Читать онлайн Навстречу солнцу. Повести и рассказы бесплатно

Глава первая

Ненужный деятель

Среди бескрайних цветущих лугов и тучнеющих хлебных полей пригрелся под солнцем крохотный захолустный городок Выдрин. Три столетия дремлет он на берегу тихой серо-зелёной реки и видит прекрасные сказочные сны.

Бывали времена, когда географы обходили городок вниманием при составлении своих карт: мал, дескать, Выдрин, от дороги далеко, да и кому он вообще нужен. В брежневском атласе, например, его нет. Но повсюду дышит прогресс, и нынче с какого-нибудь глазастого спутника можно запросто разглядеть это мирное поселение – все его одноэтажные улочки, выстроенные в незапамятные времена уездными лабазниками. Вот эти улочки полого спускаются к прогнившей лодочной пристани. Вот в городских палисадниках уснули акации. Вот на лавках почивают коты. Из распахнутого окошка засмотрелась в мир любопытная герань. В каком-то закоулке – почерневший дощатый забор. Он весь заплёлся хмелем и вечерами наводит тень на заросли лопуха. Белая коза, что пасётся себе под водонапорной башней, всякую погожую пору уныло наблюдает живописный закат.

Воскресными днями гулкий благовест древнего городского собора так же, как всегда, пробуждает ленивых цепных собак. Ворчливый пенсионер, заслышав церковный звон, зевает в своём домике над оврагом, вздыхает: «Ага, ещё недельку прожили, чтоб её в печень», – и переворачивается на другой бок.

На подъезде к городку на путника непременно нападает зевота. Воздух ли здесь такой или, может, солнце светит по-особому?

Не так давно, было дело, наведывался областной краевед. Он нашёл себе провожатого, побродил вдоль реки, подышал, пофотографировал. Послушал лягушек, ожёгся крапивой. Тщетно толкнулся в закрытую с советских времён чайную. В переулке против автостанции его – трезвого и уставшего – укусил угрюмый шершень. А потом в своей брошюрке «Города и веси нашего края» в главе «Достопримечательности» этот чудак написал, что достопримечательностей в Выдрине нет.

В чём в чём, но в этом я с ним совершенно не согласен! Есть, есть и тут на что посмотреть! Нужно только хорошенько вглядеться.

Но обо всём по порядку.

Теперь напротив собора – главный в городе магазин «Денежка». В двадцатом веке в этом здании размещался городской оперный театр. Кажется, что большей нелепости, чем Выдринский оперный театр, выдумать невозможно, однако горожане в те времена гордились своим театром, хвастались, мол, есть у нас эдакое, чего у других нет. Хотя едва ли находился среди них такой, кто добровольно проходил внутрь театра дальше буфета. Как это уникальное явление существовало? Очень просто. В те советские времена ведь об этом не думалось. Существует и существует себе, значит, так надо. Впрочем, самые дошлые говорили, что вся эта оперная жизнь держится в городке только лишь на энтузиазме одного-единственного одержимого музыкой человека. Будто бы он – этот приезжий человек, что театром руководил, – по своему почину где-то вербовал музыкантов и певцов, сам ими дирижировал, сам организовывал культпоходы в свой театр местных пионеров и окрестных колхозников. И, главное, сам доказывал в райкоме, что театр – дело нужное.

Этот выдающийся человек здравствует в городке и теперь. Зовут его Аркадий Беркович. Справа от собора, возле одноэтажного здания бывшего райисполкома, на стенде «Ими гордится город» по сию пору висит его выгоревший за четверть века портрет. Там Аркаша не похож на себя теперешнего – с портрета соколиным взором сияет кучерявый брюнет, а вовсе не старый, сутулый, плешивый еврей, каковым он сделался в нынешнюю пору. Говорят, что и подпись внизу фотографии частично сохранилась:

Заслужен..й ..ртист РСФС.. Б… ич

Как-то совсем недавно дрейфовали, пошатываясь, возле этого ржавого стенда два залётных заросших бородищами маргинала. Один поводил пьяным пальцем под фотографией Аркаши, что-то помычал и сообщил своему оборванному приятелю:

– Вот смотрите, э-э… этот вот мужчина, так сказать, – заслуженный бич. А вы утверждали, что…

Его спутник не поверил и присмотрелся к ущербной подписи:

– Нн… да… Ну, коллега, выходит, нам с вами, так сказать, есть к чему стремиться. Хе-хе!

И странствующие граждане Вселенной покинули городок, меланхолично улыбаясь, довольные тем, что где-то на планете всё-таки проживает и здравствует заслуженный бич РСФСР.

Каким распределяющим ветром занесло брюнета Аркашу в центральное российское захолустье, теперь уже никто не вспомнит…

Когда подули новые ветры, которые переместили Аркашиных соплеменников в жаркие Давидовы края, Беркович уехать не отважился. Он это объяснял просто: не хватило духу. А может, он влюбился в провинциальный Выдрин, но скрывал это? Такое ведь тоже возможно. Но, скорее всего, и это больше похоже на правду, соплеменники от него постепенно отвернулись. Была причина. До неё тоже доберёмся.

К концу двадцатого века в городок проникли независимость, разруха и безденежье. Когда исчезли невольные театралы – пионеры и когда не стало руководящей партии, которая по просьбе Аркадия записывала колхозников в меломаны, провинциальному руководителю оперного театра стало ясно, что классическая музыка и хозрасчёт, что твои гусь и свинья, – не товарищи. Он было сунулся за поддержкой к новым властям, но те сослались, опять же, на хозрасчёт. Мол, ставь то, на что будут ходить. Советовали:

– Держи нос по ветру. Коли не идут на этого твоего «Князя Игоря», тогда напиши и поставь порнографическую версию. Точно придут. Представляешь, тут голые по сцене скачут, там голые! Тут – солист без штанов, гы-ы! Или пусть твой князь Игорь с бабами развлекается. Успех, аншлаг, новаторство! Мы о тебе в газету сообщим, рекламу тебе устроим!.. И на телевидение, опять же. Тебе – слава, нам – почёт, в кассу денежка течёт…

Аркаша советом пренебрёг, театр вскоре обнищал, и власти его у Аркадия отобрали.

«С деньгами не так хорошо, как без денег плохо» – это всем известно, не только евреям. С горя Аркадий подумал играть в переходе на контрабасе, да на беду не было тогда в Выдрине переходов, даже наземных. Впрочем, и теперь их нет. Попытался наняться дирижёром в похоронный оркестрик, а там командиры без надобности. Он не отчаялся и сунулся в единственный местный ресторан – думал подрядиться баянистом, играть на свадьбах. Его с радостью взяли. Разрешили даже не делиться гонораром. Вот только ближайшая свадьба намечалась в городке аж после Нового года.

Прошло совсем немного времени, и к середине девяностых Аркадию не на что стало даже запить. «Бог таки защищает бедняков, по крайней мере, от дорогостоящего греха».

* * *

Как-то вечером он бродил вокруг бывшего «своего» городского оперного театра. Самосвалы сгружали перед крыльцом щебень, фасад почти уже весь скрылся под пластиковыми панелями. Подле, на афишной тумбе, красовалась новая афишка новых хозяев:

Открытие магазина «Денежка»

запланировано на воскресенье

Стало быть – на завтра. Беркович плюнул и от досады забрёл в собор…

Вот тут-то заслуженному музыканту и стало по-настоящему тошно – забылись и безработица, и отчаяние: три старухи, что голосили с хоров, наполняли величественный новозаветный храм невообразимой какофонией. Пренебрегая элементарными правилами сольфеджио, не ведая интервалов, престарелое трио самозабвенно издевалось над простейшим музыкальным произведением. Все динамические оттенки певицам заменил один-разъединственный – форте-фортиссимо. И оно, это фортиссимо, казалось, сверлит стены. Аркадий увидел – удивился, – как старцы, изображённые на колоннах, ещё больше ссутулились, серафимы на фресках скукожились-зажмурились, показалось, зашторились крыльями. Бабушки надрывно голосили, а в какой-то момент взвыли так, что кислота хлынула Аркаше в оба уха, ожгла череп. Беркович стиснул свои золотые зубы, до боли зажмурился. Хотел развернуться к выходу, а ноги свела судорога. Он сдавил уши ладонями так, что хрустнули плечевые суставы. Адреналин хлынул в кровь, и музыкант подумал о том, долго ли способно его сорокалетнее одарённое сердце выносить этакую трёпку. Но певчие вдруг смолкли, и чтец дробно затараторил непонятное. Аркаша оглядел прихожан. Те – ничего. Стоят, крестятся, вздыхают. Музыкант отёр со лба испарину, удивился своим трясущимся рукам. Собрался было выйти, но с хоров вероломно хлынула кислота и парализовала.

– Боже! Опять!

Аркаша зажмурился до синих пятнышек. Ему вдруг почудился скрип сотни деревенских телег, трение пенопласта о поролон, елозание железной щётки по стеклу. О, эта сила музыки! …И припомнилась бормашина его мамы Розы Альбертовны. Живо всплыло воспоминание, как в детстве в её кабинете он опрокинул стерилизатор с инструментами, и шпатели, зонды, кюреты, пинцеты, боры, тонюсенько звеня, рассыпались по кафельному полу – этот омерзительно-кислый высокий аккорд долго звенел в ушах. И звенела голова от маминого подзатыльника. Маленький Аркаша насмерть запомнил тот светло-сиреневый холодный металлический стерильный зубоврачебный аккорд, пахнущий кварцевой лампой. Вечером он подобрал его дома на пианино. В окна их конотопской квартиры глядел молодой цветущий каштан. Когда зазвучал Аркашин инструмент, каштан постарел, присел, повял, силился отвернуться, зажмуриться. А мальчик всё давил и давил на клавиши! Зубосверлильные звуки летели за окно и сводили скулы прохожим. Маме показалось, что Аркаша бесконечно роняет дома её инструменты, она примчалась со двора… А немного погодя во дворе мама хвасталась тёте Циле, какой таки абсолютный у её Аркаши слух.

…Аркадий очнулся, открыл глаза и обнаружил себя сидящим на скамье. Чтец уже оттараторил своё, и толстый священник с амвона отпустил прихожан по домам. Беркович не спешил в своё холостяцкое жилище и дождался священника:

– Товарищ… или как бы священник… э… господин…

Батюшка лукаво улыбался и ждал, как же известный в городе бывший руководитель театра ещё придумает его обозвать, но фантазия у того уже иссякла. Тогда священник представился:

– Отец Исаак.

Ой!

Повеяло вдруг теплом. Аркадий улыбнулся:

– Ицхак? Магни́в! Э-э… Слиха́ вы – наш?

– В смысле? Ах, это… Нет, я Божий. Монах. Ну, имя такое, в монашестве – Исаак. Так вы о чём меня это… хотели?

Беркович не знал, как тактичнее сформулировать то, чего ему нынче вдруг захотелось. Он секунду помялся и решил изложить всё кратко и, по его мнению, напрямик:

– Нет, вы таки глухой? Вы таки совершенно глухой, когда так спокойно слышите вот это! Шо это, пение? То есть, по-вашему, это пение? Ладно. Я такой троллейбус, какое это пение. Давайте я займусь вашим пением. Я таки научу их, какое бывает пение.

Священник не удивился. Он только спросил:

– Вы крещёный?

Беркович испугался, что его спонтанная затея и здесь, как в похоронном оркестрике, не пройдёт, и смутился:

– Чтобы таки да, то есть… Не так чтобы уж совсем… – Но тут же нашёлся: – Я в Бога всегда верил. Мой прадедушка тоже, как вы.

– Что, священник?

– Ну не то чтобы уж совсем. Он у церкви работал, у нас в Конотопе, крестики торговал.

Батюшка улыбнулся:

– Ладно, добрая душа. Подойди завтра перед службой.

Глава вторая

Вера, Надежда, Любовь

В загородной роще отщёлкали своё соловьи. Ни ветерка, ни шороха в листве. Таинственно дремлют пни, тихо жуют во сне. Изредка только донесётся от реки тревожный зов печальной ночной птицы. Здесь – покой. Сползается в овраги сказочный синеватый туман. В мире – сон. А в городке строительное беспокойство. Не спится месяцу над крестами городского собора, морщится месяц.

Келья настоятеля прямо в храме, под колокольней. Ворочается на своём монашеском топчане отец Исаак, то зажмёт ладонями уши, то засунет голову под подушку. За окном его кельи готовится к утреннему открытию новый магазин. Самосвалы навезли горячего асфальта и разъехались. Раскалились прожекторы, тарахтит в их сиянии каток, дымится асфальт. Театр навсегда оделся в пластик, и над его вдруг поквадратневшей кровлей вырос в ночи огромный подсвеченный щит с надписью «Денежка». Бессонный монах походил по комнате, поглядел в окно. Удивился быстрым ночным метаморфозам. Потом присел в чём был к столу и записал в свой блокнот, где копились его крылатые мысли: «Ещё вчера из-за театральной крыши вставало солнце. Теперь на его месте в ночи взошла “денежка”. Реформы продолжаются. Деньги встают над городом, деньги встают над страной! Деньги вознесли свою хоругвь над поверженным рассадником культуры. Куда мы катимся, демократы? Аминь».

Когда в церковь явились первые христиане, у настоятеля от ночного бдения уже раскалывалась голова.

Красно-рыжий луч разбудил в келье образа. Ветхозаветный Исаак в заблестевшем окладе поглядел из-под руки Авраама на своего дородного тёзку. Тот насупился за столом, под глазами мешки. Прочитывает белеющий на столе лист – не верит глазам своим. У стола гордо сгрудилась певчая троица. Настоятель смотрит в бумагу, глядит на них:

– Так вы, сёстры, это что, серьёзно?

«Сёстры» серьёзны:

– Разумеется.

Говорит одна, ей лет сорок. Беркович её вчера за компанию с прочими записал в старухи, а она не старуха:

– Мы тут были всегда. Мы тут пережили всех попов. И тебя переживём. Думаешь взять на наше место еврея, да?

– И не думал. С чего бы?

– Да кого ты обманываешь? Мы видели, как ты вчера его зазывал, приходи, мол, наши петь не умеют. Все слышали, как вы с ним сговаривались. Мне сразу доложили. То есть я – с семинарским загорским образованием – тебя не устраиваю, да? Баба Вера и баба Надя тут испокон – певицы самородные – тебя тоже не устраивают?

Бабки Вера с Надей не моргают, победоносно глядят поверх больной монашеской головы. Люба с ними переглядывается и продолжает:

– Ну что ж, увидим ещё, кто тут кого не устраивает.

– Устраивают, Люба, все меня устраивают!

Люба не слышит:

– Ничего, мы на тебя управу найдём. Ты посмотри в письмо-то, посмотри. Под ним сорок подписей. Всю ночь баба Вера по дворам подписи собирала. Все люди – против тебя. Взгляни, взгляни.

Батюшка опять перечёл письмо, адресованное архиерею:

20.06.1995

Его Преосвященству

Ваше Преосвященство! Наша церковь в опасности! Этот настоятель, которого Вы прислали, опять не такой. Проповеди говорит непонятные, сам толстый (наверняка не постится). С начальниками улыбается, а они бывшие коммунисты. Когда я училась в семинарии, сам архимандрит Макарий сказал мне: «Люба, ты самая лучшая ученица, только ты», а он – настоятель – хочет теперь меня выгнать. Хочет променять весь наш хор на некрещёного еврея, стало быть, на жида, как говорит о нём сам святой евангелист Иоанн Богослов. А этот жид городской театр уже пропил, все это знают. Теперь церковь хотят пропить вместе с настоятелем. Все люди этого боятся. Надо церковь спасать. Ждём от Вас нового настоятеля.

Певчие

Вера Иконникова

Надежда Иконникова

Любовь Козлова.

И ещё 40 (сорок) подписей на другом листе.

Настоятель хмыкнул, мол, да, грамотно написано, не зря училась в семинарии Любовь Козлова. Хм…

Его предупреждали, что на выдринском приходе священники долго не задерживаются. А ещё голова после бессонной ночи раскалывается…

Он спросил:

– Кто у вас тут чего хочет пропить? Что это за бред?

– Бред?! Ага, по-твоему, мы втроём и ещё сорок человек бредим? То есть, по-твоему, у нас с головой не в порядке? – Любовь выдержала паузу, подпрыгнула и завизжала: – Вера, Надежда, вы слышали, он нас дурами обозвал! Все слышали? Не позволю! Дурами нас ещё ни один поп не обзывал! Я семинарию кончала, а он мне – дура! То есть отец Макарий, который меня считал лучшей ученицей, по-твоему, дурак?! Вы слышали, он самого отца Макария дураком обозвал!

Бабки синхронно кивнули, мол, слышали. Любовь прыгала, брызгала слюной и высоко-высоко визжала. Наконец выдохнула и подытожила:

– В общем, так. Поём мы хорошо, с народом тоже ладим. Мы вообще лучше всех в этой церкви. И пока мы тебя простим. Но при условии… Короче, если вдруг только этот еврей ещё хоть раз здесь появится, мы тут же письмо отправляем, куда следует. Пусть только сунется…

В келью постучали. Дверь скрипнула, робко приоткрылась. В щель просунулась голова Аркадия Берковича:

– Доброе утро! Вы сказали, чтобы я до службы подошёл? Так я таки подошёл?

Глава третья

По Золотому кольцу

Когда древний Владимир остался позади, знакомые нам маргиналы набрели на богатую загородную свалку. Чего там только не было! И не перечесть всего добра! Но самой главной их находкой стала гора ветхого армейского обмундирования.

Долго выбирали себе одёжку. Надо такую, чтоб днём в ней не увариться, чтоб ночью не простыть и чтобы ногами в одёжке не путаться. Парадные кители и хэбэшки сразу отмели, шинели похерили. Остановились на изношенных, полинялых солдатских бушлатах – на что лучше!

– Вы, коллега, этот примеряли? Что, мал?

– Отчего же, в самый раз, так сказать. Но обратите внимание, коллега, он ведь с сержантскими лычками. Я, так сказать, не считаю себя достойным. А вот этот с чистыми погонами – символом чистой совести – мне вполне по чину. Хе-хе-хе!

– Ну тогда, с вашего позволения, сержантский я беру себе?

– Безусловно, коллега, это будет справедливо. Ведь вы, позвольте, с каких пор бичуете?

– С апреля девяносто пятого, с самого, так сказать, начала. У нас с вами, коллега, не за горами двадцатилетие, юбилей, хе-хе!

– Вот. Выходит, что вы – бич намного заслуженнее меня, на целый месяц карьерного стажа! Хе-хе-хе! Поэтому, так сказать, логично, что вы обогнали меня и в воинском звании тоже. Хе-хе-хе!

– Ну что ж, конечно, до заслуженных бичей России нам ещё далеко… Хе-хе… Но тщеславие, так сказать, всегда требует себе жертв…

Бородатые сержант с рядовым отыскали себе по пилотке и по паре штанов. С обувью вот только не задалось – отправились дальше в своих дырявых домашних тапках, исправно носивших своих обладателей извилистыми российскими вёрстами.

К сумеркам достигли Боголюбова, перекусили, чем Бог послал. Следующие сутки провели на лугу, в виду древнего Покровского храма, где дышала прохладой Нерль. Там же провели долгий летний вечер. Лунной ночью слушали выпь за рекой, глядели на звёзды. Когда тема русской истории поднадоела, имели пьяное суждение:

– …То есть вы полагаете, коллега, что слово «бич» нам с вами подходит больше, чем слово «бомж» – без определённого места жительства? Я бесконечно готов вам оппонировать. Посудите сами, ведь какова этимология: БИЧ – бывший интеллигентный человек. Может ли случиться так, чтобы интеллигенция оказалась вдруг бывшей?

– М-м-м… Безусловно. Э-э…

– Веское заявление. Но каковы аргументы? Со своей стороны я предлагаю вопрос: эмигранты эпохи Великого октября – кто они? Неужели Сикорский и Шмелёв – бывшие? Да, однажды утром то, что они всегда делали, стало вдруг не нужно новой власти, как и в нашем случае. По сути, они, как и мы, всего лишь навсего лишились жилья и прописки. Однако ведь интеллигентского своего мировоззрения они лишиться не могли? Потому и поднялись на новом месте. Точнее – не опустились. Выходит, они не бичи, не бывшие! Они – ичи, интеллигентные человеки! Отчего же вы себя именуете бичом? Вы не видите наших параллелей с судьбами тех эмигрантов? Мы ведь тоже – ичи! И пусть мы не поднялись. Но ведь мы и не опускались! На бомжа я ещё согласен, но слово «бич» мой разум отвергает.

– Что-то я не очень вас, дорогой коллега… М-м-м… Но ведь они-то и не бомжи? Э-э…

– Соглашусь, однако и вы согласитесь: стоит нам обрести определённое место жительства, и мы становимся не бомжами. А кем? Правильно, ичами. Впрочем, мы и теперь интеллигентные человеки. Хм… Выходит, что предмет нашей дискуссии…

– Хрр… Хрр…

– Вы спите, коллега?

– Хрр…

– Ну что же, наш диспут, вероятно, продолжится… Потом…

Оратор пискляво зевнул.

Коллеги закутались в бушлаты, воткнули в ночное небо свои седые бородищи.

Звёзды шутливо перемигивались, самолёты неслышно линовали ночь, херувимы над звёздами вечно пребывали в своём ангельском блаженстве…

Снилась корова.

На рассвете «бойцы» омылись в Нерли и просёлками двинули на север.

На подходе к Суздалю маргиналов встретил огромный рекламный щит. Там говорилось, что нынешний 2014 год – год культуры, а не чего-нибудь ещё. Не минуло и двадцати лет, как культура воскресла! До чего же ошибался тогда отец Исаак, полагая, что деньги навсегда вознесли над культурой свою победную хоругвь!

Сержант и рядовой нерешительно обозревали культурный щит. С него туристу вежливо сулилось незабываемое: «Суздальские бары и рестораны, гостиницы и дискотеки, а также сауна и бильярд».

– Знаете, коллега, я рад, что у нас с вами нет денег на ресторан и сауну. Взамен этого обещаю вам незабываемую пешую прогулку. Суздаль, это же… Эх! Надеюсь, не пожалеете. Помните, как мы с вами в Кижах…

Другой перебил:

– Приветствую ваше предложение, коллега. Но вначале надо бы сойтись с местными. Есть хочется.

До темна пировали у радушных оборванных новых своих товарищей на берегу Каменки.

Утром, когда местные бомжи ещё изволили почивать в густой траве, наши искупались в реке, вошли в город и растворились в его древнем великолепии. Бывший доцент кафедры истории и археологии вёл по Суздалю своего друга – бывшего филолога-кандидата:

– Впервые, коллега, «Суждаль» является нам в летописи в 1024 году. Впрочем, об этом много спорили у нас на кафедре. Особенно этот паразит Коплановский. Помните этого бездаря? Мол, домонгольский период…

– Не наводите тоску, любезный. Коплановский мне в той жизни надоел. Ведь вы помните, как он пытался пристроиться ко мне в соавторы по державинскому труду? Вот…

– А, ну да. Он тогда ко всем втирался – энергии столько, что мыло не нужно. Итак, мы видим здесь древнейшие христианские храмы, но совершенно забываем при этом, что христианство тут не было типичным и приживалось, так сказать, мучительно. Местные язычники, или, как считал Коплановский, смерды-общинники…

– Опять Коплановский! Вы становитесь невыносимы.

– А, ну да. Так вот, перед нами Кремль. Если рассмотреть историю одного только Богородице-Рождественского собора…

– Стойте, коллега! Вы говорили, что раньше христианство здесь не было типичным? Взгляните туда! Хе-хе-хе!

И рядовой указал сержанту на огромную афишу:

2014 – ГОД КУЛЬТУРЫ

12–15 июля – РУСАЛЬНАЯ НЕДЕЛЯ

В программе:

гадания, хороводы с русалками,

языческие обряды, народные забавы,

конкурсы и угощения

– То есть, товарищ сержант, вы полагаете, что языческие времена минули и теперь именно христианство типично для Суздаля? Хе-хе-хе!

– М-м… да… Ладно, оставим это. Итак, Кремль…

Бродяги водили друг друга под летним солнцем. Им сопутствовали князья и бояре. Коллеги слышали свист татарских стрел, звон мечей и топоров… Дышал асфальт, и немного погодя маргиналы доподлинно увидели самого Ярослава Мудрого. Он мелькнул в конце улочки. Явился и прошёл видением…

Через пару часов наши «воины» незаметно для себя оказались в гуще разношёрстного туристического люда на площади перед Кремлём и смолкли. Тут из одной компании, что говорила меж собой на языке Джека Лондона, к ним подошёл старичок в шортах и предложил выпить. Ну кто же откажется на дармовщинку выпить? Тем более – за дружбу народов? А потом за Русь? А потом за братство? А потом за мир? А потом за партнёрство в космосе?

После тоста «За баб» турист фотографировал наших воинов на фоне Кремля. На фоне храмов и монастырей – на фоне безбрежного русского неба…

Экскурс в историю пришлось до поры отложить.

Глава четвёртая

Премьера

Над куполами старого собора стрижи рассекают воздух, весело перекрикиваются. Гудит соборный благовест. Пенсионер, разбуженный далёким колоколом в своём мрачном домике над оврагом, бухтит – провожает ворчанием ещё одну прожитую неделю. Похоронный оркестрик – при параде – выстроился на крыльце нового магазина, задорно фальшивит весёлый марш. Вот-вот перережут ленточку, и горожане радостной толпой добровольно хлынут в бывший оперный театр. Привирает помятая туба, безбожно врёт валторна, кларнет чешет за ухом, правдолюб-барабан выносит культёй остатки утренней лени. И благовест возносится над всеми. Благовест летит в заречные луга. Благовест летит прямо в душу.

И летит в архиерейскую канцелярию письмо Любови Козловой.

Торжественно топчутся посреди храма Вера, Надежда и Любовь, на хоры не лезут. Поглядим, дескать, отец Исаак, каково ты справишься: пора службу начинать, а единственные певицы-то – тю-тю. Хе-хе! Ну-ка, как ты выкрутишься? Обратно петь мы просто так не полезем. И не простим этак, даром. Мы – таланты вон с каким образованием, а вовсе не дуры. Сам архимандрит Макарий нас хвалил. Поклонись-ка нам и ты, отец Исаак. Да зарплату подыми. Монополия ведь у нас. А то что же, понимаешь!

Вздыхает настоятель. И можно было б поклониться, да теперь-то что толку, письмо-то улетело. В тот самый миг, как только Беркович показался в келье, и улетело с какой-то сердобольной оказией.

Беркович виновато топчется…

– Ну, Аркадий, раб Божий, что делать будем?

– Шо будем делать? А шо нам надо делать, мы таки то и будем делать.

– Но ты же службу не знаешь, ты ж в церкви второй раз в жизни!

– Ой! Ноты есть? Есть. С листа я умею. Чтец таки покажет, шо и где надо петь?

– Не страшно тебе? А впрочем… И тебе ведь тоже терять нечего… Ладно, будь по-твоему. Дело нужное, Бог поможет.

– Таки поможет?

– Гм!

Настоятель – в алтарь, Аркадий – на хоры. Певицы заволновались: «А вдруг и впрямь выкрутится?»

Чтец сдул пыль с нотного томика, подал Берковичу. И вот…

Священник в алтаре что-то пропел невнятно, и чтец в ответ что-то непонятное затараторил. Аркадий пока пробежал глазами по нотам, вроде не сложно, изготовился. Прихожане – ничего. Крестятся, вздыхают. Чтец отбубнил своё, священник что-то пропел. И вдруг чтец тычет в ноты: «Пой вот это». Беркович вытянул шею и… «Ами-и-и-инь». Глядит на чтеца. Тот – ничего. Крестится, вздыхает. И снова тычет в ноты. Беркович вытягивает шею и… «Го-о-осподи, помилуй»…

Привычно с листа читаются ноты. С подписанными под нотами словами, кажется, тоже беды не возникает. Чтец указывает, и Аркадий – «Благослови-и-и, душе моя, Господа…», чтец тычет, и Аркадий – «И-и-и-иже херу-уви-и-и-имы…» Оглядывает прихожан. Те – ничего…

…Проповедь была про Божью помощь. Аркадию проповедь понравилась. Глядел на прихожан, те – крестились. Глядел на бывших певиц, те – вздыхали. А ещё кряхтели, топтались, шушукались. Трясли кулаком на хоры, на заслуженного артиста РСФСР. Погрозили на амвон настоятелю и с Божьей помощью убрались.

…За чаем настоятель говорил весело. Берковича хвалил, называл дебютантом. Говорил, что его премьера с Божьей помощью прошла успешно, смеялся. Совал Берковичу денежку – слышал, что Аркадий полгода тому как без работы. Предлагал его крестить. Аркадий отвечал, шо он таки чтобы креститься, то и как бы вроде как будто ничего. Говорил:

– В смысле таки давно надо.

Священник удивился:

– Что, давно креститься надо?

– Давно-таки надо вроде подумать…

Когда на столе закончилось абсолютно всё и магазины закрылись, Аркадий пообещал, что непременно крестится. А потом обязательно соберёт настоящий хор. Такой хор, что настоятелю и не снился такой хор. Обнимал чтеца. Говорил, что и чтецу не снился такой хор. И никому не снился такой хор. А креститься непременно надо. Вот только «Божью помощь» надо бы ещё хоть разок увидеть, для достоверности. Тогда и…

День закончился, замкнулись двери в бывшем оперном театре, засияла в сумерках «Денежка». Ангелы зажигают над миром звёзды. Где-то в чеченских горах стих бой. Заперся на засов утомлённый пенсионер в своём доме над оврагом. Залезла головой под свою недобрую подушку Любовь Козлова, скрежещет зубами, кусает губы – не спится Козловой Любе.

И где-то там, за рекой завели перепёлки свою затёртую пластинку: спать пора, спать пора, спать пора, спать пора…

Глава пятая

Под старым каштаном

«Шумит, гремит конец Киева»… Этой сценой начинается твоя «Страшная месть», дорогой Николай Васильевич. Но нынче не «есаул Горобець празднует свадьбу сына своего». Случись подняться тебе из тесного своего гроба, не узнаешь ты Малороссии – иные есаулы вознесли теперь над твоим вольным Днепром знамёна свои. А в Конотопе не слышно теперь шумной ярмарки, где потерял когда-то гетьманскую грамоту добрый козак без имени. И только лишь бес, которого выгнали в твою пору из пекла, всё рыщет в тихой украинской ночи, всё шукает свою поганую свитку. Отчаянно свищет, чует себе недоброе, тоскует, уныло стонет во мгле…

…Ни дождинки. Поник каштан в двухэтажном дворике. Конотопские старушки Роза Альбертовна и Цецилия Борисовна томятся в его душной тени. Развалились на лавочке, скучают. Летний зной. Мёртво висит пыль. Пробиваются сквозь пыль с вокзала далёкие тепловозные свистки и будто сквозь ватное одеяло – стук вагонных колёс.

Во дворик явился Тарас. Уморился. Присоседился к старушкам, поставил к ногам свой раздутый баул.

– Шо такое, Тарасе? – Цецилия Борисовна кивнула на баул.

– Що, тётка Циля?

– Ты таки на станции был, чи шо?

– Ну?

– Шо, таки вареники не расторговал? Целый баул вернул до дому? Ой! Ой!

– Та ни. Вареники продав. Грешно не продать, когда весь день через Конотоп солдат везуть. Це, известно, народ голодный. Зараз треба швыдко ще наварить, та на станцию. Та жинка, мабуть, вже наварила.

– А в торбе тогда шо?

– Аа… – Тарас полез в сумку, вынул кипу газет, потряс. Одной оделил старушек. – Це мени охвицер дав. «На, друже, раздавай в городе, та сам подывысь». Ось вам спочатку и раздав.

– А шо слышно, Тарасик, долго ли ещё будет война?

– Хто зна. Кажуть, тётка Роза, що там, на хронте, дуже важко. Багато москалив, пруть як в сорок третьем. Эти з Киева кричать, що скоро. Тильки солдаты кажуть, що нема конца той вийни. Зранку танки везли, зараз пушки… Ох…

Тарас достал из баула бутылку тёплой воды, присосался. Старушки, глядя, как прыгает его небритый кадык, жадно сглотнули.

– Ладно, пора мэни. – Тарас швырнул пустую бутылку в кусты, подхватил баул и скрылся в подъезде.

Слово «война» чёрной птицей распластало свои отливающие сталью крылья над пожухлой землёй. Где-то там, за горизонтом, война собирает свои кровавые жертвы. Туда, на восток, идут эшелоны с танками, туда летят проклятья галичанских солдаток, туда устремил свой когтистый перст искатель красной свитки. И едут с войны домой, оскалясь в своих душных гробах, молодые украинские мертвецы…

И чего не хватает им, этим поганым москалям? Земли нашей им треба? Зачем лезут убивать они наше всеобщее новое свободное счастье?..

Еврейки задумчивы. Давно уже всё перетёрто-переговорено, к чему раны бередить. Война… Эх, и гордилась бы теперь старая Цецилия Коплановская своим сыном, который дослужился на чужбине до академического ректора, да стыдно перед соседями – москаль твой сын, тётка Циля Коплановская, вражина твой сын, русня. А тётя Роза Беркович про своего не хочет и слышать с самых девяностых, лишь только тот окрестился. Однако нет-нет да и припомнится ей маленький Аркаша, припомнится его смешное пианино. Но тут же трясёт головой тётка Роза, гонит от себя память, трясётся на голове фиолетовый перманент. И вянет, облетает прежде срока похилившийся каштан.

Старушки повздыхали, поскучали сами себе и развернули дарованную Тарасом газету «Героям слава». На первой полосе, в обрамлении из рекламы отдыха в Египте, – мертвецы. И за них требуется непременно отомстить! А на второй – репортаж с фронта. Журналист Смит пишет про кровопролитие. Ему удалось увидеть всё самому и, рискуя жизнью, сфотографировать безжалостных русских наёмников. С фото пьяно таращатся и, позируя, корячатся расхристанные воины – заросшие седыми бородищами солдат и сержант. Вата глядит из прорех на старомодных бушлатах. В руках у захватчиков по недопитой бутылке с зажигательной смесью. За их спинами – наспех замазанный Суздальский кремль…

…Обратили на восток свои алтари златоверхие киевские храмы, чают – Спасение грядёт с востока. Крестится на восток отец Исаак в своей небогатой келье – и вси святии ангели с ним…

Стучат в степи колёса, полыхает восток. Спит Николай Васильевич над этим безумием…

А где-то, высоко-высоко над миром, тяжёлая – вот-вот сорвётся, – дозревает, ширится, наливается Страшная месть.

Глава шестая

Любовь терпит крах

Всем известно, что вдохновение накрывает, как правило, ночью. Ночью в беспокойные сердца стучатся открытия и гениальные идеи. Окрылённому инженеру мерещится в ночи технический прогресс, поэту является безнадёга, графоману слышатся лиры и видятся лавры, мешают уснуть.

Безобразная Муза явилась Любови Козловой в первом часу. До утра Люба ворочалась. Вставала, бродила по комнате, ложилась. Обдумывала свою новую идею, подбирала слова, взвешивала мысли.

Козлову вдруг осенило, что наступать на врагов – еврея и настоятеля – нужно решительно и сразу, со всех фронтов. Жалобу в епархию уже накатала. Теперь хорошо бы всколыхнуть, так сказать, общественность – дать в газету что-нибудь этакое про бесчинства нового настоятеля и его лучшего друга еврея Берковича.

Утром чуть свет она возникла в редакции районной газеты «Выдринские зори», слушала стрёкот пишущей машинки из-за двери с табличкой

РЕДАКТОР ОТДЕЛА

СЕЛЬСКОГО ХОЗЯЙСТВА И ПР. А. КОБЕЛЕВ

Люба поправила на голове свою православную косынку и решительно постучала.

Журналист Андрей Кобелев, не выпуская из зубов дымящую папиросу, строчил репортаж со вчерашнего открытия нового городского магазина «Денежка».

«Оркестр торжественно гремел, – вбивал он в свою машинку, – трубы отливали медью на солнце, под звуки марша топтались на заасфальтированной площади в ожидании открытия многочисленные благодарные горожане…»

В дверь постучали.

– Войдите!

Козлова вошла. Окинула взглядом прокуренный кабинетик. На прожжённом столе, кроме машинки «Москва» и погребённой под окурками пепельницы, скучает пыльный бюстик Николая II. Графин с остатками позеленевшей воды порос пылью. На стене повисла в паутине самодельная казачья шашка. За спиной Андрея приколот к облезлой стене чёрно-жёлто-белый триколор. Журналист оторвался от работы:

– Что вам угодно?

Люба для порядка всплакнула и повела заготовленное:

– Наш городской собор под угрозой. Еврей Беркович в сговоре с новым попом собираются его пропить. Пресса должна отреагировать.

При слове «еврей» журналист встрепенулся:

– Так-так, ну-ка давайте с «еврея» – поподробнее.

Козлова продолжила:

– Храму триста лет. И все триста лет ничто не предвещало беды. Даже в революцию церковь не тронули. А позавчера началось ужасное. Еврей, вы его знаете, тот, что городской театр пропил, пришёл к новому попу, этому Исааку (при слове «Исааку» Андрей ещё больше оживился), и говорит: «Давайте вместе подумаем, как выгоднее продать эту церковь. Если сдать в аренду, говорит, под ресторан, то будет неплохо». А тут люди возмутились и говорят: «Как же сдать, тут ведь такие хорошие певчие, тут Любовь Козлова, которая в Загорской семинарии училась, с которой сам отец Макарий советуется»…