Читать онлайн Чудесный дом. Сказки для детей бесплатно

Сказка о песне

Солнечные зайчики хорошо плавают. Когда пруд спокойный и гладкий, они лежат на воде и сверкают. А когда дует ветер, они сразу вытягиваются блестящими ниточками и подмигивают друг другу, качаясь на волнах. Ещё они отлично летают и быстрее мартышек карабкаются по веткам или стенам. Они умеют скользить по крышам и не падать, потому что в последний момент ловко цепляются за карнизы. Ещё им нравится кататься на вертящихся дверях и на створках окон.

Родители солнечных зайчиков – солнечные лучи – даже не успевают наглядеться на своих детей, так быстро они растут: утром на свет появляются, а днём уже бегут гулять. Близнецы Блик и Блек родились однажды после дождя; земля тогда умылась и солнце раздвинуло облака. Папа Лучий Светиний, из семьи благородных лучей, и мама, прозрачная и тонкая Лучитта, любовались своими двойняшками, ласкали их и поили тёплым светом. Но недолго.

Ребята расправили плечики, улыбнулись родителям, выскочили из кроватки и устремились к окну. Их едва успели поймать и с трудом заставили успокоиться. А помог друг семьи, Вечер. Он неожиданно заглянул в окно, нахмурился и вынул из кармана большой сиреневый платок. Блик и Блек, конечно, испугались: они тут же юркнули обратно в кроватку и затихли. А потом и уснули.

А утром, как только мальчики-зайчики открыли глаза, папа погладил их по светлым пушистым головкам и сказал:

– Вы сейчас улетите гулять, увидите пруд и броситесь купаться. Потом, наверное, станете бегать наперегонки по железной крыше дома на другом берегу. А после начнёте щекотать глаза детям, собакам и кошкам. Но прошу вас, пожалуйста, не прыгайте целый день без толку.

– Как-как не прыгать? – не понял Блик.

– Я знаю! – подскочил Блек. – Надо прыгать с Толком!

– А если он не захочет? – возразил Блик.

– Ещё как захочет! – успокоила всех мама. – Стоит лишь его найти.

– Где? – дружно спросили зайчики.

– Там, – объяснила мама, – где ребёнок болеет и грустит; или цветочек боится открыть глаза и посмотреть вокруг себя; или старенькая тётя Лужа вздыхает, сама себе не рада, потому что все на неё ворчат. Ну, прыгайте! – мама взмахнула рукой, зайчики вспыхнули и улетели.

Они немного покружились в парке, где другие мамы катали своих младенцев в колясках. Но внезапно пошёл дождь, над мамами распустились голубые и жёлтые зонты, и воздух затуманился. Зайчики спрятались под жёлтое ведро. Вскоре дождевая туча до капельки пролилась, и все деревья, и даже трава, и окна большого дома ярко засияли. Зайчики полетели дальше и присели на сутулый фонарь. Фонарь возвышался над тихой улицей. Днём он всегда спал.

Блик и Блек сидели на фонаре, смотрели по сторонам, и оба сразу заметили, как на их улицу свернула блестящая машина. Машина сначала осторожно, а затем всё уверенней покатилась по гладкому асфальту. Братики с восхищением следили за ней, и как только она поравнялась с фонарным столбом, прыгнули вниз и нырнули в боковое зеркальце.

– Вот здорово! – Блик широко улыбнулся, глядя из зеркальца наружу. – Смотри, улица назад бежит.

– Ты что, разве не видишь?! – удивился Блек, который смотрел внутрь и не оборачивался. – Она же вертится.

Зайчики чуть было не заспорили, но услышали строгий голос:

– Солнце прямо в глаза бьёт, – проговорил человек за рулём. – Так недолго в канаву съехать.

И он протянул руку, чтобы поправить зеркало. Блик и Блек решили, что человек хочет их поймать: они совсем близко увидели его пальцы и съёжились. Но за пальцами темнел вход в какую-то пещерку. И братики, недолго думая, скользнули в неё. А это оказалась не пещерка, а манжета рубашки. Блик и Блек проскочили прямо в рукав.

Как все зайки, да ещё и маленькие, они были ласковыми, весёлыми, но пугливыми. Ведь о зайках так и говорят: трусишки. Поэтому братики рассудили, что им лучше затаиться и посмотреть, что случится дальше.

А человек с солнечными зайчиками в рукаве въехал во двор, вышел из машины и поднялся на лифте к себе домой. Дома у него болела дочка. Она лежала в кроватке и не хотела принимать таблетки; и уже пошёл второй день, как она не съела ни одной ложки бульона. Она даже отвернулась от геркулесовой каши с кусочками шоколада.

– Какая температура? – спросил папа, входя в комнату.

– Не хочет мерить, – ответила мама.

– Лизочек, – папа взял градусник, – я очень тебя прошу. А ты знаешь, что я тебе привёз? Музыкального лесного зайца! У него серо-голубые длинные уши. И он сейчас спит у меня в портфеле. Но только сначала…

Он поднял градусник высоко над головой и резко опустил его вниз. Блик ахнул и выпал из рукава прямо в тарелку с кашей.

– Блюк! – чавкнула каша и обрызгала Лизино лицо. Лиза открыла глаза, провела рукой по лбу и щекам и удивлённо посмотрела на папу.

– Что-то выпало из рукава, – извинился папа.

Он снова поднял градусник и опять резко опустил его вниз. На этот раз из рукава вылетел Блек и упал в чашку с чаем.

– Чок! – лопнул от смеха чай и пролился в блюдце.

– Прекрасно! – засмеялась Лиза. – А давай ещё.

– Больше никого нет! – закричал Блек, взбираясь на кромку чашки. – Нас там было двое. Блик, ты где?

– О-ё-ёй, не могу выбраться! – глухо отозвался Блик из тарелки с кашей. – Ещё немного, и я погасну.

– Лиза, смотри! – вскрикнул папа. – Этого маленького светика надо срочно спасать. Быстро съешь одну ложку, чтобы мы успели его выловить!

Лиза съела не одну, а целых две ложки каши, и тогда мама поймала Блика в чайное ситечко и отнесла в ванную. Там она аккуратно отмыла его от остатков каши и вернулась с сияющим зайчиком в комнату. А Лиза уже пила чай из чашки, запивая таблетку. Блек весело болтал ножками, сидя на носике чайника. Он рассказывал Лизе и папе, как они с братом нечаянно попали в папин рукав.

– А где же музыкальный заяц? – спросила мама.

Зайца вынули из портфеля, и, чтобы разбудить его, папа нажал ему что-то за ухом. Заяц проснулся, открыл глаза и, не дожидаясь приглашения, запел:

– Ой, бедный, – разволновался Блек. – Зато как красиво у вас вышло. Это как называется?

– Песня! – серьёзно ответил серый заяц.

– Вот бы и нам научиться петь песни, – вздохнул Блик.

– Это можно. О чём будем петь? – спросил заяц.

– Не знаем, – ответили братики, – мы только вчера родились.

– Не беда, что вчера! – успокоил их серый заяц. – Можно сто лет прожить и ни одной песни не спеть. Было бы желание.

Блик и Блек растерянно молчали. Тут им на помощь пришёл Лизин папа:

– Хорошо поют о том, что любят. А родители вам что-нибудь говорили, когда отпускали гулять? Вы знаете, самые хорошие слова в вашей жизни, очень подходящие для песни, вам сказали мама и папа.

Блек задумался и как будто неуверенно произнёс:

– Эх… Папа, кажется, сказал: «Вот бы найти вам Толк», – и он посмотрел на Блика. Блик подтвердил: – Да. И подружиться с ним…

– Неужели? Задал вам папа нелёгкий урок, что и говорить! – все в комнате покачали головами. Зайчики обрадовались, что им сочувствуют:

– Вы слышите! – они засверкали и заискрились от переполнявших их чувств. – Задал нам папа нелёгкий урок, и мы не знаем, что теперь делать! Легко сказать: не прыгать без Толка одним!

– Так-так-так! – Лизина мама подошла на цыпочках к пианино, как будто она старалась кого-то не спугнуть, и, мягко касаясь клавиш, заиграла и тихо запела:

– А дальше? – она вопросительно посмотрела на дочку.

– Это легко сказать, – вскричала разрумянившаяся Лиза, – прыгайте с ним весь день.

– Ну правильно! – неожиданно подпрыгнул серый заяц. – И я о том же. А может быть, он не хочет скакать, как заяц. – И он ударил себя в грудь и добавил: – Или как олень.

Мама всё время наигрывала мелодию, и когда замолчал серый заяц, она подошла к Лизе, присела на край кровати и запела:

– Ой, и в самом деле! – все посмотрели в окно, за которым снова шёл дождь и стекал струйками по стеклу, и ещё барабанил по карнизу.

Внезапно папа как заголосит:

Солнечным зайчикам так понравилось, как сочиняется песня, что они стали бегать по стенам и потолку, кружиться вихрем, сталкиваться и разлетаться, описывать в воздухе кренделя и восьмёрки. Наконец они устали и вспрыгнули на люстру. Серый заяц похлопал в шерстяные лапки, благодаря солнечных зайчиков за танец, и сказал:

– Пришла наша очередь петь! – он взмахнул лапками, и зайцы запели:

Лиза зажмурилась и рассмеялась, потому что зайчики подмигнули ей.

– Великолепно! – папа залпом допил чай из чашки. – Давайте с начала до конца.

Мама заиграла, и все запели:

Тут Блик и Блек спрыгнули на пол и сделали всем знак замолчать. Они немного подумали и допели:

– Что-о? Ой, не могу, пожалейте меня, нельзя так смешить! – папа покатывался со смеху. – Ну вы представляете себе директора школы – высокую даму с большой причёской – которая прыгает в прыгалки? Толк, ха-ха-ха, где-то скачет один…

– Значит, – приуныли зайчики, – мы его никогда не увидим?

Наступила тишина. И когда в наступившей тишине неожиданно раздался звонок в прихожей, все сразу вздрогнули, а с папиного лица исчезла улыбка.

– Может быть, – шёпотом спросили зайчики, – это он?

Папа ухмыльнулся, услышав такой наивный вопрос, и вышел в коридор. Вернулся он совсем озадаченный:

– Там какой-то странный человек: утверждает, что его звали…

– Это он, это он! – закричали зайчики и вместе с лесным зайцем бросились к двери. Но дверь уже сама открывалась: за порогом стоял седой господин в очках, одетый в бархатный костюм вишнёвого цвета, с чемоданом в руке.

– Добрый день! – он поклонился всем в комнате. – Позвольте поставить, – он кивнул на чемодан, – тяжёлый.

– Пожалуйста, – напряжённо позволил папа, – а вы кто? Вы говорите, что мы вас звали?

– Ну как же! Если бы один меня позвал, я бы мог и не расслышать. А когда все вместе, хором… Зовут меня Толк Премудрыч.

– Урра-а! – Блик и Блек подпрыгнули до потолка, а лесной заяц закружился на одной ножке.

– Мне тоже очень приятно, – сказал Толк Премудрыч, – сейчас ведь редко зовут на помощь.

Блик и Блек, светясь от счастья, сели своему другу на плечи: один на правое, другой на левое.

– А что у вас в чемодане? – вдруг спросила Лиза.

– Лиза! – укоризненно обернулась к дочери мама.

– Чего там только нет! – улыбнулся гость. – И водолазный скафандр, и костюм парашютиста. Потому что, – Толк Премудрыч слегка склонил голову набок и поднял указательный палец правой руки к небу, – всё надо делать… Как?

Он замолчал, надеясь услышать от всех правильный ответ, и в это самое мгновение бесшумно и ярко в комнату вошёл Луч заходящего Солнца и торжественно возгласил:

– С Толком!

– О! – ахнул Толк и раскрыл объятья. – Лучий! Родной мой!

– Папа! – запищали радостно зайчики.

– Толк, дорогой! – Лучий Светиний обнял своего друга, потом немного отстранился, любуясь им, и погладил его по голове, отчего у Толка засияло всё лицо, и волосы, и даже воротничок рубашки. – Как я рад!

– А уж мы-то как рады! Для нас такая честь! – наперебой заговорили Лизины родители. – Я как раз испекла пирог, – вспомнила мама, – честное слово.

– Вот это толково так растолково! – хлопнул в ладоши папа и, о чём-то подумав, почесал затылок.

Все сели за стол и начали пить чай с пирогом. Зайчикам налили по одной капельке в две игрушечные чашечки, а папе Лучию в настоящее взрослое блюдце, но тоже немного, на донышко. Пока все разговаривали, папа Лучий деликатно, между мамой и Лизой, протянулся от окна к налитому для него чаю и весь его выпил, вернее, он его испарил или иссушил, и блюдечко, как потом рассказывала восхищённая мама, стало абсолютно сухим и чистым. Она в тот вечер отнесла его в комнату, поставила на полку и после показывала некоторым друзьям, тем, которые не засмеются, но всё правильно поймут. Она говорила: «А вот это блюдце – лучистое». И рассказывала всю историю, которую мы сейчас узнали, с самого начала. А если слушатели хотели, она ещё пела песню, которую тогда все вместе сочинили. Но чаще пела Лиза, а мама играла на пианино.

Расставались гости и хозяева настоящими друзьями. Обещали друг друга не забывать. Толк Премудрыч просил и родителей, и Лизу, и всех зайчиков не стесняться: звать его сразу, лишь понадобится Толковый совет.

Башмачок Принцессы

И снова было утро, и солнечные зайчики полетели по проснувшимся дворам и по улицам, которые уже начали гудеть машинами. Они вбежали в большой тенистый парк и помчались, кувыркаясь и подпрыгивая, по дорожкам и лужайкам. Потом им надоело просто так носиться, и они придумали игру: бросать друг в друга капельки росы, которых было много на бархатцах и кружевной капусте. Вскоре им и это наскучило, и росы становилось всё меньше, и братики решили качаться с детьми на качелях. Правда, ребёнка в парк вывели пока только одного, и тот скромно сидел в песочнице, но Блик и Блек всё же поскакали к Детской площадке.

И вот тут из-за поворота дорожки вышел с палочкой и в соломенной шляпе – они его даже не узнали сразу – сам Толк Премудрыч. С разбегу зайчики прилипли к стёклышкам его очков. Толк Премудрыч зажмурился и неторопливо, с добродушной улыбкой снял свои очки, осторожно стряхнул братиков в платочек и, приблизив платок к глазам, сказал:

– Друзья! А не сделать ли нам сегодня доброе дело?

– Да-да-да! Конечно сделать! – защебетали Блик и Блек.

– Тогда… – Друг зайчиков снова надел очки и неспешно пошёл обратно. Дорогой он объяснил, чем и кому Блик и Блек могут помочь:

– Там, в глубине парка, есть одна забытая клумба. Рядом с ней разрослись деревья, и между цветами растут сорняки. И вот, нежданно-негаданно, среди старых цветов появилась тонкая орхидея. Зовут её Башмачок Принцессы. На этой дикой клумбе всё уже перемешалось: тюльпаны и лопух, ирис и лебеда. Все перезнакомились. А она – одна. Я прихожу к Принцессе третье утро, а её лицо закрыто листьями и она не хочет расцветать. В последний раз я наклонился к ней близко-близко и спросил её, не желает ли она умыться ветром или напитаться светом, узнать друзей-соседей, а она, помолчав, еле слышно ответила мне, чтобы я уходил, потому что ей никто не нужен: ни небо, ни земля, ни друзья, ни тепло. Ох! Если она так и не расправит лепестки, ни с кем никогда не поздоровается, никого никогда не поблагодарит – бедняжка, она завянет. Тсс! – Толк Премудрыч приложил палец к губам и шепнул: – Я сейчас покажу её вам.

И он, не пошевелив рукой, кивнул в сторону клумбы и сверкнул очками. Зайчикам этого было достаточно. Они вспорхнули, закружились в воздухе и замерли над клумбой. А потом плавно опустились в траву неподалёку от девочки-орхидеи.

– До свидания, – услышали они голос Премудрыча.

– Уходит! – вздохнул Блик, глядя ему вслед.

– Так у него дел сколько! – развёл ручками Блек.

– А мы что будем делать? – растерянно спросил Блик.

Вместо ответа Блек подлетел к орхидее и еле слышно постучал пальчиком по листочку:

– Ваше Высочество! Мы счастливы видеть вас на нашей клумбе! Все цветы и травы, и даже облака и воздух с нетерпением ждут, когда вы проснётесь и откроете свои чудесные глаза. Вот мой брат, – тут он стал манить к себе Блика, – несёт вам к завтраку свежей росы с пыльцой. Так-так, Блик, не разлей, пожалуйста… Вот так. Ваше Высочество, разрешите подать?

Принцесса, как показалось братикам, вздохнула и только плотнее завернулась в свои тёмно-зелёные листья.

Тогда братики отлетели в сторону и о чём-то пошептались. Блик закружился юлой и скрылся в траве, а Блек остался висеть над клумбой, как шмель, но только не жужжал: он посматривал то на Принцессу, то следил за братиком внизу. Блик что-то искал среди корней и камешков, на земле. Наконец он поднялся вверх, держа в прозрачных пальчиках тонкую, как усик, травинку. Блек заулыбался и потёр ладошки от удовольствия.

Они взяли травинку наперевес, как копьё, и, подлетев к Принцессе, кольнули кончиком в зелёный лист, покрывавший бутон. Орхидея даже не шевельнулась. Братики осмелели, стали подлетать к ней справа и слева, щекотать и колоть и наконец совсем забылись и потеряли всякое почтение. И вот тогда неожиданно один лист развернулся, выхватил из заячьих ручек травинку, сломал её и бросил на землю.

Зайчики так и застыли в воздухе, раскрыв ротики. Прошла минута. Принцесса стояла как прежде, не шевелясь. Какой-то маленький ветер, тёплый и озорной, вероятно, отставший от своих сильных родителей, покружил немного над клумбой и улепетнул по дорожке вдаль. А солнце между тем поднималось всё выше и припекало сильней. Тут Блек вздрогнул, как будто в голове у него проснулась идея, и что-то снова зашептал Блику. Блик с восторгом посмотрел на брата, кивнул, и они подлетели к бутону поближе.

Блек протянул лучистый пальчик и осторожно указал Блику на загнутый кончик одного листа, похожий на крылышко или хвостик. Братики взяли друг друга под руки, насупились и широко открытыми глазами стали смотреть изо всех сил на листочкин хвостик. Хвостик сразу порозовел и заблестел. Зайчики и не думали вовсе сделать Принцессе больно; они только надеялись, что она отмахнётся от неприятной щекотки, тряхнёт листом и посмотрит на них. Или хоть что-нибудь скажет.

Но неприступная орхидея просто отвернулась. Зайчикам послышалось, а может быть, всего-навсего почудилось, что она хихикнула. Они поняли, что Принцесса так и будет вертеться то туда, то сюда, пока у них не лопнет терпение или не наступит вечер. И они устало присели на лист подорожника.

– Ну как успехи? – услышали они знакомый голос. Над ними возвышался Толк Премудрыч и ласково улыбался. Блек, вздохнув, развёл ручками. А Блик помотал головой направо и налево, показывая, что ничего не получается.

Толк Премудрыч поманил зайчиков и отвёл их в сторону:

– Я потолковал сам с собой и решил, что нам нужна песенка. Она как ключик, возьмёт и откроет и самого глухого, и самого скучного.

– А мы не умеем сочинять, – воскликнули братики, – это тогда нам Лиза с папой и мамой помогли.

– Отнесу вас к Лизе. С ней вы быстро всё сочините. А завтра утром споёте перед клумбой. Ну и наша молчунья тоже услышит.

На следующее утро, в девятом часу, у клумбы собрались Толк Премудрыч, Лиза с мамой и папой и, конечно, Блик и Блек. Все повернулись в сторону Принцессы, и зайчики запели:

Припев пели все хором:

Снова запели одни зайчики:

Припев подхватили уже все цветы на клумбе:

Зайчики спели последний куплет:

После последнего куплета припев зазвучал совсем широко, потому что запели ещё, кажется, воробьи и совершенно точно ко всем поющим присоединилась большая серьёзная ворона, сидевшая на скамейке неподалёку:

Орхидея не шевельнулась. Толк Премудрыч, Лиза, её родители и зайчики посмотрели друг на друга с видом глубокого сожаления. И молча пошли по дорожке к выходу из парка. За ними, на почтительном расстоянии, зашагала ворона.

А на следующий день, утром, над землёй дремали неподвижные облака. Блик и Блек лежали в постельках и не хотели просыпаться. Папа Лучий бродил по комнате грустный и тихий и о чём-то думал. А мама Лучитта сидела в углу, что-то напевала и вышивала картину под названием «Солнечный день в лесу».

– Что это у тебя? – спросил папа Лучий.

– А помнишь, мы с тобой гуляли в сосновом лесу, и ты сказал: «Какая терпеливая тропинка! Золотая и розовая, и вся в корнях. Наверное, это рука старого леса». А ещё нам навстречу шли тогда люди, и одна молодая женщина остановилась и сделала знак своим друзьям: «Посмотрите, посмотрите, – зашептала она, – два луча так красиво светятся вместе, как будто один сияет в другом».

Папа вспомнил, рассмеялся и повеселел. И в это мгновение в комнате стало немного светлее, потому что облака сдвинулись с места, поплыли, и сияние, которое за облаками, проникло в пасмурное утро. И тогда Блик и Блек открыли глазки.

– Гулять! – закричали они. – Скорей на улицу!

– На этот раз, – мама Лучитта посмотрела на папу Лучия, и тот ответил ей понимающим взглядом, – мы идём на прогулку все вместе. У нас праздник.

А Толк Премудрыч в этот день вышел из своего дома очень рано. Ему почему-то не спалось. Он отправился бродить по полусонному безлюдному парку. Подошёл к пруду и поклонился, и пруд заулыбался в ответ всеми морщинками; затем он снял шляпу перед утками, и те весело закрякали ему в ответ, как старому другу. Потом он свернул, как обычно, к знакомой заросшей клумбе. Орхидея возвышалась среди других цветов одиноко и неподвижно. Премудрыч качнулся с носков на каблуки, потом с каблуков на носки, ещё нарисовал кончиком тросточки кружок на песке, ещё немного постоял и поднял голову к небу.

– Вот мгла так уж мгла; просто редкая серость, – как будто про себя, но всё же слышно проговорил он, – ни одного лучика не видно, ни маленькой искорки. Должно быть, это надолго. А может быть, и вообще навсегда.

Премудрыч из глубины души вздохнул. После помедлил с полминутки, повернулся к клумбе спиной и собрался уходить.

И тут он услышал позади себя треск ломающихся веток. Из еловых зарослей и густой травы, по ту сторону клумбы, вышла высокая дама с совком и пакетом. Она гудела носом мелодию: «Тореадор, смелее в бой…» Окинув клумбу взглядом, она заметила Принцессу, перестала напевать и заулыбалась, как проголодавшийся сластёна перед мороженым или шоколадкой.

– Ой, батюшки, – прошептала она, – какая орхидея будет у меня вечером на столе. Я посажу её в глянцевый синий горшок. Все гости ахнут: Ирина Васильевна, какое чудо. Ну а если она не приживётся у меня, то до завтра точно простоит. А потом я её выкину.

И дама с совком стала подкрадываться к Принцессе, как будто у той были ножки, чтобы убежать. Орхидея Башмачок Принцессы вся задрожала, от основания до верхушки, и как будто даже отшатнулась от нависшей над ней громадной охотницы. Толк Премудрыч всё видел и слышал и так сильно разволновался, что потерял дар речи. Он стал озираться вокруг, ища глазами помощи.

– Здравствуйте, как хорошо, что мы вас здесь застали! – услышал он у самого уха голосок Блика. – Мы сегодня так долго спали, потому что утром не проходил туман, – затараторил Блек.

– Нельзя терять ни мгновенья! – Толк Премудрыч сверкнул очками в сторону дамы с совком. – Она её сейчас унесёт!

Зайчикам этого было достаточно. Они вспыхнули, порхнули и тут же сели: Блик на левый, а Блек на правый глаз Ирины Васильевны, которая в эту секунду уже изготовилась нанести удар совком в основание цветка. Ирина Васильевна зажмурилась от неожиданного блеска в глазах, ткнула совком в землю, но промахнулась. Удар её пришёлся не под корешок, а рядом: она зачерпнула всего лишь горсть песка с камешками и добычу свою ссыпала в пакет. А Толк Премудрыч, не позволяя даме разобраться в том, что случилось, приблизился к ней и решительно взял её под руку:

– Дорогая Ирина Васильевна, мне кажется, вам немного не по себе, у вас даже искры из глаз посыпались.

– Посыпались, – призналась дама. – Неужели так было заметно?

– Ещё как заметно! – закивал головой Толк Премудрыч, увлекая даму всё дальше от клумбы, по дорожке к выходу. – Нельзя, дорогая Ирина Васильевна, так низко наклоняться. Может закружиться голова, и вы упадёте.

– Уходят, – тихонечко засмеялся Блик. – А за ними, смотри, эта умная ворона.

– Нет, это ты скорей посмотри, – ответил ему как-то хрипло Блек. – Здравствуйте, Ваше Высочество!

Блик обернулся: на братиков смотрела, опустив зелёные листы и приоткрыв бело-розовые лепестки, Принцесса. Глаза её были большими и нежными. И виноватыми.

– Вы не можете себе представить, – произнесла она, – как я вам благодарна. И вашему мудрому учителю. И, конечно же, вам! – она обратилась поверх головок притихших зайчиков к кому-то на дорожке.

Там стояли… О! Там сдержанно сияли Лучий Светиний под руку со своей Лучиттой. Они ответили цветку не так, как обычно отвечают люди: словами или каким-нибудь движением. Нет. Но искры пробежали по Лучию и Лучитте так красиво, как будто свет бесшумной волной пролился сверху.

– И вас, конечно, благодарю за ваше терпение, – орхидея поклонилась всей клумбе. И тут же все цветы и травы, вместе с ветром, опустились перед ней в молчаливом и взволнованном поклоне.

А в эту именно минуту в воротах парка Толк Премудрыч, понизив голос, говорил высокой даме, имевшей какой-то растерянный вид:

– Хочу вам сообщить, Ирина Васильевна, одну вещь: здесь в парке цветы и птички, ветер и лучи и даже камушки с песком – все очень хорошие приятели, все дружат и спешат защищать один другого, как верные товарищи в бою. Вы это поймёте, когда придёте домой и заглянете в пакет. Но только не сейчас, а то не выйдет из вашей прогулки никакого толка. Желаю вам здоровья!

И Толк Премудрыч склонил голову, прощаясь со своей новой знакомой.

Сказка об Улите

Солнечные зайчики так уставали бегать, летать и плавать с утра до полудня, что иногда падали под какой-нибудь куст или дерево и там засыпали. Однажды они юркнули под ёлку, нижние ветви которой лежали прямо на рыжей земле. Им понравилась одна маленькая ямка, тёплая и мягкая, усыпанная хвоей. Они сразу легли в неё, немного поворочались, закрыли глазки и вскоре засопели.

А вокруг них сновали муравьи и медленно ползали жуки, но никто не мешал зайчикам спать. Притопала гусеница Босоножка, приподнялась на несколько пар передних лапок и посмотрела на спящего Блика, потом на Блека. Ничего не сказала и удалилась.

А ворона Серра, очень умная птица, в это время расхаживала по дорожке неподалёку от ёлки. Она была чем-то взволнована, потому что вздыхала, задумчиво ступала, а то вдруг нервно подпрыгивала и гладила себя крылом по серой голове.

– Карр! – вскрикнула она, перешагнув через гусеницу. – Я чуть было на вас не наступила!

– Большое спасибо. Вообще-то вы всегда такая внимательная! – удивилась Босоножка. – Что-то, видимо, случилось?

– Улит. Он не даёт мне покоя. Лежит у дороги и поёт о разлуке. Я не могу этого стер-рпеть: сердце разрывается от гор-ря.

– Поёт о разлуке?

– Его разлучили с женой и детьми. Шли р-ребята, ср-рывали цветы, ломали ветки. И вот ещё схватили р-ракушку – она им показалась забавным таким камешком, похожим на маленький бублик. Ну они её повер-ртели-покрутили, перешли улицу и выбросили. А в р-ракушке-то он.

– Ай-яй-яй, – закивала, волнуясь с головы до кончика туловища, гусеница Босоножка, – что же делать?

– Не пр-ридумала ещё, – ответила Серра и обхватила голову крыльями.

Наступило молчание.

– Вы уж думайте, – тихо попросила Босоножка, – а я буду сильно хотеть, чтобы вы придумали.

И гусеница свернулась клубком, чтобы ни на что не отвлекаться.

– Ур-ра! – Серру осенила светлая мысль. Она подняла указательное перо правого крыла к небу: – Ср-рочно найти Блика и Блека! Стр-рашно толковые зайцы! Ты не встр-речала их, Босоножка?

– Вон там… Спят под ёлкой. Ни жуки, ни муравьи… и ни гусеницы, – добавила, потупясь, Босоножка, – не мешают им отдыхать.

– Да? – Серра улыбнулась и шагнула к ёлке.

Она заглянула под нижние ветки: Блик и Блек уютно лежали у самого ствола, и их с первого взгляда нельзя было заметить, потому что в тени, да ещё с закрытыми глазками, они походили на беличьи серовато-рыжие хвостики. Вороне тоже стало жалко их будить. Она выпрямилась и принялась прогуливаться от ёлки до берёзы и от берёзы до груды камней, покрытых зелёным скользким мхом. Потом у неё закончилось терпение, она прыгнула к дереву и закричала:

– Тр-ревога, тр-ревога! Зайцы, скорей на подмогу!

Братики не проснулись. Блику снилось, что он летит над полем, а его настигает целая стая каркающих ворон; а Блек видел во сне трескучий костёр, и тысячи искр кружились над огнём вихрем и таяли в воздухе. Они повернулись с левого бока на правый и снова засопели.

– Что за непробудные зайцы! – всплеснула крыльями Серра.

– Да надо же раздвинуть ветки! – крикнула белка по имени Пенка. – Они хорошо слышат, когда видят. Солнце дотронется до них, и они проснутся.

И действительно, стоило только Серре расправить еловые ветки, как косой лучик пощекотал Блика, а за ним Блека.

– Что такое? – зайчики вздрогнули и вопросительно взглянули на Серру.

– Тр-ребую помощи! – заявила ворона. И быстро рассказала о дедушке Улите, который, вдали от семьи, не ест и не пьёт.

– Где же его семья? – поинтересовались зайчики.

– На той стороне шумной улицы.

– Надо всё решать на месте! – Блик и Блек встали и отряхнулись. – Полетели!

– А как же я? – жалобно спросила гусеница.

– Тогда, – ворона притопнула, подпрыгнула и ударила лапкой об лапку, – все вместе др-ружно идём пешком.

Улит прятался неподалёку от пешеходного перехода, под широким пыльным листом подорожника. Он почти всё время молчал, но иногда, не в силах сдерживать чувства, негромко пел. Чтобы расслышать его, Серре пришлось склонить голову набок и прильнуть к листу, а Блику и Блеку, вместе с Босоножкой, так прокрасться под этот лист, чтобы дедушку не встревожить. Улит что-то невнятно бормотал, потом затих и вдруг тихонько запел:

Серра, выпрямившись, внятно проговорила:

– Так жалобно петь нельзя! Вы себя изведёте.

– Наверное, изведу, – вздохнул Улит, – а если можете чем-нибудь помочь, будьте добры, помогите.

– Да-да-да! – закричали наперебой из-под листа зайчики и гусеница. – Надо помочь. Серра, возьми Улита в клюв и лети с ним через дорогу.

Серра отодвинула клювом лист в сторону и наступила на него, чтобы он не спружинил обратно. Из домика высунулся дедушка Улит, протёр фланелькой свои круглые очки, покашлял в кулачок и сказал:

– Пожалуйста, не поднимайте меня на воздух, во второй раз я перелёта не перенесу. Если уж возвращаться домой, то пешком!

– М-да, – у Серры как будто поджался клюв. – Вы же ползаете со скоростью двух вороньих прыжков от ночи до полудня.

– Тогда мне суждено окончить дни в разлуке. И никогда меня уж не увидят… Никто из близких не увидит. И я никого: ни жены, ни детей, ни внуков.

– Ай-яй-яй, – разволновалась от головы до последних ножек жалостливая Босоножка, – что же делать?

– Зайцы! – Серра строго посмотрела на Блика и Блека. – Чему вас учил Толк Премудрыч? Ну-ка, пр-ридумайте что-нибудь!

– Вы уж думайте, – попросила Босоножка, – а мы с Серрой будем сильно хотеть, чтобы вы придумали.

Гусеница стала смотреть на небо, ворона – пристально на гусеницу и на переход через дорогу, а Блик и Блек, сев рядком и уткнув свои острые ручки-лучики в воздушные щёчки, опустили глаза на землю и замерли.

– Я придумал, – сказал Улит. – Вы, уважаемая ворона, каркайте без перерыва, как хриплая сирена; вы, шустрые зайчики, летайте по кругу над моим домиком и мигайте. Вам придётся поработать мигалкой. А вы, милая гусеница, прошу вас, не согласились бы вы предоставить мне свою спину, чтобы я на неё взобрался: всё же переступать сорока ногами быстрее, чем двумя лапами тащить за собой собственный дом.

Так и поступили. Ворона принесла берёзовый листик и помогла дедушке Улиту вскарабкаться на гусеницу, после этого гусеница, с дедушкой на спине, вползла на листик. Ворона подтащила листик к самому краю тротуара, и там гусеница сползла с листика на асфальт, а зайчики уже в полной готовности перемигивались и сдержанно вспыхивали над своими друзьями.

Как только зажёгся зелёный свет и запикал секундомер перехода, Серра скомандовала:

– Бр-ратья! Впер-рёд! – и торжественно, вздымая крылья и чётко выставляя лапы, каркая изо всех сил, медленно зашагала по зебре перехода. Зайчики, стараясь мигать как можно ярче, закружились над Босоножкой с Улитом. Они описывали над ними большие и маленькие круги, ещё восьмёрки и вензеля.

Их быстро заметили. Некоторые люди выскочили из машин, чтобы лучше рассмотреть небывалое явление. Подъехал полицейский автомобиль, из него вышел инспектор, посмотрел на ворону, за ней разглядел, согнувшись ниже, гусеницу и задумчиво покачал головой. Потом поднял свою палочку, показывая всем, что движение машин остановлено, и так держал её, пока Серра, Босоножка, Улит, Блик и Блек не перешли дорогу.

А бабушка Улитта весь тот день всем говорила, что она должна вот-вот получить известия о своём муже. «Да, – твердила она, – я чувствую. Сердце меня не обманывает». Она из последних сил пыталась выглядеть мужественной и терпеливой, но улитки и улята замечали, как бабушка украдкой плакала, торопливо вытирала глаза и прятала слёзы под очками. С того печального вечера, как пропал Улит, в доме наступила тишина. Никто ни с кем не спорил, не капризничал и ни во что не играл.

И вот, среди молчания и сдержанных слёз, раздался странный протяжный треск: он напоминал сразу и уличную сирену, и вороний крик. Со стороны улицы, из-за высокой травы стали подпрыгивать к небу какие-то искры. Вся Улитова семья с тревогой повернулась в сторону шума, который приближался, как пожар. Но ни запаха дыма, ни жаркого дыхания огня ветер не приносил.

И вдруг, в один миг, весь треск прекратился. Большая ворона правым крылом отодвинула густую осоку и посторонилась. К испуганным улиткам подъезжал, восседая на гусенице, сам дедушка Улит. Над его головой играли огоньки, похожие на маленький салют. В первое мгновение никто не мог поверить своим глазам, но потом начались восторженные визги и восклицания, ахи и охи. Дедушку целовали, обнимали, принялись даже обтирать тряпочками и щётками его запылившийся домик. А Улит сквозь головы и головки, мелькавшие перед ним, смотрел на стоявшую в отдалении Улитту. Бабушка растроганно кивала, наблюдая за суетой своих детей и внуков, и снова и снова любовалась своим потерявшимся и вернувшимся мужем. Вскоре она спохватилась, словно вспомнила о чём-то важном. Она бодро приблизилась к Улиту и что-то тихо ему сказала.

– Ой, конечно, как я мог забыть! – воскликнул Улит и повернулся к своим избавителям. – Вот, взгляните! Это мои дорогие друзья: если бы не они, я бы высох от горя в одиночестве! Да здравствуют освободители! Ур-р-ра мудрой Серре, слава добрейшей Босоножке, честь и хвала скорым помощникам Блику и Блеку!

И все улитки, большие и маленькие, закричали дружно «Ура-а-а!» и со всех сторон обступили смутившихся ворону, зайчиков и гусеницу. И окружили они их так радостно и плотно, как перед этим своего драгоценного дедушку. А после счастливой встречи улитки накрыли столы, сделанные из плоских щепок и гладких камешков, и устроили для всех праздничный обед, перешедший незаметно в ужин под звёздным небом. Такого веселья на песчаном пустыре у глубокого оврага по улице Весенней, неподалёку от дома номер шесть, не мог припомнить никто из стариков, сидевших чинно за столами; даже угрюмый и дремучий, но сердцем добрый жук-дровосек. Сколько он ни тёр клешнёй о клешню, роясь в памяти, не вспомнил. Потому что на пустыре такого веселья раньше никогда не бывало.

Сказка о Луже

И кого только не узнали, и с кем только не переглянулись солнечные зайчики Блик и Блек с того дня, как появились на свет! Знакомились они всегда легко и быстро. Летят они, например, мимо сонного окна, стучат лучистым пальчиком в стекло, и окно тут же просыпается, начинает поблёскивать, а через минуту-другую раскрывается сияющему утру и свежему ветру. Или погладят кудрявую головку, и мальчик зажмурится и скажет: «Ой, солнышко». А зайчики не растеряются и ответят: «Да, это мы, а тебя как зовут?» Вот так и познакомились они с Алёшей, и с Настей, и с Илюшей, и с Варей, и ещё с другими детьми. А иногда у них получалось крепко-накрепко с кем-нибудь подружиться.

Например, они подружились с Лужей. В тот день, когда они в первый раз встретились с ней, погода стояла переменчивая. Сначала ненастная, с дождём и ветром, а вскоре спокойная, тихая и ласковая. Братики тогда пролетали над широким лугом. А слева, вдоль луга, тянулась ухабистая дорога. И что-то засветилось на ней, но тускло. А солнечные зайчики это заметили. Потому что их в первую очередь всегда занимало то, что блестит или горит. Река, зеркало, костёр или гладкий лёд. Блик и Блек совершили крутой поворот в воздухе в сторону дороги и увидели, что на ней слабо колышется, широко развалившись, большая Лужа. Подул ветер, и по Луже побежали крупные складки. Зайчикам вдруг очень захотелось покачаться на них: это с ними бывает, когда они видят, как что-нибудь блестящее качается или то, что крутится, ещё и блестит.

– Ой, – закричала сипло Лужа, – кто меня щекочет?! У меня же плохое настроение. Ой, ха-ха-ха. Немедленно перестаньте!

Но сама она уже дружелюбно охала и булькала от смеха.

– Это мы, – доверчиво откликнулись Блик и Блек, – солнечные зайчики. А вас как зовут?

– Меня? Да я просто большая Лужа. Я лежу здесь к досаде всех разинь и нерях, а также неосторожных чистюль. Меня терпеть не может вся округа, и всякий прохожий, и каждый второй проезжий норовит меня как-нибудь обидно обозвать.

– Вы знаете, – разговорилась Лужа, – что случилось сегодня утром с одной симпатичной девочкой, с той, которая дружит с сёстрами-ромашками и с семьёй васильков, вон тех, видите, справа от вас, на лугу? Она их поливает из маленькой леечки, когда долго не бывает дождя.

Девочка шла с мамой и увидела, что цветочки опустили головки.

– Мамочка, – просит девочка, – дай мне лейку, я пойду их полью.

А мама отвечает:

– Я лейку не взяла, недавно дождик прошёл. Это они от ветра к земле склонились.

Но девочка не слушается. Подбегает ко мне, чтобы зачерпнуть ладошками воду, и… Вы догадались? Не удерживается на скользком берегу. Не может ни за что зацепиться. Прямо сползает ко мне в объятья, в мою вязкую грязь. А на ней были такие красивые сандалии! С яркими пряжками в виде божьих коровок. И ещё белые носочки. И вот она стоит по щиколотку во мне и ревёт. А мама бегает вокруг и кричит. Потом схватила её под мышки и ну тянуть изо всех сил.

– Ах ты гадкая лужа! – возмущается. – Отдавай мою дочку!

А разве я виновата? Да я бы отдала без вопросов. Но вот когда она вздумала обзываться, мне стало так обидно, что я даже разозлилась. Потому что и мне было жалко красивых сандалий и белых носочков. Ну, чавкаю, получай свою непослушницу: взяла и стянула с неё сандалии. Тут мама вытащила дочку из лужи. Смотрит на её ножки и спрашивает:

– Где сандалии?

– Не зна-ю! – ревёт девочка и размазывает грязь по лицу обеими руками.

И вот надо же такому случиться: прямо к нам решительно приближается их папа. Подходит, лицо очень строгое.

– В чём дело? – грозно спрашивает у жены и дочери.

– Лужа!

Мама показывает на меня, как на пойманную преступницу. Понимаете? А за что? Я лежу и убежать не могу. Выходит, я нарочно отняла у их дочки новенькие сандалии, а также испачкала носки и платье, не говоря о лице, бантиках и косичках. Папа разглядывает меня так свирепо, что мне хочется сквозь землю просочиться, но я же лежу в яме, на мягком матрасе из вязкого ила, а под илом ещё непромокаемая глина. Куда деваться?

Папа пошёл за кочергой. Принёс. Ногу левую вперёд выставил, а правой потопал, каблуком в землю втёрся, чтобы твёрдо стоять. Шарит железкой по моему дну, и ворчит, и шипит, и тоже говорит такие обидные слова, вспоминать больно. А я ему отвечаю, как могу. Камень подсуну или за конец кочерги ухвачусь и медленно отпускаю, а потом – сразу отдам. И он тогда чуть с ног не валится. Измучился человек. Опять ушёл. Я лежу и гадаю, что он теперь придумает? Даже на жену и дочь не обращает внимания, такой сделался сердитый. А те сидят на травке и ждут. Девочка уже без носков и в маминых босоножках, всхлипывает и вздрагивает.

Вернулся с лопатой. Э-э! Осушать меня задумал. Начал рыть канавку в сторону луга. Я бы ему сказала: не трудись напрасно, таких, как я, только экскаватор возьмёт, я же не мелкая. Но он меня не услышит. А услышит, так ещё пуще разозлится. Ничего у него и не получилось. Черенок лопаты сломался, ветер с дождём налетел. Он поднял дочь на руки, и все они побежали домой.

Вот видите, какая у меня жизнь? Я счёт потеряла, сколько во мне велосипедистов увязло! Одного трактором вытаскивали. А ботинок, а туфель и сандалий сколько под водой осталось? Сколько рубашек и блузок я забрызгала и измазала; платков, расчёсок и всякой мелочи собрала? Да не нужны они мне! Пожалуйста, забирайте.

Лужа умолкла. Солнце опустилось за лес. Блик и Блек повздыхали вместе с бедняжкой, пожелали ей спокойной ночи и растаяли в бледно-розовом закатном свете. Ночь выдалась на удивление спокойной: никто не проезжал и не проходил по дороге. Бежала собака, учуяла воду, полакала немного и краем луга побежала дальше.

Утром раньше всех проснулась капля росы на листике клевера. Капля по утрам всегда улыбалась, потому что ей снился сон о тёплом дожде и весёлом ручье. Она осмотрелась и увидела вокруг себя колоски тимофеевки и сабельки мятлика, готовые тоже проснуться. Над ней, совсем близко, скользнул край большого влажного плаща – это туман уходил к лесу, чтобы прятаться днём в непроходимых чащах и сырых оврагах.

Проснулись и птицы и запели сначала несмело, пробуя голоса, а потом всё звонче: то перебивая друг друга, то выслушивая какого-нибудь одного певца. Они подлетали к Луже, садились у самой воды и вытягивали клювики, чтобы напиться. Первыми прилетели воробьи, большая шумная семья. За ними два или три жаворонка, затем четыре ласточки, а ещё пили воду несколько дроздов. Сколько и кого она поила, Лужа не запоминала, так как сама медленно пробуждалась от мирного и безмятежного сна: всё-таки на редкость тихая ночь обняла тогда деревню, дорогу и всю округу; никто не упал в темноте в воду, и колёса машин и велосипедов, и толстые и тонкие, как будто устали наконец ездить по кочкам и асфальту и все где-нибудь отдыхали. И даже бессонный ветер ни разу не пошевелился от заката до рассвета, а на заре улетел в другие края.

Смахнув с себя последнюю дремоту, чистая и гладкая, Лужа широко смотрела в небо. Она отражала его каждым своим уголком и рукавчиком. А на небе уже появились облака. Одно небольшое облако, пышное и кудрявое, задержалось над ней, словно узнало её. Лужа вся замерла от какого-то неясного и радостного предчувствия. Она лежала опрятная и праздничная, и такое голубое и светлое сияние восходило от неё вверх, что облако вдруг рассмеялось и совершенно ясно помахало ей своим локоном. Да-да, Лужа не сомневалась: кудрявое светло-сиреневое облако послало ей дружеский привет и тут же что-то сказало о ней розовому тоненькому облачку и ещё другому, самому лучшему, бело-золотистому. И они все втроём стали на неё смотреть, и кивали ей, и улыбались. А над ними проплывали другие облака, одни величавые, как корабли, а другие быстрые, как лодочки, но три разноцветных облака не спешили их догонять.

Увы, Лужа не могла ответить им так, чтобы облака заметили её ответ, – ей нечем было помахать им – и потому ей оставалось только вглядываться в высокую даль и впитывать небесную глубину. «Наверное, я ошибалась, – думала Лужа, – когда считала, что у меня на дне только ил, грязь и чужие ботинки. Ведь я иногда совсем не чувствую дна, как будто я в небе, и мне так легко… Я кто?»

И тут в чистую Лужу въехал, кашляя и рыча, оранжевый «Камаз», гружённый песком. Лужа как будто упала навзничь, забурлила под его колёсами, застонала и потемнела.

А солнечные зайчики Блик и Блек рассказали о бедной Луже своим родителям. «Она, – кричали братики взахлёб и наперебой, – никого не хочет огорчать, а на неё все ругаются. Она, может быть, была бы прозрачной и чистой, как скромный прудик в лесу, а ей пришлось родиться на дороге. В чём она виновата? Она мечтает…»

Блик и Блек не знали, вообще-то, о чём мечтает Лужа и чего она больше всего хочет. Им было её жалко. А родители их, Лучий и Лучитта, тоже огорчились и задумались, узнав о дорожной страдалице, которая всем мешает. Они помолчали, потом посоветовались друг с другом и решили позвать на помощь своих родственников-лучей с их детьми, солнечными зайчиками.

В полдень, когда солнце взошло на самую середину неба, высокие и стройные лучи и юркие зайчики прилетели на разбитую дорогу, что бежит между лугом и деревней. Они окружили Лужу кольцом, некоторые слегка прикасались к ней, иные просто ласково смотрели. И тут старший луч, самый яркий и красивый, по имени Гласий, произнёс неожиданные слова. Он сказал, что весь народ лучей, зайчиков и отражений собрался здесь, чтобы поблагодарить дорогую Лужу за терпение и службу. За то, что она мудро учит малышей и взрослых не зевать, а разбирать путь-дорогу; а ранним утром щедро поит разных птиц; и пока не начнут ездить машины, она даёт детям воду, чтобы они смогли поливать цветы на лугу. А главное, в неё смотрит солнце и в ней видит себя, в неё глядятся небо и облака и тоже себя узнают, и вообще всем известно, что она им, то есть нам, родная.

– Я? – растерялась Лужа. – Вам родная?

– Конечно! – воскликнул весь сверкающий народ. – Ты же блестишь и светишь!

От тёплых слов и любящих глаз Лужа растрогалась, перестала вспоминать обидные слова, которыми её ругали, но поняла, что сама была виновата, когда обижалась и вредничала. Ей вдруг так захотелось попросить у всех прощения, самой всем вернуть утонувшие в ней сандалии, гаечные ключи и монетки, мобильный телефон, и колечко с камушком, и всякие другие вещи, давно упавшие и забытые. Она доверчиво слушала, что говорили ей лучи и зайчики. И как будто превратилась в ребёнка, которого баюкают и целуют. Ей вспомнился тот день, когда она крохотной лужицей легла в канавку между ребристых рытвин, оставленных на дороге тяжёлым самосвалом. Лужа вспомнила себя маленькой, вся сжалась, как малышка в постельке. Мама или бабушка читают ребёнку сказку или напевают песенку, а малыш прикладывает ручку к ручке, подбирает ножки и весь собирается в комочек. Лужа закрыла глаза и с последним вздохом поднялась над землёй, оставив всю грязь досыхать на дороге.

Она поднималась всё выше, а Блик и Блек бережно поддерживали её справа и слева под лёгкие ручки, почти прозрачные. Земля скоро оказалась далеко внизу, но она видела на ней всё хорошо: вот дорога, очень близкая, до боли знакомая. А вот деревня, в которую въезжали машины. А вот – какой же он красивый весь от края до края! – многоцветный луг, колышущийся под ветром, как озеро. «А это же лес! – ахнула она. – Я и не знала, что он – не зелёный занавес, а целый густой народ деревьев.»

Но тут она услышала знакомую музыку, звучащую по-новому, отовсюду: вокруг неё зазвонили колокола. Она подняла глаза и чуть не воскликнула от страха и восторга: навстречу ей, волнуясь складками своих разноцветных одежд, летели знакомые ей облака. Приблизившись, они развернулись перед ней полукругом, и новенькая оказалась среди них, в центре.

Если бы она опомнилась, то пришла бы в ужас, представив себе, какая она безобразная перед этими чудесными созданиями. Но облака сразу же заговорили, вернее, они как-то странно запели, складно и воздушно:

– Мы давно вас ждём к себе, вы такая милая!

– Мы хотели вас принять, бедная красавица!

– Мы так счастливы сейчас, слов не хватит высказать!

– Но я же… – вспомнила она и покраснела. – Я всего-то…

– Вы? Прекрасная, смущённая, наша новая подруга: юное облако.

– Нет, я знаю, что очень грязная, а вы зачем-то смеётесь надо мной! Кто тогда вы сами?

– Мы – облака. Мы родились среди лесов, людей и вод. И нам казался свод небес – недостижимой высотой. Вот я, в сиреневом плаще, был малым прудиком в лесу.

– А я, – сказало розовое облако, – я помню бочку для дождя. Быть может, там мой дом родной.

– А вы? – еле вымолвило юное облако, взглянув на бело-золотистое, самое красивое.

– Я? – золотое облако улыбнулось, и во взоре его открылось что-то грустное. – Я был просто канавой, в которую падали зеваки и в которую сливали всё, что хотели. Но это было не всегда. Часто, особенно весной, – и облако нежно засветилось, – когда талые воды смывали с меня всю грязь, я становился рекой для бумажных и пластмассовых корабликов, и от меня не отходили мальчики и девочки. А зимой, замерзая, я становился ледовой дорожкой.

– Каждому есть что вспомнить, – как-то уже просто произнёс сиреневый и покачал кудрявой головой. Потупилось и розовое. А бело-золотой стал негромко напевать:

Тут он заметил Блика и Блека:

– Братики! Помогите сложить припев. Что вы недавно видели?

Зайчики задумались, потёрли лобики и хором спели:

Бело-золотой продолжил:

А припев он спел вместе с братьями:

Все облака, и ещё несколько приплывших тучек, слушали песню, и у всех навернулись слёзы. Слёзы засверкали на солнце и начали падать вниз. А солнечные зайчики Блик и Блек не смогли удержаться, чтобы не вспрыгнуть на две самые крупные капли-слезы. Они обхватили их своими ручками и ножками, плотно прижались к ним и полетели на траву и цветы. Капли, падая, превращались в струи дождя, а зайчики, обнимавшие их, вытягивались вместе с ними в тонкие лучи.

Да. Солнечные зайчики стали солнечными лучами. Теперь у них новые имена. Блика зовут Линий, а Блека – Ланий. Они легко ступают по земле и без труда касаются неба.

Приключения в ковровом лесу

У меня есть знакомый мальчик, его зовут Тимофей, он фантазёр. Я не обзываюсь. Дело в том, что он начнёт что-нибудь рассказывать и даже чудно его слушать.

Вообще-то, может быть, и не фантазёр. Просто внимательный, как музыкант или художник.

Музыкант слушает, что вокруг шелестит, звенит, разговаривает. У него уши не совсем обыкновенные. Они очень чуткие, такие уши у косули, всё различают и помнят: как скороговоркой поёт железная решётка, если по ней провести палкой, или нервно дрожат стёкла в окне перед грозой, как тупо падают капли на карниз, или гудят в доме трубы ночью, как днём кто-то издалека зовёт маму в парке, а может, друга, который заблудился, или как чайник сначала бормочет и постанывает, а потом тихо булькает, а утром в октябре под ногами хрустит трава, и солнечный воздух пахнет прохладно и колко. И у музыканта эти шёпоты и крики, гулы и капели уже кружатся и перекликаются в голове, встречаются и расстаются, ему внезапно становится тесно в груди, и он подходит к пианино, поднимает блестящую крышку или берёт в руки маленькую флейту и сам начинает петь за всех, кого слушал.

Тимофея музыке не учили. И рисовать тоже. Ему приходилось самому всё замечать. А поначалу ему, конечно, немного подсказывали.

– Сегодня был первый весенний день, – сообщила бабушка вечером.

– Почему это? – спросил Тимофей.

– Пойди сюда, вдохни. Пахнет солнцем, правда? Вот повесила полотенце и салфетку в полдень, а они за полчаса высохли. Я их уже в ящик убрала.

Тимофей вдохнул. Когда бабушка ушла спать, он подкрался с ножницами к буфету, ровно отрезал от полотенца кончики бахромы, ссыпал их в пустой пузырёк из-под лекарства, завернул крышку и утром надписал: весенний день. А синюю салфетку он выпросил у бабушки насовсем и сделал из неё походное знамя, прибив полотно к черенку от лопатки.

У Тимофея в трёхлитровой банке жил пар. Он вплывал туда утром, когда на кухне кипел чайник и кастрюли. Тимофей крошил ему в банку цветную бумагу. Пар любил золотую и красную – они напоминали ему огонь. А от голубой или белой плакал и стекал по стенкам. Тима носил пар в школу в пластмассовом пенале. Ярослав сидел с Тимой за одной партой и всегда его понимал. Узнал про пар в пенале и только уточнил:

– А почему пенал в пакете?

– А то растает. Жалко.

– Ясно. Я тоже иду в парке, слышу «ку-ку». Зачем она кукует?

– Не знаю.

– Чтобы лес слушал. Он слушает и растёт.

Ещё Тимофей любил гул. У них в ванной была в стене маленькая дверца, если её открыть, видны трубы, одни тёплые, другие потные, и все работают, гудят. Тимофей прикладывал к трубе морскую раковину рапан, величиной с детский кулачок, и она наполнялась гулом. Её он тоже носил в школу.

– Зачем? – уточнял Ярослав.

– Пригодится, – объяснял Тимофей. – На.

Ярослав прикладывал раковину к уху.

– Ну что?

– Гудит.

Когда дул ветер, Тимофей вынимал из кармана свой рапан и ловил в него свистящий воздух, который вихрем заворачивался в бело-розовую закрученную пещерку и там, в сиреневом полусвете, успокаивался и засыпал, свернувшись калачиком. Иногда в гостях Тима между прочим ставил каменное ухо рапана на пианино, если кто-нибудь садился играть, или дома приставлял его к радио, чтобы сохранить редкую песню. Тима старался поймать в раковину птичий щебет и гам и вообще всякие весёлые крики и умные или добрые разговоры, но чуть кто ругался, он закрывал рапан в кармане ладонью. Всё-таки маленький рапан. Пускай шершавый внешне, зато внутри нежный и гладкий. Тиме даже хотелось ненадолго стать крошечным и пойти по винтовой дорожке в глубину, куда могут проникать только прозрачные нетвёрдые созданья: ароматы, ветры и всякие напевы. А у людей очень большое тело, поэтому для них это место слишком узко, им ни за что не войти туда, если только умом или чудом.

Во дворе многоквартирного дома, где жила семья Тимофея, темнел под липами двухэтажный деревянный особняк. Когда-то он вмещал тучу жильцов, но понемногу все разъехались, и вечерами в особняке горело только два окна на первом этаже, в ненастье громко хлопали и скрипели двери мрачного подъезда, гремела ржавая кровля. Одна достопримечательность старого дома давно манила к себе Тимофея и Ярослава: у боковой стены зияла яма, в ней виднелась подвальная дверь с пересекающей её ломаной молнией. Как-то в сумерках Тима и Ярик опустили в яму доску, сползли по ней вниз, и Тима дёрнул дверь, но открыть не смог. За ручку ухватился Ярик, и вместе они, кряхтя и толкаясь, оттянули дверь на ширину мальчишечьей головы, что оказалось достаточным, чтобы втиснуться внутрь. В подвале пахло грибами.

– Ничего не видно, – прошептал Ярослав.

– Привыкнешь, подожди.

– А куда идти-то, вперёд?

– Не назад же! Вдруг здесь какая-нибудь тайна, надо исследовать.

Под ногами хрустело. Осторожно ступая, вытянув вперёд руки, мальчики нащупали мокрую стену и пошли по ней направо. Ярик продвигался первым, достиг непонятной пустоты, возможно, дверного проёма, повернул за угол и… замер. Тима наступил ему на пятки.