Читать онлайн Где любовь – там и Бог. Книга о протоиерее Иоанне Миронове бесплатно

Деревенское детство

Поставьте памятник деревне,

Чтоб показать хотя бы раз

То, как покорно, как безгневно

Деревня ждет свой смертный час.

Ломали кости, рвали жилы,

Но ни протестов, ни борьбы,

Одно лишь «Господи, помилуй!»

И вера в праведность судьбы.

Николай Мельников. Русский крест

Батюшка Иоанн Миронов родился на исконно крестьянской земле, о которой поэтически можно сказать: «Знаю, есть у России душа, и она называется Псковом». Псковщина – благодатная русская земля. Земля, на которой, как нигде больше, во множестве сохранились древние церкви XII–XVI веков. На протяжении столетий именно Псковская земля была духовным оплотом России, потому что здесь стоял и стоит никогда не закрывавшийся славный монастырь – Успенский Печерский. В Печоры после войны приехали старцы старого Валаама, передав Псковской земле благодать древнейшей русской обители.

Псковщина – поэтический край, овеянный пушкинской поэзией. Крылатое выражение Пушкина «Здесь русский дух, здесь Русью пахнет!» применимо к этой земле.

Псковская храмовая архитектура вызывает в душе преклонение перед теми, кто создал эту «молитву в камне» и веками хранил живую связь с Богом. В основном это были простые крестьяне, которыми густо заселена была Псковщина. Жители Псковской земли до сих пор сохраняют свой неповторимый характер – живой, эмоциональный, упрямый. Здесь еще можно услышать характерный псковский говор, недаром лингвисты особенно много потрудились для того, чтобы составить специальный 23-томный «Псковский областной словарь с историческими данными» (1967 – по настоящее время).

Черты псковитянина сохраняет в себе и батюшка Иоанн Миронов.

Родился будущий пастырь в деревне Шабаны, в пятидесяти верстах от древнего Пскова и неподалеку от основанного в XV веке городка под названием Остров, через который лежит путь в пушкинское имение Михайловское. Думается иногда, что отец Иоанн так любит поэзию, часто цитирует стихи, оттого что с рождения дышал воздухом, напоенным великим поэтическим словом…

Родился Ванюша уже в советское время – 25 ноября 1926 года. Однако в его родной деревне традиционные основы бытия еще сохранялись. Недаром же, не мудрствуя лукаво, младенцу дали имя того святого, в день которого он появился на свет – святителя Иоанна Милостивого, Патриарха Александрийского. Не принято было на Руси особо отмечать день рождения, важен был день Ангела – и самое разумное, чтобы он совпадал с днем рождения, потому и имя давали по святцам, а не в честь кого-то из родственников, как часто сейчас бывает. Благочестивым обычаем объясняется и то, что бабушка Вани носила такое редкое имя – Хиония. Не в честь предков данное, а в честь святой, в день памяти которой появилась на свет. Почитаемая в семье мученица Хиония спустя много лет исцелит страждущего иерея Иоанна, явившись в его больничной палате вместе с мученицами Ириной и Агапией.

Свидетельством сохранения в советской деревне старинных традиций является и короткое воспоминание отца Иоанна из детства, связанное с бабушкой Хионией: «Вспоминаю, как у моей бабушки смертное белье было перевязано поясом: рубаха мужская, женская (мужчин клали в гроб не в костюмах, как сейчас, а в портках и длинных рубахах – по-крестьянски, женщин – в сарафанах и юбках; перепоясывали поясом). И обязательно крестильный или деревянный крестик надевали на шею. Обмыв тело, обряжали в эту приготовленную заранее одежду. Это была очень хорошая традиция, как и у преподобных отцов, что справляли заранее себе домовину. Так проявлялась забота о своих остающихся детях, внуках»[2].

Семья Мироновых, как и всякая крестьянская семья, была многодетной и по-настоящему патриархальной. Ванюша был шестым ребенком, после него родилась еще девочка, которую назвали Александрой. Родителей почитали – не из страха наказания, а из любви к ним, не желая причинять огорчения. Глава семьи Георгий Миронович был строгим отцом для своих детей и рачительным хозяином. Его слово было законом, никто в семье не смел перечить отцу. Послушание было основой жизни Вани Миронова в раннем детстве. Вот как он сам вспоминает об этом: «Послушание в семье было такое: если отец один раз приказал – выполняй тотчас. Георгий его звали: папа Георгий, мама Ольга. Вот отец приказал тебе что-то, а ты замешкался. Тогда он только посмотрит на тебя, а ты уж не дожидайся, пока он в третий раз на тебя внимание обратит, а то небо тебе с овчинку покажется. И теперь я благодарю Господа за то, что отец у меня был таким строгим!»[3]

Мамушка Ольга Денисовна, по словам отца Иоанна, «сколько любви нам подарила, доброты простой крестьянской. Она учила нас быть честными, добросовестными, не брать чужого, как бы худо ни жилось, и всегда благодарить Господа»[4]. Приведем здесь особо трогательные слова отца Иоанна о маме: «Я помню ласку матери: мы, дети, что-нибудь натворим, а она заставит нас почувствовать вину, но как? Погладит по головке нежно-нежно!.. И чувствуешь прикосновение ее, и силы в тебя вливаются, и понимаешь, что ты под великой защитой материнской»[5]. Еще о маме: «Очень большое значение для меня имел пример моей мамы, на редкость милостивого человека. Мы нищенствовали, но она всегда отдавала людям последнее, не думая о том, что останется самим. И Господь всегда воздавал сторицей»[6].

Крестьянские дети сызмальства приучались к работе по хозяйству: собирали траву для прокорма животных, пололи грядки в огороде, пасли скотину и встречали ее с выгона, ходили в лес за грибами и ягодами. Знали цену хлебу, который выпекала матушка в просторной русской печи. А еще крестьянская жизнь учила любви ко всему живому, давала умение видеть красоту Божьего мира. Как писал академик Д. С. Лихачев, «русский крестьянин своим многовековым трудом создавал красоту русской природы. Он пахал землю и тем задавал ей определенные габариты. Он клал меру своей пашне, проходя по ней с плугом. Рубежи в русской природе соразмерны труду человека и его лошади, его способности пройти с лошадью за сохой или плугом, прежде чем повернуть назад, а потом снова вперед…»[7]

Детство в деревне – это такое счастье. Какие бы ни дули «вихри враждебные» над теми, кто свое детство прожил в традиционной русской избе, кто чувствовал себя частью большого, веками сложившегося крестьянского мира, в благодарной памяти это время остается как самое светлое, самое счастливое. И в дорогую сердцу деревню не раз еще захочется приехать, чтобы надышаться родным воздухом… Что и делал батюшка Иоанн Миронов уже в преклонном возрасте. Его родной дом в деревне не сохранился. Приезжая в Шабаны, батюшка навещал могилки мамушки Ольги, отца Георгия и священников, которые хоронили отца и мать – отца Стефана Вахрушева и отца Иоанна Иванова.

Утешительно, что батюшкина деревня не исчезла с лица земли, как многие русские деревни. До сих пор в Шабанах живет более 100 жителей и стоит несколько десятков домов на двух улицах. Посмотрите карту и порадуйтесь вместе с нами тому, что и вокруг деревни отца Иоанна густо рассыпаны жилые поселения, не вымерла малая родина батюшки, не забыта Богом. А в ближайшем к Шабанам городке Острове теперь и монастырь восстанавливается – Казанский Симанский, который построил предок святейшего патриарха Алексея I – князь Симанский. А неподалеку молятся иноки Святогорского Успенского монастыря, где, согласно завещанию, нашел последний приют А. С. Пушкин.

Неподалеку от родной деревни отца Иоанна Миронова по его благословению построен Дом трудолюбия для детей вырицкого центра «Умиление», в котором опекают сирот с серьезными нарушениями здоровья. Здесь – в Вехно – отец Иоанн проводит теперь большую часть года. Являясь духовником Детской миссии, которая несет служение детям-сиротам, батюшка благословил в этом месте устроение обители милосердия в честь иконы Божией Матери «Милостивая». Господь благословил отца Иоанна счастливой старостью в окружении детей, которые его очень любят.

Раскулачивание

Молятся люди на Псковской земле о своих многострадальных предках, которым пришлось пережить потерю родного дома, быть изгнанными с родной земли. Среди тысяч страдальцев была и семья Мироновых.

В начале 1920-х годов в деревне уже насаждалась новая безбожная идеология, но в семье Мироновых веру не теряли и детей старались воспитать в благочестии, учили молиться и поститься. Все силы своей души отдавала этому мама Ольга Денисовна. Коренная жительница Псковской земли, она не раз бывала в тех многочисленных псковских монастырях, которые издавна были оплотом православия – и прежде всего в Псково-Печерском Успенском, куда ее сын Ваня позднее будет приходить с духовными вопросами к старцам. От монашествующих отцов и матушек-подвижниц Ольга Денисовна научилась смирению, терпению и молитвенности. Только с этими качествами можно было пережить все то страшное, что выпало на долю семьи Мироновых, и не отчаяться.

В 1932 году отец отказался вступать в колхоз. А хозяйство, как и у всякой работящей крестьянской семьи, у него было крепкое. Держали не по одной корове – ведь напоить молоком, накормить творогом, маслом, сыром нужно было целую ораву; и лошадей всегда в хорошем крестьянском хозяйстве было не менее двух: одна – пахотная, одна – выездная. А еще в крестьянском хозяйстве была птица разная, мелкий скот, свиньи, огород, сад, покосы. Псковская земля благодатная, и до сих пор, если не лениться, может прокормить и утешить. Не только о земной доле заботились крестьяне, но и храмы, и монастыри любили обустраивать. Труд и молитва – эти две добродетели с раннего детства и до глубокой старости были основой жизни крестьян.

Но в 1930-е годы таких работящих людей стали называть «кулаками». Хотя, согласно «Толковому словарю живого великорусского языка» Владимира Даля: «Кулак – это перекупщик, сводчик в хлебной торговле, сам безденежный, живет обманом, обсчетом, обмером».

Ване Миронову в то время, когда их согнали с родных мест, было четыре года. Страшно это сознавать, но больше всего от кампании раскулачивания в России пострадали дети. Как пишет автор одной из статей на эту тему: «По данным возрастных групп переписей 1939 и 1959 годов, преобразовав их в поток детей по годам рождения, можно построить график этого потока. А по графику можно увидеть потери русских детей в конкретные календарные 1930-е годы. Потери русского расплода от “раскулачивания” в 1930–1933 годы – 3,6 млн. погибших детей. (Следует иметь в виду, что оценка потерь русского расплода приведена только по РСФСР, без учета УССР и БССР)».[8] В семье Мироновых результатом раскулачивания стала смерть четырех детей и двух взрослых.

Бог стер из памяти мальчика Вани Миронова картину страшных дней пути на лагерное поселение, об этом вспоминает его сестра: «Везли нас в товарных вагонах к Синявинским болотам на торфоразработки – строить гидроэлектростанцию. Кто отказывался вступить в колхоз, все были там. Привезли нас, расселили в промерзших бараках…»[9]

Многие семьи раскулаченных были отправлены в далекие от родной земли края – на север, на Урал, в Казахстан, в Сибирь. Семье Мироновых суждено было отправиться на приневские земли, которые стали для них не менее страшными, чем далекие суровые края.

Из благодатной Псковской земли, из края лесных озер и чистого воздуха, от радующих душу и взор разнообразных природных картин: вздыбленных грядами холмов, напоминающих горный рельеф; обширных равнин с буйным разноцветьем лугов; от заповедных лесов с вековыми елями и соснами – из всей этой красоты – пришлось переселиться в унылую болотистую глухомань Синявинских торфоразработок.

Лагерь и ссылка

На конец 1920-х годов крестьянство составляло 80% от всего населения России, страна была аграрной. И окружена была, как и на протяжении всей ее истории, недружелюбными соседями. О необходимости выполнения плана скорейшей индустриализации И. В. Сталин сказал лаконично: «Если мы за 10 лет не пробежим путь, на который другие страны затратили 50–100 лет, нас сомнут!» Проведение коллективизации объяснялось необходимостью создания оборонно-промышленного комплекса СССР в кратчайшие сроки. Но этим нельзя оправдать аресты и ссылки многих людей, в том числе и семьи Мироновых.

Главными направлениями развития страны оставались электрификация и обеспечивающая работу ГЭС топливная отрасль. Ленинград в годы первой пятилетки был признан одним из самых трудных участков по энерго – и топливоснабжению. Существующие ГЭС не справлялись, было решено строить новую электростанцию в городе Кировске, и для того, чтобы сократить затраты на доставку топлива из дальних районов (в основном из Донецкого угольного бассейна), решено было обеспечивать новую ЭС топливом на местах. Этим топливом должен был стать торф Синявинских болот. Первоначально на торфоразработках трудились наемные рабочие, было построено несколько поселков неподалеку от деревни Синявино, но, когда план по торфозаготовкам увеличили в два, а потом и в три раза, наемные рабочие уже не могли справиться. В это время в результате раскулачивания появилась дополнительная рабочая сила. На Синявинских болотах срочно соорудили еще один поселок для спецпереселенцев или трудпереселенцев, как их тогда называли. Тогда в быту была распространена поговорка, которая оправдывала грандиозное переустройство страны: «Лес рубят, щепки летят!» Да, страну нужно было спасать, защищать, и ради этого страдали русские люди. «Вся моя жизнь в скорбях и страданиях, воспоминания горькие», – нередко повторяет отец Иоанн.

О потерях родных и близких отец Иоанн помнит и до сего дня, молится о них, имена их без слез произносить не может. В лагере умерли от голода и холода трое братьев и сестра – Василий, Петр, Николай, Александра (последней было полтора года). Умер на торфоразработках дядя, заработала туберкулез мама, болела после этого семнадцать лет и рано отошла ко Господу. Всю жизнь мама страдала, от слез у нее даже случилось засорение слезного мешочка. Она оплакивала тяжелую жизнь, смерть детей, родных и друзей.

Что такое жизнь в лагере спецпереселенцев? Воспоминания его насельников оставлены нам в назидание. Мы, новое поколение русских людей, уже привыкли к обустроенной жизни и боимся малейшего нарушения нашего комфорта. Но нам необходимо помнить, через что прошли наши деды и отцы.

Переселенцы жили в бараках, человек по двести в каждом. На работу выходили в любую погоду и должны были выполнять норму, за что давали мизерный паек. Дети также могли получить паек, только работая. Так и видишь эту картину: маленькие исхудавшие мальчики и девочки в старой потрепанной одежонке копаются в сыром и холодном торфянике, тащат тяжелые корзинки с торфом, а по пути замечают, где растет клюква и брусника, чтобы потом собрать ее. Ягода была спасением – ее можно было отвезти в город и продать.

Отцу семейства в выходные дни разрешали иногда отлучаться в город. Дорога была трудная, дальняя, а после нее зачастую нужно было всю ночь в очереди простоять, чтобы десять метров ситца получить или какую-либо обувь и одежонку. Запомнился мальчику Ване один случай. Папа поехал в город за хлебом, купил целый мешок, а на станции мешок распороли бритвой. Удалось удержать только две буханки. Рассказывая об этом случае, отец Иоанн добавляет: «Чем глубже скорбь, тем ближе Бог». Это одна из его любимых поговорок, рожденная опытом всей многотрудной жизни. А вот еще одно воспоминание батюшки, о том же с большим трудом добытом хлебе: «Хлеб так промерзал, что мама топором рубила, отогреет во рту и кормит нас, как птица птенцов». Как разрывалось при этом материнское сердце – и подумать страшно!

По воспоминаниям отца Иоанна, и этому мерзлому хлебу дети были несказанно рады, потому что до этого три года они не пробовали хлеба вообще и уже забыли его вкус! И потому дети, по словам отца Иоанна, «благодарили Господа даже за эти кажущиеся сейчас ничтожными радости. Мы молились, чтобы Господь дал нам хлебца насущного, и Он каждый день посылал, но понемножку»[10].

1937 год принес в семью Мироновых большое горе – расстреляли брата матери. Однако, все остальные, оставшиеся в живых члены семьи со страшных Синявинских болот, из бараков были переселены в село Медное, где можно было снять угол в избе и был храм в честь Тихвинской иконы Божией Матери. Переселенцам запрещали ходить в церковь, но тайком как-то все-таки удавалось это делать. Да и просто близость церкви утешала душу, а дома в комнатке с печкой и одной на всех кроватью молиться уже никто не мог запретить, и иконочки маленькие Спасителя и Божией Матери, которые удалось привезти с собой в ссылку, можно было поставить в красный угол.

Батюшка Иоанн вспоминает, что с детства любил оплакивать покойников, и мама говорила ему: «Ну, Ванюша, ты, наверное, даже по мне не будешь плакать так, как по всем плачешь». А мальчик отвечал, что ему жалко всех умерших, потому он их оплакивает. Видимо, детское сердце не могло забыть лютых смертей родных братьев и сестры, и много в нем скопилось невыплаканных слез. Со слезами он вспоминает и своего многострадального отца: «Пока я был ребенком, наша семья просто нищенствовала. Иной раз не было дров, и мы таскали их с завода, чтобы хоть как-то скрасить нашу горемычную жизнь. Помню, однажды отец с соседом пошел в лес за дровами. Лесник поймал их, топор отобрал, акт составил. А всего-то срубили какую-то сухостоину, чтобы дом протопить, обогреть детей и больную жену».

Беда ходила по пятам за всеми «спецпереселенцами». Десятилетний мальчик Ваня запомнил, как «работники НКВД стали рыскать по ночам, забирали людей. Не раз я видел, как арестовывали единственного кормильца в семье, как бросались люди под колеса “воронков”»[11]. Пришли за кормильцем и в семью Мироновых, отец был отправлен в дальнюю ссылку на десять лет.

В одной из проповедей батюшка сказал: «Невольно спрашиваем мы себя иногда, зачем нужна сердечная наша боль, поражающая все наше существо? Почему все, что составляло наше счастье, что наполняло нашу жизнь, мало-помалу исчезает, оставляя нас одинокими, разбитыми, подчас немощными? Не будем допускать такого вопроса, а будем искать глубокую цель всего случившегося в словах апостола: чтобы и мы могли утешать находящихся во всякой скорби (2 Кор. 1, 4). Поэтому я часто привожу слова:

Много, очень много горя перенес добрый пастырь словесных овец батюшка Иоанн, потому умеет он жалеть и сострадать горемычным. А о страшном лагерном времени, отвечая на вопрос, как удалось не озлобиться, отвечает: «Так все было очень хорошо. Люди мне встречались только добрые, плохих людей я не встречал. И христиане хорошие были, все помогали друг другу. Особенно в горестях… Где тяжко дышится, где горе слышится, христианин был первый там»[12].

Но продолжим наше повествование.

Когда семье Мироновых удалось уйти из бараков, бытовые условия немного улучшились, но жизнь все же оставалась тяжелой – отец до своего ареста уходил на работу в шесть утра, возвращался в двенадцать ночи. Мать, заработавшая в сырых болотах туберкулез, постоянно болела, а дети – Ванюша и сестра Анастасия – пошли учиться в советскую школу. Учеба в школе для Вани Миронова началась только в девять лет в селе Медное рядом со ставшим знаменитым во время войны Невским Пятачком, в старших классах учиться довелось уже в другом месте – в поселке Павлово-на-Неве.

Настроение верных рабов Христовых, которым почти все время приходилось находиться среди чуждых по духу людей, выразила новомученица Татьяна Гримблит в стихотворении 1922 года «У Креста»:

Вспоминая о годах лишений, отец Иоанн говорит: «Сколько наше поколение перестрадало: и ссылки, и гонения, и темничные узы – все Господь дал для того, чтобы мы обрели мудрость и передали ее молодым. Помоги Господи всем спастись и в разум истины прийти»[14]. И часто тем, кто жалуется на жизненное неустройство, батюшка напоминает: «Вот горе: когда люди бегут от своих очагов, у них нет хлеба, чистой воды, только болезни – это действительно горе. А мы согреты, одеты, обуты, есть крыша над головой, кусочек хлеба – все остальное Господь нам дает. Поэтому мы должны благодарить и поддержать других. Господь утешит, не даст погибнуть в грехах и пороках»[15].

Школа

Скоро сам узнаешь в школе,

Как архангельский мужик

По своей и Божьей воле

Стал разумен и велик…

Не бездарна та природа,

Не погиб еще тот край,

Что выводит из народа

Столько славных то и знай, —

Столько добрых, благородных,

Сильных любящей душой,

Посреди тупых, холодных

И напыщенных собой!

Н. А. Некрасов. Школьник

Отец Иоанн любит эти стихи, которые раньше дети наизусть учили в школе, и любит вспоминать о своих ученических годах. Удивительно, что, дожив до возраста патриархов древности, он помнит имена почти всех своих учителей и в начальной, и в средней школе. Помнит, какой предмет каждый из них преподавал, и обращает к ним слова благодарности. Молится за них.

Лет тридцать назад с отцом Иоанном произошла чудесная история. Он был приглашен освящать школу в Кузьмолове. После освящения батюшку пригласили на праздничное застолье, где он стал рассказывать о своем военном детстве и о школе, перечислил имена учителей, а потом рассказал про молодого директора школы, имя его назвал – Виталий. Вспомнил, что он в первые же дни войны ушел на фронт. И вдруг какой-то старичок кричит: «Это я, это я!» Вот так встреча! Потом он пригласил батюшку освятить свою квартиру, было ему уже далеко за восемьдесят. Благодарное сердце батюшки так было утешено этой встречей.

Отец Иоанн говорит, что школа много дала ему в жизни – приучила к порядку, любви к чтению, привила любовь к поэзии, научила почитанию старших. Батюшка вспоминает, что когда учитель входил в класс, то дети делали ему поклон. Учителя в школе были еще, как говорит отец Иоанн, «старинные», то есть сохранившие глубокую нравственную основу, потому не только старались передать детям знания, но и воспитывали их. Не поминая о Боге, учили жить по заповедям, часто соединяя их в одной пословице: «Доброго держись, а худого бегай!»

Хотя была среди них и учительница, которая била детей линейкой по голове. Но вот что удивительно: когда в школу приехали инспекторы районо[16] разобраться с этой учительницей, родители сказали своим детям: «Если вы только пожалуетесь, мы вас за детей признавать не будем!» Отец Иоанн называет строгость учителей «настоящей закалкой» для детской души, в противовес современной вседозволенности, которая приводит только к расслабленности. Об этом отец Иоанн так говорит: «Старшие нас учили: “Это очень хорошо, когда нам замечания делают, – как бы мы иначе исправлялись?.. А плохо, когда о нас говорят только хорошее, – гордыню нашу тешат”»[17]. С грустью в проповедях сравнивает отец Иоанн свои школьные годы и то отсутствие воспитания в школе, о котором рассказывают его духовные чада сейчас: «Раньше стремились “сеять разумное, доброе, вечное”. А теперь прививают только смехотворство. Многие пожилые жалуются, что дома уже не могут находиться от грома, свиста – от телевизора, который работает целый день, или от музыки современной, которая не выключается ни на минуту. Что ж сделаешь? Раз не вложили хорошего в своих детей и внуков, то и приходится терпеть – никуда не денешься»[18].

Отец Иоанн вспоминает еще одну удивительную деталь: почти все дети ссыльных носили нательные крестики, учителя это видели, но замечаний не делали. Батюшка так комментирует это обстоятельство: «Они знали, что мы на костер пойдем, а крест не снимем». Вот оно – обыкновенное исповедничество 1930-х годов. Но дети только повторяли подвиг родителей – предвоенная перепись населения показала, что люди по большей части были верующими и не побоялись об этом сказать.

Еще об одном обстоятельстве мы – современные родители – узнаем с грустью: как высока была грамотность у детей военного времени и какие жесткие требования предъявлялись к ученикам в самых младших классах. Требовалось чистописание, тетрадки должны были быть красивыми. Тетрадки Ванюши Миронова часто «ставили на выставку», в пример другим детям. При диктанте за две ошибки ученик получал четверку, за четыре – «посредственно», а за пять – «плохо». Потому сейчас отец Иоанн с грустью и одновременно с воодушевлением говорит: «Надо бороться за русский язык!» И любит цитировать слова И. С. Тургенева о «великом, могучем, правдивом и свободном русском языке»… А потом добавляет и другие славные имена: «Какие великие люди наш язык берегли: Пушкин, Достоевский, Толстой, Гоголь. И те, кто ближе к нам по времени: Есенин, Пастернак, Твардовский»[19].

В селе Медное Ваня Миронов проучился до пятого класса (в школу пошел девяти лет). 6 сентября 1941 года в село вошли немцы. Школу закрыли. Доучивался Ваня в ново-павловской средней школе. И здесь были такие же хорошие, «старинные» учителя, и почти всех их отец Иоанн до сих пор вспоминает по именам. Даже в условиях оккупации они умели привить детям любовь к Родине. Отец Иоанн чудесно объясняет современным детям, что такое Родина: «Родина – это там, где мы согреты теплом, любовью. Даже когда мы были в ссылке, мы были согреты любовью своих родителей». И, оглядываясь на все испытания своей юности, добавляет: «Господь направляет стопы всякого человека. Каждому от рождения дан свой путь. Божий путь только к добру ведет. А разглядеть его можно, когда у человека совесть чиста. С чистого листа новый рассказ начинается… Так, с чистого листа, нужно в Божий путь пускаться. Но помни, что и враг не дремлет! Он старается чистую совесть человеческую замутить, всякие предлоги нам подсовывает, чтобы мы с пути Божьего свернули. Потому и псалмопевец Давид поет Господу: Стопы моя направи по словеси Твоему (Пс. 118, 133)»[20].

Война

С оккупированной территории семья Мироновых решила спасаться бегством, пробираться в родные места, на Псковщину. Отец Иоанн вспоминает: «Больше месяца мы шли рядом с фронтом в Псковскую губернию, откуда наша семья была выслана. Бывали такие скорбные дни, что и не чаяли дойти. Полный авитаминоз у нас был, завшивленные были, потому что нас не пускали в дома-то, боялись люди. Некоторые как шли, так около канавок и умирали. Но нам Господь помог»[21].

В разговоре с одним из журналистов отец Иоанн вспомнил событие, которое случилось во время этого перехода: «Незабываем случай, когда Господь ниспослал Свое спасение на нас (200 или 300 человек было), собравшихся в подвале завода. Была страшная немецкая бомбежка. Но какая была молитва, вы бы слышали эту молитву, этот вопль! Иконы держали вверху, над головами. Постились, даже воды не пили, в том числе малые дети. Давали обеты: женщины обещали не ходить на высоких каблуках и на танцы, не краситься. А после войны все это забыли… Но тогда, видно, спасла нас молитва детей. Вот что значит любовь Господня к падшему человеку!»[22] Вспоминает отец Иоанн и о том милосердии, которое оказала бедным беженцам незнакомая женщина в одной из деревень под Новгородом. Она истопила для них баню, прожарила их провшивленную одежду, накормила – и все это «Христа ради». Помнит до сих пор батюшка и вкус галет, которыми в пути их угощали испанские солдаты, невольно оказавшиеся в составе немецких частей, оккупировавших Русскую землю.

Родная псковская деревня, куда, по словам отца Иоанна, они «доползли на карачках – сил не было уже идти», также оказалась занятой немцами. Три года прожили под фашистами псковитяне. Господь уберег юношу – он не видел ни виселиц, ни расстрелов. Только слышал о том, какие расправы творят враги над партизанами и мирными жителями, которых подозревают в связи с партизанами. Однако потом, во время сражений, ему придется увидеть поля, буквально засеянные трупами.

При отступлении немцы угоняли в Германию молодых людей, так была угнана двоюродная сестра Женя. Вернувшись, она рассказывала, что батрачила с раннего утра до поздней ночи на немцев-помещиков, как рабыня.

Ивана в 1944 году тоже хотели угнать в Германию, но он бежал, перешел линию фронта и семнадцатилетним юношей ушел воевать. Когда он проходил медкомиссию, признался, что плохо видит, в детстве он сидел рядом с горящей печью, вылетела искорка и попала в глаз. Но майор медицинской службы сунул ему палец под нос: «Видишь?» – «Вижу». – «Ну и немца увидишь, иди в бой».

Молоденьких солдатиков немного подучили и отправили через Тарту и Печоры к Риге. Рядового Миронова взяли в тяжелую артиллерию, в расчет 152-миллиметровой пушки-гаубицы. Сражались с Курляндской группировкой. Рижская операция Красной армии являлась составной частью Прибалтийской операции. Силы 1-го, 2-го и 3-го Прибалтийских фронтов ударами по сходящимся направлениям на Ригу рассекли Рижскую группировку противника и уничтожили ее по частям (главные силы 18-й и 16-й армий группы армий «Центр»). Силы войск 1-го Прибалтийского фронта вышли на побережье Рижского залива и перерезали пути отхода в Пруссию силам группы армий «Север». В результате операции была полностью освобождена Латвия, а противник блокирован на Курляндском полуострове. Отец Иоанн скупо рассказывает об этом: «Когда мы освобождали Курляндскую группировку, за нами “Катюши” шли всегда… Как они начнут палить, мы только рты раскрываем, чтобы барабанные перепонки в ушах не лопнули. Поливали мы немцев настоящим шквалом огня. А какие были мучительные труды! Для 152-милиметрового орудия окоп надо громаднейший выкопать при всякой стоянке, да еще и замаскировать его. Только выкопаем – сколько труда! – а тут отбой: не понадобился наш окоп. Прицепишь орудие к тягачу – и поехали дальше!.. На станину садиться нельзя: уснешь, свалишься, и раздавит тебя»[23].

Чудо Божие, что будущий Божий служитель остался невредим на той страшной войне. Известно, что больше всего погибших было именно среди тех, кто попал на войну в допризывном (для мирного времени) возрасте. Мальчишек недолго учили держать винтовки и стрелять и тут же отправляли на фронт.

О войне отец Иоанн, как и многие ветераны, вспоминать не любит. Хотя, наверное, можно было бы поведать, например, о том, как удалось бежать из плена, или как он перешел фронт, какие подвиги приходилось совершать на службе в артиллерийском расчете. Рассказать, как на глазах погибали товарищи, как страшно было под вражеским огнем… Видимо, для батюшки это время, к которому не хочется возвращаться в подробностях. Тем более про войну уже так много рассказано.

Но рядовой Миронов не прятался за чужие спины, о чем свидетельствует факт его награждения орденом Отечественной войны II степени и медалью «За победу над Германией». О героизме на войне отец Иоанн не любит говорить еще и потому, что вслед за многими подвижниками считает (как он сказал в одном из интервью), что «война – это искупление за то, что мы столько разрушили храмов, столько священников убили, митрополита Вениамина Петроградского, митрополита Серафима (Чичагова). Сколько таких великих святителей! Праведники они были. И пошли за Господом». И добавляет батюшка справедливые на все времена евангельские слова: В терпении вашем стяжите души ваша (Лк. 21, 19). Этими словами, пожалуй, сполна выражается главный подвиг солдата на войне. Великое терпение нужно было, чтобы выдерживать холод, грязь, сырость, полуголодное существование, сверхчеловеческие физические и душевные нагрузки, страх смерти и боли, потери близких и многое другое, о чем те, кто не побывал на войне, даже не догадываются…

О своих страданиях на войне батюшка однажды только случайно в проповеди обмолвился: «Вот у меня палец, сколько лет со шрамом хожу! Это в Отечественную войну было. К празднику 7 ноября заставили нас командиры еловые ветки плести в гирлянду. А рукавиц-то не давали – все голыми руками делайте! А я тогда молоденький был, и так накололся этими елками… Стою на посту, палец у меня раздулся, как свекла… Кричу уже от боли: кости разъедает! Меня быстро на “скорую помощь” – и в госпиталь… Прошло больше 60 лет, а рубец остался. Так и от греха рубец на душе остается»[24].

На войне самое главное было – хранить веру, молиться и не отрекаться от своего креста. Когда Иван Миронов служил в Каунасе ординарцем у капитана медицинской службы, тот видел, что подчиненный носит нательный крест, но не трогал его – знал, что крест он все равно не снимет. Да и отношение к верующим после встречи Сталина с церковными иерархами изменилось в 1943 году.

Отвечая на вопросы молодых людей, что помогало выжить на войне, отец Иоанн неожиданно ответил – любовь. И рассказал о запавшей в душу истории: «Любовь побеждает все. Однажды мы стояли отрядом на заливе у поселка Мангальсале (под Ригой. – Примеч. ред.). Рядом с нашими землянками стоял домик, в нем жил рыбак по имени Карл с семьей. У него была маленькая дочка Ванда, она часто прибегала ко мне. И я ничем не мог ее угостить, только сахарком, который нам выдавали. Она так радовалась! Рыбак давал нам кильку, я делился с солдатиками. Я еще молодой был, не курил, не пил, отдавал солдатикам табачок и вино: нам выдавали по сто грамм. Они мне взамен – сахарок, а я его – девочке. Вот она и любовь.

Многие спрашивают, как человеку не потерять душу на войне, как остаться человеком. Все зло в мире – человеческое, от нас самих. И победить его можно только молитвой и постом, подобно тому, как изгоняют демона. Христианин должен памятствовать о Боге и молиться. Если бы люди молились и каялись со слезами, то Господь всех бы вывел на правильный путь. А сейчас некоторые люди – ни туда, ни сюда. Во время Великого поста – и пляски, и смех. Но я вижу сегодня, что народ в Петербурге приходит, молится, все процветает и действует: значит, Господь сохраняет.

Важно для нас помнить и чтить память блокады. Это были страшные дни. Миллионы безвинных людей, которые не могли себя защитить, принесли себя в жертву руководству войны. Вот поэтому и чтим: ходим на Пискаревское кладбище, молимся за них. Ведь они мучениками отправились на эту войну – холодные, голодные, необогретые, необласканные. Но выстояли. За их мужество и героизм мы и чтим сегодня их память и память дней блокадного города.

Важно разобраться в том, почему войны продолжаются, почему они свойственны человеку. Войны – это великое зло для всего человечества, но развязывают их люди. А почему развязывают? Теряют веру. Теряют веру – теряют стыд, а уж там дорога ведет не к добру. Отсюда начинаются войны и раздоры, кому-то чего-то мало, кого-то притеснили, кого-то обидели, склоки, раздоры, а потом и войны. Как нам сегодня не допустить войны? Молитвой. Только молитвой. Я думаю, войны не будет. Господь сохранит»[25].

Отец Иоанн молится за погибших во время войны и напоминает нам о том, что «не только на фронте погибали – деревни были сожжены, люди рассеяны. Но они несли веру. Они тоже были мучениками. И их кровь – семя для нашей веры.

И будем помнить, что наши братья и сестры, которые погибли во время Великой Отечественной войны, с нами, они радуются, что мы молимся, что мы поминаем тех, кто душу свою за други положил»[26] Отец Иоанн любит выражать свои чувства стихами. В завершение этой главки приведем стихи одного из поэтов, погибших в сражениях; они передают переживания молодых солдат на той страшной войне.

Владислав Занадворов († 28 ноября 1942). Война

Молитвами матери рядовой Иоанн Миронов дошел живым и невредимым до конца войны. А она, дождавшись его и прожив с ним всего полгода, в 1947 году мирно отошла ко Господу. Отец так и не увидел жену после своего ареста, он вернулся в родную деревню уже после ее смерти.

Во время войны, на краю гибели, у молодого солдата созрело окончательное решение посвятить себя служению Богу, и, подобно многим фронтовикам, он, вернувшись в мирную жизнь, решил стать священником.

Встреча с преподобным Серафимом Вырицким

В городе на Неве, куда приехал Иоанн после смерти мамочки, жила его тетушка Анна Митрофановна. Она рассказала ему о великом старце из «благословенной Вырицы» и посоветовала взять у него благословение на такой серьезный шаг – посвятить свою жизнь Церкви. Благословил на поездку за советом к старцу Серафиму и духовник юноши – отец Иоанн Иванов, будущий владыка Кировский и Слободской.

О старце Серафиме в 1940-е годы знали многие верующие многострадальной России. Знали, как он вымаливал победу русскому оружию, знали, что по его молитвам многие воины вернулись домой к своим семьям, люди передавали друг другу рассказы о прозорливости батюшки, о его христоподражательной любви, о великом даре утешения. Отец Иоанн говорит, что ездили к старцу и жители Псковщины.

Преподобный Серафим Вырицкий

Дадим слово самому отцу Иоанну: «Поехал я в Вырицу, а сам думаю: куда я, грешник, еду, недостойный! Боюсь я: как встретит меня прозорливый старец? Нашел Казанский храм, помолился сначала Божией Матери. А батюшка меня принял с такой радостью! Было это в Неделю о самаряныне весной 1948 года.

Там я познакомился с будущими протоиереями Анатолием Малининым и Василием Ермаковым. Прекрасные были юноши, чудные христиане. Матушка – келейница батюшкина – к нам обращается: “Семинаристы, идите, вас батюшка зовет”. Я не пошел, я был стеснительный. Батюшка как-то быстро их принял, я помню. А матушка мне опять: “А ты чего не идешь?” Я говорю: “Нет, матушка Серафима, я не семинарист”. Хорошая была, святой жизни матушка. “Иди-иди, батюшка тебя ждет”.

Как сейчас помню – весь в слезах я вошел к старцу. И не описать этот чудный образ, который предстал предо мной. Это был светильник, стоящий на свечнице. Когда я его увидел, слезы, как река, хлынули. Старец лежал, отдыхая после службы, и так ласково-ласково стал меня расспрашивать. “Ну, что ты плачешь? Ну, что?” – и положил мне ручку на голову. Я рассказал, что хочу в семинарию, документов никаких нет, все потеряно во время войны. А батюшка мне говорит: “Собирай бумажки, которые нужно. Поступай, поступай, хорошим студентом будешь”. Не сказал “воспитанником” или “семинаристом”, но “студентом”! А так называли учащихся академии.

А когда я приехал в сельсовет оформлять документы, председатель мне говорит: “Куда ты, Ваня? С ума сошел, что ли – через пять лет вас всех закроют, никаких священников не будет”. А я отвечаю: “А мне хотя бы и пять дней побыть с Господом в церкви, я был бы счастлив”. Молитвами старца документы я собрал»[27].

Целый год семинарист Иоанн Миронов ездил к старцу Серафиму в Вырицу. В то время это был неблизкий путь – ехать нужно было на «паровике», и ходили эти неспешные поезда из Питера не часто, а в Вырице от станции нужно было пешком пройти километра два в один конец. Жил в последние вырицкие годы старец Серафим по адресу: Майский проспект, дом 39.

Юноша Иоанн как на крыльях летел к старцу, потому что хотел почерпнуть у него любви, погреться в ее лучах, получить урок на всю жизнь. Урок того, как преподобный Серафим и в болезни своей, лежа на одре, приносил людям столько радости, столько любви! Урок того, как праведнику Господь дает вместе с преклонными летами великую духовную силу и великую мудрость.

Прп. Серафим на веранде дома в пос. Вырица

Преподобный батюшка Серафим подробно расспрашивал Ванюшу, как ему живется: не трудно ли учиться, хватает ли питания, не мерзнет ли, нет ли каких обид. У него была особая чуткость к молодым. Старец Серафим рассказывал юноше о своей жизни, о том, что ему пришлось перенести, и будущий священник напитывался духовной мудростью, внимая этим рассказам. Читал отец Серафим юноше и свои стихи, прививая любовь к Иисусовой молитве:

Плод старости – мудрость, а молодые только тогда могут чего-то добиться в жизни, когда почитают мудрость старшего поколения. Это очень хорошо понимал семинарист Иоанн Миронов. Понимал, что мудрость выше простой учености. На его глазах однажды случился такой разговор. Некая раба Божия пришла к старцу Серафиму и сказала о ком-то: «Батюшка, он такой ученый!» А старец ответил: «Ученый, да в ступе не дотолченный». Потом оказались эти слова батюшки пророческими: этот ученый отошел от Господа и в страшных муках ушел из жизни сей.

Домик батюшки Серафима на Майском проспекте

Преподобный Серафим Вырицкий передал молодому семинаристу Иоанну Миронову ту духовную мудрость, которую он теперь, на склоне своих лет, выражает такими словами: «Все надо было испытать, пережить, пройти чрез огонь, воду и медные трубы, но не озлобить и не повредить свою душу… Я всегда знал, что Господне око следит за нами. Милосердный Господь выводит нас из самого трудного положения, из любого тупика, в который мы попадаем в своей жизни. От самой купели и до самой кончины Он ведет нас Своей любовью. Возверзи на Господа печаль твою, и Той тя препитает: не даст в век молвы праведнику (Пс. 54, 23). Если мы вверяемся в руки Божии, то нам всегда легко. Во все времена. Почему мученики шли на смерть за Господа? Потому что они знали, что Господь с ними, и это окрыляло их. Апостол Павел прямо так и говорит римлянам: что нас разлучит от любви Божией? Ни смерть, ни теснота, ни гоненья, ни темничные узы, ни высота, ни долгота, ни глубина, ничто не разлучит нас от любви Божией (см. Рим. 8, 35, 38–39). Потому что любовь Христова побеждает все. Она несет нам радость, мир, спокойствие, а без Христа мы маемся, не находя ни покоя, ни радости»[28].

Юноша Иоанн не спрашивал преподобного старца о том, что ожидает его в будущем, только просил благословения. А благословение старца – это великая сила, оно помогало перенести все невзгоды послевоенной жизни. «Бывало, встану перед его кроваткой на колени, он мне руки на голову положит, а я плачу, плачу, сам не зная почему… А какой он был смиренный и кроткий, будто ангел земной»[29].

С этим благословением отец Иоанн живет и сейчас, являясь для всех нас связующим звеном между днем сегодняшним и тем временем, когда в Вырице жил преподобный Серафим, а также с самим старцем.

Однажды при расставании со старцем Ванюша (как ласково звал его преподобный) получил благословение – приехать в следующую субботу, 3 апреля 1949 года. Так Господь сподобил любимое чадо старца Серафима быть на первой панихиде по незабвенному батюшке, которую служил протоиерей Алексей Кибардин, исповедник Христов. По словам отца Иоанна, «дух подвижника незримо пребывал вместе с нами – моление было необычайно торжественным и горячим. Огонь божественной любви снизошел в наши сердца. Думаю, тогда все, кто был рядом, как и я, ощущали и верили, что Господь уготовал почившему место в Своих небесных обителях. Мы не прощались с батюшкой Серафимом – мы провожали его в жизнь бесконечную»[30].

Часовня святого батюшки Серафима

На похороны приехали молиться и другие семинаристы, был среди них и будущий патриарх Алексий II. И потом, после погребения старца, отец Иоанн не раз приезжал на его святую могилу. И сейчас ездит поклониться в мощах почивающему, прославленному в 2000 году, «иже во святых» преподобному старцу Серафиму.

Свой рассказ о встрече с дивным старцем, утешителем народа, отец Иоанн завершает словами: «Всякое случалось за долгие годы моего пастырского служения. В дни тяжелых обстояний и скорби я всегда молитвенно обращался к отцу Серафиму за советом и помощью. От одного воспоминания о великом старце сердце наполняется необычайной радостью и любовью. На могилку к нему еду как на праздник»[31].

Годы обучения в духовных школах

После жестоких гонений 1920–1930-х годов в период Великой Отечественной войны Русская Православная Церковь начала возрождаться. С возобновлением церковной жизни было тесно связано возрождение в Ленинграде ликвидированного советскими властями в 1928 году духовного образования. Заслуга воссоздания на берегах Невы богословской школы принадлежит митрополиту Ленинградскому и Новгородскому Григорию (Чукову). Занятия начались в частично отремонтированных помещениях духовной семинарии уже 23 ноября 1945 года. Но тогда еще не был утвержден статус семинарии и академии, и учебное заведение называлось «Богословско-пастырские курсы». В 1946 году был набран первый курс духовной семинарии, куда поступили многие известные священнослужители нашего времени.

Иоанн Миронов поступил в духовную семинарию в 1948 году. В это время число преподавателей увеличилось до 15 человек, а обучались в Ленинградских академии и семинарии воспитанники из 30 епархий, в том числе из Ленинградской – 47, Новгородской – 6, Псковской – 13, Латвийской – 16, Эстонской – 16, Московской – 4, Белорусской, Калининской и Краснодарской – по 3, Костромской, Кемеровской и Тернопольской – по 2 и Ярославской, Тамбовской, Орловской, Саратовской, Челябинской, Чкаловской, Крымской, Львовской, Мордовской, Одесской, Вологодской, Фрунзенской, Полтавской, Мурманской, Рязанской, Кировоградской, Грузии и Чехословакии – по одному человеку.

Первым ректором был утвержден выпускник Петроградской духовной академии, опытный пастырь и видный деятель духовного просвещения, магистр богословия протоиерей Иоанн Яковлевич Богоявленский (22 июня 1947 года, после монашеского пострига с именем Исидор, состоялась его хиротония во епископа Таллинского и Эстонского). Среди профессоров были трое бывших наставников Петроградской духовной академии: профессор-протоиерей, доктор богословия Василий Верюжский, профессор, магистр богословия А. И. Сагарда и профессор, магистр богословия В. В. Четыркин, а также выпускник Высших богословских курсов 1927 года профессор, магистр богословия Н. Д. Успенский. После хиротонии владыки Исидора с июля 1947 по апрель 1948 года должность ректора исполнял профессор-протоиерей Александр Осипов, должность инспектора – доцент-протоиерей Владимир Благовещенский.

Ленинградская духовная академия

Со временем оба руководящих поста в Ленинградских духовных школах заняли церковные деятели, осужденные вместе с владыкой Григорием в июле 1922 года на процессе митрополита Петроградского Вениамина (Казанского). В апреле 1948 года ректором духовных школ стал епископ Лужский Симеон, до пострижения протоиерей Сергий Бычков, бывший в свое время членом правления «Общества православных приходов Петрограда и его губернии». На посту инспектора с 15 августа 1950 по август 1967 года находился Л. Н. Парийский, служивший в канцелярии митрополита Петроградского священномученика Вениамина помощником секретаря. Таким образом, воспитывали в послевоенное время будущих пастырей те, кто прошел школу исповедничества[32].

Приведем здесь воспоминания святейшего патриарха Алексия II, который поступил в семинарию в том же году, что и Иоанн Миронов: «Здание семинарии еще носило следы прямого попадания авиабомбы. Наставникам и студентам, пережившим ужасы войны, репрессии, но сохранившим святую православную веру, был присущ духовный подъем, который давал силы переносить трудности. Ощущение сопричастности подлинному чуду возрождения церковной жизни сопровождало нас все годы учебы. С глубокой благодарностью вспоминаю наших наставников, иным из которых, например, профессору протоиерею Василию Верюжскому, довелось к тому времени засвидетельствовать свою верность Церкви подвигом исповедничества. Мне вспоминается замечательная плеяда профессоров старой Санкт-Петербургской академии, которые с необыкновенным энтузиазмом восприняли факт возрождения духовных школ, – некоторые из них буквально “спели” свою “лебединую песнь”. Они передавали нам свои знания, свой огромный жизненный опыт, и вместе с тем являли пример глубокой веры и православной церковности…

Особое значение для духовного становления возрождавшихся богословских школ имела личность замечательного церковного иерарха приснопамятного митрополита Григория. Получив фундаментальное богословское образование в Санкт-Петербургской духовной академии в конце XIX века и употребив поистине подвижнические усилия для сохранения на руинах своей родной альма-матер богословского образования еще в двадцатые годы, митрополит Григорий в 1946 году, вопреки невероятным трудностям, сумел возродить некогда сформировавшую его как богослова и пастыря духовную школу. Для всех нас, учившихся тогда в духовных академии и семинарии, владыка митрополит Григорий являлся не только мудрым правящим архиереем, но и заботливым архипастырем… На всю жизнь я сохранил в своем сердце светлую память о дне хиротесии во чтеца, совершенной над воспитанниками нашего семинарского курса владыкой митрополитом Григорием 9 октября 1949 г. Проникновенные слова митрополита Григория о том, что “образовательная задача новой духовной школы должна сливаться и перерастать в задачу воспитания будущих пастырей Церкви”, глубоко отозвались в наших сердцах и определили жизненный путь каждого из нас как путь служения Церкви Христовой. Я не знаю ни одного из выпускников моего семинарского и академического курсов, кто бы не служил нашей Матери-Церкви именно в качестве священнослужителя»[33].

Отец Иоанн Миронов коротко, но так же сердечно говорит о митрополите Григории, отмечает его скромность, любовь к студентам и с сожалением добавляет: «Кто сейчас будет так же нянчиться с нами!»

Большое впечатление на учащихся в то время оказала речь патриарха Алексия I в Ленинградской духовной академии 6 декабря 1949 года, в день памяти святого князя Александра Невского, в которой первосвятитель нарисовал образ пастыря: «Православный народ истомился в искании истинных добрых духовных пастырей. Их, верим, немало и теперь, но далеко не так много, как бы хотел православный русский народ и сколько их нужно для блага и процветания нашей Православной Церкви. Поэтому, молясь здесь вместе с теми, которые со временем будут пастырями, которые теперь готовятся быть пастырями, русский народ с особой любовью смотрит на них как на будущую надежду Церкви, как на будущих пастырей, чуждых того соблазна, который в недавнее время, как ураган, ворвался в нашу Церковь и которому были, к сожалению, причастны многие и многие пастыри[34]. Православный русский народ очень тонко умеет узнавать и ценить истинного пастыря… Он ищет у пастыря разъяснения слова Божия, ждет, чтобы в проповеди своей указал ему путь, по которому ему надлежит идти; и тогда такому пастырю открывается его сердце»[35].

Таким пастырем всю свою жизнь был, есть и будет протоиерей Иоанн Миронов. А святейшего патриарха Алексия I, батюшка, по его собственному признанию, молитвенно поминает всю жизнь и до сего дня…

Митрополит Григорий заботился в первую очередь о высоком уровне учебных программ и их преподавания, достойных стипендиях и зарплате преподавателей, о качестве постановки обучения церковному пению, о наличии необходимой литературы. Он обращался с просьбами к патриарху о получении литературы отовсюду, откуда было возможно, например, через советы зарубежных экзархатов (Западно-Европейского, Северо-Американского) и от братских Церквей (из Софии), и к 1948 году библиотечный фонд увеличился до 100 тысяч экземпляров. Митрополит планировал организацию собственного издательства при академии (власти запретили). В дальнейшем владыка продолжал неустанно заботиться о пополнении библиотеки духовных школ. Так, по его указанию в феврале-марте 1950 года в библиотеку была передана почти вся хранившаяся в храмах города богословская литература.

При этом проблем и препятствий было множество, жесткая цензура, препятствовавшая распространению религиозных знаний, ограничивала возможности плодотворного развития образования и церковной науки. В те годы семинаристы жили под угрозой продолжающихся гонений на веру: несколько студентов было исключено за «религиозную пропаганду», 5 марта 1953 года был арестован и 21–22 мая городским судом осужден на 10 лет профессор академии, преподаватель русской и общей древней церковной истории, Александр Иванович Макаровский. Старания митрополита Григория (Чукова) способствовали скорому освобождению Макаровского (уже 26 ноября 1953 года) и его возвращению к преподаванию в Ленинградской духовной академии. Однако этот случай свидетельствовал о том, что вновь усилилось политическое и идеологическое давление на Церковь. Недаром, например, 6 ноября 1952 года в Ленинградских духовных школах потребовали провести торжественное собрание, посвященное 35-й годовщине Октябрьской революции, на котором инспектор Парийский произнес доклад о значении революции.

Но уже в 1954 году, когда советское руководство попыталось организовать новую антирелигиозную кампанию, митрополит Григорий бесстрашно начал активную борьбу с ней и усилил миссионерский дух в своей архипастырской и просветительской деятельности. На уговоры не отправлять резкое письмо в Совет по делам Русской Православной Церкви из-за возможных репрессий владыка ответил: «Ну что же, придется сломать голову, а я все-таки напишу доклад». В конце концов, попытка наступления на Церковь в 1954 году провалилась. В этот тревожный год 9 октября, в день памяти святого апостола Иоанна Богослова, владыка Григорий произнес перед студентами Ленинградских духовных школ смелую и яркую проповедь: «Мы сейчас видим обострившуюся в нашей печати так называемую борьбу с религией. Как относиться к этому нам, характер занятий которых весь сосредоточен на религии? Прежде всего, этому не нужно удивляться. На пространстве всей истории человечества, наряду с людьми верующими, всегда были люди, не верующие в Бога… Итак, дорогие питомцы нашей духовной школы, не смущайтесь нападками на религию, будьте уверены: нравственное сознание в глубине совести каждого составляет одно нераздельное целое с сознанием религиозным, и разорвать их для блага жизни нельзя, как бы ни отрицали это неверующие»[36]. Эта проповедь стала своего рода завещанием владыки Григория.

Завещание это в полноте воспринял протоиерей Иоанн Миронов. Об учебе в духовных школах он до сих пор говорит: «А в семинарии все казалось – как в раю. Наши преподаватели все были дети священников, окончившие духовную академию еще в царские времена. Так что я принял залог еще от старого поколения».

Семинарские годы

К историческому рассказу о духовных школах хочется добавить сердечные воспоминания недавно почившего о Господе протоиерея Игоря Мазура. Он поступил в Ленинградскую семинарию тогда, когда отец Иоанн Миронов только что окончил академию, но ректор и инспектор в духовных школах были те же, и атмосфера, царившая в учебном заведении, была та же: «Ректором был протоиерей Михаил Сперанский, он создал в академии атмосферу христианской любви и заботы. Когда отец ректор узнал, что всю свою стипендию кто-то из воспитанников посылает матери, он велел ему стипендию оставлять себе, и стал сам выделять для матери студента прежнюю сумму ежемесячно.

А вот еще один пример отеческой заботы, проявленной по отношению к учащимся духовных школ их руководством. Один семинарист вернулся в родную школу, отслужив в армии, весь обносившийся, денег на “экипировку” у него не было, – инспектор дал ему сто рублей (по тем временам немалая сумма) на покупку костюма и ботинок. Часто учащиеся получали от инспектора Парийского Дмитрия Петровича деньги на билеты, для того чтобы побывать дома на каникулах»[37].

О нищете студенческих лет вспоминает и отец Иоанн: «Помню, как мы, студенты, нагладим, бывало, свою старенькую одежду – и ничего: смотрится как будто новая. И идут наши семинаристы: все наглажено, все чистенько, а в кармане ни гроша. Я сам в шинели ходил несколько лет, пока сестра не купила мне пальтишко. А потом я уже священником несколько лет это пальтишко носил… В общежитии в академии нас жило по 16 человек в комнате. Сами носили дрова, сами топили печи. Дружно жили, потому что почти все семинаристы были бывшими солдатами»[38].

Жили тогда в духовной школе одной семьей, общими бедами и радостями. Это было возможно потому, что государство боролось с верой, а в результате люди, посвятившие свою жизнь служению Церкви, сплачивались. Кроме того, усвоение христианской жизни, а не теоретического умствования, как основное направление деятельности духовных школ при их восстановлении в 1946 году определил митрополит Григорий (Чуков). Вот его слова: «Надо стремиться, чтобы новая школа не оставалась ни схоластическим упражнением ума, ни безразличной теорией христианства, а была бы руководящим началом жизни, устрояемой на основе евангельских начал, по примеру святых отцов и подвижников Церкви»[39].

Вспоминая своих преподавателей в духовных школах, а это были те же люди, которые обучали и воспитывали отца Иоанна Миронова, отец Игорь Мазур говорит: «Это были святые люди. Многие из них прошли через лагеря, были исповедниками Христовыми. Мы так их любили – бывало так: кончается лекция, звонит звонок, а мы просим преподавателя, чтобы он не уходил, на перемене продолжил с нами общаться. Мы задавали много вопросов и с жаждой ловили ответы. И дело было не только в информации. У этих людей была такая живая вера, такое личное знание о Боге, что хотелось всем этим напитаться. Этим людям цены не было!»[40]

И еще одна важная особенность духовной жизни того далекого времени справедливо отмечена в воспоминаниях об академии: «Вокруг нас был атеистический мир, и потому мы стремились найти единомышленников, особенно среди своих сверстников. А где легче всего было найти их – конечно, в духовном учебном заведении. Кроме того, тогда не было такого изобилия источников информации, и получали знания о духовных предметах именно в личном общении. Потому каждое слово на лекциях-встречах и на проповедях ловили на лету, пересказывали друг другу, старались запомнить. Теперь же мы все, а особенно молодежь, перекормлены информацией, и искать “своих” нет стремления, так как деление на верующих и неверующих не так явно, как прежде. Это, с одной стороны, очень хорошо, а с другой стороны – наставником-преподавателем в такой ситуации быть очень трудно»[41].

Во время обучения в семинарии и академии проявились музыкальные способности Иоанна Миронова. Обучаясь у талантливого регента Константина Михайлова, он часто удостаивался того, что не только пел в хоре, но ибыл канонархом (тем, кто возглашает стих перед пением хора). Звонкий, молодой голос и хороший слух батюшка сохранил и к своему 95-летию!

В 1956 году, 19 февраля, Иоанн Миронов обвенчался с девицей Ниной Соловьевой, и вскоре, на Благовещение, 7 апреля 1956 года, епископ Лужский Роман (Танг) рукоположил его во диакона, а три месяца спустя, 1 июля, епископ Сергий (Голубцов) совершил над ним священническую хиротонию.

Народная любовь к батюшке проявилась рано. Протоиерей Анатолий Мороз, в то же время учившийся в академии, вспоминает о золотоволосом семинаристе Иване Миронове, всегда окруженном старушками. Духовную благодать они распознали в нем уже тогда. Он рано сумел «выбрать путь к святому, имя которого носишь» – стать Иоанном Милостивым.

Семинарист и студент академии[42], а потом и молодой священник Иоанн Миронов также старался учиться не только по книгам и учебникам, но прежде всего у духоносных наставников. Бог послал ему немало встреч, заложивших духовную основу его личности. Как пчела нектар, старался он собирать духовную мудрость от всех духовно опытных людей, которые встретились ему на пути. Так, по воспоминаниям отца Иоанна, он любил беседовать со свечницей академического храма Верой Философовной. От нее он узнал о подвиге ее отца, ныне прославленного Церковью священномученика Философа Орнатского. Она же рассказала о близости семьи Орнатских к святому праведному Иоанну Кронштадтскому, о том, как она девочкой ездила к дорогому батюшке на дачу в деревню Мартышкино на берегу Финского залива. Немало интересного она еще вспоминала. Рассказывала о старцах, с которыми отцу Иоанну еще предстояло встретиться. О встрече с духоносными старцами батюшка уже на склоне лет говорил: «Нам нужно видеть святость. Простой взгляд на лица этих людей учит христианству, учит покаянию. Стоило только войти в келью к батюшке Серафиму, как слезы начинали сами омывать не только глаза, но и душу. Вот, – думалось, – как он страдает, двигаться не может, все болеет, а как молится!

Людям вообще полезно видеть тех, чью молитву Господь приемлет. Тех, чьими молитвами держится мир. При встрече со старцем человек начинает видеть себя таким, какой есть на самом деле. Вся шелуха спадает. Все внешнее – положение в обществе, мнение окружающих, светское красноречие, успехи – все исчезает. Остается только душа и ее страсти, ее болезни, которые требуют исцеления. И не надо было вопросов набирать для поездки к старцу. Нужно только подготовиться к встрече со святостью.

Готовится нужно через покаяние, через осознание того, каков ты, как перед лицом святости предстанешь. И еще раз повторяю: достаточно только на лицо посмотреть подвижника, и можно ничего не спрашивать. Хотя, если ты получил совет, – исполняй. Послушание завету старца – залог спасения. Но мы должны быть осторожны, должны опасаться праздного вопрошания. Тогда встреча со старцем действительно принесет духовную пользу»[43].

Духовное ученичество у старцев и подвижников

Залог духовности отец Иоанн старался получить прежде всего от старцев, многие из которых ныне прославлены полнотой церковной. Он говорит, что «старцы указывали путь в Царство Небесное». Всякий раз, на каникулах навещая родной дом, семинарист Иоанн Миронов ездил в Печоры[44], беседовал с преподобным старцем Симеоном и вернувшимися из вынужденного переселения в Финляндию бывшими валаамскими старцами. Там же, в Печорах, встречался с находившимся на покое митрополитом Вениамином (Федченковым).

Ездил семинарист Иоанн Миронов и к преподобному старцу Кукше, который тогда подвизался в Киеве и в Почаеве. Позднее посещал схиигумена Савву (Остапенко) в Печорах. Духовная дружба связывала отца Иоанна с приснопоминаемым старцем Николаем Гурьяновым.

Мы перечислили в начале главы имена подвижников, которые были наставниками дорогого батюшки отца Иоанна, но, думается, что не все читатели знакомы с их подвигом, поэтому позволим себе коротко рассказать о каждом.

Начнем с владыки Вениамина (Федченкова). Духовный сын известного богослова архиепископа Феофана (Быстрова), подвижник, миссионер, духовный писатель, владыка Вениамин был выходцем из простой крестьянской семьи и прошел интереснейший и трудный жизненный путь, сохраняя сердечность и простоту характера и на высоких постах.

Митрополит Вениамин (Федченков)

До революции – ректор Тверской и Таврической духовных семинарий, епископ Севастопольский, во время революции – духовник армии Врангеля, в 1931 году во Франции остался верным Матери-Церкви, проявив тем самым исповедничество, и основал патриарший Трехсвятительский приход в Париже. С 22 ноября 1933 года экзарх Московской Патриархии в Америке, архиепископ (с 14 июля 1938 года митрополит) Алеутский и Северо-Американский; с 1948 года, вернувшись на Родину, управлял различными кафедрами, последние годы жизни проводил на покое в Псково-Печерском монастыре. Собрание сочинений владыки Вениамина составляет 16 томов. Эти творения дают возможность соприкоснуться с его временем, ощутить связь поколений, а также неразрывность земного и небесного мира, которую отчетливо ощущал сам владыка.

Сочинения митрополита Вениамина отличает особая сердечность, исповедальность повествования, в них остался его духовный облик. Например, даже описывая богослужение двунадесятых праздников, автор говорит прежде всего о личных переживаниях, щедро делится своим духовным опытом.

Книги митрополита Вениамина, неоднократно изданные в недавнее время, стали любимым чтением отца Иоанна Миронова, от них он и по сию пору получает утешение, вспоминая о личной встрече с владыкой.

Когда митрополит Вениамин служил в Печорах, собиралось особенно много богомольцев. В тот вечер служба шла в большом Михайловском соборе, но даже он с трудом вмещал всех паломников. Когда молодой семинарист Иоанн Миронов подошел под помазание к владыке Вениамину, то про себя подумал: «Как хорошо было бы поговорить с таким Божиим служителем о том, как жить, как спасаться». И владыка тут же проявил свою прозорливость.

Старец-митрополит позвал молодого семинариста к себе в келью: «Вот этого юношу завтра ко мне, ко мне», – сказал он настоятелю. И при встрече говорил с ним о смысле беседы преподобного Серафима Саровского с Мотовиловым «О цели христианской жизни – стяжании Духа Святого». Отец Иоанн вспоминает: «Трудно это было понять тогда, я про себя думал: “Все владыка хорошо говорит, но мне не понять этой глубины богословия”. И он вдруг говорит: “Ванюшка, тебе непонятно сейчас, а потом все поймешь”»[45].

Потом владыка Вениамин подарил будущему служителю Христову свою фотографию с дарственной надписью, акафист преподобному Серафиму Саровскому, до самой своей кончины посылал письма на праздники. Эта встреча с владыкой Вениамином установила духовное родство на всю жизнь, которое не прерывается и до сего дня.

То же можно сказать и о валаамских старцах.

В 1957 году в Псково-Печерский монастырь прибыли из Финляндии семеро из братии Ново-Валаамской обители (в 1939 году древний Валаамский монастырь был эвакуирован с островов Ладожского озера, оказавшихся после Финской войны в границах СССР). Это были: иеросхимонах Михаил, схиигумен Лука, игумен Геннадий (позднее трудился на приходском служении, где и скончался), монах Сергий, а также принявшие схиму уже в Печорах схимонах Николай (до схимы Борис), иеросхимонах Иоанн (до схимы Лавр), схимонах Герман (до схимы Гурий). Они не захотели оставаться в Новом Валааме в Финляндии, после того как была введена служба по новому стилю. Хотя старцы знали, что в России идет «хрущевское гонение» на Церковь, они не побоялись, но поехали на родину.

В памяти отца Иоанна Миронова наиболее ярко запечатлелись духовные образы иеросхимонаха Михаила, схиигумена Луки и схимонаха Николая. Особых разговоров у юноши с ними не было, но молитвенный дух открытому сердцу передается без всяких разговоров и вопрошаний. Старцы на белом полотне своей души изобразили живого Бога, от них веяло нездешней чистотой и красотой, поэтому стремились к ним все те, кто искал истину, горел желанием подражать Божиим подвижникам.

В то же время, когда молодая поросль прививалась к духу валаамских подвижников, в Печорах жил свой, родной землей взращенный батюшка-утешитель, ныне прославленный в лике преподобных, – старец Симеон. Для отца Симеона не было простых или мелких духовных проблем. Его подземная келья рядом с Успенским пещерным храмом была всегда открыта для приходящих людей, а его любвеобильное сердце вмещало всех страждущих и болящих.

Преподобный Симеон

Он им так говорил: «Не осуждай ближнего: тебе грех его известен, а покаяние его неизвестно. Чтобы не осуждать, надо бегать от осуждающих и хранить свой слух. Возьмем одно правило для себя: осуждающим не верить; и другое – никогда не говорить худо об отсутствующих. Не мысли ни о ком зла, иначе сам сделаешься злым, ибо добрый помышляет доброе, а злой – злое…»[46] Множество простых и глубоких поучений старца Симеона передавалось из уст в уста в Печорах, и этот дух простого любовного назидания воспринял в полноте отец Иоанн Миронов.

После того как в 1960-е годы отошли в вечность старцы «царского времени», появилось новое поколение подвижников. Из них особо выделялся схиигумен Савва (Остапенко).

Он обладал особым даром молитвы, был прозорливым и рассудительным. Эти дары привлекали к нему тысячи людей. Когда он умер, монастырь не мог вместить всех его духовных чад, приехавших проститься с ним.

Архимандрит Рафаил (Карелин) писал: «Я как-то спросил у него: “Какая страсть самая опасная и какой грех самый губительный?” Он ответил: “Трусость и боязливость. Такой человек всегда живет двойственной, ложной жизнью; он не может довести доброго дела до конца, всегда хитрит и как бы лавирует между людьми. У боязливого кривая душа, если он не поборет в себе эту страсть, то неожиданно для себя может стать под действием страха предателем или отступником… И только страх перед Богом уничтожает другой страх”»[47]. Молодым священникам в советское время особенно необходимо было бесстрашие. Об этом мы не раз вспомним, рассказывая о служении отца Иоанна Миронова на многочисленных приходах.

Хорошо знал отец Иоанн и старца Иоанна (Крестьянкина), встречался с ним в Пскове, когда он служил в Троицком соборе, потом ездил на Рязанщину, на приходы, которые приходилось часто менять по воле уполномоченных. Радостью были встречи в Печорах.

Старец Иоанн (Крестьянкин)

Добавим еще несколько слов о Псково-Печерской обители в целом. Не от себя скажем, а устами приснопоминаемого наместника обители архимандрита Тихона (Секретарёва): «Действительно, наш монастырь ни разу не закрывался. Вновь открытый монастырь может иметь все: устав, монахов, здания; все красиво и хорошо отреставрировано. Но чувствуется прерванная традиция духовного делания. В нашем монастыре ощутимым образом проявляется эта духовная традиция, переданная нам от основателей монастыря через подвижников и старцев. Более того, здесь соединяются несколько духовных потоков христианской жизни, которые существовали в России до революции. К нам в монастырь возвратились старцы из Старого Валаама, у нас пребывал на покое владыка Вениамин (Федченков), приехавший из Америки, у нас были подвижники, которые прошли места заключений. Благодаря этим традициям, а также замечательным игуменам монастыря, которых Господь послал в монастырь в ХХ веке, создались такие условия, в которых смогли раскрыть свои духовные дарования преподобный Симеон Псково-Печерский, отец Иоанн (Крестьянкин), схиигумен Савва (Остапенко) и другие. Эта традиция проявляется во всем: в молитве, в богослужении, в отношении братьев между собой, в пастырском окормлении верующих христиан»[48].

Потому и старался молодой семинарист, а потом студент академии и священник Иоанн Миронов чаще бывать в Печорах – чтобы напитаться традицией и самому со временем стать ее хранителем, а потом передать молодым батюшкам, идущим на смену. Традиция эта может быть названа просто – сердечное православие.

«Все эти дивные старцы были особенно милостивые, поэтому народ и прилеплялся к ним. Они не жалели для людей ни сил, ни времени. Думали только о том, как помочь страждущему человеку. Они всегда были там, где требовалась помощь. Как мог, я учился у них», – говорит отец Иоанн[49], и по сказанному слову старается и поступать.

Ездил семинарист Иоанн Миронов и к преподобному старцу Кукше, который в это время подвизался в Почаеве, а начинал свой монашеский путь на Афоне и закончил его в Одессе. Как и большинство его современников, провел пять лет в «лагерных скитах». Старец вспоминал: «Это было на Пасху. Я был такой слабый и голодный – ветром качало. А солнышко светит, птички поют, снег уже таять начал. Я иду по зоне вдоль колючей проволоки, есть нестерпимо хочется, а за проволокой повара носят из кухни в столовую для охранников подносы с пирогами. Над ними вороны летают. Я взмолился: “Ворон, ты питал пророка Илию в пустыне, принеси и мне кусочек пирога”.

Преподобный Кукша

Вдруг слышу над головой: “Кар-р-р!” – и к ногам упал пирог. Это ворон утащил его у повара. Я поднял пирог со снега, со слезами возблагодарил Господа и утолил голод»[50].

Встречу с «одним из древних» – подвижником, по духу близким великим святым древности, – особенно часто любит вспоминать отец Иоанн Миронов, так же как и воспринятое из уст преподобного Кукши пророчество о будущей судьбе. Было это в 1952 году в Почаеве. Старец призывал юношу к принятию монашеского пострига и даже прочил архиерейство. А когда Иоанн сказал: «Не могу, это трудно», – то услышал в ответ: «Ну, женись-женись, и будешь по приходам ездить». Шестнадцать приходов пришлось сменить за свою священническую жизнь отцу Иоанну – это был один из способов борьбы с наиболее ревностными пастырями.

Отец Иоанн сподобился большой радости – дожить до церковного прославления преподобного Кукши и приложиться к его честным мощам по пути паломничества на Святую землю через Одессу. Тогда же он повстречался с приснопоминаемым старцем Ионой (Игнатенко).

В годы своего священнического служения на разных приходах отец Иоанн посылал своих духовных чад за советом к старцам. Не только в Печоры и на остров к старцу Николаю, но и в Троице-Сергиеву лавру к старцам Кириллу и Науму, к блаженным старицам – Любушке, Алипии, Маргарите, Серафиме.

Любовь к старчеству – отличительная черта отца Иоанна. Недаром он восклицает и молится: «Дай Бог, чтобы в России еще появились такие подвижники, как оптинские, глинские, дивеевские и печерские старцы!»[51] Для всех, кто знает отца Иоанна Миронова, ясно, что он запечатлел образы старцев в своем сердце от ранней молодости и выверяет свою жизнь по этим святым образцам. И преподает нам уроки святой жизни. В его присутствии Евангелие становится ближе.

Более шестидесяти лет предстоит престолу Божию отец Иоанн. За это время многое изменилось в жизни России и Церкви, менялись места служения, правящие архиереи, окружение, а батюшка остается все тем же «добрым пастырем», и в «старости маститой» он говорит о своих наставниках-старцах так, как будто видел их только вчера, и все так же считает себя их скромным послушником. Батюшке дана особая «память сердца», которая словами до конца невыразима.

Начало пастырского служения

Опыт служения на приходе, как и многие воспитанники духовных школ, Иоанн Миронов получил еще во время обучения. Вместе с будущим владыкой Иоанном (Снычевым) он служил в Суйде[52], еще в 1950–1951 годах. Там был деревянный храм, потом его сожгли при Хрущеве. Ныне на этом месте воздвигнут новый храм. Вот о каком курьезном случае вспоминает батюшка: «Митрополит Григорий (Чуков) назначил молодого иеромонаха Иоанна (Снычева) в Суйду. А в помощники ему меня определил – тогда еще семинариста. Я читал там на клиросе… Хор был хороший в том храме… Мы приезжаем, помолимся, иеромонах Иоанн проповедь скажет – люди его очень любили. А потом возвращаемся на Варшавский вокзал, оттуда надо ехать на трамвае. А иеромонах-то всегда носил длинную одежду, скуфейку свою… И вот одна дама на трамвайной остановке решила поддеть церковника. Говорит отцу Иоанну: “Карл Маркс сказал, что религия – опиум для народа!” Это она нам как бы вызов сделала. И тут я ей отвечаю: “А нам Христос сказал: вы свет мира (Мф. 5, 14)!” Садимся в трамвай. Будущий владыка говорит мне (а мы тогда все друг друга отцами называли, независимо от сана): “Ну, отец Иоанн… Ну ты и дал!.. Смело отрезал безбожницу!” Я ему: “А что нам бояться? Она приводит слова Маркса – я привожу слова Христа, а Христос для нас превыше всего”. Будущий митрополит очень удивился тогда»[53].

У нас есть уникальное свидетельство нашего «апостола трезвости» Владимира Алексеевича Михайлова[54] о первом месте служения иерея Иоанна Миронова в селе Борисово на Новгородской земле: «Промыслительно летом 1956 года оказался я в гостях в селе Борисово Старорусского района Новгородской области, куда после рукоположения направили отца Иоанна.

Как сейчас вижу его – молоденького, тоненького и небольшого ростом батюшку в тесном кругу крепких, дебелых верующих поозерок (так издревле зовут береговых жителей озера Ильмень). Женщины не знали, чем усладить, порадовать своего молоденького пастыря, о чем-то спрашивали его, а он с достоинством и любовью отвечал на их вопросы. Для меня настолько необычна была эта сцена, что запомнилась в деталях, и через 42 года, при встрече с ним в церкви “Неупиваемая Чаша”, мы узнали друг друга, хотя тогда, в 1956 году, я был еще некрещеным и стоял в сторонке от батюшки и его новых прихожанок»[55]. А сам отец Иоанн так вспоминает об этом периоде своей жизни: «Я был тогда молоденьким священником, и приход у меня был деревенский, а все ко мне льнули… Почему? Потому что я людям рассказывал о Боге просто, и люди ко мне приходили запросто… Я чувствовал, что им на потребу… Иной молодой священник может дать даже больше, чем старый. У старых порой и силы не те, и забыто многое, и шевелиться не хочется… А у молодых энергия бьет ключом, они прекрасно знают богословие, прекрасно знают святых отцов и горят желанием помочь своим прихожанам…

Конечно, легче начать с маленького прихода. Надо ознакомиться со своими пасомыми, побывать в каждом доме, отслужить везде молебен, освятить, кто что просит. В городе – сегодня человек пришел, завтра не пришел… В одном приходе тысячи человек: то зайдут на службу, то не зайдут – где тут всех узнать… Хорошо, когда приходят постоянные богомольцы, как у меня в храме: и я их уже знаю, и они со мной знакомы. И я всегда радуюсь за них: эти люди бегут не на ристалище, а в храм Божий. Как и пророк Давид говорит: Изволих приметатися в дому Бога моего паче, неже жити ми в селениих грешничих[56] (Пс. 83, 11).

Пусть принимают участие в церковном деле; я считаю, что пастырь должен втянуть народ в богослужение. Божье слово – это океан: столько в нем премудрости. И необходимо, чтобы человек познал эту премудрость. Как и пророк Давид говорит: Суды Господни истина, все праведны; они вожделеннее золота и даже множества золота чистого, слаще меда и капель сота; и раб Твой охраняется ими, в соблюдении их великая награда (Пс. 18, 10–12). <…> Святейший Алексий I, когда я еще учился, приезжал к нам в академию и сказал: “Будьте хорошими пастырями, потому что народ никогда не обманешь! Как бы ты красиво ни говорил, как бы ты красиво ни служил, но если у тебя нет веры в Господа, ничем ты человека российского не приманишь”»[57].

Через два года из села Борисово отец Иоанн был направлен на служение в Великий Новгород, где Бог послал молодому пастырю встречу с еще одним духовным наставником – протоиереем Александром Ильиным.

В течение долгих лет отец Александр был настоятелем одного из древнейших русских храмов – новгородского Николо-Дворищенского собора. Как многие священнослужители, он не избежал крестного пути. Во второй половине 1930-х годов отец Александр был арестован и несколько лет провел в северных лагерях.

Протоиерей Александр Ильин, напитанный творчеством святых отцов, жил в Церкви и дышал ее духом. Причащение Святых Христовых Таин было средоточием его внутренней жизни, он был убежденным сторонником частого приобщения Христовых Таин не только для монашествующих, но и для простых мирян, ибо не может быть жизни без истинного Источника Жизни. В 1958 году отец Александр защитил кандидатскую диссертацию на тему «Причащение Святых Таин в жизни православного человека». Сейчас это одна из самых аргументированных книг в защиту частого причащения мирян.

«Молитва у батюшки была истовой всегда, – вспоминает отец Иоанн Миронов. – Лишних и пустых разговоров в алтаре никогда не было, потому что при батюшке все сразу утихали. Посторонние люди в алтарь никогда не заходили, потому что все записывалось и доносилось уполномоченному. Батюшка был строгий, но очень терпеливый»[58]. Эти воспоминания относятся к тому времени, когда отец Иоанн уже служил в Новгороде, в храме апостола Филиппа, где отец Александр Ильин стал настоятелем. В 1960-е годы это был один-единственный действующий храм Великого Новгорода, славного со времен древних своими многочисленными церквями и монастырями.

Отец Иоанн с матушкой Ниной в Великом Новгороде

В 1962 году закрыли Николо-Дворищенский собор. Ночью из Никольского собора иконы и святые мощи перевезли в храм во имя святого апостола Филиппа. В нижней церкви разрешалось только отпевать покойников. Богослужения проводились в небольшом верхнем храме, который не мог вместить всех верующих. Зимой те прихожане, которые не могли войти в церковь, мерзли на улице, но продолжали молиться. Приходилось служить три литургии: в шесть, в восемь и в десять часов утра. В четыре часа утра служащие священники приходили совершать проскомидию, поскольку поминальных записок было очень много. В храме был широкий дискос и большая, красивая, сребропозлащенная Чаша для причащения.

Отец Иоанн Миронов, улыбаясь, вспоминает о том, как в спящем городе в четыре часа утра гулко раздавались шаги священников, спешивших к проскомидии: «Идешь по мостовой и слышишь шаги отца Александра: “Просыпайтесь все к литургии, я иду”…»

В те годы в Новгороде жили многие подвижники благочестия: архимандрит Валентин был духовником царской семьи, отец Петр Чесноков, которому еще святой Иоанн Кронштадтский предсказал священство, протоиерей Иосиф Потапов, суровый уставщик, духовник архиепископа Афанасия (Сахарова). Отец Иосиф был большим молитвенником. Совершать проскомидию он оставался в храме на всю ночь. По словам протоиерея Иоанна Миронова, в те годы у новгородских священников «было единое сердце и единые уста», не было ни взаимных доносов, ни злословия, жили по-братски мирно.

Устав церковный соблюдался очень строго, особенно при владыке Сергии (Голубцове). Это был выдающийся архиерей – широко образованный и одновременно аскет и молитвенник. По светской специальности он был искусствоведом, реставратором и иконописцем. Двадцать лет проработал в отделе древнерусской живописи Государственных реставрационных мастерских под началом академика И. Э. Грабаря. И став архиереем, владыка Сергий не оставил иконописания. Мощи древнего небесного покровителя Новгорода святителя Никиты почти не подверглись тлению, сохранилась иссохшая плоть с кожным покровом. Благодаря этому владыка Сергий смог написать надгробное изображение, используя знание о подлинных чертах лица святителя, которые выявил по его святым останкам. Архиепископ Сергий также написал иконостас для верхнего придела храма апостола Филиппа. Благодаря стараниям владыки Сергия во многих закрытых для молящихся храмах Новгорода, однако, велась реставрация. В будние дни облаченный в простую иноческую одежду владыка Новгородский принимал участие в службе как псаломщик, читая или исполняя церковные песнопения на клиросе. На эти службы он приходил как прихожанин, пешком, без сопровождающих, часто останавливаемый на пути знакомыми и незнакомыми людьми, желавшими получить его благословение или совет по какому-либо делу или просто поприветствовать владыку. Но встречались на его пути не только благоговейные старушки, а и хулиганствующие подростки, воспитанные в духе воинствующего атеизма; они швыряли в него камнями, как он сам рассказывал.

Несмотря на то что по стране катилась «безбожная пятилетка», верующие древнего города хранили святыню своего сердца. Многие новгородцы открыто почитали святого праведного Иоанна Кронштадтского, бережно хранили его портреты, ставили их рядом с иконами. Среди них особенно отличались матушка Мария Тимофеевна, старицы Пелагия и Евдокия, матушка-алтарница Евфимия. Отец Иоанн Миронов вспоминает: «Мы ходили к матушке Марии, она знала отца Иоанна Кронштадтского еще при жизни. Батюшка ее исцелил, когда глазки у нее ослепли. Мария пошла в кинематограф и после просмотра фильма ослепла. Батюшка Иоанн прикоснулся к ее глазкам и так ее исцелил. Она всю жизнь помнила свою радость, когда батюшка ее исцелил. Потом Мария убирала кабинетик отца Иоанна Кронштадтского на Карповке. Когда разогнали всех, она оказалась в Новгороде. Здесь тоже прислуживала у священника отца Василия и матушки Евфросинии. Матушка Евфросиния похоронена в Пюхтицком монастыре, а матушка Мария похоронена у храма Петра и Павла в Новгороде»[59].

Особо благодатным было время начала священнического служения. Однажды отец Иоанн обмолвился о сокровенном: «Когда я только вступал на стезю Господню, слезы лились рекой. Это был величайший Божий дар слезной благодати»[60].

Мытарства на приходах

В 1960-е отношение государства к Церкви по указке Н. С. Хрущева ужесточилось с новой силой. Храмов по всей стране закрывали больше, чем в предвоенное время. Репрессии не были столь явными, как в прежние годы, но существование священнослужителей стало невыносимым. Их старались задушить налогами и постоянным давлением со стороны уполномоченных по делам религии, которые брали на себя функции архиерейского администрирования в каждой епархии. Архиерей назывался правящим, но зачастую не мог выехать за пределы епархиального управления в храм для совершения службы, не имел права самостоятельно решать вопрос о рукоположении без согласия уполномоченного Совета по делам религии и секретаря райисполкома. Они утверждали даже назначения священника на приход.

В это время ужесточился контроль над совершением треб духовенством. Внимательно следили за тем, что говорит священник на проповеди. Из любимого им Филипповского прихода отец Иоанн был удален как раз из-за смелого слова проповеди. Он не побоялся прокомментировать бывшие тогда в ходу слова: «Гагарин в космос летал, а Бога там не видал»[61] таким образом: «Не можем мы Бога увидеть на небе, если не познаем Его на земле, да и поется у нас в песнопении церковном: “Бога человеком невозможно видети, на Негоже не смеют чины ангельские взирати”»[62]. На следующий день после произнесения проповеди батюшку вызвали к уполномоченному. Властный «антирелигиозник», пылая гневом, назвал отца Иоанна противником прогресса и приказал убраться из города в течение 24 часов.

Отец Иоанн после этого случая явно был «взят на карандаш», и бдительные уполномоченные по делам религии не давали ему служить на одном месте долгое время. Из Новгорода батюшку отправили на служение в деревенский храм возле станции Мстинский мост.

Подобного рода противостояний с сильными мира сего у отца Иоанна было немало. Например, позднее его стремительно изгнали из церкви «Крылечко» в Тихвине. Так и скитался он десятилетиями вместе со своей семьей: матушкой Ниной, двумя дочерями и сыном – с прихода на приход. Как только вокруг батюшки собиралась крепкая, дееспособная община верующих, так власти и завистники стремились обезглавить ее, а отца Иоанна унизить и поставить перед новыми житейскими трудностями.

Вот список тех мест, где довелось ему служить: после Новгорода на короткое время направили его в деревню Бор, потом в Чудово, а потом в Старую Руссу, в 1970-е годы с Новгородской земли перекинули дальше – в Петрозаводск, в Гатчину и ее окрестности: в Сиверскую, в Рождествено, потом еще дальше на северо-восток – в Сомино, в Тихвин, в Тосно, в Мурино. На последнем приходе близ Петербурга отец Иоанн прослужил дольше всего – десять лет, но было это уже в более благоприятное для Церкви время – в 1980-е годы.

Отец Иоанн Миронов с отцом Борисом Безменовым, настоятелем храма вмц. Екатерины в Мурино

Скитальческая жизнь легла тяжким бременем на хрупкие плечи матушки Нины Мироновой. Но она всегда обладала твердым характером и житейской закалкой, по линии отца происходила из дворянской семьи из города Кашина. Образец женского служения жены и матери в образе святой Анны Кашинской прививался в благочестивой семье всем девочкам. А в городе на Неве члены семьи будущей матушки Нины стали прихожанами монастырского Коневецкого подворья, тут ее и крестили в 1932 году. Войдя в девический возраст, Нина поняла, что спутника жизни нужно выбирать прежде всего близкого по духу. И, как и многие верующие девушки послевоенного времени, стала ходить на службы в храм духовной академии на Обводном канале. Скоро исполнится 65 лет с тех пор, как рука об руку идут по жизни отец Иоанн и матушка Нина Мироновы. А с ними рядом их дочери и сын, который стал священником[63].

Почему власти не оставляли батюшку в покое? Молодому поколению, может быть, уже и не известно то, что все советские годы существовал «институт уполномоченных» – чиновников по делам Церкви на местах. И как только уполномоченный замечал, что какого-то священника особенно любит народ, что прихожан в его храме становится все больше и больше, что люди стремятся к тому, чтобы крестить детей и отпевать усопших, такого батюшку старались побыстрее перевести на другой приход и подальше, дабы «не смущал народ». Но, как всегда, Господь все устраивает во благо. Конечно, и отцу Иоанну, и всей его семье тяжело было быть многолетними скитальцами, но зато скольких людей утешил добрый пастырь, скольких он привел к Богу, сколько душ возродилось и переродилось рядом с батюшкой!

Сам он о своей богатой приходской жизни говорит так: «Не могу сказать, что какой-то приход мне дороже остальных. Все места служения мне по-своему дороги. В каждом приходе я встречал особых Божиих избранников, Божиих детей. Повидал много людей, но Господь сподобил видеть только хороших, добрых, отзывчивых. Я вообще не видел плохих людей. А служу я уже более пятидесяти лет»[64].

«Я вообще не видел плохих людей» – эти слова так характерны для батюшки, и произносит он их совершенно искренне. Бывало, начнешь на кого-то жаловаться, а он в ответ: «Он хороший. Я боюсь осуждения. Может быть, это и так, но я боюсь осуждения»[65].

С духовными чадами в Мурино

Слава милостивому Богу, в 1970-е годы странствия семьи Мироновых закончились: отец Иоанн и его ближние уже 45 лет живут в своем уютном домике в районе Озерки на севере Санкт-Петербурга. В награду за долгие скитания Господь благословил батюшку и в большом городе жить, почти как в родной деревне – на природе, с кошками и собачками, среди цветов и деревьев, рядом с красивым озером. Утруждаемый человеческими немощами в храме, отец Иоанн имеет возможность отдохнуть среди безгрешной природы, каждый день радуясь красоте Божьего мира, с любовью привечая каждый цветочек, плоды земные и каждую тварь. Верные чада и тут его не забывают: приезжают проведать и помочь по хозяйству.

Во все годы своего служения отец Иоанн был истинным пастырем словесных овец – от раннего утра, вставая в четыре утра на молитву, и до поздней ночи, объезжая и обходя свои приходы с требами. Как он сам вспоминает: «Куда только не ездил – и к больным, и на освящение домов… Старался… Матушка греет ужин, а меня все дома нет. Потом она уже в церковь начинает звонить, а ей говорят: “Не волнуйтесь, приедет батюшка, никуда не денется”»[66].

Нагрузка в служении скоро дала себя знать – уже в Старой Руссе, на одном из первых приходов в жизни батюшки Иоанна, его стали одолевать немощи, болело сердце, врачи произносили неутешительные прогнозы. И нервничать приходилось немало. Так, например, уполномоченные не разрешали служить литургию позднее семи утра под предлогом того, что колхозники должны успеть подоить коров. Кто же из тяжко работающих людей на селе мог бы прийти на литургию в пять утра?

Болел батюшка и на других приходах, даже при смерти был, и никак не думал, что Бог так продлит его дни. Сам он говорит об этом так: «Это чада духовные молятся. Их молитвами живу так долго».

Об одном чудесном случае нужно рассказать особо. Сам отец Иоанн, предваряя повествование об этом чуде, сказал: «Конечно, чудеса скрывать нельзя. Но и открывать не всем можно». А потом продолжил: «Страшная болезнь меня настигла в Петрозаводске. Называется каменная болезнь, когда в почке образуются камни и очень тяжело выходят. И уколы мне делали, и ванны горячие заставляли принимать, вводили катетер, но ничего не помогало. Я уже измучился, сил никаких не стало, есть не мог, только воду минеральную пил. Врач говорит: “Вам нужно больше шевелиться, может, тогда камень и выйдет”. А я уж и ходить не могу, слабость, без пищи столько времени провел, а есть неохота. Боль ни на минуту не оставляет – это называется “адские боли”. Куда мне шевелиться? Даже если и встану, могу упасть и обо что-нибудь расшибиться, а это уже – напрасная смерть. Но, как-то задремав, вижу, открывается дверь и в палату входят три монахини. Удивился: нельзя ведь по больнице ходить в таком одеянии – только в монастыре. А они идут, возле одних кроватей останавливались, те больные, что там лежали, потом поправились, другие постели миновали, и те, кто на них лежал, после умерли. Подошли и ко мне, и словно консилиум какой проводят, одна говорит: “Этого больного надо ослабить”. Другая: “Отпустить”. А я произношу: “Ослаби, остави, прости согрешения мои, Господи”. Потом к монахиням обращаюсь: “Радость какая вас видеть. Кто же вы?” Одна ответила: “Ирина”. Едва оставили они палату, как камень мой сразу и вышел. Небольшой, черный, с острыми шипами – эфиопом его назвали, негром. Врач-профессор приходит, а больные ему говорят: “Радость какая, Миронов первый раз улыбнулся”. “Что такое?” – удивился врач. Потом на камень поглядел, рассмеялся: “Миронов негра родил”. Это было 29 апреля, день сестер-мучениц за Христа пострадавших – Ирины, Агафьи и Феонии (Хионии). Сорок лет после этого у меня всё слава Богу»[67].

Молодой священник в первые годы своего служения, как усердная пчела, собирал нектар духовный не только при встречах с опытными священнослужителями и старцами, но и приникая к мудрости, смирению и терпению простых верующих людей. Были среди них и настоящие подвижники. Так, батюшка с умилением вспоминает блаженную странницу Ольгу в Старой Руссе, которая умерла в храме во время молитвы. На всю жизнь отцу Иоанну запомнилось, как он, обходя с каждением храм, подошел к тому уголочку, где она обычно стояла, и увидел, что она «уже мертвая стоит, прислонившись к стене, словно шествуя на Небо, в Горний Иерусалим»[68].

Встречи с настоящими подвижниками укрепляли веру и мужество молодого пастыря. А о своих мытарствах по приходам отец Иоанн говорит: «И страшно было, и мучили меня: гоняли с прихода на приход; органы действовали строго, грозили иногда. Но я войну прошел, столько всего видел! Им трудно было меня переубедить. Так до конца жизни сохранил чистоту Православия. Слава Господу за все. Все было. И меня не один раз предавали. Свои же, собратья. А что сделаешь?.. Разве я мог свободно говорить, свободно общаться с народом? Это было очень опасно. Каждое слово записывали и потом вызывали к уполномоченному. Когда на суд вас позовут, Дух Святой наставит вас на всякую истину (см. Мф. 10, 17–20). Поэтому я не боялся, если куда-то вызывали»[69].

Как пишет о жизни православного духовенства в годы советской власти церковный историк А. А. Федотов, «притеснение верующих не прекращалось. Церковное руководство, как в центре, так и на местах, было практически беспомощно перед произволом властных советских государственных органов. Очень сложно было, например, совершить крещение взрослого человека и даже причастить младенца.

Над совершением треб был введен жесткий контроль со стороны государства. Все они заносились в специальные книги с указанием фамилий, паспортных данных, адресов участников. В некоторых местах советскими органами власти велся даже учет количества людей, посещавших храмы. Для крещения ребенка требовалось присутствие обоих родителей, а кое-где и письменное заявление, выдавались квитанции. Эта акция преследовала сразу несколько целей. Резко усилился налоговый контроль. Деньги за требы стали поступать исполнительным органам, которые сдавали “излишки” в Фонд мира. Информация об участии в церковных обрядах нередко передавалась официальным советским органам и могла служить причиной преследований по месту работы или учебы.

Над Церковью сохранялся тотальный контроль. При райисполкомах создавались добровольные комиссии по контролю за соблюдением законодательства о культах, число членов которых в разы превышало количество священнослужителей»[70].

Добавим к этому описанию притеснений Церкви со стороны государства в совсем не давнее время еще и тот факт, что и общественное мнение воспитывалось годами на отрицании Церкви. Над этим трудились многочисленные СМИ. Образ отсталого, недалекого «попа» мелькал на страницах газет и журналов, появлялся во многих кинофильмах. Священники в своей собственной стране должны были чувствовать себя изгоями, но истинные пастыри в этих условиях обретали подлинно христианские качества – смирение, терпение, сострадание людям.

Много пришлось пережить отцу Иоанну во время своих скитаний по городам и весям, а он, вспоминая это время, благодарит Бога за то, что послал ему встречи с настоящими подвижниками, которые сохранили в своих сердцах частички Святой Руси.

Идеал пастыря, к которому всю жизнь стремился и стремится отец Иоанн, он сам выражает стихами:

Старец Николай Гурьянов

Эту главу, к нашей и читателей радости, мы имеем возможность составить полностью из слов самого батюшки Иоанна. О своих встречах со старцем Николаем он не раз рассказывал журналистам и прихожанам[72].

«…С отцом Николаем Гурьяновым я дольше всех знаком, ездил к нему еще в Литву, когда мамушка его была жива. Мне было 35 лет, когда я о нем услышал. И я стал ездить к батюшке, когда выдавалось время. Приеду и шесть километров от станции до места, где он служил, пешком бегу; бывало, и ночью. Я очень любил батюшку Николая, и он меня всегда приглашал. Недельки две-три у батюшки поживу, потом съезжу в Вильнюс, к виленским мученикам. При моем переходе с одного прихода на другой многие его письма утерялись. Да и обыска мы боялись, вот и сжигали, ничего не хранили. Такая жизнь была. Но слава Богу за все.

В литовской пустыньке в селе Гегобросты Паневежского благочиния я не раз бывал. И видел, что в католическом и лютеранском окружении жилось нелегко, но батюшка покрывал всех любовью. Припоминаю такой случай. Однажды я приехал к отцу Николаю. Только сели за стол, вдруг в окно стучат, милостыню просят. Батюшка им что-то подал, пригласил чайку попить. Я ему потом говорю: “Какие же это нищие – с золотыми зубами?” А он мне ласково: “Я знаю. Это местный ксендз послал их разведать, кто ко мне приехал, о чем разговаривают…” Батюшка улыбнулся, никого не осудив. Частенько окружали его хитрые люди (до самого конца жизни), а он покорял всех простотой…

Любовью и простотой своей спас батюшка от закрытия Никольский храм. Пришли к нему из НКВД решительно настроенные люди и говорят: “Поступили сведения, что вы против колхозов выступаете, паству против советской власти агитируете”. Здесь нужно упомянуть, что отец Николай всегда любил все живое. У него на кухне свила гнездо ласточка, и он ее оберегал. Так вот, показал отец Николай на ласточку и отвечает: “Как я могу препятствовать такому серьезному делу, когда даже малую пташку не могу тронуть? Ваше дело – государственное, мое – духовное”. И такое эти простые слова возымели действие, что ушли они успокоенные и храм не тронули.

С радостью вспоминаю о совместном служении. Когда он один служил, я немножко подпою, да иногда, может, и ошибусь в чем-то, подпевая… А батюшка никогда не обидится. Он только скажет: “Ничего, Иванушка, научишься, научишься потом!..” Такой добрый, кроткий!.. А мама его, Екатерина Стефановна, – это святая была женщина, вечный покой ей! Она любила меня: “Ванюшка наш приехал!” – бывало, скажет. Действительно, отец Николай был отраслью от благочестивого корня. Ну, недельку я и побуду у них, наслажусь беседой с батюшкой, помолимся вместе. Чудная фисгармония там стояла – батюшка фисгармонию очень любил. Мы с ним всегда канты пели; я привозил батюшке стихотворения духовные, те, что находил в академии. Как хорошо: пока молодой, много можешь поездить, а потом все-все это вспомнится…

Суровую отшельническую жизнь вел батюшка в пустыньке почти 15 лет. В это время он еще и заочно учился в нашей питерской семинарии и потом с любовью, приезжая в наш город, посещал родные для него стены.

14 октября 1958 года отец Николай служил первый раз литургию в храме, с которым будет связано почти 50 лет его жизни – храме святителя Николая на острове Залит.

А я бывал на Залите еще до батюшкиного переезда – участвовал в одном замечательном празднике. На Петров день здесь по обыкновению шел крестный ход из Пскова со Спасо-Елеазаровской иконой (на этой иконе Спаситель изображен в митре с крестом). Икону несли до берега Псковского озера, к переправе на остров, чтобы сесть на катера. А местные жители встречали икону на своих лодках, двигаясь по озеру с хоругвями. Это было незабываемое Торжество Православия!

Когда я приезжал к старцу на остров, то опять, как и в Гегобростах, был свидетелем его подвига – он почти не спал: днем служил и работал, а ночью молился. Батюшка меня оставлял у себя в комнатке, мы вместе вставали на правило, но я быстро уставал. Он, видя мое полусонное состояние, говорил: “Ты, Ванюша, ложись”. Утром проснусь, а он снова перед иконами стоит, молится. Ложился ли отец Николай вообще – не знаю. Вряд ли сыщешь другого такого молитвенника в наше время.

Сам отец Николай духовно питался от старцев всю жизнь, он не был самочинником. Когда был молодой, часто ездил в Печоры, Почаев, Киев, Прибалтику. Особо он почитал старца Гавриила Псково-Елеазаровского. И чад своих батюшка всегда (по личному опыту молодости) обязательно благословлял на паломничества к святыням: “Это все в сердце останется. В трудную минуту вспомнишь и утешишься”.

Старец очень любил духовную песню “Иерусалим, святейший град”. Я тоже очень ее любил – еще до семинарии она мне в душу запала. Как-то еду я со своими родными к батюшке и по дороге все пою это песнопение… Подходим к батюшкиной келье, он встречает нас, выходит на порог и поет: “Город чудный, вожделенный, Иерусалим, святейший град…” И Ольга, дочь моя, заплакала: “Батюшка даже знает, что мы в дороге пели…” Я думаю, все, что батюшка мог, он отдал, всех, как солнышко, согрел, и делал он только то, что полезно каждой душе человеческой. Простота. Простота необыкновенная.

Старец протоиерей Николай Гурьянов

Батюшка всегда много читал, призывая всех к вдумчивому, умному чтению, благословлял получать хорошее светское образование. Лучшим подарком для него всегда была книга. Но больше всего он любил духовное пение. Как приедешь к нему, он сразу начнет спрашивать, не привез ли каких-то новых духовных стихов. Тут же сядет за фисгармонию, которая стояла у него в келии, начнет подбирать то, что ему напоешь. “Ну как, правильно? Подпевай: “Какою дивной дышит силой молитва Господи, помилуй’. В любую свободную минутку батюшка садился за фисгармонию и сочинял духовные канты для простого народа. Сколько среди них вызывающих слезы, живящих душу…

Он всего себя отдавал Богу и людям. Духовными чадами батюшки стали многие священники, монахи и миряне, а также игумены и игумении многих древних и вновь открывшихся монастырей. Все они жили под покровом молитв старца.

Это чувство многих и многих духовных чад старца прекрасно выразил отец Роман (Матюшин), которого батюшка очень любил и называл своим духовным чадом.

О батюшке точнее не скажешь: он всегда “взирал на одного Христа”. И потому “не может укрыться светильник под спудом” (см. Мф. 5, 15). Не хотел он этой славы от людей, но Господь не оставил его сокровенным. Добродушный, любвеобильный, ласковый батюшка покорял сердца людей. Да и всю тварь земную он нежно любил. Двор скромного батюшкиного домика-келии был словно иллюстрацией к первым главам книги Бытия: каштаны, кипарисы и другие деревья, множество голубей на ветвях и крыше сидят плотно, как куры на насесте. Тут же воробьи и прочие мелкие пташки. А рядом с курами мирно прогуливаются кошки и собачка. И всех батюшка старался приголубить, угостить.

У батюшки 28 лет прожила кошечка Липушка, совсем очеловечилась. Однажды ворону кто-то подбил камнем, так батюшка ее выходил, вылечил, и она стала совсем ручной. Каждое утро потом встречала батюшку, каркала, хлопала крыльями – здоровалась. И всё кругом – и деревца, и цветы – все на острове жило батюшкиной заботой. Пчелки, мошки, жучки – все ему было не чужим. Комара даже не обидит. Помню, как-то хотел с него комарика согнать, а он не дал: “Пусть лишнюю кровь попьет”. Все творение было батюшке по сердцу. Он всегда внимательно смотрел, чтобы ни цветок, ни деревце не повредили. Один батюшка рассказывал, как сломал веточку в саду старца на память, так он заметил, пальчиком погрозил и сказал ему: “Поставь дома в воду, чтобы корни пустила, а потом в землю посади, чтобы выросло дерево”.

Любви у него на всех хватало. Каждой измученной душе находил он слово утешения. Про старца можно сказать: “Любовью Христовой уязвився, преподобне”. Любовь батюшки была равноангельская, преподобническая. Он покрывал своей любовью наше недостоинство. А я особенно благодарен батюшке за то, что он принимал меня и в последние годы свои, когда доступ к нему был ограничен. Он даже один раз специально вызвал меня на остров. А связь была постоянная – и через доктора, его лечившего, Владимира Андреевича, и через других паломников.

Батюшка меня уже на смертном одре своем – и то утешил и ободрил. Я очень долго болел, из больницы в больницу переходил, а болячка все не проходила. А он сказал: “Передайте ему, пройдет его ножка. Будет еще служить”. И вот, слава Богу, так и стало – через неделю после успения батюшки Николая нога поправилась, и я опять в храме Божием: и служу, и исповедую, и венчаю, и беседую с людьми. А батюшка Николай за всех нас теперь особенно молится перед Престолом Божиим, и его молитвами мы живы. Я постоянно чувствую молитвы отца Николая».

Старец Николай очень любил отца Иоанна. При последней встрече в земной жизни, когда отец Иоанн приезжал по просьбе батюшки Николая его причастить, благоговейный причастник снял с себя скуфеечку и надел ее на отца Иоанна, а в руки ему отдал свои четки.

Приведем письмо старца Николая Гурьянова, в котором он передает свое благословение и доброе слово отцу Иоанну незадолго до его иерейской хиротонии.

Добрейший Иоанн Георгиевич! Я и мама благодарим Господа за Ваше плановое путешествие, которое вполне состоялось по Вашему предположению. И очень жалеем Вас за томление в Шавлях.

Спасибо, Родной, что Вы довольны нашими неудобствами, которые Вам не доставили того отдыха, который необходим для всякого труженика. Мы с мамушкой до сих пор не перестаем сетовать и жалеть Вас, что Вы у нас не отдохнули как следует. И просим – будьте довольны нашими радушиями.

И имею честь доложить Вашей Милости, что мои богомольцы еще больше полюбили Вас, когда я им передал наш кабинетный разговор, в котором Вы меня увещевали не забываться… и крепко сидеть в Гегобростах. Да, Ваш добрый совет в сторону их заставил моих прихожан видеть в Вас не только как желанного и доброго гостя, но и как Ангела Хранителя, оберегающего их заветный покой.

Радуюсь за святой поступок сына о. Владимира. В молодых ставленниках чувствуется начало христианства и видится спасительный покров над Миром Милосердия Божия.

И хорошо. Если Ваш дух расположен к встрече на тридцатое, то с благословения «Знамения» Царицы Небесной приступайте к необходимому. Или избирайте противоположное, но до начала Великого поста рукополагаться надо. Пора, пора, Иоаннушко!

И кроме всего сказанного, выражаем Вам свою печаль о моем отсутствии на зачетной сессии. Весьма серьезное предприятие в силу необходимости заставило меня отложить поездку на предстоящую зачетную сессию. Тем более, что я в некоторой степени был не подготовлен к ней. Однако, с положением мирюсь. И еще усидчивее буду готовиться на весну.

Смело напоминаю Вам о том поручении, которое Вы обещались сделать. Чашка с Воскресением, переплет акафистов не оплачен, и если Вы позволите, то я могу сразу же переводом дослать ту сумму, которую Вы укажете. Только напишите. И не откажите мне в желаемом.

С погребением загадочный свет исчез. И мне частенько приходит на мысль Ориген, который с душой связывает голубой цвет…

Ванюшка, простите, что я Вас опять беспокою, но мне так хочется что-нибудь принести в дар нашей Владычице, которая восседает в святом храме Божественной Академии. Сретение – день моего рукоположения во иерея, так в столь памятный день для меня – перед Ликом Преблагословенной Девы Марии св. «Знамения» поставьте свечу, а я при первой возможности с благодарностью стоимость верну Вам.

Будьте хранимы Милосердием Божиим во всех делах и поступках. Я, мама и все мои пасомые шлем Вам свой сердечный поклон и просим Ваших святых молитв.

о. Николай с мамой

Храм в честь иконы Божией Матери «Неупиваемая Чаша»

Перевод отца Иоанна в 1998 году на должность настоятеля в храм Божией Матери «Неупиваемая Чаша» при заводе АТИ на улице Цветочной в Санкт-Петербурге не был случайным. Он связан с приснопоминаемым старцем Николаем Гурьяновым.

Еще до появления батюшки Иоанна на Цветочной улице здесь собрался особенный приход. Храм возник как духовная лечебница для тех, кто страдает недугами пьянства, табакокурения и наркомании. Перед иконой Божией Матери «Неупиваемая Чаша», в честь которой освящен храм, молились и молятся именно за таких зависимых людей. А когда настоятелем стал отец Иоанн, начали приходить молиться и сами «страждущие от духов нечистых», подстрекающих на постоянное медленное или быстрое самоубийство. Они потянулись на Цветочную, 16, потому что увидели в отце Иоанне «пастыря доброго», который готов принять их такими, какие они есть. Не отворачиваться брезгливо, не душить суровыми обличениями, но с любовью и состраданием принять «овча заблудшее».

Приведем здесь воспоминания ктитора храма Сергея Евгеньевича Васильева[73] – о том, какими судьбами отец Иоанн стал настоятелем храма с редким посвящением, единственным в то время на всю страну – в честь иконы Божией Матери «Неупиваемая Чаша»:

«В начале 1990-х годов апостол трезвения конца XX века Владимир Алексеевич Михайлов стал ездить к приснопоминаемому старцу Николаю и однажды взял меня с собой. Старец тогда еще служил в Никольском храме на острове, и у него можно было исповедоваться. Старец Николай благословил трезвенническое движение и благословил строить храм. Было это в 1996 году. Потом мы ездили к старцу еще много раз. От “Клуба в честь святого мученика Вонифатия” мы нанимали автобус и ездили на остров к старцу. И однажды он нам сказал: “А что вы ко мне ездите? У вас в Петербурге есть отец Иоанн Миронов”. И Владимир Алексеевич по слову старца поехал к отцу Иоанну, когда тот служил в Мурино, и стал бывать на его службах[74].

А мы в это время обратились к правящему архиерею – митрополиту Владимиру – с просьбой начать строительство храма при заводе АТИ, хотя у нас уже было благословение приснопамятного митрополита Иоанна (Снычева). Когда мы понесли митрополиту Владимиру письменную просьбу о строительстве церкви во имя иконы Божией Матери “Неупиваемая Чаша”, он высказал сомнение по поводу посвящения храма. В то время икона эта была предана забвению (и до революции это была малоизвестная, местночтимая икона в городе Серпухове), а храмов с таким посвящением вообще не было. Но когда наш храм был построен, и владыка приехал к нам и увидел, что помещение очень маленькое, что это по сути дела домовый храм на заводской окраине, сказал: “К вам никто не придет, называйте как хотите”. И благословил посвящение в честь иконы “Неупиваемая Чаша” и дал нам приходящего священника – известного в Санкт-Петербурге благодаря своим ярким проповедям отца Александра Захарова. В сентябре 1997 года начались службы. И однажды, когда мы не смогли позвать отца Александра, для того чтобы освятить крест для храма, мы позвали на освящение отца Иоанна. Тогда еще никто и не думал, что батюшка станет настоятелем храма “Неупиваемая Чаша”. Наступил 1998 год. Отец Александр Захаров попросил приход освободить его от настоятельства в церкви “Неупиваемая Чаша”, сказал, что он не справляется со всем объемом работ, которые ему поручены. Что делать? Где найти священника, способного окормлять православных трезвенников? Я пришел домой и очень переживал. И в это время как раз звонит отец Иоанн и буквально плачет: “Что мне делать? В Епархии мне дали ставленническую грамоту на настоятельство в храме рядом с домом, а мне там сказали, что меня не хотят, я там не нужен. Что делать?” И я говорю: “Батюшка, это Матерь Божия вас посылает. Завтра отец Александр подает прошение об освобождении от настоятельства. Я пришлю за вами машину, поедем вместе к митрополиту Владимиру”.

Все устроилось по воле Создателя и по молитвам Пресвятой Богородицы. Митрополит Владимир указом № 11 от 27 января 1998 года назначает настоятелем храма митрофорного протоиерея Иоанна Миронова. Итак, в храме в честь иконы Божией Матери “Неупиваемая Чаша” он служит дольше, чем на каком-либо приходе до этого. И только здесь он стал настоятелем.

Вместе с ним в храм пришло множество его духовных чад, и вскоре встал вопрос о том, что церковь нужно расширять. Был построен придел в честь священномучеников – Вениамина, митрополита Петроградского, и священномученика Серафима (Чичагова). Строился он по благословению отца Иоанна. В первую очередь он сказал, что в храме должен быть большой алтарь (он занимает почти треть всего помещения храма). Я тогда очень удивлялся – зачем это нужно? А потом, когда на праздники в нашем храме стало собираться от 50 до 70 священников, стало ясно, что батюшка все знал заранее.

Впоследствии храм мы еще расширили – пробили потолок, сделали хоры. Но и сейчас места всем не хватает: люди стоят на лестнице, а иногда даже и на улице»[75].

За годы служения отца Иоанна в храме на заводе АТИ он стал известен на всю страну. Люди приезжают сюда из разных, подчас удаленных, уголков России и из зарубежья. Подобно святому праведному Иоанну Кронштадтскому, отец Иоанн Миронов беседует со своими чадами на общей исповеди, обращаясь по имени с вопросом к тому или иному человеку; таким образом он превращает всех прихожан в единое целое. Пастырское служение отца Иоанна распространяется и на различные просветительские проекты, которые возникли под эгидой общественной организации «Православный Санкт-Петербург». Это радиостанция «Православное радио Санкт-Петербурга», журнал «Православный летописец Санкт-Петербурга», театр «Странник», клуб «Бодрствование» во имя святого мученика Вонифатия, общество «Трезвение и бодрствование», приходская газета «Листок трезвения», общество «Сретение», воскресная школа и еще различные клубы – семейные, детские.