточкой, ссорились. Но мало-помалу налаживалась работа дружной бригады. Мама стригла газеты на длинные узкие полоски, их с одной стороны покрывали разными красками или тушью, они быстро сохли, их резали на равные частички – это для цепей. На фонарики – тетрадочную бумагу. Для «снега» жертвовали разноцветные промокашки. Первое кольцо для цепи склеивалось сразу, второе, в виде полоски, продевалось в первое, потом тоже склеивалось. И так далее. Подбирали цвет, чтоб не было подряд двух красных колечек или двух синих. Клея к этому времени не оставалось, и вместо него пользовались вареной картошкой. Хорошо бы, конечно, сделать клейстер из муки, но если можно картошкой, то зачем тратить муку.

Мама доставала со дна швейной машинки «Зингер» шпульку ниток. Шпульку раскручивали, сматывая с нее столько нитки, чтобы ее хватило на несколько раз от стены до стены. Это для гирлянд с фонариками и флажками. Гирлянды возносились на свои места самыми первыми, еще до появления елки, чтоб потом ее не потревожить.

А цепи, копящиеся около стола шуршащей грудой, все удлинялись и удлинялись. И уже мне казалось, что хватит, нет, старшие продолжали трудиться, значит, и я с ними. Младшие засыпали прямо за столом. И на другой день, в последний день старого года, еще все делали цепи. Но уже без нас со старшим братом, мы шли на лыжах за елкой. Брат по-мужицки затыкал топор за ремень телогрейки, мне доверял только санки.

В лесу, в его тихом, белом сиянии, ожидающем восхождения солнца, елочек были целые заросли.

– Эту возьмем! – кричал я, хватая ту, которая ближе.

Снег осыпался с ветвей, елка радостно зеленела. Любая елка казалась мне красавицей, мало того, я любую жалел и желал всем елочкам счастливого Нового года.

– Маленькой елочке холодно зимой, – говорил я, – из лесу елочку надо взять домой. Давай побольше наберем, – предлагал я брату. – Все нарядим, им же обидно, вот одну возьмут, а они – так под снегом и жить?

Брат взглядывал на меня с непонятным мне интересом и все искал и искал единственную из десятков самых разных. Уже и солнце всходило, уже я замерзал и хныкал, а брат все продолжал поиски. Наконец решался. Но уж зато и елочка у нас была! Ровно под потолок, шатериком, веточка к веточке, а запах! Будто брат и запах выбирал – запах слышался уже в сенях. В чулане находили прошлогоднюю крестовину или делали новую, устанавливали елку и начинали наряжать. Младшие улепляли игрушками подол елочки, мне доставались ветки повыше, маме еще выше, брат залезал на табуретку и украшал самый верх. Сестра подавала ему игрушки и командовала. Отец осуществлял общее руководство.

Начинали окружать елку цепями. Осторожно, чтоб не порвать, подавали брату, он закреплял первое колечко на лапку у звезды, потом переставлял табуретку, принимал от нас волны бумажной цепи, которая серпантинной спиралью опоясывала разноцветное зеленое чудо.

Доблесть была в том, чтобы цепь нигде не разорвалась. Если кто попадал между елкой и цепью, работа останавливалась. Попавший вылезал на свободу.

– Ой, не хватит, – переживала сестра, – ой, давайте реже окружать.

Но реже не хотелось, потому что когда много таких цепей, то вся елка становилась кружевной. И всегда все сходилось в самый раз. Последнее колечко укрепляли на ветке у самого пола.

– Это как пельмени стряпаешь-стряпаешь, – говорила мама, – и боишься: вот теста или фарша мало будет, вот лишнее, а всегда выходит точно.

Мы любовались елкой. Отец начинал рассказывать, какие елки были в его детстве. Мы это, конечно, слышали. Еще бы ему не помнить – делали фактически для него одного, он был один сын, а кроме него, десять сестер, наши тетки.

– Один раз тятя поехал на Тихорецкую ярмарку, – начинал отец. Мы уже знали, о чем будет рассказ, о французской булке, но с радостью слушали, таких булок мы не едали. – Поехал и привез всем калачей, сушек, а мне еще отдельно французскую булку. Бабушка говорит: «Съешь, Колюшка, половинку сейчас, а вторую половинку завтра». И разрезала булку. А мне это так обидно показалось, говорю: «Зашивай, и все!» И она, что вы думаете, она…

– Зашила! – кричали мы.

– Барином рос, – говорила мама, – нечего говорить, барином.

– Да, – довольно хмыкал отец, – мне ногами до пяти лет не давали ходить, все на руках таскали.

– Так уж до пяти? – сомневалась мама.

– Ну до трех, – сбавлял отец и вспоминал дальше: – А у нас в деревне были микаденки, прозвали по отцу, у них отец пришел с японской войны и все время говорил: микадо, микадо, это японское слово.

– Это – император, – говорила сестра.

– Семья большая, звали детей микаденки. У них был японский фонарь, ох они им хвалились. Их тоже выслали. Их раньше, успели собраться, может, фонарь сохранили, а нас высылали, ни минуты на сборы, все бросили. Игрушки пропали. А в Сибири игрушки делали из шишек. Навешаем кедровых, потом орешки щелкаем.

– Ой, а корова! – вскрикивала мама. – Отец, пойло приготовил?

– Так точно! На моей фабрике ни одной забастовки.

Вот как нас елка увлекла, даже про корову забыли. А у нее скоро будет теленок, к ней надо чаще ходить. Но как же не хотелось уходить от елки! Раньше мы наперебой, напередир, как выражалась мама, старались завоевать право нести фонарь, идти с мамой или с отцом давать корм корове, поросенку, курам, а сегодня маме пришлось назначать себе спутника.

– Нет добровольцев? – спросила она и поглядела на елочку. – Ну, конечно, где ж корове против елки.

Да, но оставалось в деле украшения еще одно – «снег». И оставшуюся цветную бумагу, и промокашки резали мелко-премелко, потом в большом блюде этот «снег» – название «конфетти» мы узнали позже – этот «снег» перемешивался, брат опять залезал на табуретку, я на вытянутых над собой руках держал блюдо, брат пригоршнями черпал из него и обдавал нашу елочку как будто дождем. А последние заскребышки взлетали над нами и падали нам на головы, на плечи.

– Ой, – пищала младшая сестренка, – ой, на реснице сидит, ой, тихо! Ой, упала!

И она начинала реветь.

Младший брат пытался водворить «снежинку» на ресницы сестренки, но тут возвращалась мама. Мы ужинали и начинали ждать Новый год.

Не только «конфетти» – все будет позже: будут папиным-маминым внукам, нашим детям дорогие заграничные елочные украшения, мигающие электрические гирлянды, шагающий игрушечный дед-мороз, луноход на батарейках, трещащие, похожие на взаправдашние, автоматы и настоящий Дед Мороз, приносящий в оплаченное время оплаченный подарок, все будет. И уж, конечно, съедобные подарки будут другими: фрукты, шоколад, конфеты всех мастей. «Нам бы в детство такие конфеты, – недавно сказала сестра, – мы бы из этой серебряной фольги резали “снег”». Да уж, вспомнили мы свои тогдашние подарки в пакетах из газет: печенишко, конфеты-подушечки, булочка. Пакеты вышли из моды, началась новогодняя упаковка из полихлорвинила, в виде матрешки, сундучка, царь-пушки, золотого ключика, а то и вовсе в виде башни…

Но все-то мне кажется, что у нас было больше радости от Нового года. Больше. Мы сами созидали его. Сидя у керосиновой лампы, тычась от усталости носом в стол и все равно ни за что не уходя, пока не будет полночь, пока не наступит этот щемящий, так томительно ожидаемый и тут же исчезающий миг, – разве можно уйти спать, провалиться в сон? Да ни за что! Мы сидели, глядели на елку, кое-что еще подправляли на ней, каждый раз обсуждая, как будет смотреться перецепленная игрушка на новом месте.

– Ты от порога посмотри, ты близко смотришь, – говорила сестра.

Старший брат брал в руки лампу, и мы торжественно обходили елку вокруг.

– Хороводы завтра, – строго говорила сестра. – Сейчас в «морской бой» или в «города».

– В «пуговки», – хныкал младший брат. Он уже совсем-совсем засыпал. Младшая давно спала.

Первое свое стихотворение я написал именно в новогоднем ожидании: «Растет история, и вот мы вместе с ней растем. И пусть войдем мы в Новый год, как в новый дом войдем».

А наутро так ликовало солнце, будто тоже понимало, что надо жить в новом году по-новому, оставив в старом все плохое. И хотя мы по-старому ломали лыжи, бросаясь на них с Красной или Малаховой горы, по-старому обмораживались, но все равно счастье продолжалось: дома нас ожидала елка, и ее запах соревновался с запахом свежей стряпни. О, эти мамины плюшки, ватрушки, это зимнее мороженое молоко, эти пестрые пузырчатые блины…

Самое загадочное, что на следующий год бронзовая картонная курочка находилась, и мы спорили, где ей лучше жить на елке. Ей на смену терялся домик, потом он тоже находился… И всегда-всегда делали бесконечные бумажные цепи, оковывали ими елочку.

И вот я, понимающий, что в моей жизни все прошло, кроме заботы о жизни души, думаю теперь, что именно этими бумажными цепями я не елочку украшал – я себя приковывал к родине, к детству. И приковал. Приковал так крепко, что уже не откуюсь. Многие другие цепи рвал, эти не порвать. И не пытаюсь, и счастлив, что они крепче железных.

Правда, крепче. Детство сильнее всей остальной жизни.

Светлана Молчанова

ИСТОРИЯ ПРО ЕЛОЧНЫЕ ИГРУШКИ, КОШКУ МАРКОШУ И… СТАРЫЙ ПОСЫЛОЧНЫЙ ЯЩИК

Посвящается всем,

кто помнит детство

Каждый год в зимний день, когда за окном падал тихий и мягкий снег, старый посылочный ящик покидал родную, надоевшую ему за год полку. Бывало, на улице трещал мороз, а снег в соседнем сквере коротким зимним днем искрился под лучами солнца. В иное время тучи нависали над верхушками высоких деревьев, что росли напротив дома, и сыпали, шурша, колкими острыми снежинками в стекла и рамы. Такую погоду очень не любила домашняя кошка Маркоша, потому что ей казалось, что там, за окном, возятся неугомонные мыши, но добраться до них не было никакой возможности.

Как только чьи-то сильные руки подхватывали старый посылочный ящик и тянули его с антресолей, игрушки – а в нем лежали нарядные елочные игрушки – начинали волноваться.

– Ох, – пыхтел и отдувался большущий зеленый шар. – Как хорошо, что меня первым достали на свет из этого посылочного ящика. Я ведь такой большой и такой знаменитый!

– Чем это вы знамениты?! – спросила его серебристая сова. Она пыталась хлопать своими огромными круглыми глазами, но у нее ничего не получалось. Ведь глаза ее были нарисованы.

– Как! Разве вы не видите, какие фантастические цифры написаны на моем зеленом боку – 2000! – возмутился шар. – Наверняка я самый старший из всех елочных игрушек! А может быть, и самый большой! К тому же у меня есть отдельный картонный домик. А вы, все прочие, лежите в старом ящике вповалку.

– Полно тебе, толстяк, хвалиться, – остановил его длиннобородый Черномор в затейливом тюрбане и пестрой одежде. – Тебя купили в магазине не слишком давно, всего-навсего несколько лет назад. Можно сказать, ты еще дошколенок. Вот мне действительно почти двести лет. Я родился в интереснейшей книге «Руслан и Людмила», которую написал поэт Александр Пушкин. Это было… – Черномор задумался.

Волшебник в тюрбане пытался на пальцах подсчитать, сколько же ему действительно лет, но у него ничего не получалось. Одна рука у него была занята – ею он придерживал свою длиннющую бороду, а на другой руке пальцев ему явно не хватало.

– Придумал тебя Пушкин, когда учился в лицее, – стал объяснять Черномору старенький домик. – Тогда ты жил на страницах пушкинской книги. А такого, стеклянного, тебя, как и меня, изготовили после очень большой войны. Детишки военного поколения радовались каждой игрушке.

– Что тут хвастаться, – качнувшись, пропела круглая аппетитная малинка, – даже потускневший золотой шар старше и больше нашего зеленого задаваки.

– Конечно! – подхватил бравый космонавт в ярко-красном шлеме и блестящем скафандре. – Мы с моей замечательной ракетой прибыли в этот уютный дом из «Детского мира» очень давно, почти пятьдесят лет назад. В тот год первый в мире космонавт Юрий Гагарин полетел в космос. А золотой шар с белыми зигзагами и точками уже висел на елке.

– Да-да, мы помним, помним… Мама нашей хозяйки, Елены Васильевны, – бабушка Пети принесла тебя, золотой шар, вместе с гирляндой свечей, – едва слышно прошептала золотая рыбка. – Ты был самый большой и блестящий на елке, мы все любовались тобой.

Картонный слон беззвучно протрубил в свой покривившийся хобот, словно хотел подтвердить слова рыбки. Когда-то и его, и рыбку склеили на фабрике из двух одинаковых картонок и раскрасили. Они были такие плоские, что их всегда клали на дно ящика. Последнее время их даже не вешали на елку: у рыбки оторвалась тесемочка на плавнике, а у слона поломался его прекрасный хобот. Поэтому слон теперь никогда не спорил и уж тем более не трубил о своем мнении на весь посылочный ящик. Вдобавок на ушах у слона осыпалась серебристая краска, и тусклые проплешины очень смущали его.

Кроме рыбки, слона и заснеженного домика, больше никто не помнил триумф золотого шара и ту гирлянду, которую принесли вместе с ним. Каждый фонарик гирлянды был как стройная цветная свечечка, а заканчивались они маленькой лампочкой, похожей на пламя настоящей свечи. Постепенно лампочки перегорали, потом кончились запасные, и каждый год из гирлянды приходилось убирать одну-две свечи. Потом гирлянды стали очень быстро сменять одна другую. Дедушка говорил, что старая гирлянда была уникальная и служила «на совесть», а бабушка называла ее самой настоящей рождественской.

Упитанный гриб-боровик с забавными глазками-точками решил успокоить заспорившие игрушки. Ведь так недолго и до ссоры, а ссориться всегда нехорошо, и совершенно нелепо ссориться под чудесный мирный праздник Рождества.

– Когда Петина мама, Елена Васильевна, была совсем маленькой, под Новый год в комнату приносили настоящую колючую елку, – мечтательно произносил гриб. – Сначала она пахла морозом, а потом елка расправляла ветки, долго стянутые веревкой, и по всей комнате разливался запах хвои… Совсем как в лесу, – вздыхал он. – От этого запаха мне всегда становилось немного грустно. Ведь я стеклянный, и значит, никогда не смогу попасть в лес, чтобы укрыться под густыми еловыми лапами.

– Радуйся, что ты не попал в корзину заядлому грибнику или усердной хозяйке. Она живо бы засолила тебя и закатала в стеклянную банку, – проворчала сова. – И тогда тебя слопал бы какой-нибудь проголодавшийся мальчишка.

– Ах, зачем вы пугаете нас? – прошептала пестрая деревянная матрешка. Ее только в этом году купили на праздничной рождественской ярмарке, и она с нетерпением ждала, когда же можно будет покрасоваться на елке и разглядеть соседние игрушки. – Добрый день, – приветливо улыбнулась она ангелу с белыми прозрачными крыльями. Матрешки вообще всегда улыбаются – и большие, и маленькие. У них румяные лица, аккуратно повязанные платочки и яркая, разноцветная одежда. Поэтому матрешке особенно понравилось белое одеяние ангела и его легкие, воздушные крылья.

– Добрый-добрый день, – тихо и нежно ответил ей ангел. – Кажется, ты попала на елку только в этом году? Я и сам, правду сказать, поселился в этом доме не так уж давно, когда стал подрастать маленький Петя. Но здесь, на елке, и в старом удобном ящике живут и другие ангелы. Они прилетели сюда раньше меня. Вот туда, наверх, взлетел ангел – златые власы.

Белый ангел взмахнул своим прозрачным крылом, но матрешке было очень трудно взглянуть наверх. Она не увидела, что у самой макушки елки парил ангел в голубых одеждах с длинными золотыми волосами, перевязанными голубой лентой. Он летал выше всех остальных игрушек и трубил в длинную синюю трубу.

– За стволом, на соседних ветках я приметил деревянного ангела с круглыми крыльями, – продолжал белый ангел. – Он веселый и чем-то похож на тебя. А на нижних ветках раскачиваются бумажные ангелы. Елена Васильевна получила их в подарок от ребят из воскресной школы. Ребята старались, клеили ангелов из бумажных выкроек, а потом раскрашивали акварельными красками.

Матрешка скосила вниз свои круглые глазки и увидела целый хоровод легких разноцветных ангелов.

– Знаешь ли ты, – спросил белый ангел, – что Петю, и нас, и всех-всех-всех ждет необыкновенная ночь и замечательный праздник?

Нет, матрешка этого не знала, но постеснялась спросить, что за праздник ждет их маленького хозяина и кто такой «всех-всех-всех». А тем временем Петя вместе с соседкой – девочкой Катей все еще доставал осторожно игрушки из ящика и развешивал их на елке.

Когда игрушек в ящике осталось совсем немного, из соседней комнаты пришел Петин папа и достал из коробки с гирляндами блестящую восьмиконечную звезду. Один луч ее был длиннее других. С его помощью папа ловко приладил звезду на макушку елки и сказал детям, что она называется Вифлеемской. Почему Вифлеемская?.. Потому что Вифлеем – это город, где родился Младенец Иисус Христос. В те далекие времена на небесах появилась новая яркая звезда, которая своими дивными лучами указывала на пещеру, где родился Богомладенец.

– Мы знаем, мы знаем, – захлопала в ладоши Катя. – Мы видели ее на иконе, где Младенец лежит в яслях, а ослик и вол так внимательно смотрят на Него.

– Но главное, что рядом Его Мама – Дева Мария, – серьезно добавил Петя.

– Правильно, ребята. А произошло это очень давно, более двух тысяч лет назад, – пояснил папа. – Тихо, скромно, под покровом Святой ночи пришел на Землю Спаситель мира. Но мы с вами, христиане, помним чудесное событие – Рождество Христово – и уже больше двух тысяч лет торжественно празднуем его.

«Так вот про какой праздник говорил мне белый ангел!» – подумала матрешка.

Петин папа ушел, а трубящий ангел, который висел ближе всех к зеленому шару, обратился к нему:

– Теперь понятно, что за цифры нарисованы на твоем зеленом боку? Тебя купили в тот год, когда от Рождества Христова прошло две тысячи лет. Поэтому тебя следует называть не зеленый, а юбилейный шар.

– Красивое имя, – заволновался шар, – но не будет ли это для меня слишком торжественно?

– Это будет справедливо, – твердо сказал хрупкий ангел в белом одеянии, и все поверили ему.

* * *

– Знаешь что, – предложил мальчик, – давай больше не будем вешать игрушек на елку. И так довольно.

– Ты думаешь, хватит? – тихо спросила девочка, вздохнула и, взяв небольшой шарик, все-таки пристроила его на самую нижнюю ветку. Потом посмотрела на кошку Маркошу и перевесила его на всякий случай повыше, а внизу прикрепила белую небьющуюся снежинку. Сделанная из прочного, но легкого материала, снежинка, как и бумажные ангелы, едва шевелилась от движения теплого воздуха, а когда по комнате торопливо прошел Петин папа с молотком и гвоздями, снежинка закачалась сильнее. Дети оставили посылочный ящик и побежали в коридор, где папа собирался протянуть разноцветные флажки.

– Ах, у меня совсем обтрепался хвостик, – тихонько защебетала в ящике старая розовая птичка, – и меня, наверное, никогда больше не повесят на елку. И я не увижу ни строгую сову, ни бородатого Черномора, ни ракету и космонавта, ни новую пеструю матрешку, ни старый заснеженный домик, ни воздушных ангелов, ни разноцветные огоньки.

Из кухни пришла Петина мама, полюбовалась украшенной елкой и стала перебирать игрушки, которые мальчик и девочка оставили в ящике. Она погладила старую птичку по розовым бумажным перышкам, подклеила серое крылышко и осторожно повесила птичку на ветку, которая упиралась в толстый ковер. Отсюда птичке не было видно ни ликующих ангелов, ни бравого космонавта, ни грозного Черномора, но она привыкла радоваться малому. «Что ж, – подумала птичка, – пусть возле ковра немножко душно, но все-таки я опять увижу нашего Петю и мудрую кошку. Она ведь столько лет терпит меня и ни разу не пробовала съесть».

Тут Маркоша подошла к елочке и понюхала старую знакомую. От нее резко пахло клеем, и Маркоша, дернув хвостом, чихнула. Как известно, кошки очень не любят резких запахов. Птичка подумала, что Маркоша рада новой встрече с нею и чиханьем выражает свою радость. А Маркоша просто удивилась, что и на этот раз птичка не стала съедобной. Впрочем, Маркоша давно жила на шестом этаже, настоящих птиц видела только из окон квартиры и, кажется, совсем забыла, как пахнут настоящие… мр-р-р, птички и мышки. И вообще Маркоша решила, что лучше отправиться на кухню, откуда сегодня весь день восхитительно пахло.

Елена Васильевна не стала беспокоиться Маркошиному визиту на кухню, потому что воспитанной кошке вполне можно было доверять. Она закрыла старый ящик крышкой и попросила папу поставить его обратно на антресоли.

* * *

На крышке посылочного ящика был написан длинный адрес. Елена Васильевна не раз говорила, что по этому адресу жила когда-то ее крестная. Ящик не очень-то понимал, кто такая крестная, но у хозяйки всякий раз теплел голос и возникала добрая улыбка. Сам ящик очень любил вспоминать и рассказывать игрушкам, как он совершил два долгих путешествия.

В первое путешествие ящик отправился совсем новеньким. Сначала в него уложили какие-то коробочки и пакеты. На чистой светлой крышке написали красивое название южного города. Папа Елены Васильевны, которая тогда была совсем молоденькой Леночкой, сомневался, что посылка дойдет так далеко к Новому году. А мама Леночки тихо сказала: «Но ведь к Рождеству обязательно успеет! А это самое главное!» Ящик впервые услышал удивительное слово «Рождество». Почему-то раньше в доме его произносили очень редко.

Когда ящик наполнили подарками, Леночка отнесла его на почту: в те давние годы там пахло расплавленным сургучом, клеем и чернилами. На боковую стенку ящика наклеили маленький кусочек бумаги с какой-то надписью. Потом короткой пилой на гранях ящика сделали восемь надпилов: было очень больно, но ящик мужественно перенес эту операцию. По надпилам его крепко перевязали лохматой веревочкой, завязали ее, а кончики собрали вместе и налили на веревочку горячий сургуч, который сверху придавили металлической печатью. Ящику опять стало больно, но он решил все претерпеть, лишь бы выполнить поручение – доставить Леночкиной крестной, которая жила в далеком южном городе, и всем ее близким подарки. Вкусные запахи от подарков еще долго держались в ящике.

Через несколько месяцев ящику пришлось проделать обратный путь. На этот раз в нем лежали пакетики с семенами и луковицами, а в маленьком деревянном бочонке находился душистый мед. Крышку перевернули и опять надписали адреса. Только теперь они поменялись местами.

Целых два дня ящик ехал в быстром поезде, вагон раскачивало, и он боялся, как бы ему не упасть с полки. Покачиваясь, он как будто дремал, но все-таки слышал вокзальное радио, громким голосом объявлявшее названия разных станций и городов. Так совершилось его второе путешествие. Потом, когда Леночка вышла замуж и родился маленький Петя, вся семья вместе с Петиным папой переехала на новую квартиру. Вот тогда-то ящик совершил свое последнее большое путешествие, хотя начавшиеся сборы заставили его всерьез поволноваться: кто знает, вдруг его забудут в старом доме. Но Петина бабушка переложила из ветхой картонки в посылочный ящик елочные игрушки, которые все боялись разбить. И началось его служение в новом качестве.

* * *

Конечно, ящику было немного обидно, что в самый день праздника Рождества ему всегда приходилось стоять высоко под потолком коридора и слушать музыку из-за дверцы антресолей. Но он не сомневался, что елочные игрушки всё-всё хорошо запомнят и подробно расскажут ему о замечательном празднике Рождества. Поэтому он только смиренно вздохнул, когда его, накрытого исписанной с двух сторон крышкой, вместе с несколькими сломанными игрушками водворили опять на полку.

Петины папа, мама, бабушка и старший брат пошли на ночную рождественскую службу. Петя с дедушкой скромно поужинали, и дед решил приобщиться к богослужению, посмотрев службу по телевизору в своей комнате.

– Как ты полагаешь, Петро, бабушка меня одобрит? – спросил он внука.

– Она за нас помолится, – заверил его Петруша и отправился спать, хотя спать в такую ночь ему совсем не хотелось. Но папа и мама надеялись на него, и он не хотел их подвести. К тому же утром кто-нибудь из уставших родителей обязательно поведет Петю на службу, а днем к нему придут друзья на домашний детский праздник.

* * *

Елка тускло светилась в темноте своими нарядными игрушками, на ветках ее белел мягкий ватный снег. Кошка Маркоша лежала в своем любимом уголочке на диване и, изредка открывая глаза, косилась в сторону нарядной гостьи с умолкнувшими игрушками. Маркоша замечала, как тихо шевелилась мишура на елке и проливался длинными струями сухой елочный дождь. В чуткой полудреме она представляла, как завтра к ее маленькому хозяину в гости опять придет девочка и они будут играть возле елки. Конечно, Маркоша была солидная кошка, но в такие праздничные дни она охотно откликалась на приглашение детей побегать и попрыгать за бумажным бантиком.

Петя и Катя даже не догадывались, что елочные игрушки целый год будут вспоминать икону и елку, молитву и детей, веселую музыку и нарядные коробки с подарками, веселую умную кошку и снег за окном. А посылочный ящик будет добродушно ворчать на своих притихших обитателей, что из-за них он больше не путешествует на поезде по железной дороге, не слышит перестука колес, не видит далеких городов и больших вокзалов. Все его путешествие теперь с антресолей до большой комнаты.

Но посылочный ящик был так же мудр, как домашняя любимица Маркоша, поэтому терпеливо нес свое долгое, но очень ответственное послушание. Ведь у него были крепкие деревянные стенки, и он мог надежно защищать своих хрупких обитателей от всяких случайностей. Ящик был готов служить им еще много-много лет, не боясь пропустить долгими зимними ночами приближающееся Рождество. Ведь маленькие ангелы, поселившиеся в нем, обязательно услышат, как в Небесах протрубят свою песнь настоящие Ангелы:

«Слава в вышних Богу, и на земле мир, в человеках благоволение!»

Инна Сапега

ВОЛШЕБНЫЕ ЛОСКУТКИ

Рождество – любимый Улин праздник. Потому что на Рождество Уле дарят подарки. Много-много разных подарков. А подарки Ульяна обожает. Особенно подарки в больших красочных коробках, обернутые цветной фольгой и перевязанные атласной ленточкой. Что может быть приятнее проснуться в Рождество самой первой, побежать в гостиную, где стоит красавица елка, и начать срывать эти ленты, шуршать фольгой и наконец открывать коробки да доставать из них говорящие куклы, фарфоровую посуду или новое платье! Ни-че-го!

Но сегодня среди пестрых коробочек под елкой она с удивлением обнаружила простой сверток белой бумаги. Уля повертела его в руках. Никакой надписи на свертке не было. Она разорвала обертку. И обнаружила внутри скатанное в рулон лоскутное одеялко. Девочка скривила губы. И отбросила одеяло в сторону. Что за странный подарок!

Весь день Ульяна играла со своими новыми игрушками. В это Рождество ей подарили большую плюшевую собаку, которая, как живая, давала лапу. Новую лакированную сумочку. Куклу-фею с голубыми волосами. И набор для девочки-парикмахера. А лоскутное одеяло так и лежало под елкой.

– Что же тебе не понравилось одеялко? – спросила вечером Улина бабушка Марья Васильевна. Она сидела в гостиной в своем любимом кресле под желтой абажурной лампой. В руках у нее была маленькая книжица с серебряным крестиком на обложке.

– Одеялко? – растерялась девочка, отрываясь от своей игры.

– Из лоскутков, – напомнила бабушка.

– Аааа. – Уля отвела глаза. – Почему же… Просто… я играю пока с новыми игрушками.

– А это, между прочим, одеялко не простое, – таинственно сказала бабушка, подмигивая внучке. – Оно вол-шеб-но-е!

– Как это волшебное? – не поверила Уля.

– А так. Волшебное. Обыкновенное волшебное одеяло. Такие бывают. Не веришь? Ну-ка принеси его сюда. Посмотрим на него вместе.

Уля вмиг допрыгнула до елки, схватила одеяло и подбежала к бабушке.

– Вот!

Бабушка улыбнулась. Положила свою книжечку на комод, стоящий возле кресла, и аккуратно взяла в руки одеяло, которое ей протягивала Ульяна. Затем она снова посмотрела на внучку веселым взглядом и, развернув одеялко, положила его к себе на колени.

– Видишь? – спросила она.

– Что? – нахмурила бровки Уля.

– Хмм. А что ты видишь?

– Вижу обычное одеялко. Ничего волшебного.

– Да? – Марья Васильевна покачала головой. – А лоскутки видишь?

– Вижу лоскутки.

Действительно, одеялко было сшито из множества разных лоскутков – красных, синих, белых, зеленых. Кусочки причудливо переплетались, создавая лоскутную мозаику.

– Посмотри внимательно, Уленька. В этом одеялке, – медленно сказала бабушка, – все твое детство.

– Как это? – удивилась девочка.

– А так, Уленька моя. Видишь этот розовый лоскуток? Это лоскуток от твоей первой распашонки. Вряд ли ты помнишь эту распашонку, конечно. Однако ты в ней была – вылитая кукла! – Бабушка погладила Улю по голове. – А этот голубой шелковый кусочек и вот этот тоже – они от платка твоей мамы, который она надевала, когда тебя крестили. Это был ее любимый платок! А этот красный – от твоего платьица, что тебе подарил папа, когда тебе исполнилось три года.

– Помню! – захлопала в ладоши девочка. – А вот этот, кажется… кажется… – Уля задумалась, вспоминая. – Это у меня в комнате такие шторки висели с мишками! Да! Да! Вот они, мишки! Какие они милые…

– Да, – кивнула бабушка. – А эти кусочки от парадной скатерти…

– На которую я вылила смородиновый сок в прошлом году!

– Вот именно!

– А это от моего летнего сарафана, желтого в горошек, да, бабушка, да?

– Да.

– А это… это… – Девочка с радостью вспоминала свои уже забытые, но некогда горячо любимые вещи, разглядывая одеялко.

Когда все кусочки были отгаданы, бабушка сказала:

– Вот видишь, внучка, какое волшебное одеялко оказалось.

– Да, бабушка! Я отнесу его в свою комнату и положу на кроватку.

Девочка уже хотела убежать, но бабушка остановила ее:

– Подожди, детка. Скажу тебе словечко. Это одеялко я сама тебе сшила из старых, ненужных вещей… Ведь новое очень быстро становится старым и ненужным. И ты, глядя на него, вспоминай, что и старое может стать новым и… чудесным, хорошо?

– Хорошо, бабушка! Хорошо!

Дмитрий Володихин

РОЖДЕСТВЕНСКАЯ СКАЗКА

У берега холодного моря стоял город. В этом городе, на окраине, поселилась семья: отец, мать и их дети – братик с сестричкой. Старый дом казался детям очень большим, словно дворец. Они облазили подвалы, чердак, все каморки и кладовки, сарай во дворе и даже древний пересохший колодец на задворках, посреди пустыря. Еще их водили гулять в парк, а мальчика – в школу. Девочка была столь хрупкого здоровья, что учителей приглашали к ней домой. Это был белый книжный цветок…

Случилось так, что родители обеднели. На столе почти перестало появляться мясо, а на праздники больше не забредали торты со сливочным кремом. Зато мама готовила чудесные пироги, а папа ухитрялся делать так, чтобы учителя все-таки приходили к девочке на дом.

В тот год зима началась рано, ударили жестокие морозы, на море начались бури. Родители ходили по дому с печальными лицами. Конечно, с детьми они вели добрые и веселые разговоры. Но братик с сестричкой были сообразительными, и они поняли, что в доме кончаются дрова и скоро тепла совсем не станет. Под Рождество родители перестали вести веселые беседы. Печку теперь топили скудно, и холод поплыл по дому, заползая во все углы, запуская щупальца под одеяла…

В ночь на Рождество праздник вышел очень скромным, но родители все-таки подарили девочке сказочную раковину со дна морского и два пряника, а мальчику – книжку про корабли и море.

Когда все разошлись, девочка никак не могла заснуть. Она ежилась от холода, обнимала себя, даже тихонько напевала, чтобы не было так грустно… Только-только она начала задремывать, как мальчик разбудил ее.

– Вставай, соня! Ты мне понадобишься.

– Еще чего. Я сейчас начну плакать, мама придет и накажет тебя, что ты меня разбудил. Почему ты такой злой?

– А я говорю, вставай! Нам надо спасти маму с папой.

– Как это спасти? От чего это их надо спасать? Они же большие.

– От холода, балда. Сегодня в печку бросили последние дрова. Если завтра дров не будет, то либо мы тут все позамерзнем, либо останемся без дома.

– Без до-ома?

– Вот дурища! Конечно, без дома. Я слышал, как папа сказал: «Марта, придется дом продать. Поживем пока у родни…»

– Сам ты дурак. А я-то умная.

– Ладно. Раз умная, смекай. Неделю назад рядом с гаванью, там, где маяк, разбился купеческий корабль. Все говорили: сокровища, сокровища! А сокровищ никаких не нашли. Знаешь, почему их не нашли?

– Ну? – У девочки широко раскрылись глаза. Спать ей больше не хотелось. Ведь речь пошла о настоящих сокровищах! О драгоценных сверкающих камушках, как у мамы на колечке… которое куда-то пропало…

– Вот и ну… Я читал книжку. Там сказано, что в таких кораблях под капитанской каютой устраивают тайник. Я знаю, где он должен быть. Мы пойдет туда и заберем все золото прямо сейчас.

– Зо-олото? Там камушки…

– Молчи уже. Какие камушки на корабле? Там золото и серебро. Много монет.

– У-у… Монетки неинтересно. Я их много видела. Они красивенькие, но камушки лучше.

– Вот глупыха! Монетки ей не нужны! Мы тебе на эти монетки купим новое платье. Понятно?

– Платье хорошо… с бантом.

– Будет тебе с бантом.

– И с лентами!

– Будут тебе и ленты.

– И муфту хочу, чтоб руки греть.

– Будет и муфта, а теперь хватит болтать. Нам нужно очень много золота, чтобы купить вдоволь дров, да еще выкупить мамино колечко и папин камзол.

– Колечко мамино… а оно… коле-ечко… – Девочка уже подумывала, что самое время немного поплакать, но потом сообразила, что рядом один только братик, а на него никакие слезы не действуют. У! Он как камень.

– Точно. И колечко, и еще много всякой всячины. И подзорную трубу кое-кому.

– Кому-у?

– Не важно. Нам надо очень много золота. Поэтому я возьму большой мешок, а ты еще маленький мешочек. Так больше уместится. Давай-ка, одевайся быстрее.

Девочка выскочила из-под одеяла, быстро поменяла зеленую пижамку на теплые колготы, платье, кофту, толстые шерстяные носки и башмаки. Потом подумала и сунула в карман пряник. Еще подумала и сунула в карман второй пряник.

Мальчик показал ей стеклянный фонарь со свечой внутри, огниво, масленку и маленький ломик.

– Смотри-ка, я как надо подготовился. Держи мешки, малявка. Пойдем.

Они прокрались мимо дверей родительской комнаты, спугнули кота, погладили кота, спустились ко входной двери. Тут мальчик вынул масленку и густо вымазал петли маслом, чтобы не скрипели. Он осторожно открыл дверь, и в лицо ему ударили вьюжные заряды. Ох, когда дети увидели, как метет за дверью, они здорово испугались.

– Ты вся дрожишь, трусиха! Не бойся, я же с тобой. Чего тебе бояться? И потом, я молился, значит, святой Николай нас защитит от чего хочешь. Ну, и еще поможет золото сыскать. Ясно тебе?

– Я не трусиха. Ты сам трусих. – Обиженная сестрица толкнула брата локтем под бок.

В другой раз он хорошенько смазал бы ей по затылку, но сейчас решил, что лучше им обойтись без драки. Во-первых, ему требовалась помощница. Во-вторых, глупыха непременно заревет и переполошит весь дом. А смазать по затылку можно будет и потом, когда они вернутся с двумя мешками золота. Он просто зажег толстую свечу в фонаре и вышел на улицу. Сестра последовала на ним.

Они побрели по заснеженной улице бок о бок. Мальчик выставил фонарь перед собой. Но вьюга и ночная муть не давали им различить дорогу даже на десять шагов перед собой…

От окраины до маяка – две мили.

Дети шли и шли, шли и шли, шли и шли. Девочка ужасно устала, она тихонько поскуливала, но это была очень упрямая девочка. Ей бы в самый раз – зареветь, однако она закусила губу и шагала, не пуская слезы наружу.

Вьюга кончилась, когда они были на полпути до маячного мыса. Девочке хотелось лизнуть сахарные хлопья, падавшие с неба: ей казалось, что они сладкие. Мама, правда, говорила, что не надо так делать – можно простудиться. И девочка не решалась ее ослушаться. А потом белые шмели перестали кружиться вокруг ее лица. Сейчас же ударил мороз, и девочка ужасно замерзла. Она снимала варежки, дула на пальцы, шлепала себя по щекам, терла нос, подпрыгивала. А пальцам, щекам, носу и ступням все равно было очень холодно. Потом мальчик снял теплый плащ и надел его сестре на плечи. Ей ненадолго стало теплее. А ему сделалось жутко холодно. Он даже подумал: не вернуться ли? Однако теперь им оставалось совсем немного, а значит, ему, как и всякому взрослому человеку, следовало довести дело до конца…

Мимо проплывали дома с темными окнами. Горожане напраздновались вдоволь и теперь видели десятый сон. Лишь две маленькие фигурки медленно прокладывали путь по сугробам.

– Все, малявка, пришли. Видишь корабль?

Деревянная туша распласталась на берегу. Мачты давно спилили и растащили на дрова. Поэтому в лунном свете корабль выглядел как кит, выбросившийся на сушу.

Девочка кивнула. Она не хотела говорить – пришлось бы глотать ртом промерзший воздух…

В борту корабля горожане проделали огромную брешь, когда вытаскивали оттуда груз. Брат с сестрой забрались через брешь в трюм. Мальчик поплутал по развалинам корабля и нашел наконец капитанскую каюту.

– Теперь постой тихо и подожди. Мы добрались до нашего золота. Слышишь ты? Платье тебе с бантом?

– И с лентами тоже.

– Хоть с хвостом. Будет тебе платье. Потому что мы теперь – богачи.

Мальчик принялся выстукивать стены, негромко бормоча:

– …и лодку. И теплую шляпу для папы… и… и… здесь?.. Нет, не здесь… и… что ты там хотела? Шарфик?

– Муфту же!

– …да хотя бы и муфту… да… и кукол, сколько захочешь…

– Фи! Я уже взрослая. Забери себе своих кукол!

– Ладно-ладно, чего захочешь, того и… похоже, что… похоже?.. Нет. И… мне тоже… большой охотничий нож… такой, чтоб лезвие звенело, когда по нему щелкнешь…да?

– Ну да… – вяло ответила сестрица. Она перестала чувствовать ноги ниже колен.

– О! Да? Точно! Вот здесь. Хо-хо!

Мальчик принялся работать ломиком, разбивая доски и выдергивая их из стены. Крак! Отскочила небольшая деревянная крышка.

– Ух ты!

Девочка сделала два шага на негнущихся ногах.

– Гляди-ка, малявка! Я нашел, я нашел это!

Брат засунул руку внутрь стены, пошарил там, а сестра, не удержавшись, зевнула так, как благовоспитанным девочкам зевать не положено. Так коты зевают, и у них кончик языка кверху при этом загибается, а девочки так не зевают, если они не какие-нибудь бродяжки.

– Слушай… тут… пусто… Бумаги какие-то, разная дрянь, трубка и… о! Нет, всего одна…

Он вытащил единственную серебряную монетку.

– Что, теперь не будет ни дров, ни ле-енточек?

Она опять зевнула, и опять очень невежливо.

– Точно. Ты… извини меня, глупыха…

Она села на пол и прислонилась к стене.

– Братик-братик… я так устала… Ой, до чего же я устала. Мне надо посидеть, иначе ножки меня не понесут домой…

– Я… тоже устал… надо… посидеть малёхо.

Он сел рядом с ней.

Девочка вынула пряник и дала ему. Пряник пропал в один миг. Она вздохнула, достала второй пряник, откусила два кусочка и остаток тоже дала брату. Остаток прожил недолгую жизнь.

– Знаешь что?

– Что?

– Я тебя назад на плечах снесу. Ясно тебе? Я сильный. Только вот… надо отдохнуть.

И они задремали.

Мальчик сопротивлялся сну. Он даже почти поднялся. Он даже начал расталкивать девочку:

– Поднимайся, глупыха! Да поднимайся же, пропадем тут с тобой!

Голова у нее болталась, глаза раскрывались разок-другой, но сон никак не отступал. В отчаянии он крикнул:

– Дура! Замерзнем же!

Но девочка так и не просыпалась. И у него не осталось сил, чтобы встать. Тогда он завопил в темноту:

– Помогите же нам! Помоги-ите!

Вдруг на корабле стало светлее. Нет, не так. Стало светло, как днем. От этого дрема вмиг слетела с девочки, а мальчик закрыл глаза руками – глазам было больно. Сестрица потянулась и вдруг ойкнула.

– Гляди! – принялась она тормошить брата. – Гляди, там ангел!

– Как-кой еще ангел? Обалдела?

– А такой! С крыльями!

Брат отвел руку и увидел: в трех шагах от них стояла худенькая девушка с крыльями. Девушка улыбалась.

– Не бойтесь!

Она говорила очень ласково.

– Теперь в вашем доме всегда будет тепло. Вот, возьмите!

Она протянула им открытую шкатулку. Там лежало длинное красивое перо из ангельского крыла, испускавшее язычки пламени. От этого огонька сделалось теплее.

– Это пламя греет, но не жжется. И его будете видеть только вы. Храните его, и пока вы любите друг друга, в вашем доме всегда будет тепло.

С этими словами крылатая девушка стала исчезать. Мальчик крикнул:

– А за что это нам? Что с нас взамен?!

– За веру, надежду и любовь…

Девушка растворилась в воздухе. А дети… тут же уснули.

* * *

Проснулись они оба в своих кроватях. Вернее, первой проснулась девочка, а когда мальчик открыл глаза, она уже стояла посреди комнаты с пером в руках и глядела как зачарованная на ангельское пламя.

В доме было тепло. Очень тепло. Изразцы на печке накалились от жара.

Папа потом сказал, что кто-то, Бог весть кто, ночью привез им дрова и выгрузил прямо во дворе. Так много дров! Нашелся же добрый человек…

Виктория Балашова

ИРИНКА-СНЕЖИНКА

Глава 1. Англия, замок Алтроп

– Айрин!!! – эхом прокатилось по замку, достигло ее комнаты и застряло там, наконец отыскав ту, к которой взывали.

Английский вариант своего имени Иринка не любила, пожалуй, с той же силой, что тетушку, кузена и замок. Когда бабушка была еще жива, она постоянно повторяла: «Надо стараться любить всех людей, – потом вздыхала и добавляла: – Пусть многие этого не заслуживают, но только любовь может спасти наши души».

Иринка в свои десять лет до конца не понимала бабушкиных слов. Порасспросить ее до того, как два года назад бабуля улетела на небеса, девочка не догадалась – она тогда всех любила. А вот сейчас ее старания полюбить тетю Гвендолен и кузена Элджернона приводили к плачевному результату, и потому спросить бабулечку, так ли важно это сделать и нельзя ли спасти душу как-то иначе, представлялось Иринке крайне необходимой, но совершенно невозможной задачей.

– Айрин!!! – Голос леди Брэкнелл звенел от злости, и, казалось, все портреты в замке укоризненно посмотрели на Иринку, сурово грозя ей пальцем.

Перекатившись с мысочков на пяточки, Иринка опустила руки, отошла от высокого зеркала и понуро направилась к лестнице, которая вела на первый этаж. Темный коридор, не освещенный ни единой свечкой, пугал, а портреты предков, висевшие на стенах, злобно щурились и словно все сговорились напугать Иринку до смерти. Тетушка Гвендолен экономила на всем, включая свечи. Ее скупость не знала границ: и летом, и зимой в замке было холодно, как в склепе, а свечи скудно освещали темными вечерами лишь огромную столовую. Хорошо еще Иринкина комната располагалась на втором этаже. Высокие деревья не заслоняли окон, от которых, конечно, зимой веяло холодом, но зато они пропускали свет, позволяя летом не спать допоздна.

Иринка всегда шла вниз осторожно. Она прикрывала за собой дверь в комнату и двигалась к лестнице. Портреты внимательно за ней следили: чуть что, гаркнут страшное на ухо, поминай как звали. «Поминайкакзвали» тоже было бабушкиным выражением. Иринка не понимала, куда попадет, но попасть в «поминайкакзвали» не хотелось! И сейчас английские родственники по дедушкиной линии внимательно следили за ней, только что шеи не вытягивали. Иринка подняла полы длинного платья, постаралась придать лицу максимально серьезное выражение и двинулась вниз, полностью игнорируя взгляды великих сородичей.

– Ну наконец-то! Дошла! Соизволила! – Тетя Гвендолен стояла в холле, уперев руки в боки, отчего ее фигура приобрела совсем уж нелепый вид: тяжелая шерстяная юбка с несколькими нижними юбками топорщилась во все стороны, а широкие рукава расширяли плечи тети влево и вправо.

Иринка постаралась не засмеяться. Она опустила голову еще ниже, считая крутые ступеньки, что помогало выглядеть сосредоточенной и важной леди. «Леди не пристало улыбаться, а тем паче хохотать», – учила тетушка, и сейчас явно не следовало отступать от этого правила.

– Итак, сегодня ужин раньше, но ты не соизволила спуститься вовремя! – прогрохотал голос тети Гвендолен. – Я знаю, ты читаешь мосье Пушкин и танцуешь перед зеркалом! Твое воспитание никуда не годится! Мосье Пушкин, – тетушка упорно делала ударение на последнем слоге, а Иринка не осмеливалась ее поправить, – это не есть лучший образец поэзии для юной девы! Читать следует Овидия. На латыни. Русский язык – не для высшего общества Великой Британии! Твой томик мосье Пушкин отправился в камин! – Тетя гордо вскинула подбородок. – Изволь идти к столу, Айрин!

Тут-то Иринка и почувствовала, как ее пальцы разжимаются и юбка опадает на пол. Все, что у нее осталось от бабушки и мамы, – это старый, потрепанный томик «мосье Пушкин», маленькая иконка в старинном окладе и мамино обручальное кольцо. Когда Иринке исполнилось восемь, мама неожиданно умерла, не пережив сильнейшей простуды, которая изводила ее несколько месяцев. Сначала они остались с бабушкой вдвоем и даже строили планы на жизнь. Бабуля надумала продать их дом, а купить поменьше, но в Лондоне. Она занималась с Иринкой русским языком, а три раза в неделю к девочке приходил учитель, чтобы преподавать ей другие науки. Бабушка родом была из далекой России, откуда ее увез дед – английский граф Алтроп.

– Мне жаль было покидать Санкт-Петербург, – рассказывала бабушка внучке, – но твой дед недаром слыл красавцем и весьма напористым мужчиной. В Россию приезжал по торговым делам. Как увидел меня на балу, так пропал! – Тут бабуля начинала улыбаться и кокетливо махать в сторону Иринки веером. – Разговаривали мы кое-как! Он на английском, я – на французском. Эдвард, конечно, немного говорил по-русски, но так забавно, так плохо! Правда, я на английском вообще не говорила. Нас не принято было учить английскому, а тут такой пассаж. – Бабушка смеялась, качая головой из стороны в сторону, словно удивляясь себе той, молодой девушке, не знавшей английского языка.

Обеих дочерей сызмальства бабушка обучала русскому языку. И не просто обучала, она с ними практически постоянно говорила на своем родном языке. Однако Гвендолен русский ненавидела. Она принципиально отвечала матери по-английски, и через некоторое время бабушка бросила попытки приучить старшую дочь к языку своих предков. А вот Иринкина мама с раннего детства начала сразу говорить на двух языках.

– Когда нас собиралось трое в комнате: твой дед, твоя мама и я, то смеялись мы постоянно! – делилась бабушка. – Мы говорили на страшной смеси английского и русского, а Эдвард специально подтрунивал над нами, делая вид, что ничегошеньки не понимает. А ведь понимал он почти все после стольких-то лет проживания со мной под одной крышей, другое дело, разговаривать ему было сложно.

К великому сожалению, веселого деда Иринка не застала в живых.

– Поехал он в далекую Индию. На большом корабле. – Тут бабушка заметно грустнела и начинала часто вздыхать. – В океане случился страшный шторм, какого не видывали даже старожилы. Все, Ирочка, погибли. Улетели на небеса.

Потом улетела на небеса мама, а после и бабуля, оставив Иринку на попечении старшей дочери. Мама всегда называла Иринку Снежинкой, потому что девочка любила перебегать из комнаты в комнату быстро, едва касаясь ножками пола, а волосенки у нее были светлые – вовсе не рыжие, как у деда, тети и кузена.

– Ты Снежинка моя, – говорила ласково мама. – Иринка-Снежинка. Беленькое мое, искристое чудо.

Всего на одной открытке, привезенной когда-то мамой из России, был изображен снег: летят санки по снегу, вокруг те самые снежинки, а в санках тех красивая леди с тремя смеющимися детишками. Зимой в Англии Иринка ни разу за свою небольшую жизнь снега не видела. Становилось холодно, сколько ни топи замок. За окнами часто стучал дождь, тучи покрывали небо, а Иринка куталась в шерстяные пледы, глядя на рождественскую открытку, и жалела, что вокруг не белым-бело, а темным-темно.

Папу Иринка не знала. Он улетел на небеса первым. Точнее, до него улетел дедушка Эдвард, а вслед уж и папа. Папа тоже был русским, как бабушка. То есть не как мама – наполовину, а совсем даже полностью. О папе говорили кратко.

– Приехала я, Иринка, с тобой в Англию навестить родных, а папа твой умер. Уже и не вернулась я обратно в Россию, – скупо описывала мама случившееся. Иринка не настаивала на более подробном рассказе. Но вот теперь, как и с бабушкиными советами про любовь ко всем людям и «поминайкакзвали», интересно, что с папой случилось, а не спросишь.

– Айрин, ты меня слушаешь?! – Голос тети ворвался бурей в головку девочки, и она тут же представила деда Эдварда, которого точно такое накрыло в далеком океане.

Иринка кивнула и, бесстрашно посмотрев «буре» в лицо, спросила:

– Зачем вы сожгли Пушкин? Это память о бабушке и маме. – Слезы хотели начать литься из глаз, но Иринка не стала моргать, решив не показывать тете Гвендолен своей слабости.

– Так ты была наказана! У нас гости, а потому – ранний ужин. Ты забыла и была наказана. Элджи был так любезен, что нашел мосье Пушкин.

Тут из-за угла гостиной показалась рыжая голова кузена. Элджернон показал Иринке язык и скрылся.

– Быстро за стол! – скомандовала тетя, повернулась к девочке спиной и направилась в комнату.

Иринка вынула платок из рукава платья. Она промокнула глаза, часто-часто заморгав. Ее ждали, пришлось выйти к гостям. Иринка появилась в проеме гостиной, готовая извиниться за опоздание, но ее никто не заметил. Она аккуратно присела на краешек дивана в ожидании команды тети пройти к столу. Ужин, благо, длился недолго: гости засобирались обратно домой, не выказывая желания задерживаться дольше.

– Я вам пишу, чегожеболе, – пробравшись мимо злобных портретов к себе, Иринка встала перед зеркалом и начала вспоминать стихотворение. В который раз она пожалела, что не у кого спросить значение подзабытых слов. Хотя, может, она их и не знала раньше, может, маленьким не приходится сталкиваться с «поминайкакзвали» и «чегожеболе».

Расправив юбку и выпрямив спину, Иринка продолжила:

– Чегожеямогу, – в одно слово старательно выговорила она, – еще сказат. Тепер знат вашейволе меня презреньем наказат!

Все гласные буквы Иринка произносила твердо, а «знать» и «сказать» оказались без мягкого знака на конце. Поправить девочку было некому. Она сама понимала, что язык забывается, несмотря на все ее старания. Пока мосье Пушкин не сожгли, Иринка читала кое-как, по складам стихотворения и даже перерисовывала из книги буквы, а то и целые слова. «Теперь я точно забуду все!» – неожиданно силы оставили ее. Иринка медленно опустилась на стул и заплакала.

– Чегожеямогу, сказат, сказат… – Она горько всхлипывала, а слезы капали на чистый лист бумаги, где утром девочка только и успела вывести «Онегин».

Глава 2. Москва, особняк Вяземских

Светало. Степан Аркадьевич при помощи Пафнутия стянул с себя фрак, а дальше так и рухнул на шелковые простыни в штанах и рубашке. Уж после верный Пафнутий снял с барина кожаные, дорогие туфли. Остальное не решился – громкий храп указывал на то, что Степан Аркадьевич погрузился в глубокий сон, и тревожить его было негоже.

– Ох, барин, жениться бы вам, – вздохнул седовласый Пафнутий, знавший Степана Аркадьевича еще шаловливым карапузом. Он прошел к окнам, раздвинул тяжелые портьеры и глянул на улицу. В пять утра булочники уже начали развозить свежий хлеб, сдобу, и запах доносился даже до второго этажа, заставив Пафнутия сглотнуть набежавшую слюну. Мальчишки забирали стопки газет у старшего и разбегались стайками во все концы. Пролетка резво промчалась мимо, видимо, возвращая домой такого же непутевого барина, как и его Степан Аркадьевич, а может, и даму-вдовицу, искавшую себе в светских салонах нового мужа. Пафнутий вздохнул, смахнул фартуком с подоконника пылинку и пошел вниз, на кухню, где ожидал утешить себя маковой булкой со стаканом теплого молока.

Перед глазами Степана Аркадьевича предстал потолок с амурами. Амуры немного поплыли в сторону, но позже вернулись на место, позволив Степану сесть на кровати и оценить собственное состояние. Оно оставляло желать лучшего. Голова кружилась, желудок неприятно скручивало, а главное, на душе, как водится после чрезмерных возлияний, яростно скребли кошки.

– Да чтоб я еще раз поехал к графине Зябликовой! – Степан потряс головой, отчего та закружилась сильнее, и перед глазами заплясали черные точки.

Вторую неделю Степан Аркадьевич исправно посещал суаре графини, вернувшейся в Москву из Парижа. Когда Пафнутий вежливо поинтересовался у барина, что такое суаре, Степан, помнится, ответил просто:

– Сие, друг мой, ужин, на который зовут гостей.

– Почему же вы, барин, приезжаете под утро? – спросил въедливый Пафнутий.

– Видишь ли… – Степан чуть задумался: а ведь и правда, почему «суаре», если тянется до утра. – Пожалуй, сие же «матине». Но начинается вечером, эх, – так выходит, что начинается ужин с вечеру. А уж после сидим за беседами, графиня Зябликова подает настоящий французский коньяк. Вот и клубника пошла – она клубнику подает. Люди, которые не смогли поспеть к ужину, подъезжают на коньяк. Многие интересуются Парижами, знаешь ли, хотят услышать последние новости.

На самом деле большинство посещавших графиню и сами бывали в Париже и вполне могли себе позволить повторный визит. Однако московские сплетни, досужие разговоры плести следовало умело, можно сказать, филигранно. Одно дело сказать: «Я видел, в Парижах едывают лягушек». Совсем другое – сослаться на графиню Зябликову, которая лично видала, как сам русский царь их ел на приеме, а уж затем велел и собственному повару приготовить точно так же – по изысканному французскому рецепту.

– Нешто сам российский царь ест, прости Господи, этих тварей, что квакают без удержу, как кума Авдотья? Ни слова не разбери, а шуму и гвалту, будто на базар пошел. – Удивление на лице Пафнутия было неподдельным, и Степан Аркадьевич, даже вспоминая, засмеялся в голос, представив Пафнутьев шок от услышанного.

– Мало того что лягушек, так еще и улиток, – решил совсем сразить своего верного слугу Степан. – С чесночком, маслицем да укропчиком. И потом, Пафнутий, а свататься как? К графине Зябликовой на суаре возят девушек на выданье. Они, конечно, долго не засиживаются. Но для смотрин долго и не надо.

Тут промашка вышла – Степан Аркадьевич вспомнил, чем закончился разговор про суаре графини, и пожалел, что упомянул смотрины. Пафнутий, в отличие от лягушек, тему невест на выданье ухватил сноровисто и мгновенно помянул барину холостяцкий статус. Мол, пора, барин, жениться. Тогда и суаре ваши станут за ненадобностью: будете, мол, сидеть при жене и детишках.

Тридцать третий год пошел Степану Аркадьевичу, а так и слыл он знатным холостяком. Была у него тайна, которую хранил он заветно, никому не выдавая. Даже Пафнутию. Хотя, может, и стоило забыть про былое да жениться на одной из девушек, что образованны славно, но скромны, лицом недурны, в меру начитаны. Но Степан все ждал чуда, любви безмерной, а ничего такого не случалось…

– Встали-с, Степан Аркадьевич? Изволите завтракать? Нынче у немца в кондитерской замечательные вышли маковые булки. – Пафнутий вошел в комнату и встал у двери, взирая на барина безвинным взглядом не ведавшего греха человека.

Пришлось задуматься. Степан осознавал, что есть хочет, но вот от слов «маковая булка» начало крутить желудок. Во время суаре графиня Зябликова любила смешивать несмешиваемое: борщ, красную икру, пресловутых лягушек с улитками, воздушные безе и прочие изыски. Борщ почему-то у нее считался обязательным блюдом, хотя уж лучше бы просто лягушек, щедро сдобренных чесноком, чем борщ. Как-то с шампанским борщ в который раз сочетался у Степана Аркадьевича плохо. Осознав бытие, он все-таки решился чего-нибудь откушать.

– Неси, любезный Пафнутий, огурцов свежего посолу. Картошки пусть любезная твоя Марфушка наварит. Пирожки, если остались. Невмоготу уж заморского есть. Чего там напек немец в своей кондитерской, сегодня не по мне будет.

Пафнутий, надо сказать, радостно, поспешил вниз на кухню отдавать распоряжения. Но по дороге в который раз подумал: «Жениться бы барину. Сейчас бы уж отобедывал».

Службу утреннюю Степан Аркадьевич, знамо дело, не впервой, пропустил. Когда пенял ему батюшка за то, всегда обещал исправиться, но суаре не позволяли встать вовремя. Сейчас, когда уж пора бы обедать, а не завтракать, Степан опять вспомнил об обещании, данном батюшке. Отец Михаил, несмотря на седины, оставался энергичным и бодрым человеком, а потому, не наблюдая своего крестника в церкви по несколько дней кряду, сам лично отправлялся к нему домой. Тут уж Степану Аркадьевичу доставалось по первое число, словно ему было не за тридцать, а тринадцать годков.

Не успел Степан Аркадьевич отведать огурцов с картошкой, как точно в согласии с его мыслями внизу раздался звон колокольчика.

– Эх, барин, отец Михаил пришел! – Пафнутий успел вбежать в комнату быстрее батюшки, перепрыгивая порой через две ступеньки, забыв про свои преклонные года.

Степан Аркадьевич отряхнул крошки со штанин и встал с кресла. Он быстро оглядел спальню, в которой обычно ел, не утруждая Пафнутия накрывать в гостиной. Вид открывался не самый благостный: постель не прибрана, на стуле висит халат, возле окна валяются книжки, которые дарила графиня Зябликова. Читать их Степан Аркадьевич не стал – поэзия сына графини, исполненная витиеватых слов, замысловатых выражений, но совершенно лишенная смысла, его не занимала.

– Пафнутий, веди батюшку в гостиную. Сюда не годится!

Пафнутий кивнул и бросился вниз по лестнице встречать отца Михаила, которого пока задерживала разговорами Марфушка. Степан же Аркадьевич подошел к рукомойнику, брызнул на лицо воды, причесал непослушные светлые вихры. Затем без помощи Пафнутия быстро скинул вчерашнюю рубашку и надел свежую.

– Хоть так, – констатировал он, глянув на свое отражение в зеркало, и отправился встречать отца Михаила.

В гостиной Степан уселся в кресло и приготовился ждать гостя. Батюшка закончил разговор с Марфушкой, дав ей несколько наставлений, которые она, впрочем, и так могла получать ежедневно, так как службу посещала регулярно. Церковь, где служил отец Михаил, располагалась прямо напротив дома. Колокольный звон напоминал Марфушке родную деревню, откуда забрал ее Пафнутий замуж в город. Он также разносился по округе, умиротворяя, заставляя застыть в благоговении к такому чуду. Любила Марфушка выйти в свободную минутку из господского дома и подойти к церкви. Постоит-постоит, да идет дальше. А если в тот момент выйдет отец Михаил, то обязательно благословит. И точно чудо случится – заладится тот день, все как по маслу покатится.

Наконец проводил Пафнутий батюшку наверх, к барину. Чуть дверь открылась, Степан Аркадьевич вскочил на ноги и слегка поклонился.

– Рад видеть, отец Михаил. Несказанно! Присаживайтесь, будьте добры. Пафнутий, чаю нам принеси, да тех маковых булок, что аж с утра обещал.

Напоминать о том, что барин сам от булок отказался, Пафнутий не стал и отправился на кухню, бросить в чайник черносмородинового листа – больно душист чай получался с ним. Дорогому гостю в самый раз. А за свежими булками пусть Васек сгоняет, чай до кондитерской Рудольфа Брауна рукой подать. Не успеешь оглянуться, прибежит сынок со свеженькими.

– Ну что, Степушка, не видно тебя опять, – беззлобно посетовал отец Михаил. – Пришлось тебя побеспокоить, узнать, не случилось ли чего.

– Простите, грешен, – искренне раскаялся Степан Аркадьевич. – Тут недавно графиня Зябликова пожаловала из Парижей. Всё ужины устраивает. Неудобно отказать.

– Видал, – кивнул батюшка. – Захаживала она к нам. Пожертвования сделала. Щедра графиня, да, как стало нынче заведено, пытается деньгами за грехи расплачиваться. Я исповедоваться ей предложил, на службу прийти. Но она тоже вот на ужины ссылается. Некогда, мол. А следовало бы немного суеты поубавить. Суета от настоящей жизни отвлекает, от нашего предначертания.

– Эх, знать бы мне его, предначертание это. – Степан вздохнул, искренне попытавшись представить себе иную настоящую жизнь, чем та, которую вел обычно.

Отец Михаил встал и прошелся по комнате. Богатая светская обстановка не шла ни в какое сравнение с убранством его скромного жилища. Но модные статуэтки да броская мебель не вызывали в нем ни трепета, ни уж тем более зависти.

– Дано тебе было, Степушка, с детства много, – начал говорить он медленно. – А вот все без толку. Родители твои смотрят на тебя с небес и горюют, что не сумели втолковать ничего о смысле жизни и предначертании. О том, что род бы свой продолжить надо, рассказать детишкам историю семьи, как отцы их за Бога и родину воевали, как верно им служили в мирное время.

– Может, мне на войну пойти? – встрепенулся Степан Аркадьевич.

Отец Михаил покачал головой:

– Что просто так шашкой махать да из ружья палить? Войны нет, слава Богу. Ты бы, Степан, женился. Ходишь к графине Зябликовой на ужины, так хоть невесту себе присмотри.

В комнату вошел Пафнутий с подносом. Пока он расставлял посуду, Степан Аркадьевич задумался над своей судьбой. Вроде и жаловаться не на что, а ведь прав батюшка: бессмысленно его существование. Родители умерли один за другим, когда Степушке исполнилось шестнадцать. Остался он один, но с большим наследством – мотать не промотать. Получил отличное образование. Даже в Оксфорд ездил, в далекие англицкие земли. И что с того? Ну способен изъясняться не только по-русски, но и по-французски и по-английски, да на латыни. Было б чего изъяснять.

– Вы же знаете, отец Михаил, не могу я жениться, – пробормотал Степан, когда Пафнутий вышел из гостиной. – Не могу забыть ту девушку, хотя уж сколько времени прошло. Искал ее, писал письма: никакого ответа! Пропала, будто и не бывало. А потом выяснилось – умерла.

– Думаю, ты имеешь полное право найти себе жену. Больше десяти лет прошло. Тяжело мне эти слова говорить, но тебе надо постараться забыть прошлое. Отпустить. Иначе пропадешь ты, Степушка, пропадешь в этой суете своей. Видишь сам – не помогает это забыть. Только забыться. На ночь, на день. А потом память снова тебя гложет. Но если заведешь семью, начнутся приятные хлопоты. – Отец Михаил вспомнил детей и внуков, сколько ночей с ними провел, успокаивая да сопли утирая малышне. – Как первый родился, думал, не справлюсь. Держу крошку на руках, а у самого от страха поджилки трясутся: вдруг чего ему сломаю, уроню, не дай Бог! Такой крохотный! – Батюшка заулыбался. – А сейчас счастья большего нет, чем новорожденного крестить, внучат нянькать.

Взгрустнулось Степану Аркадьевичу.

– Чуда хочется, отец Михаил. Чуда!

– Приходи в церковь. Помолись. Попроси Господа. Что есть сил попроси. И молитвы читай. Оно может статься, и услышат твою просьбу.

Глава 3. Англия, замок Алтроп

После того как в камине сгорел мосье Пушкин, еще сложнее оказалось любить тетю Гвендолен и кузена Элджернона. Иринка старалась не плакать, но ей все чаще становилось очень одиноко в своей комнатке на втором этаже. Погода стояла замечательная – не жарко и без дождей, поэтому Иринка бо́льшую часть времени проводила в парке, который окружал дом. Там легко было затеряться среди вековых деревьев, и кузен Элджернон не мог найти Иринку, чтобы начать над ней глупо подшучивать.

Однажды Иринка, присев на пенек возле раскидистого дуба, услышала писк. Она покрутила головой по сторонам, но никого не обнаружила. Так как кто-то продолжал попискивать, Иринка стала смотреть внимательнее. И тут в зеленой траве обнаружилось рыжее пятнышко – маленький котенок, Бог весть каким образом попавший в парк, испуганно смотрел на девочку.

– Ой! – Иринка всплеснула руками. – Ты откуда взялся, рыжик?

Котик, понятное дело, промолчал, но подошел ближе и еще разок пискнул. Иринка отважилась взять его в руки: никогда доселе она не держала в руках котят. Впрочем, никакой другой живности тоже. Издалека, конечно, она наблюдала за собаками, утками, лошадьми, но так вот, чтобы взять в руки – нет, такого не бывало. Котенок не сопротивлялся, и через мгновение Иринка держала на коленях теплое и пушистое, забавное существо.

– И что мне с тобой делать? – спросила она скорее себя, чем котенка. – Рыжик, тебя тетя даже на порог не пустит. Но я попробую принести тебе поесть. Что ты предпочитаешь на обед?

В ответ котенок лишь пискнул. Оставалось догадываться о его предпочтениях самой. Иринка решила стащить чего-нибудь с кухни.

– Не знат, не знат, – сказала она по-русски, не прекращая попыток говорить на языке мосье Пушкин хотя бы с самой собой. – Но если тетя Гвендолен меня поймает, то, китти, случится со мной страшное «поминайкакзвали».

Она опустила котенка на землю и велела ждать здесь, у пенька. Казалось, тот понял, свернулся клубочком среди высокой травы, пискнув еще разок. А Иринка отправилась на кухню. На кухне обычно заправлял дядюшка Уил. Толстяк был добрым малым, но леди Брэкнелл постоянно его ругала. То он испечет бисквиты с заварным кремом, а надо с шоколадным. То, наоборот, польет шоколадом, а надо было с заварным. То утром следовало подать овсянку, а то омлет с ветчиной – хотя меню назавтра тетя всегда обсуждала накануне вечером, проводя за этим занятием немало времени. Только вечером, после ужина, дядюшка Уил ненадолго мог отдохнуть от упреков хозяйки. Он приносил Иринке теплого молока и недоеденных бисквитов. А если вдруг кузен их все-таки доедал, несмотря на замечания тети Гвендолен, то Уил приносил несколько кусочков хрустящего хлеба. Иринка была уверена: котику на кухне у дядюшки Уила угощение найдется!

– Какие гости к нам пожаловали! – воскликнул Уил, увидев на пороге кухни Иринку. – Оголодала поди! Смотри, бисквиты свежие. Можешь брать, пока твой братец все не съел! – Дядюшка Уил засмеялся, вытер фартуком руки и положил на тарелку парочку свежих печенюшек.

– Спасибо, дядюшка! – Иринка не удержалась: откусила от бисквита кусок. – А вы не скажете, чем питается котенок?

– Ох, котенок? – Уил с удивлением посмотрел на девочку. – Молочко пьет, мясо, рыбку ест. Да, скажу тебе по правде, не кормил я никогда котят. Дам тебе немного, что от вчерашнего обеда осталось. Давай, положу. Только тете на глаза не попадись. И вот тебе отдельно бисквиты. Не перепутай, что тебе, а что котенку. – Дядюшка Уил подмигнул Иринке и аккуратно разложил еду по разным котомкам.

Кухня находилась на первом этаже, а попасть в нее незамеченной не составляло труда. В комнаты прислуги и на кухню попадали через заднюю дверь. Передняя – та, через которую проходили хозяева и гости, – всегда оставалась под неусыпным контролем леди Брэкнелл. Тут мышь не прошмыгнет. Именно поэтому любила Иринка заднюю дверь. Там ей улыбались слуги, приветливо махали руками их дети, а дядюшка Уил всегда с готовностью выносил ей что-нибудь вкусненькое из кухни.

Взяв две котомочки, Иринка снова вышла в парк. Котенок послушно ждал там, где она его оставила полчаса назад.

– Попробуй, – Иринка разложила снедь на тряпочке, – вдруг понравится.

Сама она стала доедать бисквиты. Котенок не заставил себя уговаривать и начал уплетать за милую душу остатки вчерашнего хозяйского обеда и ужина. Иринка долго сидела со своим новым другом, а в итоге опоздала к учителю, который пришел давать ей уроки латыни. Тетя не заметила опоздания, зато кузен Элджи гордо восседал за партой вместо Иринки.

– Ты опоздала! – провозгласил он, увидев кузину. – Будет тебе трепка.

Элджернон сполз со стула и, как обычно, показал Иринке язык.

– Давайте начнем заниматься, юная леди, – миролюбиво предложил учитель.

Иринка послушно открыла книгу…

Гнев тети Гвендолен не заставил себя ждать. Вечером она попросила Иринку прийти в гостиную. Ничего хорошего это не предвещало.

– Ох, будет мне «поминайкакзвали», – сказала Иринка своему отражению в зеркале, – будет мне «чегожеболе».

Портреты по дороге вниз смотрели на Иринку совсем уж строго. Женщины тыкали ей веером в спину, а мужчины грозили шпагами. Девочка храбро пробиралась мимо грозных родичей. Некоторые из них когда-то воевали против врагов Англии. «Но я ж им не враг», – думала Иринка, пытаясь убедить портреты не пугать ее. В гостиной ждал враг пострашнее всех испанцев и французов вместе взятых. Иринка приготовилась просить прощения: ведь и правда была виновата, опоздала на урок.